Изгнанник

Глава 1

Во тьме я слышу голоса, что зовут меня с собой в небытие... А, нет, — потер затылок брюнет, неохотно продирая глаза. — Меня просто вырубили, и я в очередной раз в канаве... — осмотрел парень свои черные куртку и с ремнями и штаны. — Как обычно после догонялок...

— Вставай уже, бухарик!.. — недовольно цыкал хозяин трущобного заведения. — Твое табло и так на всех экранах сияет, а ты развалился в чьем-то дерьме и блевоте, как будто бы все путем!... — гудел мужик раздраженно.

— Так сдай меня, чего паришься?.. — внимая запаху жидких отходов разных мастей, медленно поднялся черноглазый. — Где я вообще?.. — осматривался преступник по сторонам, пока волосы его неряшливые торчали в разные стороны, колышась на ветрах из едких паров.

— Диакопи (Διακοπή - Обрыв), как обычно, — ухмыльнулся щетинистый «владыка» в перепачканном фартуке; от него разило рыбными потрохами и потом. — Всю память пропил, Фэйдрос? А?! — борзо вопросил он.

— Не без греха, — воздержавшись от стряхивания слизистых отбросов с одежды, произнес с затяжкой черноглазый. — Даю десятку, и ты без вопросов пускаешь меня внутрь, — протянул преступник два металлических округлых жетона.

— Тц!.. — выхватил без колебаний собеседник, мотнув башкой в сторону двери. — Шуруй быстрее, — вздохнул он с огромнейшим предубеждением. — И не засри мне все, как обычно, — гневно процедил он сквозь зубы, сверля взглядом Фэйдроса.

— Без пробле-е-е-ем... — протягивая слова, пошатывал головой театрально Сиопи. — Закончу за два часа, — выдохнув, метнулся черноглазый в одну из комнат, дверьми в кои располагал протяженный едва освещенный коридор, напоминавший брюхо огромного червя. — Благодарствую...

— Придурок!.. — мотая черепушкой из стороны в сторону, поплелся на «кухню» владелец заведения, кашляя так, будто бы внутри него рычало громовое облако.

Перепачканный донельзя служитель скверных помыслов своих запер номер на всевозможные замки, расставив также пару персональных ловушек на случай незваных гостей, что так любили навещать его в самые неподходящие периоды жизни — например, как сейчас, когда не опохмелившийся головорез решил принять душ, сбросив с себя чужое дерьмо.

Закинув вещи в стирку, Сиопи усмехнулся, осматривая новые порезы на своем теле и недавно полученные ранения, что медленно и мучительно заживали, привнося в жизнь нотки гнетущей физической боли. Лечить их было запарно, так что путник черных дорог применял медикаменты, которые ему удавалось достать, смешивая те со способностью, коего наградила его злободневная реальность.

Жесткая, кислая на вкус вода лилась из душевой лейки, своим испепеляющим жаром приводя в чувства никудышного попирателя законов, коротавшего свой век то в одной яме, то в другой. Иногда даже везло не проснуться в грязи и смраде, но случалось то не очень-то и часто.

С таким образом жизни оставалось удивительным, что парня до сих пор не поймали, но объяснением тому являлась его уникальная особенность, можно сказать, врученная ему в самый тлетворный жизненный период. Бытие Февора медом не казалось: отдельные кластерные государства делили все блага меж собой, концентрируя всю прелесть в руках высоких домовладельцев, не имевших реального представления о жилищных условиях за пределами своих золотых дворцов. В переносном смысле, конечно, но никого бы не удивило, появись в столичном граде выплавленный из металлов высочайшей пробы особняк.

Со временем воспоминания стирались, ибо хорошего в них было мало, а навоза предостаточно. Оставалось лишь ярящееся хаосом и ненавистью существование, рушившее картины мира других. Немудрено, что Афстиротиту (Αυστηρότητα — Строгость) такой ход вещей ой как не устроил, отчего ее Перистерии (Περιστέρι — Голубь) начали нещадно носиться по планете в поисках Бегущего от Света — Титулованного, лишенного милосердия и сострадания к своим жертвам.

Ох, собственно, бегунчик и есть тот неприглядный герой, о котором повествует сея проза. На нем весит по меньшей мере два серьезных преступления — уничтожение государства Спира (Σπείρα — Спираль), некогда крайне полезного нуждам империи Беати Тенебрэ, что безраздельно довлеет над мирозданием, как бы пафосно то ни звучало.

Титулованные в большинстве своем сами по себе то еще бельмо на глазу Бирса Амброза. Кажется, что их целая тьма вокруг, и лишь одни проблемы рождают их больные умы. Что уж говорить о циклах, когда силачей охватывает неописуемое безумие, призывающее к буйствам?..

— Хм-м хм-м м-х, — мычал негромко постоялец, напевая мелодию, успокаивавшую его. — Поспать бы нормально где-нибудь, ва-а-а!.. — зевал он протяжно; мелкие слезки проклевывались в процессе. — Как давно это было... — потирал черноглазый шрам чуть левее центра грудины, пока с обмокших волос его стекала влага, затмевая взгляд.

***

— Итак, — статно приближался мужчина в белом тканном пальто, множественно перепоясанном. — Чему тебя научило неподчинение, молодой человек? — поправил он дужку очков, сдвинув ее выше на нос. — Или ты будешь молчать до последнего?.. — попинывал он чуть-чуть носком черного ботинка подростка в бедро, усаженное ссадинами и колотыми ранами.

— Про... — попытался извиниться отрок.

— Тц-к!.. — махнул кистью руки непринужденно беловолосый короткостриженый мужчина, продолжив свой монолог. — Твои родители разочарованы, твои братья разочарованы — все разочарованы в тебе, Фэйдрос!.. — еще раз показательно повторил свой жест притеснитель. — Стыдись себя, — пнул он жертву, заставив прокатиться ту, будто вал, несколько дальше. — Такому животному в нашем славном городе нет места, — обнажил сероглазый коловидный тонкий клинок, походивший на рапиру. — Αντίο, χαμένο κορμί (Антио, хамено корни — Прощай, тварь)... — евгенист рассек и пронзил фатальную область повергнутого дитя.

С криками боли остановилось дыхание его не сразу. Мучительно обращался в тлен брошенный всеми; становился кормом для червей неидеальный образец; порицался самой природой бесполезный плод соития. И такова была расплата... за что?.. За что мог расплачиваться ребенок?.. М-м-м, кажется... за то, что... не подходил нормам общины?.. Да-а-а, его природа оказалась не столь совершенной, сколь требовалось от воспитанника. М-м... Вот так вот — от подростка избавились за ненадобностью, ведь... кому вообще сдался мусор?!..

И все же. Тьма, что чернее пустот космоса. Безликое ничто, окутавшее и убаюкавшее отвергнутое дитя. В ее безграничных хтонических чертогах нашлось для него место. И всякая жизнь оставила почивший плод. И наполнилась оболочка мраком. Отрок выдохнул; мерцали темные искры в глазах.

Государство, что возвышало себя пред жизнью и смертью, укрыла ночь, подобную коей не зрел никто и никогда в землях тех. Непроглядные просторы ее поглотили и взор, и слух. Тишина. Кровь стекала в водосток ручьями, наполняя коллекторы. Ничто оказалось не в силах остановить конец идеалов — каждый Перистерий обращался в тлен, коли отважился бросить вызов пучине греха.

Наступило утро. На руинах возвышался один лишь силуэт. Запечатленный законоборцами он стал символом насилия и порока на землях Февора. И счелся он первым, кто погасил света душ. Ибо не видали зверя такого ни в Великой Войне Тенебрэ, ни до нее, ни после.