Избавь от Лукавого

Глава 1

Мысленно я уже был не здесь. В голове пенилось холодное пиво, орал в караоке какой-нибудь подвыпивший бухгалтер, а мои друзья спорили, кто сегодня платит за следующий заказ. Нормальный вечер нормального человека. Но вместо этого пришлось тащиться через весь город к заказчику. Пусть суббота. Да что там суббота - стрелки часов уже уверенно ползли к воскресенью.

Но постоянный клиент - это святое. Особенно такой несвятой, как Михаил Дмитриевич. В его сети спа-комплексов нечисть заводилась с завидной регулярностью. Где обычные люди цепляют тараканов, там Михаил Дмитриевич собирал бесов, лярв и прочую флору и фауну из Преисподней. Обычно это была мелочь. Пошептал, покурил, выгнал и все довольны. Но сегодня заказ был интереснее - отправить домой суккубов. Ну да ладно, может, провинились чем-то. Я в кадровую политику не лезу. Меньше вопросов - больше бабосов.

Подойдя к кабинету, я услышал привычный ор: Михаил Дмитриевич воспитывал подчинённых исключительно так. Иногда мне казалось, что если однажды он заговорит нормальным голосом, половина сотрудников просто умрёт от удивления.

Я уже собирался пройти мимо, когда услышал своё имя, и притормозил чисто из профессионального любопытства. Как выяснилось - очень вовремя.

— Я ему говорил ничего не трогать!

— Да не говорил ты!

— А теперь что делать?!

— А я откуда знаю?!

Я замер у двери. Разговор становился всё интереснее. Минут через пять картина сложилась полностью: никто не заказывал отправлять суккубов обратно в Ад, просто хотели перевезти их в другой комплекс. А я, такой инициативный молодец, взял и выполнил ровно то, что было написано в сообщении от его первого помощника. Сообщение, кстати, никуда не делось, только вот разбираться в таких мелочах никто не собирался. Особенно когда начальник орёт, бизнес горит, а крайний не успел убежать. Крайний — это я.

— Найдите мне этого урода, — рявкнул Михаил Дмитриевич за дверью.

Я осторожно сделал шаг назад, и ещё. Сам себе я нравился живым значительно больше. Поэтому, когда за дверью начали обсуждать способы моего воспитания, включающие кувалду, подвал и ещё пару неаппетитных подробностей, я принял единственно разумное решение - развернулся на сто восемьдесят градусов и очень быстренько потопал на выход.

Дом давно был собран тревожный чемоданчик на такой случай. Работа у меня специфическая, сегодня «Гранд Мерси», а завтра может и «Ежеси на небеси» лично.

Именно для таких случаев лежали новые документы, наличные и спортивная сумка, которая за последние три года ни разу не пригодилась. Ну, до сегодняшнего дня.

Оказавшись дома, я первым делом закрыл дверь и прислушался. Тишина. Ну, насколько может быть тихо в многоквартирном доме. Где-то сверху орал ребенок, справа работал телевизор, а сосед снизу, судя по звукам, опять что-то сверлил. Не спится им по ночам…

Телефон завибрировал, смс от первого помощника. Через секунду звонок. Настойчивый какой. Я открыл сообщение.

«Олег, ты где? Надо встретиться, есть недопонимание.»

Конечно есть. Если б вы меня хотели поблагодарить, никто не кричал про кувалду за закрытой дверью.

Следом прилетело второе: «Михаил Дмитриевич готов тебя выслушать.»

Как великодушно.

Я выключил телефон и засунул его в ящик с инструментами. Потом подумал и вытащил аккумулятор. Береженого Бог бережет. Остальным приходится беречься самостоятельно.

Сумка лежала на верхней полке шкафа. Потертая, синяя, с оторванным бегунком на молнии. Когда-то я купил ее для поездок на море. Внутри уже лежали документы, деньги и немного валюты. Я открыл паспорт, с фотографии на меня смотрел Сергей Викторович Кузнецов. На удивление приличный мужик. Лет сорок, не женат, не судим, и главное - не разыскивается. В отличие от меня.

Паспорт отправился обратно в сумку. Следом полетели ноутбук, зарядка, пара футболок и свитер. На этом сборы закончились. Когда живешь один, переезд занимает минут пять. Грустно, конечно, зато быстро.

Я окинул взглядом квартиру.

Старый диван.

Стол.

Книги.

Чайник.

Да и все, пожалуй. За десять лет жизни как-то не получилось обрасти ни семьей, ни имуществом. Зато оброс знакомствами с бесами, колдунами и прочими интересными личностями. Каждому свое.

На вокзал я приехал через сорок минут. Табло как раз показывал поезд до Нижнего Тагила, вроде через пятнадцать минут отправление.

— А почему бы и нет?

Кассирша смотрела на меня подозрительно. Наверное, не каждый день человек покупает билет за минуту до отправления с такой счастливой физиономией.

В купе меня ждала женщина лет пятидесяти. Увидев меня, она заметно оживилась, а я сразу насторожился. Когда незнакомые люди радуются тебе без причины - жди развода.

— Мужчина, а вы на нижнем месте?

— На нижнем.

— Ой, как хорошо. А не поменяетесь со мной? Мне наверх тяжело залезать.

Я посмотрел на её, залезть на второй этаж она вполне могла самостоятельно. Судя по двум огромным чемоданам, которые бодро поднимала, как пушинку, она в самом расцвете сил.

Но спорить не хотелось, тем более ехать полтора дня.

— Да пожалуйста.

— Спасибо вам огромное! Вот есть же ещё хорошие люди!

Я перебрался наверх. Женщина победно разложила вещи, достала курицу в фольге, варёные яйца и начала обустраивать гнездышко. Минут через десять она наконец улеглась.

И почти сразу села обратно, почесала пятку, потом вторую и снова легла.

Через минуту опять вскочила. Почесала уже обе ноги.

Я наблюдал сверху с искренним интересом. Через пять минут она чесалась так увлечённо, словно пыталась добыть огонь древним способом. Наконец, женщина не выдержала.

— Да что ж такое-то?!

Я пожал плечами.

— Бывает.

Она подозрительно посмотрела на меня.

— Это вы что-то сделали?

— Конечно.

— Правда?

— Нет.

Женщина задумалась, и снова легла, через 5 минут опять вскочила - пятки не сдавались. Я уже начал засыпать, когда она наконец подняла голову.

— Мужчина…

— М?

— Давайте обратно поменяемся.

Я вздохнул.

— Вам же наверх тяжело.

— Уже не тяжело.

— Чудеса какие.

Я спустился вниз. Женщина практически запрыгнула на верхнюю полку. Минут через десять из-под потолка донеслось мирное сопение. Кажется, зуд как рукой сняло.

Я усмехнулся и отвернулся к окну. Мелкую нечисть легко прицепить к халявщикам, ничего страшного не будет. Тем более, отцепляется сама после раскаяния

К утру второго дня поезд наконец дополз до Нижнего Тагила. Я выглянул в окно. Город выглядел… городом. Я никогда не понимал людей, которые по одному виду вокзала могут определить куда их занесло.

Вокзал как вокзал. Рельсы как рельсы. Голуби как голуби - гадят и едят…

Я спустился на перрон, потянулся и первым делом набрал Верочку. Если кому-то и можно было доверить поиск жилья без лишних вопросов, так это ведьме.

— Живой? — вместо приветствия спросила она.

— Пока да.

— Значит, Михаил Дмитриевич тебя не нашёл.

— Поэтому и звоню.

— Что надо?

— Квартирка на пару месяцев.

— Город?

— Нижний Тагил.

На том конце повисло молчание.

— Ты что там забыл?

— Судьбу свою. Или счастье…

— Понятно.

Я вздохнул.

— Так поможешь?

— Помогу. Перезвоню.

И отключилась.

Как и все ведьмы, Верочка считала вежливость лишней магической практикой. Через сорок минут телефон ожил.

— Нашла.

— Быстро.

— Не благодари.

— Уже начинаю подозревать…

— И правильно. Зато недорого.

Последние слова мне не понравились. Когда Верочка начинала расхваливать цену, все остальное было ужасным.

— Насколько всё плохо?

— Да нормально. Комната-студия. Душ есть. Туалет есть. Окно есть.

— Звучит как хоромы!

— Не придирайся. Тебе скрываться или интерьером любоваться?

Через час я стоял перед четырёхэтажным кирпичным зданием. На табличке гордо значилось:

“Общежитие семейного типа”.

— Верусь…

— Да?

— Ты меня очень ненавидишь?

— Нет. Просто экономлю твой бюджет.

И отключилась.

Неделя пролетела неожиданно быстро. Если честно, я рассчитывал страдать. Мысленно уже приготовился к депрессии, плохому интернету, тоске по дому и прочим обязательным атрибутам беглеца. Но жизнь, как обычно, решила всё по-своему.

Общежитие оказалось терпимым, соседи шумными, но не злыми. Город - обычным, а местный народ вообще принял меня на удивление легко. Достаточно было пару раз угостить компанию пивом и рассказать историю про голого беса, который три дня прятался в женской бане.

После этого меня признали своим.

История, кстати, была абсолютно правдивой. Что характерно, никто не поверил, как всегда. Когда рассказываешь настоящую мистику люди считают, что врёшь. Когда врёшь - внимательно слушают и просят продолжения.

В этот вечер я сидел в небольшой пивной возле рынка и лениво ковырял вилкой жареную картошку. За соседним столиком спорили о рыбалке, за дальним играла музыка. Жизнь была на редкость спокойной.

— Светка опять про сына ноет, — махнул рукой кто-то из местных.

— Да все они ноют.

— Переходный возраст.

— Мой вон вообще решил стать блогером.

За столом дружно поморщились.

— Соболезную.

— Спасибо.

Все засмеялись. Тема уже почти умерла, когда один мужик вдруг сказал:

— Не, ну этот реально чудной стал.

Я машинально прислушался.

— В смысле?

— Да какой-то не такой.

Мать говорит, раньше нормальный был. А теперь сидит по ночам один, разговаривает с кем-то.

— Со всеми подростками такое бывает.

— Нет. Ты не понял. С кем-то разговаривает.

— Девушку нашёл.

— Если бы.

Мужик понизил голос.

— Она говорит, он как-то утром на кухне сидел и смеялся. Один. Полчаса.

За столом хмыкнули.

— Да ладно.

— А ещё перестал спать почти.

— Энергетики.

— И кошка от него шарахается.

Тут уже я поднял голову. Кошки народ своеобразный, бесов видят через раз. Но если уж начинают кого-то избегать, иногда стоит присмотреться.

— И что дальше? — спросил я.

Мужики повернулись ко мне.

— Да ничего. Светка уже всех достала. Думает, сглазили её сыночка.

Я пожал плечами.

— Адрес знаешь?

— Зачем тебе?

— Посмотрю.

— Ты врач?

— Хуже.

— А кто?

— Экзорцист.

За столом повисла тишина, потом все заржали, и я с ними. Так было проще.

На следующий день адрес мне всё-таки дали. Светлана встретила меня настороженно. Наверное, ожидала увидеть кого-нибудь в рясе или старца с бородой. А увидела невысокого мужика с сумкой через плечо и пакетом из КБ.

— Вы точно… этот?

— Смотря кто нужен.

— Экзорцист.

— Тогда точно.

Она не выглядела убеждённой, но в квартиру впустила. Обычная двушка с ремонтом и запахом свежей еды. Я уже начал думать, что зря пришёл, пока не почувствовал… это как легкий сквозняк в закрытой комнате. Как чужой взгляд в спину. Как неправильная нота в знакомой песне.

— Он у себя, — тихо сказала женщина.

И показала на дверь в конце коридора. Я кивнул, подошел и постучал. Ответа не услышал, но все равно нажал ручку и открыл дверь. Парень, лет шестнадцать-семнадцать, сидел на кровати. Самый обычный подросток: худоба, темный пакли.. а вот глаза выдали совершенно другое. Злые, колючие, немного расширенные зрачки.

Он улыбнулся и сказал:

⁃Ну здравствуй, Олежек. Долго же тебя носило!

Глава 2

— Ну здравствуй, Олежек. Долго же тебя носило.

Я молча прикрыл за собой дверь и посмотрел на парня внимательнее. Нет, первое впечатление не обмануло, дело было не в глазах и не в голосе. Просто весь он выглядел каким-то неправильным, обычный подросток со слегка подкрученными настройками, нервно курит в сторонке. Этот же ощущала как паранормальное диво.

— Мы знакомы? — поинтересовался я.

— Конечно.

— Странно, я бы запомнил.

— Это потому, что память у людей отвратительная.

Вот ведь наглый какой! За годы работы я успел заметить одну любопытную закономерность - тупые бесы всегда лезут на рожон, орут, плюются, угрожают вечными муками и начинают крушить мебель, как только достаешь святую воду. Ранги повыше - улыбаются, разговаривают и стараются сделать вид, будто сами меня вызвали.

Этот определённо относил себя ко второй категории.

Я поставил сумку на пол и начал выкладывать содержимое.

— О, — оживился парень. — Узнаю наборчик. Вода, серебро, мел… Классика.

— Рабочая классика.

— Смотря против кого.

— Вот сейчас и проверим. - кряхтя, ответил я.

Из коридора доносилось тревожное сопение Светланы. Судя по всему, женщина не ушла на кухню, как я просил, а стояла за дверью и старательно подслушивала. Любопытство вообще частенько оказывается сильнее инстинкта самосохранения. Я открутил крышку фляги и плеснул немного святой воды парню на руку, от этого кожа зашипела, будто я брызнул кислотой. Из коридора донёсся испуганный вскрик.

— На кухню! — повысил голос я.

За дверью торопливо удалялись шаги.

— Мамку пугаешь, — заметил парень.

— А ты, значит, за семейные ценности?

— В каком-то смысле…

Минут через двадцать мне стало окончательно понятно, что случай совсем не рядовой. Всё, что обычно работало быстро и надёжно, здесь давало лишь слабый эффект: символы вызывали раздражение, святая вода причиняла боль, молитвы бесили. Но этого было недостаточно, сущность ни на грамм не ослабла, скорее терпела меня как назойливую муху.

Я видел сильных бесов, видел древних и откровенно мерзких. Но этот ждал, когда я выдохнусь. И что самое паршивое - чем сильнее давил на сущность, тем хуже становилось самому парню. Под глазами залегли тёмные круги, посинели губы, озноб, а потом начались судороги. Я нахмурился и подошёл ближе, не нравится мне все это!

Обычно всё наоборот, бес получает по зубам и уходит, а человек страдает после обряда пару дней, чувствуя себя так, словно его немного пожевали и выплюнули.

— Наконец-то заметил, — тихо произнёс парень.

Я ничего не ответил, быстро думая над патовой ситуацией. Каким боком его повернуть, что б спасти пацана?

— Он умирает, Олег.

— Заткнись.

— Я бы с радостью, но тогда ты начнёшь неправильно поступать.

Я проверил пульс, и почувствовал, как по спине медленно ползёт холодок. Парню действительно становилось хуже, Светлана за дверью уже плакала, стараясь делать это тихо, но выходило плохо.

— Как твоё имя?

Страшная улыбка на лице парня стала шире.

— Неважно.

— Для меня важно.

— Нет, Олег. Для тебя важно другое.

— Что же?

— Спасти мальчишку.

Он чертовский прав. Но не стоит забывать, что даже с экзорцистами как я, это ползучие гады хитры и изворотливы.

— Освободи тело, заклинаю тебя!

— С удовольствием. Только куда?

Я было открыл рот что б сказать… и понял, что жертвы на такой случай у меня нет. Как то расслабился я в Нижнем… а парню становилось все хуже. Если продолжать обряд в том же темпе, то это убьет пацана. Эта сущность специально выгрызает изнутри своего носителя. Для чего? Вот вопрос… но бросить все так я не могу. И не хочу!

Я медленно опустил руку, приняв единственное верное решение во всей этой дурно пахнущей ситуации. Как то раз в меня прокатило, должно прокатить и сегодня.

— Хорошо, — сказал я наконец.

Улыбка парня стала шире.

— Освободи его…

— Разумеется.

— Я добровольно впущу тебя в себя.

На несколько секунд в квартире отключились все звуки. Я не слышал уже ни плача Светланы, ни дребезжания холодильника… ни мира за окном. Словно все в шоке замерли от той фигни, что я сейчас сказал.

— Ты уверен? — спросил парень в оглушающе тишине.

— Нет.

— Отлично.

И в этот момент парень резко выдохнул и обмяк на кровати. И все, никаких вспышек света, черного дыма и голосов из Преисподней. Даже люстра не качнулась.

Я был выжат как лимон, а мир оставался как и до моего прихода сюда - реально тоскливым. Постоял немного, прислушиваясь к своим ощущениям, но не заметил ничего необычного. Голова не кружилась. В груди не жгло. Желания принести кого-нибудь в жертву тоже не появилось. Может и пронесло меня.

Подросток открыл глаза только минут через десять. Выглядел он так себе, словно неделю болел гриппом, но взгляд был совершенно нормальный. Обычный растерянный мальчишка, который не понимает, почему мать плачет, а рядом сидит незнакомый мужик с серебряным гвоздём и бутылкой святой воды. Вот такая картина мне нравилась гораздо больше!

Светлана рыдала от облегчения, обнимала сына и пыталась сразу напоить его чаем и укрыть пледом. Матери вообще удивительные создания, ребёнок пять минут назад был одержим неизвестно чем, а они переключаются за 0,5 секунды.

— В церковь сходите, — сказал я, собирая вещи обратно в сумку. — Желательно несколько раз. Исповедаться пусть, причастится, ну и понаблюдайте недельку.

— Конечно, конечно…

— И вот это заваривать будете.

Я вырвал лист из блокнота и быстро написал рецепт отвара.

— По стакану утром и вечером.

— Спасибо вам…

— Пока не за что. Если начнёт снова разговаривать сам с собой — звоните.

Светлана побледнела.

— А может?

— Всё может быть, в интересном мире живем.

Домой возвращался в хорошем настроении. Осадок от всей истории остался неприятный, но парень был жив, мать счастлива, а значит, скорее всего, всё закончилось хорошо. Решил пройтись пешком, после тяжёлых случаев всегда хотелось проветрить голову и немного побыть одному. Тем более до общежития было не так уж далеко, а тратить деньги на такси после вынужденного переезда старался только в самых крайних случаях.

Вечер выдался тихим. Во дворах играли дети, возле подъездов болтали пенсионеры, обсуждая соседей и политику с одинаково важным видом, а из открытых окон тянуло жареной картошкой и семейным скандалом. Обычные радости жизни! Самая лучшая вещь на свете, кстати. Особенно для тех, кто работает с паранормальным…

До сих пор не очень понятно, кто именно сидел в парне, но главное он жив. А дальше разберемся по ходу действия. Профессия экзорциста вообще довольно своеобразная штука: результат чаще всего выглядит скучно. Никто не аплодирует, не вручает медали, просто один человек продолжает жить дальше как ни в чём не бывало, со временем забывая, что с ним случилось. И мне этого вполне достаточно.

Вернувшись в своё новое жилище, я некоторое время разглядывал пятно на потолке. За последнюю неделю оно подозрительно увеличилось и уже начало напоминать карту Австралии, или дохлого кролика. Смотря насколько богатое у человека воображение.

Потом заварил чай, съел остатки пельменей, посмотрел какой-то совершенно идиотский сериал и завалился спать. Вырубило сразу, что бывает не часто. Как и такие кумарные сны:

Тюремная камера с бетонными облупившимися стенами, железная дверь и тусклая лампочка над столом, за которым сижу я и мужчина лет пятидесяти. Неожиданные сюжеты…

Я не могу разглядеть что одето на нас, взгляд расфокусирован. Не голые, и то хорошо!

Передо мной пасьянс, который раскладывает этот мужчина. То так, то этак. Замечая мой интерес, он подает голос:

— Добрый вечер, Олег.

— И тебе не болеть.

Мужчина кивнул.

— Как тебе Нижний Тагил?

— Бывало и хуже.

— Квартирка нравится?

— Нет.

— Понимаю, понимаю…

Некоторое время мы сидели молча. Во сне меня совершенно не удивляло происходящее, казалось, вполне естественным, что так спокойно сидим в камере с незнакомым человеком и обсуждаем тонкости уральской недвижимость.

— Кто ты? — спросил я.

— Сложный вопрос.

— Не для меня.

— Тогда сосед.

— По камере? - хмыкаю.

Мистер очевидность!

— По жизни.

— Это ж сколько нам дали, что теперь наши судьбы связны?

— Договорчик надо читать, прежде чем подписывать.

— Какой еще договор?

Он только неприятно улыбнулся, как хорошей шутке, понятной только ему.

— Если ты часть моего подсознания, — сказал я, — то у меня к себе накопилось много вопросов.

— У меня тоже.

— Отлично.

— Согласен.

Он перевернул очередную карту, и я заметил - это не игральные карты. На плотном старом картоне были рисунки из классического таро. А мужчина все выкладывал и выкладывал… пока сверху не легла последняя карта - Дьявола: на рисунке было изображено рогатое существо, сидящее на постаменте, у его ног виднелись мужчина и женщина, соединённые с пьедесталом цепями. Карта мне почему-то сразу не понравилась, даже во сне.

— Какая ирония— произнёс мой собеседник.

— В чем?

Он посмотрел на карту, и слегка улыбнулся.

— Скоро поймёшь.

Именно в этот момент я проснулся.

За окном только начинало светать. Сон ещё не успел до конца выветрится, но детали стремительно ускользали, оставляя после себя лишь странное чувство тревоги. Я потянулся к телефону посмотреть время и уже собирался снова лечь спать, когда совсем рядом раздался тяжёлый человеческий вздох, отчётливый, будто под боком.

Я замер, прислушиваясь… тишина. Только батарея негромко щёлкнула.

— Фу, показалось, — пробормотал я.

— Конечно показалось, Олежек.

Голос прозвучал прямо в голове, спокойный и до боли знакомый. Я несколько секунд лежал неподвижно, надеясь, что мозг ещё не проснулся и сейчас всё рассосётся само собой. Не рассосалось.

— Ну, ты собираешься паниковать?

— Нет.

— Жаль. Я рассчитывал на небольшую истерику.

— Перетопчешься.

Я сел на кровати и потёр лицо ладонями. Голос в голове и пятно на потолке остались не плодом моего воображения, и не старческим маразмом. А значит… день определённо обещал стать насыщенным.

Через час я бодро шагал к ближайшей церкви. Ведь если в голове поселился неизвестно кто - логично начать с самого простого способа изгнания. По крайней мере, мне так казалось.

— Зачем мы туда идём?

— Проверять.

— Что?

— Тебя.

— А, ну-ну.

Несколько минут он молчал.

— А если окажется, что ты ошибся?

— В чём?

— Во всём.

— Тогда будет очень неловко.

— И не поспоришь.

Церковь оказалась небольшой, старой, каким-то чудом пережившей революцию, перестройку и современную архитектуру.

Я поднялся по ступенькам, перекрестился и вошёл внутрь, и сразу понял, что происходит какая-то ерунда - всё вокруг вдруг начало невероятно раздражать.

Свечи стояли неровно, какая-то бабушка слишком громко шуршала пакетом, ребёнок возле матери хныкал и явно не собирался останавливаться. Даже запах ладана действовал на нервы, как будто в него добавили Баккара. В тот же момент взгляд зацепился за свечной столик, и неожиданно появилась мысль. Простая: подойти и задуть их все к чертовой матери, чтоб не коптили.

— Не вздумай. - в голове раздался серьезный голос.

— Что?

— Трогать свечи!

— Это ты хочешь их задуть.

Несколько секунд в голове стояла тишина, а потом голос ответил с искренним удивлением:

— Нет, Олежек. Это как раз ты.

И тут стало немного не по себе, мыслишка действительно была моей. Абсолютно дурацкой, детской, но никто мне ее не посылал.

— Интересно…

— Мне не нравится направление твоих размышлений.

Я проигнорировал комментарий и направился к стойке со святой водой - попа переходить к экспериментам. Налил полный пластиковый стакан, понюхал… вода как вода.

Голос подозрительно притих, но отступать было уже поздно. Я залпом выпил весь стакан, постоял, подождал … ничего.

— Ну как?— довольно спросил я.

— Подожди немного.

— Чего?

— Скоро узнаешь.

Прошло секунд тридцать, сорок, и в глубине живота подозрительно заурчало. Я замер, но живот заурчал ещё раз, гораздо выразительней.

— Олежек?

— Молчи.

— Что случилось?

— Молчи.

— Олег…

— Очень молчи.

Я развернулся и быстрым шагом направился к выходу, потом практически побежал.

— Почему мы бежим?

— Потому что.

— Это не ответ.

— Потому что если через пять минут я не окажусь дома, весь Нижний Тагил увидит вещи, которые видеть не должен.

На этот раз он молчал почти целую минуту, что было настоящим подвигом. А потом задумчиво произнёс:

— Самая унизительная битва добра и зла, которую мне доводилось наблюдать.

И, что хуже всего, возразить мне было нечего.

До комнаты я добрался с рекордной скоростью. Не буду вдаваться в подробности, но эксперимент со святой водой закончился моей убедительной победой над гордыней. Иногда полезно вспомнить, что ты не великий экзорцист, а обычный человек с очень чувствительным желудком.

— Как самокритично, — заметил он.

— Замолчи.

— Я бы с радостью.

— Врёшь.

— Конечно.

Я налил себе чаю и уселся за стол. За окном шумел двор: кто-то хлопал дверью подъезда, на детской площадке визжали дети. Жизнь продолжалась, и от этого становилось спокойнее.

Несколько минут мы молчали, было настолько непривычно, что в какой-то момент начало настораживать.

— Ты там живой?

— Относительно.

— И чего притих?

— Скажи, Олег…

— Что?

— Ты ведь до сих пор считаешь, что впустил беса?

Я нахмурился.

— А кого ещё?

Несколько секунд в голове стояла тишина, а потом раздался смех, от которого по спине пробежал холодок.

— Олежек…

Смех постепенно стих.

— Если бы всё было настолько просто, я бы сейчас здесь не сидел.

За окном что-то грохнуло, во дворе закричали.

— Кто ты такой?

— Я? Я ангел Света, сошедший спасти твою никчемную жизнь!

После чего заржал так громко, что я невольно поморщился. Если чувство юмора у него такое же древнее, как и он сам, ближайшие годы обещали быть тяжёлыми.

Глава 3

“Ангел Света”… “Ангел Света”… Что-то в этом определённо было знакомое, а потому я полез в интернет, в который раз мысленно поблагодарив человечество за то, что оно наконец научилось хранить знания не только в толстых книгах, но и в телефоне. Правда, чем дальше я читал, тем меньше мне всё это нравилось. Никакой он не ангел. И ни разу не Света. Судя по всему, внутри меня с удобством устроился главный злодей Преисподней собственной персоной.

Да чтоб тебя…

Это был, пожалуй, самый длинный, самый беспросветный и самый паршивый день в моей жизни. К вечеру, когда голова уже отказывалась думать, а чай по вкусу всё больше напоминал просто гадость, я смог сделать два вывода.

Во-первых, дьявол оказался невероятно болтливым. Создавалось впечатление, будто несколько тысяч лет он проходил с кляпом во рту, а теперь, оказавшись в моей голове, решил наверстать упущенное, вываливая на меня всё, что накопилось за века. Иногда он философствовал, иногда отпускал такие комментарии, что хотелось побиться головой о стену, а иногда просто начинал рассуждать о вещах, которые меня совершенно не интересовали. Например, почему римляне варили отвратительное пиво, или отчего люди так любят голубей, если те регулярно гадят им на головы.

Во-вторых, самостоятельно выгнать его я не мог, хотя честно перепробовал всё, что только пришло в голову. Молитвы не помогали, более того, пару раз мне показалось, что этот гад начинает читать их вместе со мной, причём без единой ошибки. Отвары прекрасно утоляли жажду, но совершенно не действовали на моего нового квартиранта, а собственная сила, которой до этого хватало практически на любую нечисть, неожиданно оказалась совершенно бесполезной. Не ровня я ему… и признать это было, пожалуй, тяжелее всего.

Минут через сорок бесцельных шатаний по городу я всё-таки пришёл к единственному выводу - если я сам не могу разобраться с тем, что происходит, значит, пора перестать строить из себя героя и попросить помощи. В конце концов, гордыня никогда ещё никого до добра не доводила, а я, кажется, за последние сутки и без неё готов сдаться куда угодно .

Церковь была небольшой, почти пустой. Вечернюю службу отслужили, прихожане разошлись, и только пожилые женщины неторопливо протирали подсвечники, о чём-то переговариваясь вполголоса. Пастора я нашёл в маленьком кабинете за алтарной частью. Мужчина лет шестидесяти, с усталыми, но очень внимательными глазами, поднял голову от каких-то бумаг и спокойно предложил присесть.

— Чем могу помочь?

Я сел напротив, несколько секунд собираясь с мыслями. Рассказывать подобные вещи человеку, которого видишь впервые, оказалось трудновато.

— Только, пожалуйста, дослушайте до конца и не перебивайте.

Он кивнул.

— Хорошо.

Я начал с самого начала: рассказал про подростка, про обряд, про добровольное согласие принять сущность в себя, про странный сон, голос в голове, который никак не желал замолкать, про собственные безуспешные попытки избавиться от нового жильца и даже про сегодняшний эксперимент со святой водой, закончившийся… скажем так… весьма унизительно. Пастор слушал молча, не перебивая и не задавая вопросов, лишь иногда кивал, складывая в голове отдельные кусочки мозаики. Когда я наконец замолчал, в кабинете повисла тишина.

— Закончил? — неожиданно поинтересовался Лукавый.

— Пока да, — мысленно огрызнулся я.

— Неплохо рассказал. Но я бы только пару мест приукрасил.

Я сделал вид, что не услышал.

Пастор медленно снял очки, потёр переносицу и долго смотрел на меня так, словно подбирал слова.

— Вы давно работаете экзорцистом?

— Почти двадцать лет.

— И раньше подобные… эпизоды случались?

— Нет.

Он снова замолчал.

— Вы хорошо спите?

— Уже нет.

— Галлюцинации раньше были?

Я только вздохнул, разговор начал сворачивать совсем не туда, куда мне хотелось.

— Послушайте, я прекрасно понимаю, как всё это звучит со стороны, но…

— Я вам верю.

Мне стало легче, но только на секунду.

— Верю, что вы искренне считаете всё это реальностью.

Пастор медленно снял очки, аккуратно сложил их на раскрытую Библию и несколько секунд смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого искренне жаль, но не знаешь как ему именно ему помочь. Он поднялся из-за стола, налил из графина стакан воды и осторожно подвинул его ко мне.

— Выпейте немного. Иногда, когда человек несколько суток почти не спит и долго живёт в постоянном напряжении, самые невероятные вещи начинают казаться настоящими.

Я послушно сделал несколько глотков, вроде обычная вода без сюрпризов. Лукавый подозрительно молчал.

— Послушайте, — снова заговорил я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Я прекрасно понимаю, насколько дико всё это звучит со стороны. Если бы кто-нибудь рассказал мне подобную историю ещё неделю назад, тоже усомнился. Но я действительно слышу его голос, он разговаривает со мной постоянно. Комментирует всё подряд… иногда мне кажется, что ему все равно чьи свободные уши - хоть голубей!

— Кстати, начали бы слушать, — лениво заметил Лукавый. — Голуби вообще благодарная публика.

Я мысленно попросил его заткнуться, после чего снова посмотрел на пастора.

— Вы ведь сталкивались с одержимыми людьми. Неужели совсем не допускаете, что это может оказаться… правдой?

Он тяжело вздохнул, словно именно этого вопроса и ждал.

— За свою жизнь я видел многое, Олег, и поверьте, иногда люди действительно оказываются жертвами вещей, которые трудно объяснить. Но я видел и другое, как сильное чувство вины, переутомление, бессонница и постоянный стресс ломали даже очень крепких мужчин. Особенно тех, кто был абсолютно уверен, что справляется.

Мне нечего было возразить, половину сказанного он угадал. Но я то был в другом положении!

— Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли, — продолжил он уже мягче. — Я вовсе не считаю вас лжецом. Наоборот, мне кажется, что вы сейчас говорите абсолютно искренне. Именно поэтому я не хочу оставлять вас одного в таком состоянии.

Он взял телефон со стола и открыл список контактов.

— У меня есть хороший знакомый. Замечательный врач, очень спокойный и опытный человек. Я думаю, если мы сейчас вместе с ним поговорим…

Я почувствовал, как внутри всё медленно опускается.

— Простите… вы сейчас хотите вызвать психиатра?

Пастор не отвёл взгляда.

— Я хочу позвать человека, который действительно умеет помогать людям. И, если честно, считаю, что именно такая помощь вам сейчас нужна.

В голове неожиданно раздался довольный смешок.

— Не обижайся на него, Олежа. На его месте я бы сделал ровно то же самое.

Я устало прикрыл глаза.

— Замолчи хотя бы на минуту.

Пастор замер.

— Простите… это вы сейчас мне сказали?

Я медленно покачал головой.

— Нет… не вам.

В кабинете стало тихо, и я услышал, как где-то в глубине храма скрипнула старая деревянная дверь. Пастор медленно положил телефон на стол и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом. В нём по-прежнему не было страха, только искреннее беспокойство человека, который окончательно убедился, что перед ним сидит не преступник и не мошенник, а человек, которому срочно нужен врач.

— Олег, пожалуйста, не уходите. Давайте спокойно дождёмся моего знакомого. Никто не собирается причинять вам зло. Если через час окажется, что вы были правы, я первым попрошу у вас прощения. Но если ошибаетесь вы… тогда сегодня мы, возможно, успеем помочь вовремя.

Я смотрел на этого человека и понимал, что он говорит абсолютно искренне, и поэтому оставаться здесь больше было нельзя.

— Простите меня, батюшка, — тихо сказал я, поднимаясь со стула. — Очень хотел бы, чтобы вы оказались правы, честное пионерское.

Он тоже поднялся.

— Тогда останьтесь.

— Не могу.

— Почему?

Я невесело усмехнулся.

— Потому что, я всё-таки не сошёл с ума.

Не дожидаясь ответа, я быстро вышел из кабинета, пересёк храм и почти бегом спустился по ступенькам на улицу, где наконец смог глубоко вдохнуть прохладный воздух.

— Некрасиво получилось, — спустя несколько секунд спокойно произнёс Лукавый. — Хороший человек. Жалко, что не поверил.

— Он поверил.

— Нет.

— Он поверил, что я сумасшедший.

Некоторое время мы шли молча. Я даже начал надеяться, что он наконец заткнулся, обиделся или решил несколько тысяч лет помедитировать, но моим надеждам не суждено было сбыться.

— Олег.

Я тяжело вздохнул.

— Ну чего тебе опять?

— Мне скучно.

— Поздравляю. Потерпи немного, может, пройдёт.

— Не пройдёт. Я слишком давно живу, чтобы надеяться на такие чудеса. Давай кого-нибудь доведём.

Я даже остановился посреди тротуара.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь ходить по городу и портить людям жизнь только потому, что тебе захотелось развлечься.

— Ну двоих.

— Нет.

— Тогда одного.

— Тем более!

Он обиженно замолчал секунд на десять, после чего совершенно другим тоном спросил:

— Слушай… а почему ты до сих пор не женат?

Я даже поперхнулся воздухом.

— А это тебя каким боком касается?

— Любопытно.

— За своей личной жизнью следи.

— Не твоё дело, человечек.

— Вот и договорились.

— Нет, не договорились. Это ты полез в мою личную жизнь. Я, между прочим, несколько тысяч лет никого ни о чём подобном не спрашивал.

— Ну и продолжал бы в том же духе.

Он задумчиво хмыкнул.

— Значит, больная тема.

— Значит, сейчас кто-то договорится.

— Ну тогда все понятно…

— И вообще, какое тебе дело до моей семьи?

— Теперь очень даже есть.

— Это ещё почему?

— Потому что, если ты вдруг решишь жениться, жить нам придётся втроём. Хотел заранее понять перспективы.

Я невольно фыркнул.

— Даже не мечтай.

— Почему?

— Потому что первая же женщина, услышав твои комментарии, либо сбежит, либо убьёт нас обоих.

— Не исключено, — неожиданно согласился он. — Женщины вообще удивительно странно реагируют на тройнички.

— Это ты сейчас про кого-то определенного?

— Про всех.

За разговором мы незаметно дошли до небольшого продуктового магазина возле общежития. Домой идти с пустыми руками не хотелось, желудок уже довольно громко намекал, что весь сегодняшний рацион состоит из воды, а этим сыт не будешь. Я взял корзинку, бросил в неё пачку пельменей, хлеб, сыр, банку солёных огурцов и, немного подумав, остановился возле полки с алкоголем.

— Вот это уже разговор, — оживился Лукавый. — Я, признаться, давно хотел узнать, почему люди добровольно пьют жидкости, после которых утром сами себя ненавидят.

— Потому что иногда это дешевле психотерапевта.

— А психотерапевт вкуснее?

— Не знаю. Не пробовал.

— Тогда бери ту, что подороже. Раз уж грешить, то с достоинством.

— Это не грех, а необходимость.

— Вот с таких фраз всё обычно и начинается.

Не стал уточнять что именно… На кассе девушка лет двадцати быстро пробила покупки, взяла деньги и почти машинально отсчитала сдачу. Я уже собирался убрать её в карман, когда Лукавый вдруг подозрительно оживился. Я машинально пересчитал купюры, и у меня в руках оказалось больше, чем я давал. Тысяч на пять.

— Ну? — почти ласково спросил Лукавый. — Кажется, сегодня вселенная решила побаловать тебя.

Я молча стоял со сдачей в руке.

— Олег…

— Что?

— Только не говори, что хочешь отдать их назад.

— Именно это я и хочу.

Он тяжело, почти театрально, вздохнул.

— Господи… какой же ты утомительный человек. Но не переживай, это мы с тобой вылечим!

— Очень надеюсь, что нет…

Наконец, девушка повернулась и я отдал ей сдачу.

В сознание я возвращался медленно и крайне неохотно. Голова раскалывалась так, словно кто-то забивал в неё гвозди, а теперь решил для верности пройтись сверху кувалдой. Хотелось ещё немного полежать с закрытыми глазами, убедить себя, что всё происходящее обычное похмелье, и через пару минут мир станет привычным, но сделать этого мне не дали. Прямо в голове, не стесняясь отсутствия слуха и чувства прекрасного, кто-то с таким воодушевлением орал песню, что впору было выдавать ему статус «Мистер Караоке».

— …Широка река, глубока река-а-а…

Я болезненно поморщился.

— Да заткнись ты хоть на минуту…

— Не могу! — с каким-то совершенно детским восторгом ответил Лукавый, даже не думая сбавлять громкость. — Сейчас самый красивый припев будет!

И действительно, буквально через секунду вокруг так дружно подхватили песню несколько сотен голосов, что я невольно открыл глаза.

Лучше бы не открывал.

Передо мной сияла огромная сцена, переливаясь всеми цветами, какие только сумели придумать организаторы концерта. По ней в роскошном платье плавно двигалась Надежда Кадышева, а зал с таким удовольствием подпевал каждой строчке, наслаждаясь отечественной культурой. Я несколько секунд молча смотрел перед собой, надеясь, что сейчас всё расплывётся. Но реальность в последнее время была беспощадна ко мне.

— Ну что, проснулся наконец? — радостно спросил Лукавый. — Я уж начал переживать, что самое интересное проспишь.

Пусть я не сидел себя, но чувствовал перемены. От безобидного, но странного венка из полевых цветов, до практически не открывающегося левого глаза. От фингала, надо полагать. В ногах стояла моя спортивная сумка, и в тот момент казалась единственной нормальной вещью во всей этой ситуации. До тех пор, пока я не попытался её поднять - она весила как пара бетонных блоков.

— Что там? — осторожно спросил я.

— Открой и узнаешь, — с явным удовольствием предложил Лукавый. —

Я расстегнул молнию, заглянул внутрь… и несколько секунд просто смотрел на содержимое, офигивая: вся сумка была набита аккуратно перетянутыми банковскими пачками. Я медленно закрыл сумку, потом снова открыл её, надеясь, что это просто глюк. Нет, деньги никуда не делись.

— Олежек…

— Что?

— Нам есть о чём поговорить. Хотя, если честно, ночь была настолько замечательной, что я бы сначала дослушал концерт. Кадышева сегодня особенно хороша.

И мне, действительно, пришлось досиживать до конца!

Мы молча шли по вечернему Нижнему Тагилу, мимо закрывающихся магазинов, автобусных остановок и людей, которые торопились домой после концерта. Вокруг обсуждали песни, смеялись, фотографировались, а у меня в голове почему-то крутилась всего одна мысль: я совершенно не помню целые сутки собственной жизни. Лукавый, наоборот, был до невозможности довольным.

— Всё-таки удивительная женщина эта ваша Кадышева, — мечтательно произнёс он после долгого молчания. — Голос уже не тот, конечно, возраст никого не щадит, но какая подача! А знаешь, что мне особенно нравится?

— Боюсь спросить.

— Она поёт так, словно сама верит каждому слову. Таких артистов сейчас почти не осталось.

Я тяжело вздохнул.

— Послушай… давай потом обсудим русскую эстраду. У меня есть вопрос немного важнее.

— Догадываюсь какой.

— Я совершенно не помню, что произошло после магазина. Последнее, что осталось в голове, — касса, бутылка, дорога до общежития… а потом сразу концерт. Что было между этими событиями?

На этот раз он ответил не сразу.

— Ты выпил почти всю бутылку, которую купил.

— Это я и без тебя понял.

— Потом решил, что жизнь окончательно удалась, лёг на кровать и начал очень обстоятельно жаловаться потолку на несправедливость мироздания. Потолок, к слову, слушал внимательно, но участия в разговоре принимать отказался. Минут через десять ты уснул так крепко, что я сначала даже проверил, жив ли ты.

Я поморщился.

— А дальше?

Он даже замолчал на несколько секунд, словно мысленно возвращаясь к той ночи.

— Когда твоё сознание окончательно отключилось, тело осталось… свободным.

— В каком смысле свободным?

— В самом буквальном. Ты спал. Очень крепко. Настолько крепко, что управлять им больше было некому.

Я почувствовал, как внутри скрутило желудок.

— Хочешь сказать…

— Именно это я и хочу сказать.

Мы снова прошли несколько метров молча.

— И ты решил воспользоваться случаем?

— Олег, — в голосе Лукавого прозвучало искреннее удивление. — Неужели, окажись ты взаперти на несколько тысяч лет, а потом вдруг получи возможность выйти погулять, ты бы добровольно остался сидеть дома?

Возразить оказалось нечего.

— Тем более, — продолжил он уже веселее, — я ведь говорил, что мне скучно. А скука, знаешь ли, очень опасное состояние. Особенно для существ моего масштаба.

Я медленно потёр переносицу.

— Значит… всё, что случилось ночью…

— Наше совместное творчество, — довольно закончил он. — Правда, основную работу всё-таки выполнял я. Ты в тот момент мирно спал и периодически похрапывал. Между прочим, совершенно не красиво.

— А деньги?

— Какие именно? — невинно поинтересовался Лукавый.

— Те, что лежат в сумке.

Он негромко рассмеялся.

— Ах эти… не бери в голову.

Именно в этот момент я окончательно понял очень неприятную вещь - до этого мои неприятности носили временный характер, а теперь - вечный.

— Хорошо, — сказал я, понимая, что пожалею об этом. — Тогда рассказывай всё с самого начала. И очень советую ничего не пропускать.

— Да с удовольствием! — оживился Лукавый. — Начали мы довольно скромно. Ты уснул, я немного походил по комнате, посмотрел в окно, размялся, потом решил, что сидеть взаперти после нескольких тысяч лет заточения как-то глупо, и отправился гулять.

— Звучит отвратительно.

— Не перебивай. Сначала всё шло довольно скучно, но я увидел букмекерскую контору.

Я тяжело вздохнул.

— Боюсь представить.

— А зря, очень интересное место: люди добровольно несут деньги, чтобы потом страшно переживать. Великолепная эмоциональная карусель.

— И что ты сделал?

— Зашёл, конечно.

— Денег-то у нас не почти было.

— Именно поэтому я поставил всё.

Я остановился прямо посреди тротуара.

— Ты… что?

— Не волнуйся, сначала я немного понаблюдал за другими, вообще ужасно предсказуемые схемы.

— Ты жульничал.

— Какое грубое слово. Я всего лишь знал результат раньше остальных.

— Это одно и то же.

— Нет. Жульничество - это когда нарушаешь правила. А я их просто… поменял как мне удобно.

— И сколько ты выиграл?

— Много.

— Насколько?

— Настолько, что работник конторы сначала поздравил, потом перестал улыбаться и куда-то позвонил. А потом я решил, что дальнейшее общение становится слишком скучным.

Я машинально посмотрел на сумку.

— Поэтому ты убежал?

— Конечно нет.

— Тогда что?

— Сначала дал интервью.

— Кому?!

— Всем желающим. Потом объяснил одному очень настойчивому гражданину, что хватать людей за воротник невежливо. Отсюда, кстати, твой фингал.

— Подожди… мне кто-то врезал?

— Нет, Олег. Это я решил, что смогу и в таком теле красиво уклониться. Но оно у тебя ни к черту! Ахаха…

Я обречённо прикрыл глаза.

— А деньги?

— Деньги честно выиграны и совершенно законно получены. С этим, кстати, никаких проблем.

— Тогда почему мы не пошли домой?

— Рядом висела афиша.

— Какая ещё афиша?

— Концерта Надежды Кадышевой.

Я медленно выдохнул.

— Ты решил, что без него вечер будет неполным?

— Не просто неполным, а бездарно прожитым!

— Господи…

— Не приплетай его. Это была исключительно моя идея.

Я покачал головой.

— И ради этого ты купил билет в первый ряд?

— Два.

— Зачем?

— Потому что мог! Почему же еще?

— Какая прелесть.

— Правда ведь? Я тоже подумал, что тебе понравится.

Я ничего не ответил. Наверное, впервые за несколько дней отчётливо понял: если этот ненормальный получит моё тело ещё хотя бы на одну ночь, следующий концерт мы будем смотреть в международном розыске.

С сегодняшнего дня, ни капли алкоголя, это сегодня закончилось лохотроном и концертом Кадышевой, а следующий раз вполне могу открыть глаза где-нибудь на орбитальной станции. Кто его знает, что этому любителю народных песен взбредёт в голову после второй бутылки. Вдруг ему захочется посмотреть на Землю сверху.

⁃А что, хорошая идея!

Да е мое!

Глава 4

Первым делом, утром я задумался о сумке. Она спокойно стояла возле кровати, куда я вчера её поставил после концерта, и всем своим видом намекала, что вчерашний вечер вовсе не плод фантазии. Деньги внутри тоже никуда не делись, я специально расстегнул молнию и заглянул внутрь. Нет, всё на месте… а так хотелось проснуться и понять, что это был просто дурной сон.

— Доброе утро, Олежек, — подозрительно бодро поздоровался Лукавый. — Ну что, сегодня поедем покупать квартиру или сначала всё-таки машину?

— Сегодня мы поедем совсем в другое место.

— Да? И куда же?

— Избавляться от твоего вчерашнего творчества.

Он негромко рассмеялся.

— Странные вы всё-таки люди. Пока денег нет - мечтаете о них. Как только появляются, сразу начинаете искать способ от них избавиться.

— Не все.

— Вот именно. Все. Просто большинство любит себе соврать.

Я молча оделся, подхватил сумку и вышел на улицу. Лукавый на время действительно замолчал, что само по себе выглядело подозрительно. Обычно его хватало минуты на две, потом начинался очередной философский трактат о человеческой природе, истории музыки или несправедливости мироздания. Сейчас терпел так долго, что я начал ждать, когда его наконец прорвёт.

— Слушай, — всё-таки не выдержал он. — Я ведь действительно не понимаю. Деньги честные, никого не ограбили, не убили. Даже налоги, если очень захочешь, потом заплатишь. Что тебе опять не нравится?

— Потому что я их не зарабатывал.

— Какая удивительная мелочь.

— Для тебя, может быть.

— Для меня вообще деньги ничего не значат.

— Тогда чего ты к ним прицепился?

Он негромко хмыкнул.

— Потому что для тебя значат. Ты же любишь деньги, Олег?

Ничего не ответил, потому что это была правда, я действительно люблю деньги. Не сами бумажки, конечно, а всё то, что могли дать: нормальную квартиру вместо общежития, отпуск раз в несколько лет, машину, чтобы не таскаться по электричкам на вызовы, да и вообще спокойную жизнь без постоянных подсчётов до зарплаты. Только некоторые деньги слишком дорого обходятся.

Минут через двадцать остановился возле обычного двухэтажного здания с ярким рисунком на стене и небольшой детской площадкой во дворе.

— Приют? — удивился Лукавый. — Серьёзно?

— Более чем.

— Ты сейчас собираешься отдать им всё?

— Именно.

Я уже успел подняться по ступенькам, когда наконец услышал тяжёлый вздох.

— Знаешь… за последние несколько тысяч лет я видел людей, которые ради денег убивали, предавали, продавали друзей, собственных детей и даже родину. Но человека, который добровольно принёс целую сумку денег в приют, вижу впервые. Если честно… ты меня пугаешь.

Я усмехнулся.

— Привыкай.

Я подошел ко входу, поставил сумку возле двери и некоторое время глядел на неё. Странно - вчера мне казалось, что в ней лежит богатство, а сегодня просто груз.

— Передумал? — осторожно поинтересовался Лукавый.

— Нет.

— Может, всё-таки передумаешь?

— Нет.

— Жаль.

Я достал из кармана конверт, подписал и сунул его между ручками сумки. На белом листке было всего несколько слов:

«На детей. Купите что нужно.»

— Без подписи? — удивился Лукавый. — Как скучно! А слова благодарности от милых сирот?

— Зато не придётся объяснять, почему человек с зарплатой экзорциста раздаёт миллионы.

— Кстати… а действительно почему?

— Потому что одно разговорчивое существо решило сходить на концерт.

— Не вижу связи.

— А она есть.

Я нажал кнопку звонка и быстрым шагом пошёл к калитке.

— Олег…

Я не ответил.

— Олег, ты сейчас совершаешь огромную ошибку.

Я продолжал идти.

— Олег!

Я услышал, как дверь за моей спиной открылась, послышался женский голос, и удивлённое:

— Господи…

Я автоматически прибавил шаг.

— Бежишь? — усмехнулся Лукавый.

— Исчезаю.

— Одно другому не мешает.

За спиной уже кто-то кричал:

— Мужчина! Подождите!

Я сделал вид, что это точно не мне.

— Олег! Она за тобой бежит.

— Пусть.

— Быстрее иди.

— Сам знаю.

— Нет, не знаешь. Она, между прочим, довольно спортивная.

Я невольно ускорился.

— Ты сейчас выглядишь как человек, который сделал не радость, а гадость.

— Спасибо, очень поддержал.

— Всегда пожалуйста.

Минут через пять я наконец свернул за угол соседнего дома, перевёл дыхание и выглянул как суслик из укрытия. Погони не наблюдалось.

— Ну вот, — довольно сказал Лукавый. — Поздравляю.

— С чем?

— Ты самый странный дурак, которого я встречал за последние… даже не знаю… лет пятьсот.

— Почему только за пятьсот?

— Да был один монах, раздал всё имущество бедным, но он хотя бы долго мучился. А ты даже не плачешь!

— Не преувеличивай, я мучился со вчерашнего вечера.

— Тогда снимаю претензию. Всё честно.

До общежития я добрался уже ближе к обеду. Хотелось есть и философствовать… но есть больше!

От отсутствия сумки на плечах было удивительно легко и рукам, и внутри. Все таки правильно я поступил!

— Всё-таки не понимаю я вас, людей, — задумчиво сказал он. — Ты только что добровольно отказался от очень приличной суммы денег. Причём даже спасибо не дождался… хотя, если честно, я бы на твоём месте из окна посмотрел, как они эту сумку найдут.

— Чтобы передумать?

— Из любопытства.

— Любопытство меня однажды уже довело.

— До чего?

— До тебя.

Несколько секунд он молчал.

— Справедливо.

Телефон зазвонил в тот момент, когда уже вставлял ключ в дверь комнаты.

— Не бери, — неожиданно сказал Лукавый.

— Это ещё почему?

— Не знаю. Просто предчувствие.

— У дьявола бывает предчувствия?

— Конечно! И я никогда не ошибаюсь.

Я усмехнулся и всё-таки ответил.

— Слушаю.

В трубке несколько секунд молчали, потом очень усталый мужской голос осторожно спросил:

— Это… Олег?

— Да.

— Мне ваш номер один мужчина в пивной дал. Сказал, вы… ну… странными вещами занимаетесь.

— Бывает.

— Я понимаю, как это прозвучит, но, кажется, моя жена перестала быть моей женой.

Я нахмурился.

— Это как?

— Она теперь Хюррем.

Я автоматически посмотрел на телефон, словно надеялся, что неправильно расслышал.

— Простите… кто?

— Хюррем-султан.

Я медленно закрыл глаза.

— Это из сериала?

— Да…

— “Великолепный век”?

— Да… Уже второй месяц пошел.

Я тяжело вздохнул.

— Ладно… рассказывайте всё с самого начала. Только, пожалуйста, ничего не пропускайте. Опыт показывает, что любая ерунда очень важна.

— Вот поэтому я и позвонил вам, — совсем тихо сказал мужчина. — Потому что все остальные уже смеются. А мне, если честно… уже давно не смешно.

Я зашел домой и разулся. Если сейчас не погрызу хоть сушку - начну грызть узлы.

— Всё началось с ерунды, — после небольшой паузы сказал мужчина. — Жена просто подсела на сериал. Ну знаете, бывает… вечером одну серию посмотрела, потом ещё одну, потом все выходные возле телевизора. Я даже радовался сначала, думал, хоть не на даче копаться заставляет.

— Логично.

— Потом начала покупать книги по Османской империи. Потом какие-то украшения. Потом научилась заворачивать платок так, как турчанки. Тут я тоже ничего странного не увидел. Ну хочется сменить стиль, да на здоровье!

— Так так! - я уже хрустел огурцом.

— Через неделю она попросила, чтобы дома я называл её Хюррем, в шутку.

— А вы?

— Назвал.

— Зря, — спокойно заметил Лукавый.

Я мысленно согласился.

— Сначала всё было смешно, — продолжал мужчина. — Потом она перестала откликаться на своё имя. Совсем. Если говорю: “Лена”, будто не слышит. А стоит сказать: “Хюррем…” — сразу оборачивается.

Я уже перестал улыбаться.

— Дальше.

— Потом начала переставлять мебель.

— Это тоже бывает.

— Нет… вы не поняли. Она двигала её по какой-то схеме. Распечатывала планы дворца Топкапы, что-то измеряла рулеткой и говорила, что покои наложницы не могут находиться рядом с покоями визиря.

— Так…

— Нашу спальню она назвала султанскими покоями. Меня переселила в маленькую комнату. Сказала, что пока я не заслужил её доверия.

Я невольно хмыкнул.

— А заслужить можно?

— Понятия не имею, но две недели стараюсь.

Лукавый тихо засмеялся.

— Не смешно, — мысленно сказал я.

— А я не смеюсь над ним. Я смеюсь над людьми. Вы готовы терпеть что угодно ради женщины, которая вам нравится.

— Замолчи.

— Уже.

Мужчина, конечно, ничего этого не слышал и продолжал говорить, постепенно успокаиваясь. Наверное, потому что впервые за долгое время его никто не перебивал фразами вроде “само пройдёт” или “она просто заигралась”.

— Потом она начала разговаривать во сне. Только не по-русски.

— По-турецки?

— Не знаю. Может быть. Я не специалист. Но записал на телефон.

На том конце трубки повисла тишина.

— Знаете… есть ещё одна странность.

— Какая?

Мужчина ответил не сразу.

— Она иногда… Как будто мимо меня смотрит.

— В каком смысле?

— Будто разговаривает ещё с кем-то. Иногда кивает, а потом отвечает… только не мне.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло, совсем недавно сам начал делать примерно то же самое.

Дверь открыл мужчина, с которым мы разговаривали по телефону. Высокий, худой, лет сорока пяти, в домашней футболке и спортивных штанах. Выглядел он именно так, как обычно выглядят люди, которые перестали спать нормально: вроде и бодрствуют, но глаза пустые.

— Олег?

— Он самый.

— Спасибо, что приехали.

— Пока не за что. Может, ещё зря приехал.

Он грустно усмехнулся и посторонился, пропуская меня в квартиру. Первое, что я отметил - домашняя чистота и уют. В прихожей аккуратно стояла обувь, на вешалке висели куртки, из кухни пахло чем-то мясным, кажется, пловом. Если честно, я ожидал увидеть полный бедлам. Всё-таки обычно, когда человеку окончательно сносит крышу, страдает квартира.

— Можно сначала с вами поговорить? — тихо спросил я.

— Конечно.

Мы прошли на кухню, я автоматически отметил, что чашки стоят как по линейке, а сахарница ровно посередине стола.

— Это тоже она? — спросил я.

— Да. Раньше ей вообще было всё равно, где что лежит. Теперь говорит, что во дворце должен быть порядок.

— Понятно…

— Да ничего не понятно, — устало вздохнул мужчина. — Я уже сам перестал понимать, что происходит.

Несколько секунд мы молчали.

— Как вас зовут?

— Сергей.

— Сергей, ответьте честно. Кроме этого… были ещё какие-нибудь странности? Может быть, голоса? Приступы? Потеря памяти?

Он покачал головой.

— Нет, она всё помнит. Меня узнаёт. Родителей узнаёт. Даже на работу ходит. Правда, всех там просит обращаться к ней “госпожа султанша”. Коллеги сначала смеялись, теперь начинают шушукаться.

— А она сама считает себя больной?

Сергей посмотрел на меня так, словно вопрос был совершенно нелепым.

— Нет, только считает больными всех остальных.

— Логично. Любой человек, который сходит с ума, уверен, что это остальные ведут себя странно.

— Обнадёжили.

— Работа такая.

В этот момент где-то в глубине квартиры негромко хлопнула дверь, и послышались лёгкие шаги.

— Кажется, наша беседа закончилась сама собой.

Из коридора появилась женщина, на ней не было ни восточных нарядов, ни килограмма золота, ни чего-либо ещё, что ожидаешь увидеть после такого рассказа. Самое обычное длинное домашнее платье, распущенные волосы, спокойное лицо. Женщина остановилась в дверях, внимательно посмотрела сначала на мужа, потом на меня и спокойно произнесла:

— Ибрагим… почему ты привёл чужого мужчину в мои покои, не спросив дозволения?

Я украдкой посмотрел на Сергея, тот только виновато развёл руками.

— Видите… теперь я Ибрагим.

Потом она обратилась ко мне:

— Добрый день, — спокойно сказала женщина, слегка кивнув. — Простите моего мужа, последнее время он почему-то решил, что я больна и теперь водит домой совершенно незнакомых людей.

Голос у неё оказался приятным, и теплым.

— Лена…

Женщина мягко улыбнулась.

— Не Лена. Сколько раз тебе повторять, Ибрагим? Иногда мне кажется, что память у мужчин после свадьбы отключается.

— Простите… Хюррем, — обречённо поправился он.

— Так то лучше.

Женщина совершенно спокойно разлила чай по чашкам, поставила на стол вазочку с печеньем и выглядела настолько естественно, что мне самому стало немного неловко. Может, муж действительно зря паникует?

— Вы врач? — спросила она.

— Почти.

— Это как?

— Помогаю людям, но специальность более узкая.

Она улыбнулась.

— Хорошая шутка.

Я достал из кармана серебряный крестик и машинально положил его рядом с чашкой - ничего.

— Ну? — лениво поинтересовался Лукавый.

— Пока ничего.

— Вот именно. Не туда смотришь, Олег…

Женщина тем временем спокойно допила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце и поднялась из-за стола с неспешной грацией, словно действительно принимала у себя во дворце какого-то заезжего лекаря, оказавшегося шарлатаном.

— Благодарю за визит, — мягко произнесла она. — Боюсь, сегодня вы ничем не сможете мне помочь.

— Это мы ещё посмотрим.

На ее лице проступила жалость.

— Нет. Уже посмотрели.

После этих слов она спокойно вышла из кухни, не хлопнув дверью, не оглянувшись и даже не ускорив шаг. Сергей проводил её таким измученным взглядом, что мне стало по-настоящему жалко мужика.

— Обычно, если разговор заканчивается вот так, она уходит в спальню, — тихо сказал Сергей, продолжая смотреть в сторону коридора. — Может просидеть там час, а может и до самого вечера, пока сама не решит выйти.

Я молча кивнул, ещё раз мысленно прокручивая весь наш разговор с Хюррем и с каждой секундой всё сильнее убеждаясь, что торопиться сейчас совершенно бессмысленно, потому что ломиться к человеку, который добровольно ушёл остывать, примерно такая же гениальная идея, как тушить бензин керосином.

— Тогда пока не будем ей мешать. Если честно, Сергей, гораздо больше пользы сейчас принесёт не очередная попытка её переубедить, а нормальный обед, потому что на голодный желудок люди вообще редко принимают хорошие решения, а экзорцисты особенно.

Он растерянно посмотрел на меня, явно не понимая, шучу я или говорю серьёзно.

— Простите… вы сейчас действительно про обед?

Я невольно улыбнулся.

— Абсолютно серьёзно. У вас на всю квартиру так пахнет жареной картошкой с грибами, что мой желудок уже минут десять ведёт переговоры с совестью, пытаясь убедить её, будто сначала неплохо бы поесть, а уже потом спасать людей.

Лукавый негромко хмыкнул.

— Вот теперь узнаю настоящего экзорциста. Пока мир катится в бездну, главное не пропустить обед.

— Замолчи.

— Даже не собираюсь. Между прочим, мне тоже интересно, насколько хороши эти грибы.

Сергей неожиданно рассмеялся, наверное, впервые за последние дни, потом махнул рукой в сторону плиты и принялся раскладывать картошку по тарелкам, а я поймал себя на мысли, что напряжение в квартире действительно немного ослабло. Картошка оказалась именно такой, какой и должна быть: с хрустящей корочкой, жареным луком и белыми грибами, и если бы не обстоятельства нашего знакомства, я бы, наверное, попросил добавки без всякого стеснения.

Сергей, в отличие от меня, почти не ел. Он машинально перекладывал картошку по тарелке, время от времени прислушивался к квартире и всё чаще поглядывал в сторону коридора, словно ожидал, что жена вот-вот выйдет, скажет что-нибудь язвительное и потребует освободить покои. Но в квартире было тихо, не скрипела ни одна половица, не хлопала дверь, не шумела вода в ванной, и эта тишина постепенно начала давить сильнее крика. Наконец, Сергей медленно положил вилку на стол и посмотрел на меня так, словно очень надеялся услышать простое объяснение.

— Странно… обычно она долго не молчит. Или чайник поставит, или книжку начнёт читать, или просто ходит по комнате…

Я тоже прислушался, хотя уже заранее понимал, что ничего не услышу, потом аккуратно отодвинул тарелку в сторону и поднялся из-за стола.

— Пойдёмте посмотрим, как там наша Хюррем.

Дверь оказалась заперта изнутри.

— Лена… — осторожно позвал Сергей, потом постучал. — Хватит обижаться, выходи.

Тишина. Он постучал ещё раз, уже сильнее.

— Лена!

Постояв ещё несколько секунд, я понял, что ждать больше бессмысленно, молча сделал шаг назад и посмотрел на Сергея.

— Ломайте.

С первого удара ничего не произошло, со второго жалобно треснул косяк, а после третьего замок наконец сдался, и дверь распахнулась настежь. Мы одновременно заглянули внутрь… и оба замерли. Комната выглядела так, словно хозяйка собиралась вернуться через пять минут. На кровати лежала раскрытая книга, на туалетном столике стояла ещё тёплая кружка с недопитым чаем, возле шкафа аккуратно устроились домашние тапочки, окно было закрыто изнутри, балконная дверь тоже, а единственный шкаф оказался настолько маленьким, что туда с трудом поместился бы ребёнок. Только самой женщины в комнате не было.

Я молча прошёлся по спальне, заглянул под кровать, машинально открыл шкаф, потом зачем-то потрогал оконную ручку, прекрасно понимая, насколько глупо сейчас выгляжу. Когда взрослый мужик ищет человека под кроватью, хотя сам прекрасно знает, что там никого нет, это уже стадия шизотерики.

— Олег… — тихо позвал Сергей.

— Подождите.

Я ещё раз внимательно осмотрел комнату.

— Ничего не понимаю…

В голове было очень тихо, так что заподозрил неладное.

— Лукавый?

Он ответил не сразу.

— Что?

— Ты чего молчишь?

После долгой паузы он произнёс всего одну фразу:

— Потому что мне тоже интересно.

Мы с Сергеем вышли из комнаты. Смысла сидеть и ждать ее, как два идиота, не было… да и не поможет.

— Послушайте, — наконец сказал я. — Если она вернётся, сразу звоните мне. Не через час, не вечером, а сразу. День, ночь, без разницы.

— Думаете, вернётся?

Я честно пожал плечами.

— Не знаю. Но если её не похитили, то значит обязательно вернется.

Сергей кивнул, хотя, судя по лицу, не понял ничего. Если честно, я тоже.

До общежития решил пройтись пешком. Когда в голове творится бардак, ходьба иногда помогает. Правда, сегодня даже она оказалась бессильна, я снова и снова прокручивал в памяти разговор с женщиной, молитвы, крест, исчезновение… и каждый раз упирался в один и тот же тупик.

— Олег…

— Что?

— Ты сейчас выглядишь как студент, два часа решавший задачку, пока не понял, что держит учебник вверх ногами.

— Спасибо, очень поддержал.

— Всегда пожалуйста.

Я уже собирался мысленно посоветовать ему заткнуться, когда кто-то очень крепко схватил меня за локоть.

— Попался.

Я обернулся. Передо мной стояли двое здоровых мужиков в одинаковых чёрных куртках. Не бандиты, скорее бывшие спортсмены, которые решили, что выбивать деньги гораздо выгоднее, чем выигрывать медали.

— Мужики, — вздохнул я. — Обычно знакомство начинают немного по-другому.

— Поговорить надо.

— Не люблю разговоры, которые начинаются с захвата.

— Зато мы любим.

Второй молча показал удостоверение службы безопасности букмекерской конторы. И тут мне стало окончательно понятно, этот денек добивает меня всеми доступными способами.

— Деньги где? — спокойно спросил он.

— Какие?

— Не валяй дурака.

— Это не сложно, я его уже несколько лет играю.

Мужчина даже не улыбнулся.

— У тебя сутки. Или ты возвращаешь выигрыш и объясняешь, как провернул этот фокус… или дальше разговаривать будут совсем другие люди.

— Есть одна маленькая проблема…

— Какая?

— Денег у меня больше нет.

Мужики ещё несколько секунд молча смотрели на меня, словно пытались понять, действительно ли перед ними стоит полный идиот или человек с очень своеобразным чувством юмора. Наконец тот, что был постарше, сделал шаг вперёд и негромко сказал:

— До завтрашнего вечера. Потом искать деньги уже будет поздно.

Он хлопнул меня по плечу так, что я невольно сделал полшага назад, после чего оба спокойно сели в чёрный внедорожник и уехали, оставив меня посреди улицы одного.

А нет, с тем, кто заварил эту кашу!

Я проводил машину взглядом, тяжело вздохнул и мысленно начал загибать пальцы.

— Исчезнувшая женщина.

— Дьявол в голове, — любезно подсказал Лукавый.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Букмекеры.

— Не забудь про Михаила Дмитриевича.

— И про него.

Я немного подумал и пришёл к очень неутешительному выводу - впервые в жизни мне требовалось чудо.

— Поздравляю, — довольно сказал Лукавый. — Наконец-то мы начали мыслить одинаково.

Глава 5

В тот вечер я понял одну простую вещь: если жизнь решила пустить тебя по наклонной, лучше сразу надеть лыжи потому что лететь придётся долго. До завтра нужно было каким-то чудом найти деньги для букмекерской конторы, исчезновение Хюррем никак не укладывалось в голове, Лукавый подозрительно притих, а это пугало гораздо сильнее его обычной болтовни, и только Михаил Дмитриевич пока ещё не напоминал о себе. Хотя, зная моё везение, исключительно потому, что ещё не проснулся. Я поставил чайник, уселся на скрипучий стул и несколько минут просто смотрел в окно. Во дворе гоняли мяч пацаны, какая-то бабушка выгуливала такого маленького шпица, что я сначала принял его за особенно пушистую крысу.

— Олег.

— Что?

— Ты сейчас очень смешно изображаешь думающего человека.

— А я что, не думаю?

— Думаешь, но пока без результата.

Я тяжело вздохнул.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Некоторое время мы молчали. Потом я всё-таки достал телефон и нашёл номер Верочки, она ответила сразу.

— Ну?

— И тебе добрый вечер.

— Если звонишь вечером, значит опять что-то натворил.

— Не я.

— Конечно. Само.

— На этот раз вообще не поспоришь.

Верочка молчала несколько секунд.

— Рассказывай.

Я рассказывал долго. Про деньги, которые пришлось оставить в приюте, про букмекеров, обещавших сделать из меня наглядное пособие по неправильному обращению с удачей. Про женщину, считавшую себя Хюррем, про исчезновение из запертой комнаты.

На другом конце провода стояла такая тишина, что я уже решил, что связь оборвалась.

— Вер…

— Помолчи.

Я послушно замолчал. Минуты через полторы она наконец тяжело вздохнула.

— Я тебе сейчас скажу неприятную вещь.

— Давай.

— Я не знаю, что с этим делать, но знаю человека, который, возможно, сталкивался с чем-то похожим.

Я даже выпрямился.

— Кто?

— Старик Прохор.

— И где он?

— В деревне Малые Ключи.

— Далеко?

— Насколько можешь себе представить.

Я невольно усмехнулся.

— Хорошее начало.

— Не перебивай. Езжай сегодня.

— Почему?

Верочка немного помолчала.

— Потому что если ты рассказал мне всё без преувеличений… времени у тебя гораздо меньше, чем кажется.

Я почувствовал, как внутри неприятно кольнуло.

— Думаешь, настолько серьёзно?

— Думаю, ты впервые столкнулся не с бесом.

Я машинально посмотрел в окно.

— Тогда с чем?

— Если бы знала, не отправляла к Прохору.

— Логично.

— Записывай адрес.

Я убрал телефон и несколько секунд сидел молча. Оставаться в городе было уже бессмысленно, денег всё равно не было, а значит, букмекерская контора либо найдёт меня к завтрашнему вечеру, либо… чуть позже. В любом случае сначала стоило разобраться с тем, что загрузило сильнее долгов.

Через полчаса я уже сидел на автовокзале с рюкзаком, в который успел запихнуть смену белья, фонарик, бутылку воды, аптечку, два бутерброда с колбасой и всё своё профессиональное барахло. Жизнь давно научила меня одной полезной привычке: если едешь разбираться с нечистой силой, бери с собой всё. Никогда не угадаешь, что пригодится первым: серебряный крест, бинт или носки. Автобус оказался стареньким, с облезлыми сиденьями и запахом солярки, который, кажется, въелся в него во времена Советского Союза. Народу было немного: бабушка с двумя огромными сумками, парень в камуфляже, уснувший ещё до отправления, и женщина, всю дорогу вязавшая что-то настолько длинное, похожее на свитер для удава.

— Люблю автобусы, — неожиданно сказал Лукавый.

— С чего бы?

— Здесь люди думают.

— Где?

— Пока смотрят в окно. В поездах спят, самолётах боятся, а в автобусах думают.

Я посмотрел в темноту за стеклом.

— И о чём же?

— Почти всегда об одном и том же. Как смогли про**ать свою жизнь.

Я промолчал, сам как раз этим и занимался.

Дорога становилась всё уже, фонари попадались всё реже, а потом и вовсе исчезли. За окном мелькали тёмные поля, чёрные полосы леса и редкие деревеньки, с чуть светящимися окошками.

Часа через два водитель негромко сказал:

— Малые Ключи.

Кроме меня никто не вышел, и автобус, постояв несколько секунд, выпустил облако сизого дыма и укатил дальше, оставив одного посреди совершенно пустой остановки.

Я посмотрел по сторонам: остановка, покосившийся деревянный навес, лавочка и всё.

— Это и есть Малые Ключи? — спросил я.

— Нет.

— В смысле?

— Это остановка “Малые Ключи”. До самой деревни ещё километра три.

Я медленно повернулся в сторону дороги.

— Издеваешься?

— Немного.

В этот момент автобус вдруг затормозил метрах в пятидесяти впереди. Дверь открылась, водитель выглянул наружу и крикнул:

— Мужик!

— А?!

— По дороге прямо иди! В лес не сворачивай!

— Спасибо!

— Да не за что!

Дверь закрылась, автобус уехал окончательно, а я ещё несколько секунд смотрел ему вслед.

— А зачем он сказал последнюю фразу?

— Какую именно?

— Про лес.

— Не переживай, обычно после предупреждения люди как раз туда и сворачивают.

— Я не люди.

— Посмотрим.

Я поправил рюкзак и пошёл по дороге. Ночь оказалась удивительно тихой. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики, пахло нагретой за день сосновой смолой и свежескошенной травой, а над головой висело такое количество звёзд, что городской человек поневоле начинает чувствовать себя лишним. Мы шли молча минут пятнадцать, потом мой организм решил, что именно сейчас наступил идеальный момент напомнить о своей физиологии.

— Чёрт…

— Что случилось? — оживился Лукавый.

— Очень не вовремя захотелось… к природе приобщиться.

— В каком смысле?

— В самом прямом.

— А-а-а…

В его голосе прозвучало такое искреннее понимание, что я сразу заподозрил неладное. Я сошёл с дороги, раздвинул кусты и буркнул:

— Только без комментариев.

— Даже не собирался.

— Не верю.

— Правильно.

Сделал ещё несколько шагов в глубь кустов, присел, и уже мысленно благодаря судьбу за то, что вокруг ни души, как вдруг совсем рядом послышалось тяжёлое сопение. Я медленно поднял голову… метрах в пяти стоял здоровенный серый волк.

Он смотрел на меня.

Я смотрел на него.

Мы оба пожалели, что встретились при таких обстоятельствах…

Несколько секунд молча изучали друг друга, если честно, я уже успел мысленно попрощаться с жизнью, потому что серебряный крест против волков, насколько мне известно, никогда особо не помогал, а святая вода помогла б только при бешенстве. И то в больших количествах…

— Олег… — неожиданно очень тихо произнёс Лукавый.

— Что?

— Кажется, ты его смутил.

— Очень смешно.

— Нет, я серьёзно.

Волк шумно втянул носом воздух, потом почему-то отвёл глаза и сделал маленький шаг назад.

Я осторожно кашлянул. Волк вздрогнул.

Мы снова посмотрели друг на друга.

— Даже не знаю, кто из вас сейчас чувствует себя более неловко, — задумчиво сказал Лукавый. — Но, если судить по морде, он тоже рассчитывал на спокойный вечер.

Я тяжело вздохнул.

— Послушай…

Волк насторожил уши.

— …давай сделаем вид, что этой встречи вообще не было.

Он ещё немного подумал, потом совершенно по-собачьи фыркнул, развернулся и неторопливо скрылся в кустах, явно решив, что сегодняшний день и без меня достаточно непростой.

Я ещё секунд десять стоял неподвижно.

— Всё? Ушёл?

— Ушёл.

Я облегчённо выдохнул.

— Вот и хорошо…

— Не совсем, ты так и не закончил то, зачем сюда пришёл.

Я медленно закрыл глаза.

— Не до этого…

Минут через пять я наконец выбрался обратно на дорогу, стараясь не думать о том, что только что пережил один из самых странных разговоров в своей жизни, и неожиданно понял, что впереди, между деревьями, виднеются первые огоньки.

Деревня спала. Несколько старых домов прятались за высокими яблонями, где-то лениво гавкнула собака, над крышами поднимался дым, пахло сеном, речкой и свежескошенной травой, а возле единственного фонаря мирно жевали траву две козы, которым, судя по выражению морд, было глубоко наплевать и на меня, и на Лукавого, и вообще на всё мироздание.

— Добро пожаловать, — тихо сказал Лукавый.

— Куда?

Он немного помолчал.

— В былинную деревню, судя по одному фонарю.

Я поднял глаза. На покосившемся деревянном указателе белой краской выведено одно слово.

МалыеКлючи.

Орфографично, ничего не скажешь.

Дорога медленно вывела меня к первым домам. Почти в каждом окне ещё горел свет, хотя часы давно перевалили за полночь. В одном из дворов громко хлопнула калитка, пахло дымом, сеном и только что скошенной травой. Деревня не спала, она просто жила в своём, не городском, ритме. Я остановился посреди улицы и огляделся.

— Ну и где теперь искать этого Прохора?

— Понятия не имею, — неожиданно честно ответил Лукавый.

— Вот спасибо.

— Не за что. Я здесь последний раз был… очень давно.

— Насколько?

— Настолько, что тогда ещё половины этих домов не существовало.

Я только покачал головой, достал телефон и машинально посмотрел на экран - связь не для здешних мест.

— Ну конечно, — пробормотал я. — А как еще может быть в Богом забытом месте!

⁃И дьяволом тоже!

В этот момент где-то совсем рядом тихонько скрипнула калитка. Из соседнего двора вышла маленькая сухонькая старушка в старом платке, резиновых сапогах, и пустым оцинкованным ведром в руке. Она неторопливо прикрыла калитку, внимательно посмотрела сначала на меня, потом почему-то чуть правее… и совершенно спокойно спросила:

— Заблудились?

Я автоматически оглянулся, за спиной никого не оказалось.

— Вообще-то… да.

Бабушка кивнула, словно другого ответа и не ожидала.

— К Прохору идёте?

— Да… А вы откуда знаете?

— А к кому ещё среди ночи чужим людям шастать?

Она снова перевела взгляд чуть в сторону от меня и неожиданно добавила:

— А ты чего молчишь? Не похож вроде на молчуна.

Я почувствовал, как по спине медленно пробежал холодок. Несколько секунд стояла такая тишина, какой от Лукавого я не слышал с момента нашего знакомства.

Я осторожно кашлянул.

— Простите… вы это сейчас с кем разговариваете?

Старушка посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— С вами.

Потом немного подумала и спокойно поправилась:

— С вами обоими.

Я медленно повернул голову в ту сторону, куда она всё это время смотрела - разумеется, никого. Только Лукавый продолжал молчать.

— Прохор живёт в самом конце деревни, возле старой мельницы, — сказала бабушка так буднично, словно каждый день объясняла дорогу людям с дьяволом за плечом. — Только характер у него скверный, так что не обижайтесь, если сначала пошлёт вас куда подальше. Это он не со зла. Просто возраст.

Она уже собиралась уходить, но вдруг снова обернулась.

— И ты тоже не обижайся.

На этот раз она смотрела уже точно мимо меня.

— Старые мы оба стали.

После этих слов бабушка неторопливо пошла дальше по улице, будто ничего необычного сейчас не произошло. Я ещё долго смотрел ей вслед, потом поинтересовался:

— Лукавый…

Он ответил не сразу.

— Что?

— Она тебя видела?

Пауза.

— Да.

— И что это значит?

Он ещё немного помолчал, а потом впервые за всё время ответил без единой насмешки:

— Это значит, Олег… что ты приехал в очень аномальное место.

Я ещё некоторое время смотрел вслед старушке, потом поправил рюкзак и медленно пошёл в сторону старой мельницы, о которой она говорила. Дорога постепенно становилась всё уже, дома попадались всё реже, а потом впереди показался покосившийся деревянный дом с резными наличниками, огромной яблоней во дворе и сараем, который держался на честном слове. В окнах ещё горел свет.

— Не спит, — заметил Лукавый.

— Поздновато для гостей.

— Ну спи тогда на пороге, как Тузик.

Я поднялся на крыльцо и постучал.

За дверью долго никто не отзывался, потом послышалось тяжёлое шарканье, звякнул засов, и дверь медленно открылась. На пороге стоял сухой седой старик в выцветшей клетчатой рубашке, старых шерстяных носках и с недовольным выражением лица, будто я разбудил его посреди любимого сна.

Он внимательно посмотрел на меня, и куда-то чуть выше моего плеча.

— Экзорцист?

— Да.

— Молодой ещё.

— Уже не очень.

— Для меня молодой.

Я решил не спорить.

— Меня Верочка прислала.

Старик коротко кивнул.

— Заходи.

Дом пах сушёными травами, яблоками, печкой и ещё чем-то очень старым, что бывает только в деревенских домах, где прожили несколько поколений. На стенах висели пучки зверобоя, полы тихонько поскрипывали, а в углу возле окна спокойно спал огромный рыжий кот, которому, судя по всему, было совершенно всё равно, кто именно пришёл среди ночи. Прохор молча поставил на стол две кружки.

— Чай будешь?

— Буду.

— Тогда рассказывай.

Я рассказывал долго, минут сорок.

Про деньги.

Про концерт.

Про Лукавого.

Про исчезнувшую женщину.

Про то, что сила перестала работать.

Про букмекеров тоже рассказал, хотя до сих пор не понимал, зачем.

Прохор всё это время молча пил чай, лишь изредка кивая. Когда я наконец закончил, в доме повисла тишина, старик ещё немного посидел, глядя в кружку, и тяжело вздохнув.

— Не знаю.

Я несколько секунд молча смотрел на него.

— В каком смысле… не знаете?

— В самом прямом.

— Но Верочка сказала…

— Она сказала правильно.

— Тогда зачем я сюда ехал?

— За помощью.

Я устало потёр лицо ладонями.

— Если честно, сейчас мне очень хочется ругаться и спать.

— Поругайся.

— Не поможет.

— Не поможет.

Мы ещё немного помолчали. Потом Прохор неожиданно поднял палец.

— Хотя…

Я сразу оживился.

— Что?

— Был один человек.

— Кто?

— Очень умный.

Я даже подался вперёд.

— И где он?

Прохор сделал ещё один глоток чая.

— Помер.

Глава 6

— Царство ему Небесное…

Прохор некоторое время молча смотрел в кружку, потом неторопливо добавил:

— Хороший был человек. Голова светлая, память цепкая, всё записывал, ничего не выбрасывал. Жалко.

Я уже открыл рот, собираясь спросить про записи, но старик неожиданно поднялся из-за стола и обстоятельно потянулся.

— Ладно. Спать.

Я даже не сразу понял, что услышал.

— В смысле… спать?

— В самом прямом.

— А записи?

— На чердаке.

Я оживился.

— Тогда давайте посмотрим.

— Ночью?

Прохор посмотрел на меня с таким искренним удивлением, будто предложил доить корову вверх ногами.

— Конечно ночью!

— Молодой… — тяжело вздохнул старик. — На чердак ночью только дураки лазят.

Я невольно нахмурился.

— Почему?

— Потому что темно.

Лукавый тихо фыркнул.

— Железная логика.

— Вот именно, — кивнул Прохор, будто прекрасно его услышал. — Тем более после дождя лестница скользкая. Завтра посмотрим.

Спорить было бессмысленно.

Утром меня разбудил запах жареной картошки, свежего хлеба и голос Прохора, который, судя по интонации, уже минут десять разговаривал с кем-то во дворе. Я выглянул в окно: деревня выглядела так, словно её за ночь хорошенько вымыли. После дождя листья блестели, трава стала почти изумрудной, по дороге лениво текли тоненькие ручейки, а солнце только поднималось над лесом, окрашивая всё вокруг в тёплый золотистый цвет.

— Красиво, — неожиданно сказал Лукавый.

— Не ожидал?

— Ожидал.

— Тогда чего удивляешься?

— Красота никогда не надоедает.

Я ничего не ответил.

Через несколько минут сидел за столом, уплетая яичницу, картошку и свежие огурцы с таким аппетитом, будто вчера не ужинал вовсе, Прохор наблюдал за этим с явным одобрением.

— Правильно. Голодный человек умных мыслей всё равно не придумает.

Я согласно кивнул.

— Теперь на рыбалку.

Я чуть не подавился.

— Куда?

— На рыбалку.

— А записи?

— Потом.

— Но…

— Рыба ждать не любит.

Лукавый в голове хмыкнул:

— Поздравляю. Сегодня ты узнаешь, что такое настоящая деревенская педагогика.

Прохор исчез где-то во дворе, а минут через пять вернулся с охапкой одежды, которую без лишних церемоний сгрузил прямо передо мной.

— Переодевайся.

Я с некоторым подозрением посмотрел на выцветшую телогрейку, штаны такого размера, что в них спокойно поместились бы ещё полтора экзорциста, и высокие резиновые сапоги, явно пережившие не одно поколение хозяев.

— Это всё… мне?

— Нет. Коту.

Рыжий кот лениво приоткрыл один глаз, оценил сапоги, зевнул и снова уснул.

— Не выпендривайся, — спокойно сказал Прохор. — Через пять минут сам спасибо скажешь.

Через пять минут я действительно сказал спасибо, ночью прошёл хороший дождь, и земля стала жижей, и уже на втором шаге мои городские кроссовки превратились бы в дорогой сувенир на память о деревне.

— Ну что? — довольно спросил старик.

Я посмотрел на сапоги.

— Спасибо.

— Вот и я о том же.

Лукавый за моей спиной откровенно веселился.

— Никогда бы не подумал, что когда-нибудь увижу тебя в телогрейке.

— Привыкай.

Мы прошли через огород, миновали покосившийся сарай и остановились возле большого вскопанного участка земли.

Я огляделся.

— И где удочки?

Прохор удивлённо посмотрел на меня.

— Рано ещё.

— В смысле?

— Рыбалка начинается с червей.

Он протянул мне старую лопату.

— Копай.

Я молча взял её.

— Здесь?

— Нет. На соседней улице.

Я воткнул лопату в мокрую землю. Комья легко рассыпались, пахло дождём, сыростью и той самой весенней землёй, которую невозможно перепутать ни с чем другим. Минут через пять я осторожно поднял очередной пласт.

— Нашёл!

Прохор даже не посмотрел.

— Маленький.

— А этот?

— Худой.

— Этот?

— Ленивый.

Я медленно выпрямился.

— Простите… а ленивого червя вы как определили?

— Опыт.

Лукавый уже откровенно смеялся.

— Не отвлекайся, — сказал Прохор. — Хороший рыбак сначала учится искать червей. Если даже они от тебя прячутся, рыбу можешь не беспокоить.

— По-моему, вы сейчас совсем не про рыбалку.

Старик наконец поднял на меня глаза, и впервые за всё утро улыбнулся.

— Конечно не про рыбалку.

Я хотел спросить ещё что-то, но в этот момент из рыхлой земли показался особенно толстый дождевой червяк.

— Во! — довольно сказал Прохор. — Вот этот уже серьёзный человек.

— Это червяк.

— Не перебивай старших.

Я покорно отправил добычу в жестяную банку. Через полчаса банка была почти полной. Прохор удовлетворённо кивнул, забрал лопату и спокойно сказал:

— Ну вот. Теперь можно и на рыбалку.

Я уже собирался спросить, какое отношение всё это имеет к исчезнувшей женщине, дневникам покойника и сидящему у меня в голове Лукавому, но неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за последние несколько дней ни о чём этом не думал. Только о том, чтобы найти ещё одного жирного червя, и именно это сейчас казалось самым правильным занятием на свете.

⸻

Озеро осталось позади. Банка с оставшимися червями мирно болталась у Прохора в руке, на кукане плескались три вполне приличных карася, а я неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за последние несколько дней никуда не тороплюсь. Букмекеры, исчезнувшая Хюррем, Михаил Дмитриевич, даже Лукавый ненадолго отступили куда-то на второй план, уступив место совершенно другой жизни, где главным событием утра считалось не нашествие нечистой силы, а то, что карась сегодня клевал лучше, чем вчера.

— Видишь? — неожиданно сказал Прохор.

— Что именно?

— Медленно идешь.

— Это плохо?

— Наоборот.

Мы свернули на деревенскую улицу, и почти сразу навстречу нам попалась вчерашняя старушка. В одной руке она несла пустое ведро, другой придерживала платок, который всё время пытался сорвать тёплый ветер. Увидев нас, она остановилась.

— Проша.

— Чего?

— Ты обещал посмотреть дверь.

Прохор даже не задумался.

— Не обещал.

— Обещал.

— Когда?

— Осенью.

— Так осень уже прошла.

— Вот именно.

Я невольно улыбнулся. Похоже, этот спор продолжался уже лет двадцать. Старушка наконец посмотрела на меня, потом чуть правее.

— Гляжу, не убежал ещё.

— Не успел.

— И хорошо.

Она поставила ведро на землю и тяжело вздохнула.

— Дверь совсем перекосило. Пока плечом не толкнёшь - не откроется. А вчера вообще заклинило. Часа два через окно домой лазила.

Прохор молча повернулся ко мне.

— Экзорцист, руки у тебя откуда растут?

— Откуда надо.

— Вот и хорошо.

Я сразу понял, что выбора у меня уже нет.

— Пойдёмте посмотрим.

Дом у бабушки оказался совсем маленьким, аккуратным, с резными голубыми наличниками и старой яблоней, под которой стояла скамейка, отполированная временем до гладкого блеска. Я только взялся за дверь, как сразу понял, в чём дело: петли просели, косяк немного повело. Да и сама дверь за долгие годы успела рассохнуться.

— Тут работы минут на двадцать, — сказал я.

— Вот и славно, — кивнул Прохор, устраиваясь на лавочке. — А мы пока с баб Нюрой про жизнь поговорим.

Я даже повернулся.

— В смысле “мы”?

— А ты работай.

Лукавый тихо засмеялся.

— Поздравляю. Ты только что официально устроился деревенским мужиком.

⸻

Прошла неделя. За это время я успел выяснить несколько очень важных вещей:

Во-первых, тетради покойного Семёныча не облегчали мне жизнь. Каждый вечер я честно усаживался за старый деревянный стол возле окна, зажигал лампу и открывал очередную потрёпанную тетрадь, надеясь наконец наткнуться на описание исчезнувшей Хюррем, странной силы или хотя бы чего-нибудь похожего, а вместо этого узнавал, что в две тысячи третьем году Прохор проиграл соседу мешок картошки, потому что рано выпустил гусей на огород, что после дождя лучше не сушить сено возле оврага, а ещё что яблоня возле колодца плодоносит лучше, если с ней разговаривать. Не знаю, разговаривал ли Семёныч с яблоней сам, но записи выглядели абсолютно серьёзными.

Во-вторых, жить в деревне оказалось подозрительно приятно. Настолько, что впервые за долгое время просыпаюсь не по будильнику, а от запаха свежего хлеба, крика петухов и совершенно бессовестного солнца, которое каждое утро светило прямо в лицо.

И наконец, третье открытие оказалось самым неожиданным. Стоило мне один раз починить дверь бабе Нюре… Я тяжело вздохнул… как вся деревня решила, что приехал не экзорцист, а бесплатный мастер на все руки.

В понедельник я менял петли на калитке.

Во вторник перебирал печную заслонку.

В среду чинил колодезный ворот.

В четверг меня каким-то образом уговорили залезть на крышу и заменить несколько сгнивших досок, причём хозяин всё это время стоял внизу, задумчиво курил и время от времени философски замечал, что именно так он себе ремонт и представлял.

К пятнице возле моего дома уже образовалась очередь, настоящая, с записью.

— Следующий кто? — однажды спросил я, выглянув утром на крыльцо.

— Я после Марьи Петровны! — сразу откликнулась одна бабушка.

— Нет, ты после меня! — возмутилась другая.

— Это ещё почему?

— Потому что у тебя забор стоит, а у меня кран течёт!

— Зато у меня дверь не закрывается!

Я медленно перевёл взгляд на Прохора, тот спокойно пил чай.

— И давно они так?

— С рассвета.

— А чего не расходятся?

— Очередь держат.

Лукавый тихо засмеялся.

— Прямо как муж на час!

— Я вообще-то экзорцист.

— Был. Теперь ты ещё и сантехник, плотник, печник, кровельщик и, судя по выражению лица вон той бабушки, через полчаса освоишь ремонт швейной машинки.

Я посмотрел туда, куда он указал, баба Зина действительно стояла с каким-то тяжёлым свёртком.

— Нет…

Она радостно улыбнулась.

— Да, сынок! Машинка совсем капризничает!

Я обречённо прикрыл глаза.

Деньгам никто не платил, да я и не взял бы. Зато к вечеру крыльцо дома всё чаще начинало напоминать витрину деревенского магазина - то появлялась трёхлитровая банка мёда, то корзинка с яйцами, то горячие пирожки или копчёная рыба. Однажды утром обнаружил на лавке огромную тыкву, хотя до сих пор понятия не имею, кто её принёс.

— Они считают, что я голодаю? — спросил я.

— Благодарность она такая… да и для местных бабушек ты кожа да кости.

Я почему-то ничего не ответил.

Вечером, когда вернулся домой после очередного ремонта, возле двери стоял аккуратно перевязанный бечёвкой свёрток. Внутри - новая клетчатая рубашка, шерстяной свитер, две пары толстых носков и записка, написанная крупным дрожащим почерком.

“Телогрейку Прохору верни. Эта тебе больше идёт.”

Я перечитал записку ещё раз, и вышел во двор.

— Прохор!

Старик выглянул из сарая.

— Чего орёшь?

— Это кто принёс?

Он пожал плечами.

— Бабы.

— Какие именно?

— Все понемногу.

Я посмотрел на свёрток.

— Они что… сговорились?

— Конечно.

— И часто они так?

Прохор задумался.

— Если человек хороший - всегда.

Лукавый неожиданно тихо рассмеялся.

— Осторожнее, Олег. Ещё с месяц поживёшь, и свататься начнут.

Я усмехнулся.

— Пусть сначала очередь на ремонт закончится.

— Не закончится. У половины деревни уже все работает исправно?

Я довольно улыбнулся. Лукавый выдержал многозначительную паузу.

— Теперь специально начнут ломать.

Во дворе с самого утра было шумно. Возле калитки уже привычно собралась небольшая очередь из местных жителей, кто с ведром, кто с доской под мышкой, кто с дверной ручкой, которую решил принести отдельно от самой двери. Я как раз заканчивал прикручивать новую щеколду к калитке бабе Зине, когда на дорожке появилась невысокая полная женщина в тёмном платке с большим свёртком в руках.

— Олежек…

Я обернулся.

— Здравствуйте.

— Сынок, можно тебя на минутку?

Прохор, который строгал на крыльце какую-то палку исключительно потому, что без дела сидеть не умел, даже головы не поднял.

— Иди.

Мы отошли в сторону, и женщина осторожно положила свёрток на лавку и начала его разворачивать.

— Меня Марией зовут.

— Очень приятно.

— Все меня матушкой зовут.

Я удивлённо посмотрел на неё. Она улыбнулась.

— Муж мой батюшкой был. Хороший человек… пять лет уже, как Господь его забрал.

Она погладила сложенную сверху чёрную ткань.

— А одежда осталась.

Я молча кивнул.

— Жалко…

Она неожиданно улыбнулась.

— Ты не подумай ничего такого… просто примерь.

— Что?

— Рясу.

Я даже растерялся.

— Зачем?

— Не знаю.

Она пожала плечами совсем по-простому.

— Сердце просит.

— Матушка…

— Да только на минутку.

— Я же не священник.

— Так никто тебя им и не делает.

Я уже собирался отказаться ещё раз, но увидел, что вокруг нас незаметно собрались почти все бабушки, которые ещё минуту назад терпеливо ждали своей очереди.

— Да примерь, сынок.

— Что тебе стоит?

— Всё равно без дела стоишь.

— Очень даже при деле стою…

Лукавый тихо прыснул.

— Против коллектива ты не выстоишь.

Я тяжело вздохнул.

— Ладно… только чтобы вы потом от меня отстали.

Матушка просияла так, будто я только что согласился стать патриархом. Через минуту я уже стоял посреди двора в длинной чёрной рясе, которая неожиданно оказалась почти впору. Матушка медленно обошла меня кругом, поправила воротник, разгладила складку на рукаве. Глаза её подозрительно заблестели.

— Батюшка…

Она тут же смутилась и перекрестилась.

— Прости, Господи… показалось.

Лукавый на полном серьезе, которому я не поверил, припечатал:

⁃Все, теперь служить придется…

Я неловко переступил с ноги на ногу.

— Может… уже сниму?

— Сейчас, сейчас…

И именно в эту секунду возле калитки раздался такой визг тормозов, что несколько кур с испугу взлетели на забор. Во двор медленно въехал чёрный внедорожник, и я обречённо закрыл глаза.

— Только не они…

Двери машины открылись одновременно, из неё вышли двое уже знакомых мне крепких мужиков, сделали несколько шагов подняли головы и…

Повисла такая тишина, что даже петух, который до этого азартно орал, передумал.

Я стоял посреди двора в рясе, справа - матушка, слева Прохор. Позади меня выстроились бабушки.

Первым молчание нарушил Лукавый.

— Олег… Не двигайся.

— Почему?

— Мне интересно, чем все это закончится.

Главарь медленно снял солнцезащитные очки, посмотрел на наше собрание.

— Это…

Он явно пытался подобрать слова, матушка посмотрела на него с лёгким укором.

— Молодые люди… вы к батюшке?

Я открыл рот.

— Я вообще…

— Батюшка у нас скромный, — перебила баба Нюра. — Никогда себя не выпячивает.

— Очень скромный, — тут же подтвердила другая бабушка.

⁃Очень. - вставил пять копеек Прохор.

— Золотой человек.

— Всем помогает.

Главарь окончательно растерялся.

— Подождите… но он же…

— Наш батюшка, — ласково сказала матушка, заботливо поправляя мне воротник.

Я мысленно застонал, лукавый не стесняясь ржал. Причём так заразительно, что я с огромным трудом сохранял серьёзное лицо. Один из братков тихо наклонился к другому.

— Слушай… Мне кажется… мы как-то неудобно выходит…

Именно в этот момент баба Зина всплеснула руками:

— Ой, сынки! Раз уж приехали, может, сначала исповедуетесь? А то лица у вас какие-то… хмурые.

Во дворе снова стало тихо, главарь быстро посмотрел на своих людей, потом на меня и снял кепку, прокашлявшись.

— Мы… это… Кажется… Адресом ошиблись.

Прохор, не отрываясь от своей палки, спокойно кивнул.

— Бывает.

Братки молча развернулись, сели обратно в машину и так же молча уехали. Я ещё некоторое время смотрел вслед удаляющемуся внедорожнику, потом медленно повернулся к бабушкам.

— Может… теперь всё-таки сниму?

Матушка широко улыбнулась.

— Конечно, сынок.

Она аккуратно приняла рясу, словно боялась её помять, заботливо сложила, поблагодарила меня ещё раз и неторопливо ушла, а вместе с ней постепенно разошлась и вся деревенская очередь, ещё долго обсуждая, что «батюшка сегодня какой-то задумчивый».

Во дворе наконец стало тихо, я тяжело сел на лавку и закрыл лицо ладонями.

— Ну?

— Что «ну»?

— Можешь смеяться.

Несколько секунд Лукавый подозрительно молчал, тихо хрюкнул, и его прорвало. Он хохотал так, что я всерьёз начал опасаться за собственную голову.

— Всё? — мрачно спросил я минут через пять.

— Нет… подожди… я сейчас…

Он снова расхохотался.

— Две тысячи лет… Две тысячи лет люди пытались изгнать меня молитвами, постом, святой водой, монастырями, крестами, экзорцизмами…

Я обречённо кивнул.

— И?

— И ни разу…

Он снова захлебнулся смехом.

— Ни разу мне не приходилось спасаться… православной рясой!

Я не выдержал и тоже усмехнулся.

— Самое обидное, что я не задумывал это!

— Именно поэтому получилось так хорошо!

Он ещё немного посмеялся и неожиданно совершенно серьёзно добавил:

— Знаешь, Олег… Кажется, я начинаю понимать, почему ты до сих пор жив.

— Почему?

— Потому что ты совершенно непредсказуем.

Я покачал головой.

— Не я.

— А кто?

Я посмотрел в сторону дороги, по которой только что уехали братки, потом на опустевшую лавочку, где ещё минуту назад сидели бабушки.

— Люди.

Глава 7

После недели, проведённой в деревне, я надеялся на небольшой перекур между проблемами. Здесь по утрам будили петухи, вместо городского шума за окном перекликались ласточки, Прохор каждое утро придумывал мне новую работу, будто решил проверить, сколько всего умеет экзорцист, когда его лишили сверхъестественной силы. А вечерами сидел над тетрадями Семёныча, надеясь найти хотя бы одну запись, которая объяснила исчезновение Хюррем. Пока что поиски приносили исключительно знания о том, что капусту лучше сажать после дождя, коз нельзя оставлять наедине, а сосед Петров, если верить записям за разные годы, был человеком редкого постоянства и напивался на Троицу с такой завидной регулярностью, что вполне можно было сверять календарь.

— Не то читаешь, — лениво заметил Лукавый.

— А что, по-твоему, надо читать? Другой литературы у пеня нету…

— Последнюю тетрадь.

— Почему?

— Потому что все люди сначала читают первую.

Я только хмыкнул.

— Да ты наблюдательный!

Я уже собирался перевернуть очередную страницу, когда во дворе послышался такой топот, словно к дому неслась небольшая кавалерия. Через секунду дверь распахнулась без всякого стука, и в комнату буквально влетела баба Нюра, раскрасневшаяся, растрёпанная и совершенно запыхавшаяся.

— Проша! Беда!

Прохор даже не поднял головы от кружки.

— Какая на этот раз?

— Из лагеря приехали!

Старик спокойно сделал ещё один глоток чая.

— Ну приехали.

— Так не отдыхать же!

Только теперь он посмотрел на неё внимательно.

— Чего случилось?

Баба Нюра быстро перекрестилась, словно сама не очень хотела произносить это вслух.

— Дети опять мальчика видят.

В доме сразу стало тихо. Я медленно закрыл тетрадь.

— Какого мальчика?

— Одного и того же.

— Это воспитатели сказали?

— Они сейчас возле клуба стоят, председателя ищут, только тот с самого утра в район укатил, вот я и вспомнила, что у нас теперь свой… — она перевела взгляд на меня и на секунду задумалась. — …ну… этот…

— Экзорцист, — подсказал Прохор.

— Во-во. Экзорцист.

Лукавый, который обычно не упускал случая вставить очередную колкость, неожиданно промолчал.

Прохор тем временем уже поднялся из-за стола, спокойно натянул сапоги, взял старую кепку с вешалки и коротко бросил:

— Пошли в лагерь.

— Вы тоже?

Старик посмотрел на меня так, словно вопрос был совершенно бессмысленным.

— Конечно.

— Зачем?

— Любопытно.

Он немного подумал и добавил:

— Да и дети меня знают.

Я быстро сунул тетрадь обратно на полку, машинально проверил, лежит ли в рюкзаке крест, бутылочка со святой водой и фонарик, хотя прекрасно понимал, что в последнее время весь этот набор скорее успокаивал меня самого, чем помогал в работе.

Дорога до лагеря заняла минут сорок. Сначала мы шли по деревенской улице, потом свернули на узкую лесную тропинку, которая петляла между соснами, то поднимаясь на холм, то снова уходя вниз, и если бы не Прохор, шагавший впереди с видом, будто знает здесь каждую кочку по имени отчеству, я бы уже давно решил, что мы заблудились.

— Далеко ещё? — спросил я.

— Нет.

Минут через десять я снова не выдержал.

— А теперь?

— Теперь поближе.

Лукавый тихо хмыкнул.

— Очень содержательный человек.

— Зато честный, — буркнул я.

Лес неожиданно расступился, и впереди показался большой деревянный забор, выкрашенный в зелёный цвет, за которым слышались детские голоса, смех и свисток. Над воротами висела старая, чуть выцветшая вывеска: «Детский оздоровительный лагерь “Лесные ключи”». Внутри всё выглядело удивительно живым: кто-то играл в футбол, малыши рисовали мелками прямо на асфальте, две девочки старательно плели венок из ромашек, а возле корпуса мальчишки с азартом спорили, кто сильнее - медведь или трактор.

— Медведь! — кричал один.

— Трактор!

— Медведь!

— Если трактор большой, то трактор!

— А если медведь очень злой?

— Тогда трактористу не повезло!

Я невольно улыбнулся.

— Страшное место, — пробормотал Лукавый.

— Почему?

— Детская логика страшнее любой демонологии.

Возле административного корпуса нас уже ждали. Молодой парень в очках, судя по всему директор лагеря, нервно ходил взад-вперёд, то и дело поглядывая на часы, а рядом с ним стояла высокая девушка в спортивных брюках, выцветшей синей футболке и кедах, испачканных землёй так, будто она только что копала картошку, а не работала с детьми. Светлые волосы были собраны в небрежный хвост, на правом колене красовалась свежая зелёная полоса от травы, а в руке она держала баскетбольный мяч.

Увидев нас, директор заметно оживился.

— Слава Богу, приехали!

Девушка посмотрела на меня быстрым внимательным взглядом, задержалась буквально на секунду и сразу снова повернулась к мальчишке лет восьми, который настойчиво тянул её за рукав.

— Лена! Лена! А можно мы ещё полчасика поиграем?

— Можно, если через полчасика ты сам найдёшь мне пятьдесят детей на полдник.

— Пятьдесят?!

— Ну хорошо… сорок девять. Один уже передо мной.

Мальчишка довольно засмеялся и убежал.

Я почему-то продолжал смотреть ей вслед.

— Не туда смотришь, — лениво сказал Лукавый.

— А куда надо?

— На мяч.

— Почему?

— Потому что через минуту он прилетит тебе в голову.

Я даже не успел ничего ответить.

— Лена! Лови!

С другого конца площадки кто-то слишком сильно бросил мяч. Девушка мгновенно развернулась, поймала его одной рукой, даже не взглянув в ту сторону, откуда он летел, легко крутанула на ладони и точным броском отправила обратно.

— Спасибо! — донеслось издалека.

— Не за что!

Я невольно присвистнул.

— Баскетбол?

Она впервые посмотрела прямо на меня и спокойно кивнула.

— Раньше. А теперь занимаюсь детьми.

И сказала она это так просто, без капли сожаления или желания произвести впечатление, словно для неё ответ был совершенно очевиден.

Прохор тихонько кашлянул.

— Ну что… рассказывайте, кого именно у вас тут видят.

Улыбка исчезла с лица директора почти мгновенно, а Лена неожиданно стала очень серьёзной.

— Если честно… — тихо сказала она. — Я уже не уверена, кто или что это…

Директор лагеря устало снял очки, машинально протёр их краем футболки и тяжело вздохнул.

— Если бы мне кто-нибудь рассказал такую историю неделю назад, я бы сам посоветовал человеку больше спать и меньше смотреть телевизор. Честное слово, я до последнего надеялся, что это обычная детская страшилка.

— Мы тоже, — тихо сказала Лена. — Только дети точно не договорились!

Она наклонилась, подняла с земли кем-то брошенный свисток и привычным движением сунула его в карман.

— Сначала один мальчик сказал, что ночью видел возле забора какого-то ребёнка. Мы решили, что ему приснилось. Потом через день то же самое рассказала девочка из другого корпуса. Потом ещё двое.

Я нахмурился.

— И что они рассказывали?

— Почти одно и то же, толко детали отличаются. Один говорит, что он босой, другой запомнил красную рубашку. Девочка уверяет, что у него были очень светлые волосы. Но есть вещи, которые повторяются всегда.

Я невольно переглянулся с Прохором.

— Какие?

Лена замолчала буквально на секунду.

— Например, он всё время улыбается. И выбирает детей, что получили выговор в тот день.

Именно это мне понравилось меньше всего.

— И всё?

— Нет, еще зовёт играть с собой.

Во дворе по-прежнему смеялись дети, кто-то гонял мяч, девчонки прыгали через резинку, а мне стало очень неуютно.

— Куда?

— В лес.

Наступила короткая тишина, директор нервно сцепил пальцы.

— Мы сначала даже не придали этому значения. Ну мало ли, дети фантазируют. Но потом один мальчишка среди ночи вышел из корпуса.

— Лунатик?

— Нет. Он прекрасно помнит, как проснулся, оделся и пошёл. Потому что… его позвали.

Я почувствовал, как Лукавый наконец пошевелился.

— Что скажешь? — мысленно спросил я.

Он ответил не сразу.

— Пока нечего говорить. Любая моя догадка сейчас будет глупее правды.

Я машинально кивнул, Лена заметила это движение.

— Простите… вы сейчас со мной согласились или сами с собой разговариваете?

Я на секунду замер.

— Привычка думать вслух.

— Понятно.

По её лицу было совершенно ясно, что ничего ей не понятно, но уточнять она не стала.

— И сколько детей его видели? — спросил я.

— Если считать только тех, кто признался, — восемь. Но я думаю… их гораздо больше.

Она посмотрела на игровую площадку, где малыши строили крепость из песка, и тихо добавила:

— Просто не каждый ребёнок расскажет взрослому, что ночью разговаривал с мальчиком, которого никто, кроме него, не видел.

Прохор впервые за всё время заговорил.

— Где увидели первого?

— Возле старых качелей, — сразу ответила Лена.

— Они далеко?

— Минут пять пешком. На самой окраине лагеря. Мы их давно хотели убрать, но всё руки не доходили.

Прохор медленно кивнул.

— Тогда сначала туда.

Лена повела нас по территории лагеря, на ходу здороваясь то с воспитателями, то с детьми, и я довольно быстро понял, что здесь она знает не только каждого ребёнка по имени, но ещё и прекрасно помнит, кто терпеть не может молочную кашу, кто боится грозы, а кто обязательно попытается стащить лишнюю булочку перед обедом.

— Димка, слезай оттуда! — крикнула она, даже не оборачиваясь.

Где-то за нашей спиной обречённо вздохнули.

— Уже слезаю…

Я невольно улыбнулся.

— Откуда вы знаете, что он опять куда-то залез?

— Потому что он всегда куда-нибудь залезает.

Через несколько шагов она снова остановилась.

— Кать, не беги.

Маленькая девочка послушно перешла на шаг.

— Спасибо.

Я посмотрел на Лену.

— У вас глаза на затылке?

— Почти.

— Удобно.

— Иногда.

Прохор негромко кашлянул.

— Где качели?

— Сейчас покажу.

Мы прошли ещё немного, и весёлые детские голоса постепенно остались позади. Корпуса закончились, асфальтовая дорожка сменилась песчаной тропинкой, а впереди показалась небольшая поляна, на которой стояли старые металлические качели с облупившейся зелёной краской. Судя по ржавчине, ими давно никто не пользовался.

Я медленно подошёл ближе - совершенно обычные качели, обычная поляна, обычный лес.

— Здесь?

Лена кивнула.

— Почти все дети говорят, что впервые увидели его именно отсюда.

Я присел возле одной из стоек, машинально коснулся ладонью холодного металла и почти сразу понял, что не чувствую ровным счётом ничего. Нет того странного ощущения, которое обычно появлялось рядом с нечистью.

Лукавый тоже молчал.

— Что скажешь?

— Пока только одно. Если бы я увидел это место без объяснений, то решил, что зря приехал.

Я медленно поднялся.

— Вот и я так думаю.

Лена внимательно посмотрела на меня.

— Все хорошо или плохо?

— Пока не знаю.

Она неожиданно улыбнулась.

— У вас очень интересная профессия.

— Почему?

— Потому что вы уже третий человек, который приехал сюда помогать… и первый, кто честно сказал: “Не знаю”.

Я невольно усмехнулся.

— В моей работе это случается гораздо чаще, чем хотелось бы.

Несколько секунд мы молча смотрели на лес.

Потом я повернулся к Лене.

— Скажите честно… сегодня кого-нибудь уже наказали?

Она удивлённо моргнула.

— Простите?

— Наказали.

— В каком смысле?

— Без прогулки оставили. Лишили телефона. Поставили дежурить. Что-нибудь такое.

Она смотрела на меня всё более подозрительно.

— Есть один.

— За что?

— Вместе с другом полез через забор за земляникой. Друг убежал, а этот попался.

Я удовлетворённо кивнул.

— Отлично.

— Что именно отлично?

— Сегодня ночью мы будем ловить вашего мальчика.

Лена несколько секунд молчала, потом очень серьёзно спросила:

— Вы сейчас пошутили? То есть вы предлагаете устроить засаду…

— Да.

— …на привидение?

— Именно.

Лена медленно перевела взгляд на Прохора.

— Он всегда такой?

Прохор пожал плечами.

— Первый раз вижу.

Лукавый тихонько хмыкнул.

— Поздравляю! Экзорцизм… уровня «охоты на шестилетку».

Я мысленно вздохнул.

— Самому неловко, но других идей пока нет.

Лена ещё несколько секунд смотрела на меня, потом неожиданно вздохнула и медленно покачала головой.

— Если честно, это самая странная идея, которую я слышала за последние несколько дней. Но все остальные были ещё хуже.

Я вопросительно поднял бровь.

— Один психолог предложил устроить конкурс рисунков и попросить детей нарисовать этого мальчика. Районный психиатр сказал, что это коллективная фантазия. Директор собирался вызвать полицию и прочесать лес. А одна воспитательница вообще решила, что всему виной слишком много сахара после ужина.

— И помогло?

— Только сахар детям уменьшили. Мальчик всё равно приходит.

Я невольно усмехнулся.

— Тогда, пожалуй, попробуем мой способ.

Она немного подумала, потом наконец кивнула.

— А почему бы нет? Хуже уже не станет.

— Поверьте, это очень опасная фраза. После неё обычно становится.

Прохор негромко кашлянул.

— До темноты ещё часа четыре.

— И что будем делать? — спросил я.

Старик посмотрел на лагерь.

— Жить.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Походи, посмотри, поговори с детьми. Бывает, взрослые зацикливаются на том, что дети давно разгадали.

Лукавый неожиданно одобрительно хмыкнул.

— Старик дело говорит.

— Запомню этот день. Ты впервые за всё время согласился с человеком.

— Не с человеком.

— А с кем?

— С мыслью.

Ночь опустилась на лагерь почти незаметно. Сначала стихли детские голоса, потом один за другим погасли окна корпусов, лишь в комнате дежурного воспитателя ещё горел мягкий жёлтый свет, а над деревьями медленно поднималась почти круглая луна, настолько яркая, что лес не исчез в темноте, а стал серебристым.

Мы договорились, что никаких героических засад устраивать не будем. Ваню уложили спать как обычно, никто не говорил ему ни слова о нашем плане, а сами разошлись по местам так, чтобы видеть дорожку, ведущую от корпуса к старым качелям. Лена устроилась возле крыльца, делая вид, что читает книгу. Прохор вообще куда-то исчез, я даже спрашивать не стал.

— Где старик? — всё-таки поинтересовался Лукавый.

— Понятия не имею.

— Вот и он, думаю, тоже не знает.

Я уселся за толстую сосну неподалёку от качелей, поправил куртку, попытался устроиться поудобнее и почти сразу понял, что удобных сосен природа почему-то не предусмотрела.

— Ну как?

— Жёстковато.

Первые полчаса не происходило вообще ничего. Где-то далеко ухнула сова, ветер лениво шевелил верхушки сосен, изредка поскрипывали старые качели, хотя ветра почти не чувствовалось, а я всё сильнее начинал подозревать, что выгляжу полным идиотом.

— Если до утра ничего не произойдет, — тихо сказал я, — можешь смеяться сколько угодно.

— Уже начал.

Я посмотрел на часы - половина первого. Ничего… без десяти час - тихо.

— Кажется, сегодня у вашего мальчика выходной.

— Или он заметил засаду.

— Очень смешно.

— А я серьёзно.

Я хотел ответить, но в этот момент где-то со стороны корпусов очень тихо скрипнула дверь, из темноты показалась маленькая фигурка Вани. Он был босиком, в той же пижаме, что и вечером, и шёл совершенно спокойно, даже не оглядываясь по сторонам, словно давно знал дорогу.

Я дождался, пока он пройдёт мимо качелей, и осторожно двинулся следом, стараясь наступать только на мягкую траву.

Мальчик свернул на едва заметную тропинку, уходившую в лес, я тоже. Через несколько десятков шагов лагерь почти исчез за деревьями, и стало удивительно тихо.

Лукавый неожиданно перестал шутить.

— Смотри внимательно, и не спеши.

Ваня тем временем вышел на небольшую круглую поляну, освещённую луной, остановился и радостно улыбнулся, будто наконец дождался того, кого так долго искал.

Я медленно выглянул из-за сосны - поляна была совершенно пустой.

Ваня улыбнулся ещё шире, сделал маленький шаг вперёд и поднял руку так естественно, словно перед ним действительно кто-то стоял.

— Привет… — совсем тихо сказал он.

Несколько секунд ничего не происходило. Я же пытался в ночи разглядеть второго человека… Или призрака.

Потом мальчик вдруг счастливо засмеялся…

…и крепко сжал чью-то ладонь.

Глава 8

— Нет, я всё понимаю… — пробормотал я, пытаясь отдышаться. — Но либо теряю форму, либо современные дети очень быстрые.

— Скорее второе, — совершенно спокойно ответил Лукавый. — У них заряд батарейки еще не истрачен.

— Очень смешно.

Вообще было не смешно. Минуту назад Ваня совершенно спокойно поздоровался с кем-то невидимым, взял его за руку и вдруг так резво припустил по лесной тропинке, словно они с приятелем опаздывали на последний автобус. Я, конечно, тоже побежал, но довольно быстро выяснил неприятную вещь: в сорок лет догонять десятилетнего мальчишку по ночному лесу - удовольствие сильно на любителя.

— Стой! — крикнул я.

Ваня даже не обернулся.

— Вот ведь…

Я прибавил шаг. Лес становился всё гуще. Днём я бы этого, наверное, даже не заметил, но сейчас постоянно приходилось то пригибаться под низкими ветками, то обходить упавшие стволы, то перепрыгивать через корни, которые с каким-то подозрительным постоянством оказывались именно там, куда я собирался поставить ногу.

— Мне одному кажется, что этот лес меня недолюбливает?

— Не знаю, может и вправду ты ему не нравишься.

— Прекрасно.

Ваня тем временем легко перепрыгнул через небольшой ручей и побежал дальше. Я перепрыгнул следом, чуть не уехал второй ногой в воду, еле устояв. Чисто чудо.

— Ловко, — заметил Лукавый.

— Замолчи.

Через несколько минут лес неожиданно закончился. Деревья резко разошлись в стороны, словно кто-то специально расчистил большое круглое пространство, а прямо посередине лежал небольшой пруд, совершенно неподвижный, гладкий, будто его поверхность была не водой, а тёмным стеклом.

Ваня уже стоял у самого берега, и я наконец догнал его и, тяжело дыша, положил руку ему на плечо.

— Ну всё… набегался.

Он поднял на меня удивлённые глаза.

— Дядя Олег?

— Домой пора.

— Но мы только пришли.

— Мы?

— Ну да.

Он совершенно спокойно повернулся… к пустому месту рядом с собой.

— Правда?

Я машинально проследил за его взглядом - никого.

— Вань, здесь же…

Я не договорил, совершенно случайно посмотрев вниз на воду. И замер. В отражении пруда нас было трое.

Я.

Ваня.

И ещё один мальчик, спокойно стоявший между нами.

Ещё раз сравнил картинки реальности и отражения: возле Вани по-прежнему было пусто, зато в отражении между нами спокойно стоял босой мальчишка, и чем дольше я на него смотрел, тем сильнее крепло ощущение, что передо мной вовсе не ребёнок. Было в его лице что-то неправильное, не страшное, а древнее, словно он существовал здесь задолго до того, как кто-то построил лагерь, деревню и даже протоптать первую тропинку через этот лес.

Я медленно поднял голову.

— Нет… — пробормотал я. — Так не бывает.

Ваня удивлённо посмотрел сначала на меня, потом куда-то рядом с собой, будто прислушался, и неожиданно улыбнулся.

— Он говорит, вы смешной.

Я перевёл взгляд на мальчишку.

— Кто говорит?

— Он.

— Где “он”?

Ваня совершенно искренне удивился.

— Да вот же.

И опять показал рукой в пустое место возле себя.

Я тяжело вздохнул.

— Нет, Вань, ты сейчас вообще не помогаешь.

Мальчик снова ненадолго замолчал, словно внимательно слушал невидимого собеседника, потом кивнул и уже гораздо серьёзнее сказал:

— Он спрашивает, зачем вы за нами пошли.

— Затем, что взрослые обычно не любят, когда дети среди ночи уходят в лес.

Ваня выслушал ответ и тихонько рассмеялся.

— Он говорит… лес ночью безопаснее города.

— Очень спорно.

— Не для него.

Я снова машинально посмотрел в воду. Лесной мальчик стоял совершенно неподвижно, не сводя с меня глаз, и почему-то именно это спокойствие беспокоило сильнее всего. Бес обязательно начал бы пугать, призрак попытался бы что-нибудь показать, любая другая нечисть уже давно полезла бы демонстрировать характер, а этот просто смотрел так внимательно, словно пытался разобрать, почему я до сих пор ничего не понимаю.

— Передай ему, — сказал я, уже сам не замечая, насколько естественным становится этот странный разговор, — что разговаривать через ребёнка не очень удобно.

Ваня опять прислушался, потом виновато пожал плечами.

— Не может - вы его не слышите.

— Это я уже понял.

— Нет… — мальчик покачал головой. — Не просто не слышите.

Он снова ненадолго замолчал, словно боялся перепутать слова.

— Он говорит… вы смотрите лишь по-человечески.

Последние слова прозвучали так странно, что я не смог понять их смысла.

— Это как?

Ваня снова выслушал невидимого собеседника, потом медленно подошёл к самой кромке воды, присел на корточки и ладонью легко коснулся гладкой поверхности пруда. Кругов почти не было, вода едва заметно дрогнула, словно ждала этого прикосновения.

— Он говорит… если хотите его увидеть по-настоящему…

Мальчик поднял на меня глаза.

— Нужно умыться водой с его отражения.

Если вдуматься, предложение выглядело откровенно сомнительным. Посреди ночи, в каком-то лесном пруду, по совету существа, которого я вижу исключительно в отражении, взять и умыться неизвестно чем. С другой стороны… За последние две недели я разговаривал с дьяволом, убегал от братков в рясе, жил в деревне, где бабушки безошибочно узнают Лукавого, а теперь стоял посреди леса и обсуждал правила гигиены с мальчишкой, существование которого официальная медицина наверняка объяснила бы мягкими стенами и успокоительными. На этом фоне обычное умывание выглядело почти здравой идеей.

— Ну что ж, — пробормотал я. — Или ослепну… или прозрею.

— Очень оптимистично, — заметил Лукавый.

— А у меня богатый выбор?

— Нет.

— Тогда не буду тянуть.

Я медленно присел возле самой кромки пруда. Вода казалась совершенно неподвижной, словно под ладонями была не она, а отполированное до зеркального блеска стекло. Несколько секунд смотрел на своё отражение, которое вдруг показалось каким-то чужим, потом осторожно опустил руки в воду…

Она оказалась тёплой, а не прохладной после ночи, тем более не ледяной, как положено лесному пруду.

— Странно… — тихо сказал я.

Никто не ответил.

Я зачерпнул воду обеими ладонями, ещё раз посмотрел в отражение, где лесовик продолжал спокойно стоять рядом с Ваней, глубоко вздохнул и плеснул себе в лицо.

И ничего не произошло.

Я несколько секунд сидел с закрытыми глазами, ожидая чего угодно - вспышки, боли, хотя бы лёгкого головокружения, но вокруг по-прежнему шумел ночной лес, стрекотали кузнечики, а где-то совсем далеко ухнула сова.

— Ну вот, — пробормотал я, вытирая лицо рукавом. — Зато умылся.

Я уже собирался сообщить лесовику всё, что думаю о его народной медицине, как вдруг понял, что вокруг стало тихо. Я медленно поднял голову и замер: вокруг были те же сосны, пруд, Ваня… и еще множество существ. То здесь, то там мелькали полупрозрачные силуэты, похожие на туман, только спешащий по своим делам, совершенно не обращая на меня внимания. На старом пне сидело крошечное существо размером с белку и сосредоточенно грызло шишку. Высоко над водой медленно проплыли несколько светящихся огоньков, похожих на светлячков, только слишком больших для обычных насекомых, а возле самой кромки пруда какая-то маленькая лохматая тварюшка деловито умывала морду, смешно фыркая после каждого движения.

Я несколько раз быстро моргнул, картинка не изменилась.

— Ну… — медленно произнёс я. — Кажется… всё-таки прозрел.

— Поздравляю, — спокойно сказал Лукавый.

Мир остался прежним, и одновременно стал совершенно другим. Будто всю жизнь я ходил с плотно закрытыми глазами и только сейчас впервые их открыл.

— Господи… — тихо сказал я.

— Да, — неожиданно серьёзно ответил Лукавый. — Он очень интересно всё придумал.

Лесовик ещё несколько секунд молча смотрел на меня, словно решая, стоит ли вообще продолжать разговор, потом медленно перевёл взгляд куда-то за мою спину, где тёмной стеной поднимались сосны.

— Теперь ты слышишь меня?

— Слышу.

— Тогда слушай внимательно.

Никакой торжественности в его голосе не было. Он говорил спокойно, словно объяснял очевидную вещь, которую я почему-то до сих пор не понял.

— Лес остался один без лесника.

Я невольно усмехнулся.

— Так это не ко мне, я в деревьях не очень разбираюсь.

Он даже не улыбнулся.

— Не того, кто рубит. Другого.

Я перестал улыбаться.

— Продолжай.

Лесовик поднял руку и медленно провёл ладонью по воздуху. Где-то совсем рядом тихо зашелестели листья.

— Лес нужно лечить. Показывать зверям воду, когда приходит засуха. Отводить огонь, закрывать старые норы, беречь молодые деревья…

Я слушал молча.

— Один я уже не успеваю. И поэтому ищу человека.

— Среди детей?

— Среди всех.

Я перевёл взгляд на Ваню - тот спокойно стоял рядом, словно речь шла вовсе не о нём.

— А если не найдёшь?

Лесовик ответил сразу.

— Тогда просто буду забирать.

Мне очень не понравилось, насколько спокойно это прозвучало.

— Кого?

— Мальчиков. Буду их учить, и они вырастут лесниками.

— Они вообще могут захотеть стать врачами. Или пожарными.

Он посмотрел на меня с лёгким недоумением.

— Тогда лес умрёт.

Несколько секунд никто не говорил, даже Лукавый молчал.

Я тяжело вздохнул.

— Послушай… мне очень жаль тебя расстраивать, но детей я тебе отдавать не собираюсь.

— Знаю.

— Тогда зачем рассказал?

Лесовик впервые посмотрел мне прямо в глаза.

— Потому что теперь ты видишь, и можешь найти того, кого не смог найти я.

Я невольно хмыкнул.

— То есть работу предлагаешь?

— Прошу.

Я почесал затылок.

— Знаешь… это, пожалуй, самая странная просьба, которую я слышал за последние годы.

— Поможешь?

Я честно задумался, потом медленно покачал головой.

— Не знаю. Но обещаю одно - дети больше не понадобятся.

Лесовик ничего не ответил, только долго смотрел на меня, и едва заметно кивнул.

— Хорошо, но не затягивай.

Проснулся я поздно. Точнее, по деревенским меркам уже почти к обеду, потому что, когда спустился вниз, Прохор успел не только истопить печь, покормить кур и сходить к соседу за молоком, но ещё и дважды обругать козу, которая, судя по его недовольному бурчанию, опять пыталась что-то сожрать.

— Проснулся? — буркнул он, не поднимая головы от картошки, которую чистил с космической скоростью и сноровкой, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Почти.

Я уселся за стол, а Прохор молча поставил передо мной кружку горячего чая и тарелку с ещё дымящейся картошкой.

— Ну? Нашёл своего мальчика?

Нож в его руке продолжал быстро снимать кожуру, словно вопрос был совершенно обычным, но я сразу понял, что старик внимательно слушает каждое слово.

— Нашёл.

На этот раз нож всё-таки остановился.

— И?

— Это не мальчик.

Прохор спокойно кивнул.

— Знаю.

Я даже перестал жевать.

— В каком смысле знаешь?

— В самом прямом.

— То есть ты всё это время был в курсе?

— Конечно.

Я несколько секунд молча смотрел на него.

— И ничего не сказал?

Старик пожал плечами с таким видом, будто ответ был совершенно очевиден.

— Ты бы всё равно не поверил.

Честно говоря… возразить было нечем.

Минут пять мы завтракали, а потом я всё-таки рассказал ему всё, что произошло ночью, начиная с пруда и странного отражения, заканчивая разговором с лесовиком и тем, что теперь вижу вещи, существование которых ещё вчера счёл бы очень веской причиной обратиться к хорошему психиатру. Прохор слушал внимательно, ни разу не перебив меня, только время от времени кивал, словно большая часть услышанного давно не была для него новостью. Когда я закончил, он немного подумал, потом тяжело вздохнул и негромко сказал:

— Плохо… Значит, и до леса добралась зараза .

— Какая зараза ?

— Одиночество.

Он отодвинул пустую тарелку, задумчиво почесал подбородок и некоторое время сидел молча, явно перебирая в голове всех жителей деревни.

— Значит, нужен человек…такой, чтобы жил здесь постоянно.

— Да.

— Лес знал лучше собственной квартиры.

— Желательно.

— И не сбежит через неделю.

— Это вообще было бы идеально.

Старик снова задумался.

— Стариков много, но бегать по лесу они уже не смогут.

— Не смогут.

— Молодёжи почти нет.

— Почти нет.

За столом опять повисла тишина.

— Возьмите меня, — неожиданно предложил Лукавый.

— Обойдёшься.

— Жалко.

Прохор вдруг хлопнул ладонью по столу так неожиданно, что я даже вздрогнул.

— Есть один! Колька Петров.

— Это который…

— Прапорщик.

Я сразу оживился.

— Военный пенсионер?

— Только вышел.

— Лес знает?

— Всю жизнь здесь прожил.

— Рыбак?

— И рыбак, и охотник.

— Руки на месте?

Прохор даже посмотрел на меня с лёгкой обидой.

— Конечно на месте. Не на Авито же мы лесника ищем.

Я усмехнулся.

— Тогда пошли знакомиться.

Минут через двадцать мы открывали калитку небольшого дома на самом краю деревни, откуда до леса было рукой подать. Во дворе с таким азартом кололи дрова, что щепки разлетались во все стороны, а топор мелькал с такой скоростью, словно хозяин решил расквитаться сразу со всеми деревьями района.

— Дома! — громко крикнул Прохор.

Из-за поленницы появился здоровенный мужик с широченными плечами, густыми усами и военной выправкой, которую не смогла бы исправить даже пенсия.

— Проша! Какими судьбами?

Я покосился на старика. Тот едва заметно кивнул, кандидат действительно выглядел многообещающе.

Но ответить никто не успел. Дверь дома широко распахнулась, и во двор вышла женщина примерно его лет в старом фартуке, резиновых сапогах и с огромной корзиной грибов в руках. Не глядя она запускала руку в корзину, одним движением вытащила гриб, тут же бросала его в нужную сторону и спокойно комментировала:

— Червивый.

Следующий.

— Перерос.

Следующий.

— На сушку.

Следующий.

— Курам.

Я удивлённо посмотрел на Прохора.

— Она что… даже не смотрит?

Пальцы работали быстрее глаз, зная каждый гриб на ощупь.

— Проша! Ты чего в калитке застрял? Заходи уже! Или опять только языком работать пришёл?

Прохор только усмехнулся.

— Слушай… — тихо сказал я. — А прапорщик-то, похоже, всю жизнь под каблуком.

— Всю.

— Жалко мужика.

— Не спеши.

В этот момент бывший прапорщик попытался что-то сказать, но жена даже головы не повернула.

— Молчи, Колька.

И Колька… молча закрыл рот. Я несколько секунд смотрел то на него, то на неё, потом перевёл взгляд на Прохора. Но старик почему-то тоже смотрел вовсе не на бывшего прапорщика - только на его жену.

А потом вдруг негромко сказал:

— Кажется… мы не к тому человеку пришли. Но все равно попали!

Я снова посмотрел на женщину, которая за это время успела перебрать полкорзины грибов, согнать курицу с крыльца, крикнуть кому-то через забор, чтобы не ставили машину возле колодца, и походя поднять с земли тяжеленное полено, словно оно вообще ничего не весило.

— Да… — невольно усмехнулся я. — Если честно, я бы с ней тоже спорить не рискнул.

Прохор тихо хмыкнул.

— Вот и лесовик, думаю, тоже не рискнёт.

Пока мы пили чай, Петрович почти не разговаривал. Не потому, что был необщительным, а потому, что всякий раз, когда он открывал рот, жена без всякого злого умысла успевала ответить первой.

— Николай у нас охотник.

— Уже нет, — тут же поправила она. — Спина после той зимы разболелась.

— Ну иногда…

— Один раз за год сходил. И то заблудился.

Петрович тихо кашлянул.

— Не заблудился.

— Конечно, просто три часа вокруг болота круги нарезал.

Я осторожно посмотрел на Прохора, тот с самым серьёзным видом пил чай. Похоже здесь так всегда общались. Наконец я решил перейти к делу.

— Мария Ивановна…

— Ну?

— У нас к вам… необычная просьба.

Она сразу насторожилась.

— Денег не дам.

— Нет-нет.

— Самогон тоже.

— Да нам и не надо…

— Тогда говорите.

Я глубоко вдохнул.

— Мы хотели предложить вам… ненадолго стать лесником.

В доме наступила тишина, Петрович медленно поставил кружку на стол. Посмотрел на нас с Прохором и неожиданно перекрестился. Мария Ивановна думала секунд пять, и спросила совершенно спокойно:

— Вы с утра уже начали?

— Нет.

— Жалко.

Я вздохнул.

— Если честно… история длинная.

— А покороче?

— В лесу живёт лесовик.

— Ага.

— Он ищет человека.

— Угу.

— Чтобы тот помогал ему следить за лесом.

— Понятно.

Она отпила чай.

— Дураков, значит, не нашёл.

Петрович неожиданно фыркнул в кружку, и я впервые увидел, как он улыбается. Прохор пнул меня ногой под столом.

Я продолжил историю, добавил чуть драмы и через десять рассказал всё.

Мария Ивановна поднялась и подошла к окну, долго смотрела на лес. И вдруг сказала:

— Не пойду.

Я уже приготовился уговаривать, но неожиданно вмешался Петрович.

— Маш…

Она обернулась.

— Чего?

— А может… сходишь?

Она подозрительно прищурилась.

— Это ещё почему?

Петрович мгновенно понял, что наступил на тонкий лёд.

— Ну… людям помочь…

— Каким людям?

— Всем.

— Это каким это всем?

— Лесу…

Она продолжала смотреть, Петрович начал заметно нервничать.

— И… зверям…мне.

Я едва не подавился чаем, Мария Ивановна медленно сложила руки на груди.

— То есть ты хочешь отправить родную жену неизвестно к кому в лес…

Петрович обречённо опустил голову.

— Чтобы дома спокойно телевизор смотреть?

— Нет…

— Чтобы никто не говорил тебе вынести мусор?

— Нет…

— Чтобы можно было носки под диван бросать?

Петрович тяжело вздохнул.

— Ну… немножко…

Я не выдержал. Прохор тоже отвернулся к окну и начал подозрительно кашлять.

Даже Лукавый тихо сказал:

— Бедолага…

Мария Ивановна выдержала паузу, и вдруг расхохоталась.

— Ладно уж.

Петрович осторожно поднял голову.

— Правда?

Он просиял так искренне, что мне даже стало его жалко.

— Только учти, Колька… если твой лесовик окажется таким же лодырем, как ты…

Она закатала рукава.

— Я и его быстро работать научу.

Где-то очень далеко за окном неожиданно каркнула ворона.

Лукавый тихо хмыкнул.

— Не знаю, как лесовик, но мне кажется, лес немного испугался.

До пруда мы добрались уже ближе к вечеру. Всю дорогу Мария Ивановна шла впереди, уверенно раздвигая кусты палкой, будто сама вытоптала эту тропу, а мы с Прохором и Петровичем только успевали обходить ветки да коряги.

— Осторожнее! — в очередной раз бросил я.

— Чего?

— Корень.

Она даже не посмотрела вниз.

— Он здесь каждую весну торчит, слева обойди.

Я машинально послушался.

Лукавый тихо усмехнулся.

— Кажется, она знает этот лес лучше всех вас вместе взятых.

— Уже понял.

Петрович шёл последним и всю дорогу подозрительно молчал. Я несколько раз оглядывался, и видел, что он хотел оказаться где-нибудь в другом месте. Желательно дома, перед телевизором, и кастрюли с борщом.

Лес встретил нас непривычной тишиной, даже птицы словно куда-то исчезли. Мария Ивановна остановилась у самого берега и огляделась.

— Ну? Где твой…

Она запнулась.

— Лесник.

— Вообще-то лесовик.

— Один чёрт.

Лукавый негромко прыснул. Я мысленно попросил его заткнуться.

Несколько секунд ничего не происходило, но вдруг вода в пруду едва заметно дрогнула, и я увидел его. Он спокойно вышел из-за старой ивы и остановился в нескольких шагах от нас. Мария Ивановна ничего не сказала, только внимательно посмотрела на него.

— Этот? Худоват.

Я едва не поперхнулся.

⁃Ну не варить же его!

Лесовик медленно повернул голову. Кажется, за всю очень длинную жизнь его ещё никто так не оценивал.

Наконец лесовик негромко произнёс:

— Это она?

— Она, — кивнул я.

Мария Ивановна нахмурилась.

— А чего он такой зелёный?

— Он не зелёный…

— Очень даже зелёный.

Лесовик впервые за всё время выглядел… растерянным.

Петрович тихонько придвинулся ко мне.

— Слушай, она его так не обидит?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю…

Лесовик наконец собрался с мыслями.

— Ты… будешь хранить лес?

Мария Ивановна фыркнула.

— Сначала хозяйство покажи.

Я не выдержал и отвернулся, Лукавый откровенно ржал, Лесовик же совершенно серьёзно кивнул, развернулся и пошёл в глубь чащи.

Мария Ивановна, ни секунды не раздумывая, двинулась следом, но через несколько шагов она вдруг остановилась.

— Эй!

Лесовик обернулся.

— А валежник собирать можно?

— Можно.

— Уже хорошо, пошли дальше.

Я покосился на Прохора - старик стоял, сунув руки в карманы, и улыбался в бороду.

— Чего?

— Да вот … Первый раз вижу, что б лесовика принимали по собеседованию в свой же лес.

Я очень надеюсь, что лесовик то собеседование всё-таки прошёл и его оставили работать в лесу. Во всяком случае, когда мы уходили, Мария Ивановна уже вовсю расспрашивала его, где лучше собирать грузди, кто без спроса ломает молодые берёзки и почему на дальнем болоте опять развелось столько комаров, а сам лесовик слушал её с таким сосредоточенным видом, будто понимал: если сейчас ответить неправильно, никакого испытательного срока ему не дадут.

Досматривать эту картину я уже не стал. Мы молча дошли до дома Прохора, поужинали, Петрович, неожиданно оказавшийся самым счастливым человеком в деревне, достал из шкафа бутылку самогона и торжественно предложил выпить за новую должность собственной жены.

— За лесничиху! — с совершенно серьёзным лицом объявил он, поднимая рюмку.

— За лесовика, — поправил я.

— Нет… — Петрович неожиданно расплылся в такой счастливой улыбке, что я даже насторожился. — За то, что теперь он будет получать нагоняи вместо меня.

Мы дружно чокнулись, Прохор тихонько усмехнулся.

— Радуешься …

— А чего мне не радоваться? — искренне удивился Петрович. — Она женщина деятельная. Если взялась лес поднимать, может, меня хотя бы до осени трогать не будет.

— Не обольщайся, — спокойно сказал Прохор.

— Почему?

— Потому что хоть лес и большой, а управится быстро.

Петрович обречённо вздохнул и молча налил себе ещё. Я посмотрел на него, потом на Прохора и понял, что за последние две недели впервые смеюсь совершенно спокойно, не оглядываясь на букмекеров, Лукавого, исчезнувшую Хюррем и всё остальное. Иногда человеку действительно нужно оказаться в богом забытой деревне, чтобы вспомнить, как это - хотя бы один вечер ни о чем не переживать.

Спал я в ту ночь крепко, с совершенно чистой совестью впервые за долгое время.

На следующий день я пришёл в детский лагерь. Жизнь здесь окончательно вернулась в привычное русло. Из столовой пахло кашей и свежей выпечкой, на спортивной площадке кто-то уже гонял мяч, воспитательница без особого успеха пыталась построить младший отряд, а возле корпуса двое мальчишек с таким жаром спорили, чей бумажный самолётик улетел дальше, будто от этого зависело их будущее.

Лена заметила меня почти сразу.

— Ну? — спросила она ещё издалека.

— Что “ну”?

— Даже не начинайте.

Я улыбнулся.

— Всё хорошо.

Она несколько секунд внимательно смотрела на меня, словно пыталась понять, шучу я или нет.

— Правда?

— Правда. Можете спокойно спать.

— А дети?

— И дети тоже.

Она облегчённо выдохнула.

— Спасибо…

— Да я почти ничего не сделал.

Лена недоверчиво прищурилась.

— Очень скромно для человека, который ночью в лесу ловил неизвестно кого.

— Поверьте, не так все было страшно.

Она тихонько рассмеялась.

— Опять ничего не расскажете?

— Конечно нет.

— Вредный вы.

— Работа такая.

Мы медленно пошли по дорожке между корпусами. Несколько ребят здоровались с Леной на ходу, кто-то тянул её за рукав, показывая ободранную коленку, кто-то гордо нёс найденного жука, требуя немедленно определить его породу, и она каким-то удивительным образом успевала ответить всем сразу, никого не обидев и ничего не перепутав.

Я невольно улыбнулся.

— Что?

— Да вот думаю… вас очень любят дети.

Она смущённо махнула рукой.

— Просто привыкли друг к другу.

Помолчала немного и неожиданно сказала:

— А ведь эта смена вообще могла не состояться.

Я посмотрел на неё.

— Почему?

— Денег не было.

Она говорила спокойно, без жалости к себе, просто рассказывала, как рассказывают о давно пережитом.

— Если честно, мы уже думали что в этом году сироты останутся без оздоровления. А потом, случайно, появились деньги. Никто до сих пор не знает откуда.

Я молча слушал.

— В итоге смогли вывезти всех детей, нескольких сразу показали хорошим врачам, а директор ещё сумел договориться, чтобы часть суммы пошла на ремонт в детском доме. Пока только начали, но уже меняют окна, чинят крышу и обещают сделать нормальную игровую комнату.

Она улыбнулась.

— Представляете, девчонки выбирают цвет занавесок, хотя стены ещё даже не покрасили.

Я тоже невольно улыбнулся.

— Это правильно, сначала надо мечтать, а потом уже ремонтировать.

Лена засмеялась.

— Хорошая мысль.

Она немного помолчала.

— Знаете… мне иногда очень хочется найти человека, который это сделал.

— Зачем?

— Хотя бы сказать спасибо.

Я покачал головой.

— Не стоит. Если человек сделал добро и исчез, значит, именно так он и хотел.

Она задумалась.

— Наверное… вы правы.

Мы ещё несколько минут шли молча. Где-то впереди дети уже начинали строиться на обед, кто-то опять громко спорил, чей компот вкуснее, а я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время мне совершенно не хочется никуда уходить.

— Кстати, — неожиданно сказала Лена, — а вы надолго ещё у нас?

Я пожал плечами.

— Это уже не от меня зависит.

— Жалко.

Она произнесла это совсем тихо, будто сама не заметила, что сказала вслух, а потом быстро улыбнулась и тут же ушла к мальчишке, который умудрился застрять ногой между двумя досками старой лавочки.

Я проводил её взглядом.

— Даже не думай, — лениво сказал Лукавый.

— О чём?

— Сам знаешь.

Я усмехнулся.

— Поздно.

Я уже вышел за ворота лагеря и собирался неспешно возвращаться в деревню, когда в кармане неожиданно завибрировал телефон. Машинально достал его и невольно улыбнулся - Верочка.

— Ну наконец-то, — сказал я, принимая вызов. — Я уже решил, что ты окончательно забыла про меня.

— Даже не мечтай.

— Как сама?

— Потом.

По одному этому слову я сразу понял, что произошло что-то нехорошее, Верочка никогда не разговаривала таким голосом.

Я остановился прямо посреди дороги.

— Что случилось?

На том конце несколько секунд молчали.

— Олег… помнишь женщину, которая называла себя Хюррем?

Улыбка сама собой исчезла.

— Конечно помню.

— Кажется… мы её нашли.

Я почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

— Где она?

Верочка не ответила.

Я впервые услышал, что ей трудно подобрать слова.

— Вер, что с ней?

Она тяжело вздохнула.

— Лучше бы… мы её не находили.

Глава 9

Я закинул рюкзак на плечо и вместе с остальными пассажирами выбрался на перрон из электрички. Народу было столько, словно половина страны именно сегодня решила срочно куда-нибудь уехать, а вторая половина - встречала первых. Кто-то бежал с чемоданом, кто-то тащил огромный телевизор, завёрнутый в плед, какая-то бабушка пыталась объяснить внуку, что голубей кормить нельзя, потому что они “наглые”, а голуби, судя по их упитанному виду, придерживались прямо противоположного мнения.

— Скучал по людям? — спросил Лукавый.

— Нет.

— Они по тебе тоже не очень.

Телефон коротко пискнул.

“Мы у служебного входа.”

— Ну хоть искать никого не надо.

— Не зарекайся, с тобой фраза “искать никого не придётся” обычно заканчивается поисками какой-нибудь древней твари.

Я сделал вид, что не услышал. Последний раз, когда я согласился с Лукавым, меня чуть не утопил лесовик. Жизненный опыт подсказывал, что иногда полезнее промолчать.

Верочку я заметил сразу. Она стояла, прислонившись к перилам, и сосредоточенно пила кофе, будто это была не обычная картонная кружка, а последний источник счастья в её жизни. Рядом с ней разговаривала незнакомая женщина в тёмной куртке, невысокая, крепкая, с короткой стрижкой и очень спокойным лицом.

Такими лицами обычно обладают люди, которых невозможно удивить. Подойдя ближе, я понял, что ошибся - удивить её можно, для этого достаточно представиться.

— Привет, — сказала Верочка.

— Привет.

Она кивнула на женщину.

— Это Ирина Сергеевна.

Женщина протянула руку.

— Капитан полиции.

Я пожал руку.

— Олег.

Она несколько секунд ждала продолжения, но первой не выдержала Верочка.

— Говори кем работаешь.

Я тяжело вздохнул.

— Экзорцист.

Ирина посмотрела сначала на меня, потом на Верочку.

— Это шутка?

— Хотелось бы.

Лукавый довольно захихикал.

— Обожаю момент, когда люди начинают жалеть, что вообще с тобой познакомились.

Ирина открыла дверь с табличкой «Только для сотрудников», пропустила нас внутрь и быстрым шагом пошла по длинному коридору, даже не оборачиваясь, словно была совершенно уверена, что мы не потеряемся. Она ошибалась, я почти сразу остановился возле автомата с кофе.

— Ты серьёзно? — спросила Верочка.

— Секунду.

— Женщина две недели числилась пропавшей без вести.

— Именно поэтому мне нужен кофе.

— Какая связь?

— Прямая. Все неприятности в моей жизни начинались либо без кофе, либо сразу после него. Проверим, какой сегодня вариант.

Лукавый одобрительно хмыкнул.

— Вот это научный подход.

Автомат задумчиво загудел, подумал ещё секунд десять, после чего героически выплюнул стаканчик с жидкостью странного цвета, который производители почему-то продолжали называть капучино.

Я осторожно сделал глоток.

— Ну?

— Теперь я понимаю, почему бесы предпочитают ад.

Верочка фыркнула, даже Ирина едва заметно улыбнулась.

— Всё? — спросила она.

— Да. Теперь можно расследовать.

Мы пошли дальше.

— Если коротко, — начала Ирина, — женщину нашли вчера ночью в зале ожидания без документов, без телефона, без сумки. Камеры показывают, что она появилась около половины первого, спокойно села на лавку и просидела там почти четыре часа, пока к ней не подошёл патруль.

— Просто сидела? Не пыталась уйти?

— Нет.

— Ничего не просила?

— Один раз спросила, где можно купить мандарины.

Я посмотрел на Верочку.

— Купили?

— Конечно.

— И?

— Через пять минут она забыла, что сама нас попросила.

Мы свернули ещё раз, Ирина продолжила:

— Когда её доставили сюда, сначала решили, что возрастная деменция, потом врачи сказали, что всё не так просто. Анализы хорошие, инсульта нет.

, травм нет. Даже давление почти как у космонавта.

— Старого космонавта, — уточнил Лукавый.

— Очень старого, — мысленно согласился я.

— Тогда почему…

— Вот именно, — перебила Ирина. — Почему?

Она остановилась возле серой двери.

— Муж её опознал сразу.

— Как он?

Полицейская неожиданно устало потёрла переносицу.

— Плохо.

— Потому что жена не узнаёт?

— Нет, иногда узнает.

— Это как?

— Сейчас сам увидишь.

Она нажала на ручку.

— Только потом не говори, что мы тебя не предупреждали.

Комната оказалась совсем маленькой: стол, два стула, диван у стены, старенький телевизор под потолком, который работал без звука, и большое окно, выходившее на перрон.

Женщина сидела возле окна, спиной к нам, и я сразу решил, что мы ошиблись дверью. Там не было роскошной женщины с идеальной осанкой, дорогими украшениями, красивыми волосами и таким взглядом, будто весь мир существовал исключительно для того, чтобы любоваться ею. Возле окна сидела маленькая худенькая старушка в поношенном сером пальто, с совершенно седыми волосами, собранными в небрежный пучок, и узкими плечами, которые казались такими хрупкими, что хотелось подойти и осторожно укрыть их пледом.

Я даже остановился.

— Это… она?

Верочка молча кивнула.

— Не может быть…

— Может, — тихо ответила Ирина. — Паспорт. Отпечатки пальцев. ДНК. Мы проверили всё, что могли.

Лукавый перестал шутить.

— Она постарела…

Я медленно подошёл ближе, всё ещё пытаясь найти в этой незнакомой старушке хоть что-нибудь от той женщины, которую видел совсем недавно, и лишь теперь заметил знакомый поворот головы, ту же лёгкую привычку чуть приподнимать подбородок и едва заметно щуриться, когда она смотрела в окно. Это действительно была Хюррем, только прожившая ещё лет тридцать.

— Здравствуйте, — негромко сказал я.

Женщина обернулась, несколько секунд внимательно разглядывала меня, а потом её лицо неожиданно просветлело.

— Олежка!

Я машинально оглянулся. Мало ли, вдруг за спиной ещё один Олег стоит.

— Кажется, она обращается к тебе, — буркнул Лукавый.

— Сам догадался.

Она улыбнулась так тепло, словно встретила старого друга, которого давно ждала.

— Ты обещал прийти.

— Обещал? Когда?

Она замерла, улыбка медленно погасла.

— Не помню…

Пальцы беспокойно заскользили по краю пледа.

— Но обещал…

Верочка осторожно присела рядом.

— Хюррем…

Женщина сразу повернула голову.

— Не называй меня так.

— Почему?

— Это… не моё имя.

Мы с Верочкой переглянулись.

— А как вас зовут? — спросил я.

Она открыла рот.

— Я…

И замолчала. Сначала мне показалось, что она просто задумалась, потом стало понятно нет. Она действительно пыталась вспомнить.

— Я… Я…

Лицо её постепенно менялось. Растерянность сменилась испугом. Она схватилась за виски, словно могла силой вытащить из памяти собственное имя.

— Я ведь знала… Почему… Почему не помню?

Последние слова она произнесла уже почти шёпотом, и тихо заплакала. Так плачут дети, когда понимают, что потеряли что-то очень важное, но ещё сами не могут объяснить взрослым, что именно.

Я уже хотел сделать шаг к ней, когда краем глаза заметил странное движение: над её головой воздух едва заметно дрогнул, словно над раскалённым асфальтом в июльскую жару. На одно короткое мгновение в этой зыбкой дымке проступил золотистый узор, похожий на крупную змеиную чешую, и сразу исчез.

Я резко моргнул - ничего. Только плачущая старушка.

— Лукавый…

Ответа не было.

— Ты видел?

Прошло несколько секунд, и только потом он очень тихо сказал:

— Видел.

— Что это?

— Не знаю…

И это мне совсем не нравится.

Я ещё несколько секунд смотрел на Хюррем. Нет, не на Хюррем, а на пожилую женщину, у которой кто-то украл не кошелёк, не документы и даже не память. У неё украли её саму.

— Выйдем? — тихо спросила Ирина.

Я молча кивнул, и только оказавшись в коридоре, я глубоко вдохнул.

— Ну? — спросила Верочка.

— Ну…

Я потёр лицо ладонями.

— Есть две новости.

— Начинается, — вздохнул Лукавый.

— Хорошая и плохая?

— Нет. Плохая и очень плохая.

Ирина скрестила руки.

— Начинай с плохой.

— Это точно не деменция.

— Мы уже догадались.

— Тогда сразу очень плохая. Я понятия не имею, что это.

Потом Верочка осторожно уточнила:

— Совсем?

— Совсем.

Она удивлённо подняла брови.

— Даже Лукавый?

— Даже он.

— Эй! — возмутился тот. — Между прочим, я сейчас тоже испытываю профессиональное унижение.

— У тебя профессия какая?

— Древнее вселенское зло.

— Это теперь официальная должность?

— Конечно. Пенсию только не платят.

Я едва заметно улыбнулся, Верочка покосилась на меня.

— Иногда я тебе завидую.

— Не стоит.

— Почему?

— Ты не представляешь, сколько ерунды можно услышать за сутки от сущности, которая живёт у тебя в голове.

— Например?

— Например, сейчас он рассуждает, можно ли считать вокзальный кофе преступлением против человечества.

— Потому что это оно и есть! — немедленно заявил Лукавый.

Я кашлянул.

— Ладно… Это потом.

Ирина всё это время внимательно за мной наблюдала.

— Пытаюсь понять.

— Что именно?

— Ты сейчас разговариваешь сам с собой… или действительно с кем-то.

— Если честно…

Я задумался.

— Иногда я и сам не уверен.

Лукавый фыркнул.

— Врёт. Уверен. Просто любит производить впечатление.

— Помолчи.

— Не могу. Работа такая.

Я вздохнул.

— Вот видите?

Ирина неожиданно усмехнулась.

— Первый раз в жизни встречаю человека, который честно признаётся, что спорит с голосами в голове.

— Обычно люди скрывают.

— Обычно люди работают бухгалтерами.

— Кстати, — оживился Лукавый. — Никогда не доверял бухгалтерам…

— Камеры посмотреть сможете? — спросил я.

Ирина молча кивнула.

— Уже не думала, что попросишь. Все, кто хоть немного умеет расследовать, рано или поздно просят камеры.

— А те, кто не умеет?

— Сразу начинают строить теории.

— Тогда я пока помолчу.

— И правильно.

Через несколько минут мы уже сидели в небольшой комнате, заставленной мониторами. Перед экранами развалился молодой полицейский лет двадцати пяти с таким количеством кружек на столе, что можно было подумать, будто кофе здесь выдают вместо зарплаты.

Он поднял голову.

— Ирина Сергеевна?

— Покажи запись с Хюррем.

Парень кивнул.

— Сейчас.

Компьютер недовольно загудел, Лукавый тут же оживился.

— О, древнее зло против современных технологий. Ставлю на компьютер.

— Замолчи.

— Он меня не слышит.

— Зато я слышу.

На экране появился зал ожидания.

Дата. Время. 00:31. Хюррем вошла в кадр.

Я невольно подался вперёд. Да, это была она! Дорогой светлый плащ. Походка была спокойной, уверенной, словно весь вокзал принадлежал лично ей.

— Вот это уже знакомый человек, — тихо сказал я.

Она неторопливо прошла через зал, огляделась и неожиданно улыбнулась кому-то, я прищурился.

— Стоп.

Парень поставил запись на паузу.

— Что?

— Она кому улыбается?

Полицейский пожал плечами.

— Никому.

Он увеличил изображение - перед Хюррем никого не было.

— Может, человек вышел из кадра? — предположила Верочка.

Парень покачал головой.

— Проверяли.

Он включил запись. Хюррем ещё секунду смотрела куда-то перед собой, затем едва заметно кивнула, словно кто-то пригласил её следовать за ним, и пошла за пустотой. Мы молча смотрели запись дальше - Хюррем уверенно шла через вокзал, но разу не остановилась.

— А вот здесь начинается странное, — сказала Ирина.

Парень переключил запись на другую камеру - холл. Потом ещё одну - переход. Потом камеру возле эскалатора. Хюррем нигде не появлялась.

Я нахмурился.

— Подождите, она же не могла раствориться?

— Мы тоже так решили.

Полицейский уже явно получал удовольствие от моего выражения лица.

— Просмотрели все записи до единой. И только через сорок семь минут она снова появляется.

Следующий файл открылся почти мгновенно.

00:18.

Хюррем спокойно сидела на лавочке. Та самая лавочка, где её позже нашли. Одна, уже старушка, словно никуда и не уходила. Я несколько секунд молча смотрел на экран, и повернулся к Ирине.

— А между этими двумя записями?

— Она просто… исчезла почти на час.

Я снова посмотрел на монитор. Лукавый наконец тихо произнёс:

— Теперь мне тоже интересно.

— Можно ещё раз? — попросил я.

Парень вопросительно посмотрел на Ирину, та кивнула, запись началась сначала. Мы снова увидели, как Хюррем входит в зал ожидания.

Я смотрел уже не на неё, а на на людей вокруг, кто куда идет, куда смотрит. Кто замечает красивую женщину.

— Стоп.

Парень снова поставил запись на паузу.

— Что теперь?

Я подошёл почти вплотную к монитору.

— Вот этот мужик.

— Какой?

— В кепке.

Парень увеличил изображение. Мужчина лет пятидесяти катил чемодан.

— Он её не видит.

Ирина нахмурилась.

— Почему ты так решил?

— Потому что сейчас они столкнутся.

Запись включили, Хюррем шла прямо ему навстречу. До столкновения оставалось два шага… Один… Мужчина неожиданно сделал маленький шаг в сторону, не повернув головы. Будто машинально обходил столб или мусорную урну, и спокойно пошёл дальше.

— Совпадение? — спросила Верочка.

— Возможно.

— Ещё раз.

Парень тяжело вздохнул, но отмотал запись. Теперь я смотрел на девушку с коляской. Потом на студента с огромным рюкзаком. Все они не глядя смешались чуть в сторону.

В комнате стало тихо. Первой заговорила Ирина.

— Чёрт… Я три дня смотрела эти записи, и не заметила.

— Потому что ты смотрела на Хюррем.

Она медленно кивнула.

Лукавый тихо хмыкнул.

— Молодец.

— Не сглазь.

— Уже поздно.

Ирина повернулась к оператору.

— Найди ещё запись.

— Какую?

— Любую, где она проходит мимо людей.

Через несколько минут на экране появилась другая сцена: Хюррем спокойно шла вдоль витрин, навстречу двигался молодой парень, уткнувшийся в телефон, и я мысленно приготовился к столкновению. За полметра до неё парень вдруг резко сделал шаг влево, не отрывая взгляда от экрана телефона, будто кто-то осторожно отвёл его за локоть. Он прошёл мимо…

Я почувствовал, как по затылку пробежало неприятное напряжение.

— Люди её… чувствуют, — тихо сказал я.

— Но не видят? — спросила Верочка.

— Нет, видят, но мозг тут же забывает, что видел. Словно перед ними не человек, а что-то, что сознание отказывается удерживать.

Парень за компьютером вопросительно посмотрел на меня.

— Отмотайте, пожалуйста, секунд на десять назад.

— Опять?

— Если очень повезёт, это последний раз. Хотя опыт подсказывает, что именно после таких слов начинается самое интересное.

Запись пошла снова, Хюррем неторопливо шла по залу ожидания, потом вдруг улыбнулась кому-то, кого не видел больше никто, немного замедлила шаг, будто прислушиваясь к чужим словам, а затем совершенно естественным движением отошла в сторону, освобождая дорогу.

Не человеку.

Именно Кому-то, потому что я заметил отблески чешуи на том месте.

Это было невозможно объяснить, но жест выглядел настолько привычным и уважительным, словно она уступала проход существу, перед которым так поступали всю жизнь.

Лукавый тихо выругался. Я даже не сразу понял, что услышал именно ругательство.

— Ого… — пробормотал я. — Записать бы эту дату в календарь. Кажется, впервые за всё наше знакомство ты испугался раньше меня.

— Я не испугался.

— Конечно.

— Ладно, — примирительно подумал я. — Давай попробуем по-другому. Ты его узнал?

Он очень медленно кивнул.

— Узнал…

— Кто это?

— Когда-то… очень давно… нам запрещали даже произносить его имя вслух.

Я не удержался и хмыкнул.

— Кому это — вам? Есть какой-то профсоюз нечистой силы? Ежегодные собрания? Корпоративы?

— Были бы корпоративы, я бы давно уволился.

— Значит, всё-таки был коллектив.

— Олег…

В его голосе прозвучало такое раздражение, что улыбка сама сползла с моего лица.

— Хорошо. Без шуток.

Я ещё несколько секунд смотрел на замерший кадр, где Хюррем будто разговаривала с пустым местом. В этот мин Лукавый произнёс это настолько тихо, что мне пришлось почти задержать дыхание, чтобы расслышать:

— Великий Змей… и если это действительно он… то всё, с чем мы сталкивались раньше, было обычной деревенской дракой после свадьбы.

Я невольно усмехнулся.

— А теперь?

Лукавый ответил без тени улыбки:

— А теперь, Олег… кажется, мы случайно наступили на хвост существу, рядом с которым даже я чувствую себя мелкой неприятностью.

И вот после этих слов шутить больше не хотелось.

Глава 10

Есть вещи, к которым человек так и не привыкает. Например, к растворимому кофе. Нет, пить его, конечно, можно, и я уже много лет именно этим и занимался. Но каждое утро, открывая банку, всё равно надеялся, что за ночь производитель одумается и насыплет туда что-нибудь получше. Не насыпал. Упрямые люди.

— Ты сейчас опять будешь нюхать его с обиженным видом? — лениво спросил Лукавый.

— Угу.

— Тогда нюхай быстрее. Воняет уже на всю кухню.

— Это не кофе воняет.

— Конечно. Это благоухает твоя надежда на светлое будущее.

Я поставил чайник и выглянул в окно. Во дворе дворник в оранжевой жилетке гонял метлой прошлогодние листья. Откуда они брались в июле, я не понимал. Подозревал, что ночью работает тайное общество, которое специально собирается их возле моего дома. Дворник тоже, кажется, ничего не понимал, и просто честно гонял их с одного конца двора на другой.

Вообще утро было на удивление мирным настолько, что вчерашняя история с Хюррем начинала казаться плохим сном. Почти. Стоило закрыть глаза, и передо мной снова возникал экран монитора. Женщина идёт по вокзалу, чуть улыбаясь, словно рядом кто-то рассказывает ей что-то смешное. Люди, сами того не замечая, расступаются. Потом она исчезает.

Сорок семь минут. И появляется уже совсем другой.

Не люблю дела, которые начинаются с вопросов без единой зацепки. Они обычно заканчиваются тем, что вопросов становится ещё больше.

— Ошибаешься, — вдруг сказал Лукавый.

— В чём?

— Они редко заканчиваются.

Я хмыкнул.

— Спасибо. Подбодрил.

— Обращайся.

Чайник наконец закипел. Я насыпал кофе, залил его водой и сделал первый глоток. Ну да, чуда не произошло. Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я размышлял, стоит ли считать этот напиток кофе или честнее будет назвать его коричневой горячей жидкостью.

На экране высветилось: Ирина Сергеевна.

— Доброе утро.

— Для кого как, — ответила она.

Я невольно улыбнулся.

— Судя по голосу, у вас уже что-то случилось.

— Пока не знаю.

— Это начинает входить у вас в привычку.

Кажется, она тоже улыбнулась.

— Вы сейчас свободны?

— Если не считать моего героического сражения с кофе - абсолютно.

— Тогда приезжайте.

— Хюррем?

— Да.

Она помолчала.

— И, кажется… не только она.

Связь оборвалась. Я ещё несколько секунд смотрел на телефон.

— Ну? — спросил Лукавый.

— Что “ну”?

— Ты же сейчас скажешь свою любимую фразу.

— Какую?

— “Чувствую, день будет длинный”.

— Не скажу. В прошлый раз, когда я это сказал, меня три часа пыталась укусить старушка весом сорок пять килограммов.

— Справедливости ради, она была одержима.

— Зубы у неё были самые обычные, так что не надо!

Лукавый неожиданно рассмеялся.

Я запер дверь, спустился во двор и только тут понял, что машинально ищу глазами людей. Интересно… А если Великий Змей сейчас пройдёт по этой улице, я вообще пойму, что он здесь был? Или просто, как все остальные, сделаю шаг в сторону, даже не заметив этого?

До отдела можно было дойти пешком минут за двадцать, но если подъезжал автобус, грех было не воспользоваться. Не потому, что я ленился. Просто за последние годы убедился: если судьба решила устроить тебе неприятности, то лучше встретить их сидя, чем запыхавшись после быстрой ходьбы.

Автобус подошёл почти сразу, я даже удивился.

— Не радуйся, — буркнул Лукавый.

— Почему?

— Такие совпадения обычно чем-нибудь оплачиваются.

— Ты невозможен.

— Я древний. Это разные вещи.

В салоне оказалось неожиданно просторно. Только у окна дремал пожилой мужчина с авоськой, какая-то студентка читала конспект, шевеля губами, а впереди молодая мама безуспешно пыталась объяснить сыну лет пяти, что нажимать кнопку открытия дверей каждые десять секунд не нужно. Мальчик её не слушал, с интересом исследователя проверял, вдруг именно одиннадцатый раз окажется счастливым.

Я сел ближе к середине и поймал себя на мысли, что просто хочу смотреть в окно, ни о чём особенно не думая. Наверное, именно поэтому сразу заметил странность: на следующей остановке вошла пожилая женщина с двумя тяжёлыми сумками. Обычно в таких случаях обязательно находится человек, который уступит место. Или хотя бы сделает вид, что крепко спит. А тут… Никто даже головы не поднял, будто её не заметили. Женщина постояла несколько секунд, потом сама поставила сумки на пол и тяжело опустилась рядом со мной.

— Молодёжь нынче слепая, — тихо сказала она скорее себе, чем мне.

Я уже хотел было подняться, но автобус тронулся, и она махнула рукой.

— Сиди уж. Доеду.

Через пару минут женщина достала из кармана платок и вдруг внимательно посмотрела на меня так внимательно, что я невольно отвёл взгляд.

— Мы с вами раньше не встречались? — спросила она.

— Не думаю.

— Странно…

Она ещё немного всматривалась в моё лицо, потом покачала головой.

— Показалось.

И отвернулась к окну.

— Что? — мысленно спросил я.

Лукавый молчал, что мне не понравилось.

— Опять думаешь?

— Нет.

— Тогда почему молчишь?

— Потому что иногда лучше сначала убедиться.

— В чём?

— Пока ни в чём.

Автобус подъехал к отделу. Я вышел, пропустил спешащего курьера с огромным термосумкой за плечами и поднялся по знакомым ступенькам. Дежурный за стеклом поднял голову.

— А, Олег… Доброе утро.

— Доброе.

— Капитан уже ждёт. С самого утра архив вверх дном переворачивает.

— Что-то нашли?

— Не знаю. Но, если честно, давно её такой не видел, даже завтракать не стала.

Если Ирина Сергеевна забывала про чай, значит, в голове у неё уже сложилась какая-то картина. Пока ещё неполная, но достаточно серьёзная, чтобы не обращать внимания на такие вещи. Я поднялся на второй этаж и сразу услышал её голос.

— Нет, меня не интересует, что написано в отчёте. Меня интересует, почему этого нет в приложениях… Да… Именно поэтому и звоню…

Дверь в кабинет была открыта. На столе лежали папки, распечатки, фотографии, несколько старых газет и ноутбук, а между всем этим, словно случайно заблудившись, стояла кружка со вчерашним чаем.

Верочка сидела на подоконнике, держа в руках тонкую пожелтевшую книгу без обложки. Она закрыла книгу, но не положила её на стол, а продолжала держать на коленях, словно боялась потерять страницу.

Я кивнул на неё.

— Нашла что-нибудь?

Верочка не ответила, вместо этого она провела пальцем по краю пожелтевшего листа и тихо сказала:

— Пока не знаю.

Потом подняла на меня глаза.

— Но знаешь, что меня пугает? Эта книга никогда не должна была попасть в городской архив.

И впервые за всё утро Лукавый не съязвил, лишь очень тихо произнёс всего два слова:

— Покажи мне.

Я подошёл к Верочке и осторожно взял книгу. Точнее, попытался взять - она не отпустила.

— Осторожнее, — сказала она.

— Боишься, что рассыплется?

— Боюсь, что ты сейчас сделаешь то же самое, что вчера.

— Это что именно?

— Начнёшь торопиться.

Я усмехнулся, и она наконец разжала пальцы. Книга оказалась неожиданно тяжёлой. Старый кожаный переплёт давно потерял цвет, уголки были стёрты почти до картона, а листы приобрели тот особенный оттенок, который бывает только у очень старой бумаги. Не жёлтый, не серый… будто время понемногу стирало её, но так и не смогло закончить работу. На обложке не было ни названия, ни имени автора.

— Откуда она? — спросил я.

Верочка кивнула в сторону Ирины, та как раз закончила разговор и положила трубку.

— Вот это, — сказала она вместо приветствия, — я и пытаюсь выяснить уже второй час.

Она подошла к столу, перелистнула несколько листов в папке и протянула мне ксерокопию.

— Смотрите последнюю строку.

Я пробежал глазами документ.

“…книга передана в архив городского отдела внутренних дел…”

Ниже стояла дата.

1958 год.

И подпись без должности.

— И всё?

— Всё.

— А почему её передали полиции?

— Не знаю.

— Из какого дела?

— Не знаю.

— Кто передал?

— Не знаю.

Я посмотрел на Ирину.

— Вы меня сейчас специально расстраиваете?

Она впервые за утро улыбнулась.

— Немного.

Потом сразу стала серьёзной.

— Архивариус сказал, что этой книги вообще не должно было быть в фондах. Он никогда её раньше не видел. Нашли случайно, когда подняли материалы по похожим случаям потери памяти.

— То есть семьдесят лет она просто лежала на полке?

— Получается, так.

Я раскрыл книгу, первые страницы были исписаны от руки аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Только слова были странные.

“Всё, что написано далее, не предназначалось для хранения. Если ты читаешь эти записи, значит, произошло то, чего мы опасались.”

Я перевернул страницу.

Дальше шёл перечень дат.

Фамилии.

Города.

Короткие заметки на полях.

“Вернулся через три часа.”

“Не узнаёт собственного имени.”

“Родных помнит.”

“Утверждает, что видел дорогу из золота.”

Я медленно поднял голову.

— Ирина Сергеевна… Это не про Хюррем.

— Конечно, не про неё.

— Тогда…

— Самая ранняя запись датирована тысяча восемьсот девяносто четвёртым годом.

В кабинете стало удивительно тихо, даже старый системный блок под столом перестал гудеть, словно тоже решил послушать.

Я снова посмотрел в книгу, на полях возле одной из записей кто-то много лет назад торопливо приписал простым карандашом всего одну фразу.

“Не произносить имя вслух.”

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось из-за того, что в следующее мгновение Лукавый не рассмеялся, не съязвил и даже не выругался. Он очень медленно произнёс:

— Переверни страницу…

И впервые за всё время, что я его знал, в его голосе прозвучала не тревога, а надежда, что на следующем листе не окажется того, что он ожидал увидеть.

Я осторожно перевернул страницу. Посередине листа чернилами была выведена всего одна фраза.

“Не ищите его. Он не прячется.”

И ниже, совсем другим почерком, гораздо более торопливым:

“Мы искали не там.”

Я перелистнул ещё страницу - пусто.

— Это что, всё? — спросил я.

— Нет, — тихо ответила Верочка.

— Тогда почему…

— Смотри внимательнее.

Я наклонился почти к самому листу. Сначала мне показалось, что бумага просто пожелтела от времени. Потом я заметил тонкие неровные линии. Не текст. Скорее отпечатки. Будто когда-то на этих страницах что-то было написано, а потом чернила тщательно смыли.

— Здесь что-то стёрли.

— Именно. Эксперты сказали то же самое. Несколько десятков страниц были исписаны, а потом кто-то очень старательно удалил записи. Причём давно. Не год назад и не десять лет назад.

— Можно восстановить?

Она покачала головой.

— Пока нет.

— Пока, — буркнул Лукавый.

Я машинально провёл пальцем по краю страницы.

— Не трогай.

Голос Лукавого прозвучал так резко, что я одёрнул руку.

Верочка подняла голову.

— Что?

— Ничего.

Она внимательно посмотрела на меня. Она явно хотела спросить, но в дверь коротко постучали. На пороге появился молодой лейтенант, которого я уже видел вчера.

— Ирина Сергеевна…

Он заметил нас и немного смутился.

— Извините.

— Говорите.

— Произошел ещё один случай, сегодня утром.

Он положил на стол тонкую папку.

— Женщина. Пятьдесят восемь лет. Нашли на автобусной остановке. Документов при ней не было.

— Родные установили личность?

— Да.

— И?

Лейтенант сглотнул.

— Она утверждает, что её зовут не так.

Мы с Ириной переглянулись.

— Возраст? — спросил я.

— По паспорту — пятьдесят восемь.

— Выглядит?

— Лет на восемьдесят.

У меня неприятно кольнуло где-то под ложечкой.

— Где она сейчас?

— В городской больнице.

Ирина уже потянулась за кителем, потом словно что-то вспомнила и посмотрела на меня.

— Поедете?

— Даже не спрашивайте.

Она кивнула.

— Тогда пять минут.

Лейтенант вышел. Я закрыл книгу и только сейчас понял, что всё это время Лукавый молчал.

Совсем.

— Что теперь? — мысленно спросил я.

Ответа не было.

— Эй.

Тишина. Я уже начал думать, что он снова решил исчезнуть на полдня, когда наконец услышал его голос.

— Олег… Помнишь, я вчера сказал, что мы случайно наступили ему на хвост?

— Помню.

— Забудь. Кажется… это он наступил на наш.

И почему-то именно после этих слов мне впервые по-настоящему захотелось отказаться от этого расследования. Жаль, что было уже поздно.

Мы добрались до больницы за двадцать минут. Ирина Сергеевна всю дорогу молчала, а Верочка сидела сзади и листала фотографии из папки.

— Ты что-нибудь нашла? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем смотришь?

— Иногда полезно ещё раз посмотреть на то, где ничего нет.

Я посмотрел на неё в зеркало.

— Это ведьмам на курсах объясняют?

— Нет. Это объясняют людям, которые слишком много работают с тайнами.

— То есть мне?

Лукавый тихо хмыкнул.

— Наконец-то хоть кто-то сказал это вслух.

— Вас двоих надо иногда оставлять вдвоём, — сказал я.

В больнице нас встретил врач. Уставший мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который успел пожалеть о выбранной профессии.

— Она в палате. Состояние стабильное.

— Что с ней?

Он посмотрел на Ирину.

— Физически? Почти ничего. Давление немного повышенное, обезвоживание. Следов травм нет.

— А психически?

Врач помолчал.

— Вот это сложнее, потому что она абсолютно нормальная.

Я нахмурился.

— Это же хорошо?

— Поверьте, нет. Она отвечает на вопросы. Помнит события. Знает людей. Узнаёт родственников.

Он перелистнул историю болезни.

— Но на своё имя не реагирует.

Мы вошли в палату. Женщина сидела у окна и держала в руках чашку чая, на вид ей действительно было около восьмидесяти - седые волосы, тонкие руки, старое , уставшее лицо.

Но глаза… Глаза были совсем не старые. Она посмотрела на нас и сразу сказала:

— Вы опять пришли.

Ирина остановилась.

— Мы знакомы?

Женщина удивлённо посмотрела на неё.

— Нет.

Потом перевела взгляд на меня, и побледнела.

— А вы…

Я почувствовал, как внутри всё напряглось.

— Что?

Она нахмурилась.

— Не могу вспомнить.

Лукавый вдруг сказал:

— Интересно. Она видит не тебя.

— А кого?

Ответа не было.

Женщина поставила чашку на стол.

— Вы были там.

Ирина сделала шаг вперёд.

— Где?

Женщина посмотрела на неё.

— Там, где нельзя было смотреть.

В комнате стало холоднее. Я хотел задать следующий вопрос, когда женщина вдруг схватила меня за руку. Сила у неё оказалась неожиданно большая.

— Не ходите за ним.

— За кем?

Она открыла рот, и замолчала, на лице появилось выражение растерянности. Как будто она пыталась вспомнить слово, которое знала всю жизнь. Но слово исчезло.

— Я…

Она нахмурилась.

— Я не помню.

Рука её ослабла. И тогда я заметил, всего на секунду, на её запястье тонкую золотую линию. Я резко отпустил её руку.

— Это не след, а метка. - сказал Лукавый.

Верочка поняла что-то по моему лицу.

— Что?

Я посмотрел на неё.

— У нее метка.

И впервые за всё расследование Верочка действительно испугалась. Она медленно закрыла книгу, которую всё ещё держала в руках.

— Тогда мы опоздали. Не мы нашли след Великого Змея, Олег.

Она повернулась ко мне.

— Он оставил его нам.

Мы вернулись в отдел уже ближе к вечеру. Обычно после таких историй хочется сделать две вещи: выпить что-нибудь горячее и убедить себя, что всё происходящее имеет простое объяснение. К сожалению, у нас не было ни выпивки, ни простого объяснения.

— Итак, — сказала Ирина Сергеевна, — у нас есть три человека с одинаковыми симптомами.

Она положила рядом фотографии.

— Хюррем. Женщина из больницы. И ещё один случай, который нашли в архивах.

Верочка кивнула.

— Все потеряли часть памяти.

— Не просто часть, — сказал я. — Они потеряли часть себя.

Ирина посмотрела на меня.

— Вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что человек может забыть адрес. Может забыть номер телефона. Может даже забыть лицо знакомого человека.

Я постучал пальцем по столу.

— Но своё имя? Это другое.

Лукавый тихо произнёс:

— Имя — это якорь.

Я замер. Он редко говорил что-то просто так.

— Какой ещё якорь?

— То, что связывает человека с самим собой.

— И что будет, если его убрать?

Пауза.

— Человек останется человеком, но к себе уже не вернется.

Верочка открыла книгу на нужной странице.

— Здесь есть одна запись.

Она показала строку.

“Первое исчезновение произошло не тогда, когда он пришёл.”

— А когда? — спросила Ирина.

Верочка перевернула страницу, и показала рисунок - круг и несколько линий вокруг него.

И подпись.

“Когда люди начали забывать, что он существует.”

В комнате стало тихо.

— Это про него? — спросил я.

Верочка не ответила, но ответил Лукавый.

— Да.

Я посмотрел на книгу.

— Ты уверен?

— К сожалению, хотя и надеялся, что ошибаюсь.

Вот это уже было действительно плохо. Когда древний демон надеется ошибиться - нормальный человек обычно начинает паниковать.

— Нам нужно найти место, — сказала Верочка.

— Какое?

Она посмотрела на рисунок.

— Где это началось.

Ирина нахмурилась.

— Вы можете определить?

— Не я.

Она посмотрела на меня.

— Он.

Я понял.

— Отлично. Единственный человек в нашей компании, который может помочь, вообще-то не человек и сидит у меня в голове.

— Я слышу, — сказал Лукавый.

— Я специально.

— Врёшь.

Он помолчал.

— Олег, открой окно.

Я посмотрел на Верочку, она насторожилась.

— Зачем?

— Потому что я хочу проверить одну вещь.

— Какую?

Ответа не было.

Я подошёл к окну и открыл его, с улицы потянуло обычным вечерним воздухом.

Бензин.

Пыль.

Чьи-то голоса.

Где-то лаяла собака.

Обычный город. А поверх всего этого я вдруг почувствовал запах чего-то древнего, как сухая земля после дождя. Камень и что-то ещё.

Я взглянул на соседний двор, где старый гаражный массив за домами.

— Там кто то есть, — сказал Лукавый.

Я прищурился. Сначала ничего не увидел. Потом… На секунду между двумя гаражами мелькнуло что-то золотое.

Я сделал шаг назад, и понял одну простую вещь: мы не нашли след Великого Змея, он нашел нас.

Телефон Ирины зазвонил. Она посмотрела на экран и побледнела.

— Это из больницы.

Слушала голос несколько секунд, и медленно убрала телефон.

— Женщина исчезла.

— Как?

Она посмотрела на нас.

— Из палаты. Камеры ничего не показали.

Лукавый впервые за всё время сказал нечто, что не звучало ни насмешкой, ни предупреждением, просто констатацией.

— Он заманивает нас.

Я посмотрел на тёмный двор. И вдруг подумал, что Лукавый прав - он расставляет сети на нас.

Глава 11

Если разумный человек замечает между гаражами существо, которого боится демон, живущий у него в голове, то закрывает окно, вызывает кого-нибудь более компетентного и остаток вечера проводит в таком месте, где есть крепкие стены, люди и желательно круглосуточная доставка еды.

Я побежал вниз.

В своё оправдание могу сказать только одно: разумным человеком никогда себя особенно не считал, а более компетентных специалистов в городе всё равно не наблюдалось.

— Олег! — крикнула Верочка мне вслед.

— Я только посмотрю!

— Он сказал это, — мрачно заметил Лукавый. — Прямо вслух сказал. Всё, теперь можно считать, что нас похоронили.

— Ты же сам сказал, что он нас заманивает.

— И из этого ты сделал вывод, что надо немедленно попасться?

— Я ещё ничего не решил.

— Ты бежишь вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Я едва не столкнулся с лейтенантом, который поднимался навстречу с кружкой чая. Он успел прижаться к стене, чай выплеснулся ему на рукав, а я, не останавливаясь, крикнул:

— Извините!

— Да ничего! — растерянно ответил он мне вслед.

Хороший человек. Вежливый. Другой на его месте хотя бы поинтересовался, почему из кабинета капитана полиции выбежал мужчина и понёсся в сторону гаражей, словно там бесплатно раздавали икру.

На первом этаже меня догнала Ирина Сергеевна. Она не кричала, не требовала остановиться и не спрашивала, куда я направляюсь, а просто схватила меня за рукав перед самой дверью и развернула к себе.

— Объясните.

— Там Змей.

— Это я уже поняла. Объясните, что вы собираетесь делать.

— Найти его.

— А потом?

Я открыл рот. Подходящего ответа не нашлось.

— Вот именно, — сказала она.

Верочка спустилась последней, но выглядела так, будто это мы опоздали, а она всё это время терпеливо ждала внизу.

Книгу она несла с собой.

— Олег, — сказала она, — ты туда не пойдёшь один.

— Я и не собирался.

— Врёшь, — одновременно произнесли она и Лукавый.

— С вами невозможно работать.

— Зато жив пока, — заметил Лукавый.

Ирина Сергеевна отпустила мой рукав, поправила китель и первой открыла дверь.

— Идём все. Только без самодеятельности.

— Что именно вы называете самодеятельностью?

Она посмотрела на меня.

— Всё, что вы обычно делаете.

На улице уже темнело, хотя до настоящей ночи было ещё далеко. Небо над домами оставалось светлым, но во дворе фонари успели загореться, и от этого всё вокруг казалось немного ненастоящим: дети ещё гоняли мяч, возле подъезда сидели женщины с пакетами семечек, кто-то ругался из-за неправильно припаркованной машины, а между двумя гаражами, где несколько минут назад мелькнуло золото, не было ничего. Я остановился у края двора.

— Где именно? — спросила Ирина.

Я показал.

— Там.

— Я вижу два гаража и мусорный бак.

— Бак новый, — заметил Лукавый. — Вероятно, Великий Змей пришёл оценить благоустройство.

— Помолчи.

Ирина оглянулась.

— Мне?

— Нет.

— Хорошо, что уточнили.

Мы пошли через двор, и только теперь я заметил, что люди действительно обходят место между гаражами. Не специально. Женщина с коляской свернула к подъезду раньше, хотя дорога через гаражи была короче. Мужчина с пакетом дошёл почти до прохода, остановился, словно забыл что-то, и пошёл в обход. Даже дворовый пёс, бежавший за мальчишками, вдруг прижал уши и резко сменил направление.

— Чувствуешь? — тихо спросила Верочка.

— Пока только запах мусорного бака.

— Он тоже древний, — сказал Лукавый. — Возможно, они родственники.

Я хотел ответить, но Верочка подняла руку. Мы остановились. Между гаражами лежала узкая полоса тени. Обычной на первый взгляд, только солнце давно ушло с этой стороны, фонарь горел прямо над проходом, а тень всё равно оставалась густой и ровной, будто её не отбрасывали гаражи, а кто-то аккуратно разлил по асфальту.

Ирина подошла ближе.

— Это может быть из-за света.

— Может, — согласилась Верочка.

Она достала из кармана мел, присела и провела короткую черту поперёк прохода. Потом достала какую-то сухую траву, растёрла между пальцами и бросила на асфальт. Трава упала на границу тени и исчезла.

Верочка поднялась.

— Это вход.

— Куда? — спросила Ирина.

— Не знаю.

— Очень интересно.

— Я могу соврать, если вам станет легче.

— Не станет.

Я смотрел на тень. Со стороны она была шириной не больше двух шагов. За ней виднелась бетонная стена второго гаража, старая покрышка и пластиковая бутылка, которую кто-то безуспешно пытался попасть в бак. Всё выглядело настолько обыкновенно, что становилось не по себе.

— Не входи, — сказал Лукавый.

Я даже удивился.

— А как же «он нас заманивает»?

— Именно поэтому.

— Женщина из больницы там?

Он замолчал.

— Лукавый.

— Возможно.

— Хюррем?

— Возможно.

— Ты сегодня удивительно полезен.

— Я никогда не утверждал, что намерен тебе помогать.

Это было уже больше похоже на него. Я посмотрел на Верочку.

— Если я войду, сможешь вернуть меня?

— Нет.

— Прекрасно.

— Но смогу пойти за тобой.

— Это ещё хуже.

Из тени послышался звук. Кто-то медленно провёл чем-то тяжёлым по бетону.

Один раз.

Потом второй. Пёс на другом конце двора заскулил и забился под лавку. Люди продолжали разговаривать, дети гоняли мяч, женщина у подъезда громко рассказывала соседке про цену огурцов, и никто, кроме нас, не повернул головы.

— Он там, — сказал Лукавый.

Я сделал шаг вперёд, Верочка схватила меня за локоть.

— Подожди.

— Женщина исчезла меньше часа назад.

— Именно поэтому подожди.

Из тени показалась рука, старая, тонкая, с больничным браслетом на запястье. Женщина из палаты выползла на свет, цепляясь пальцами за асфальт. Лицо её было белым, глаза широко раскрыты, а губы двигались, хотя сначала я не услышал ни слова.

Ирина бросилась к ней.

— Стойте! — крикнула Верочка.

Поздно.

Ирина пересекла границу тени, схватила женщину за плечи и дёрнула к себе. На мгновение их обеих словно размазало в воздухе, потом Ирина вместе с женщиной упала на асфальт уже с нашей стороны.

Тень дрогнула, став шире.

— Вот теперь уходим, — сказал Лукавый.

Из прохода донёсся низкий протяжный звук, от которого задрожала металлическая дверь ближайшего гаража, похожий на вздох очень большого существа, которому надоело ждать. Женщина схватила Ирину за воротник и прохрипела:

— Он знает его.

Потом посмотрела прямо на меня.

— Знает того, кто внутри.

Лукавый молчал. Я почувствовал, как он отступил куда-то глубоко, туда, куда обычно уходил только тогда, когда не хотел, чтобы я услышал его мысли.

— Ты это слышал? — спросил я.

Ответа не было.

Из тени снова показалось золото. На этот раз не отблеск, а край огромной чешуи, гладкой, тёмно-золотой, с тонкими линиями, похожими на трещины на старой иконе. Она появилась между гаражами и медленно скользнула назад.

Я рванулся вперёд. Верочка успела ухватить меня за куртку, но ткань выскользнула из её пальцев.

— Олег!

Я пересёк границу. На первом шаге ничего не произошло. На втором исчезли звуки двора. На третьем под ногами не стало асфальта.

Я провалился в тень, успев подумать только о том, что опять не допил кофе, а потом ударился плечом о землю и несколько секунд лежал, пытаясь понять, почему не чувствую запаха пыли, бензина и мусорного бака - их не было.

Я поднялся. Гаражи остались на месте. Те же бетонные коробки, те же ржавые двери, те же надписи краской, только дома за ними исчезли, фонари не горели, а небо стало низким, серым и неподвижным, словно здесь никогда не бывало ни солнца, ни ночи. Вместо двора тянулась широкая дорога, выложенная тёмным камнем. По обеим сторонам стояли гаражи. Сотни. Тысячи. Они уходили вдаль, куда в нашем городе давно должны были попасть дома, магазины и железная дорога.

— Что это? — спросил я.

Лукавый не ответил.

— Ты ещё здесь?

— К несчастью.

Голос был тихим, и где-то впереди раздался металлический скрежет.

Я обернулся. Тени за спиной не было, только закрытая ржавая дверь гаража с номером сорок семь.

— Очень смешно, — сказал я.

— Я не шутил.

— А я не тебе.

На двери висел старый замок. Изнутри постучали три раза. Я подошёл ближе.

— Хюррем?

Стук повторился.

— Женщина из больницы уже снаружи, — заметил Лукавый. — Не открывай.

— Ты десять минут назад не знал, что здесь вообще есть дверь.

— Я быстро учусь.

Я потянулся к замку, он упал сам и дверь медленно приоткрылась. Там стояла Хюррем, молодая, красивая, с прямой спиной и тем самым величественным взглядом. Только волосы у неё были совершенно седыми.

— Наконец-то, — сказала она.

— Вы меня ждали?

— Не я.

Она посмотрела мне за спину. Лукавый прошептал:

— Не оборачивайся.

Разумеется, я обернулся. В конце дороги между гаражами лежал Змей. Сначала мозг отказался понимать увиденное и принял его за стену, потом за цепь золотых вагонов, а уже после я различил изгибы тела, уходившего за постройки, чешую размером с оконное стекло и голову, покоящуюся на камне так спокойно, словно он ждал меня здесь несколько столетий и не особенно торопился. И открыл золотой глаз, без зрачка.

Дорога под ногами дрогнула.

— Маленький изгнанник, — произнёс Змей.

Голос прозвучал сразу внутри меня, и Лукавый закричал от ярости.

— Не смей меня так называть!

Змей поднял голову. Гаражи вокруг застонали, металл на дверях прогнулся, а я вдруг понял, что всё это место построено из него.

— Ты всё-таки привёл человека, — сказал Змей.

Лукавый рванулся внутри меня, и перед глазами потемнело.

— Я никого не приводил!

— Привёл.

— Олег, уходи!

Я с трудом удержался на ногах.

— Поздновато для полезных советов.

Глаз Змея повернулся ко мне.

— Экзорцист.

— Допустим.

— Ты пришёл забрать женщин?

— Для начала, да.

— А потом?

— Посмотрим по обстановке.

На несколько секунд стало тихо. Потом Змей рассмеялся. Звук прокатился по дороге, и несколько гаражных дверей сорвало с петель.

— Он мне нравится, — сказал Змей.

— Мне тоже когда-то нравился, — прошипел Лукавый. — Потом начал разговаривать.

— Вы можете обсудить мои недостатки позже, — сказал я. — Где остальные?

Хюррем шагнула ко мне.

— Они здесь. Все, кто потерял имя.

— Сколько?

Она посмотрела на бесконечный ряд гаражей.

— Много.

— Зачем они ему?

Змей опустил голову ниже, и теперь его глаз оказался почти напротив меня. В нём отражался я старше. Намного старше.

— Они забыли меня, — сказал он. — Я позволил им забыть себя.

— Справедливость у вас какая-то мелочная.

— Олег, — предупреждающе произнёс Лукавый.

— Что? Уже нельзя критиковать древних существ? Тогда зачем вообще свобода слова?

Змей снова рассмеялся, но на этот раз тень вокруг его головы шевельнулась, и из неё появились десятки человеческих фигур.

Старые. Молодые. Мужчины. Женщины. Все стояли неподвижно, глядя в нашу сторону.

— Забери их, — сказал Змей.

Я не сразу понял.

— Что?

— Ты пришёл за ними. Забери.

Лукавый замер.

— Не соглашайся.

— Почему?

— Потому что он никогда ничего не отдаёт бесплатно.

— Я слышу тебя, маленький изгнанник, — напомнил Змей.

— Да подавись ты этим именем!

— Это и есть твоё имя.

Мир вокруг дрогнул. Лукавый закричал снова, и на этот раз боль ударила уже по мне. Я упал на колено, прижал ладонь к виску и почувствовал, как что-то внутри пытается разорвать меня надвое. Змей приблизился.

— Забери людей, экзорцист. Но оставь мне его.

Я поднял голову.

— Кого?

Хотя уже знал ответ.

Золотой глаз смотрел прямо сквозь меня.

— Того, кто прячется в твоём имени.

Я несколько секунд смотрел в золотой глаз, пытаясь понять, что именно он сказал, хотя слова были простыми и даже слишком понятными.

— Он ни в чём не прячется, — ответил я. — Я его прекрасно слышу. Особенно по утрам.

— Олег, иногда лучше молчать.— тихо произнёс Лукавый.

— Надо же. А мне ты этого ни разу не предлагал.

Змей чуть поднял голову, и золотая чешуя медленно прошла вдоль дороги, исчезая за гаражами. Движение было спокойным, почти ленивым, но камни под ногами дрогнули, а одна из металлических дверей сложилась внутрь, словно её сделали из бумаги. Я невольно посмотрел на неё.

— Ремонт, надеюсь, не за мой счёт.

— Ты всё ещё шутишь, — сказал Змей.

— Пока получается.

— Потому он и выбрал тебя.

Лукавый замер. Я почувствовал это сразу. Обычно он присутствовал где-то на краю сознания, комментировал, ворчал, язвил или просто слушал, а теперь будто сжался в одну тёмную точку, очень маленькую и очень злую.

— Что значит «выбрал»? — спросил я.

Змей медленно закрыл глаз, словно вопрос оказался скучным.

— Он не вселился в тебя ради защиты. Не ради силы. И даже не ради спасения от меня, хотя именно это рассказывает.

— Я ничего ему не рассказывал, — процедил Лукавый.

— Не вслух.

Глаз снова открылся.

— Он пришёл к тебе как искушение.

Я усмехнулся, хотя внутри стало совсем не смешно.

— В этом месте можно подробнее? Я люблю понимать, из-за чего именно у меня испорчена жизнь.

— Ты видел зло, — продолжил Змей, не обращая внимания на мой тон. — Настоящее. Не то, которым люди пугают детей, и не то, которое прячется за словами о необходимости. Ты видел его и не отвернулся. Тогда он решил остаться рядом.

— Очень трогательно, — сказал я. — Почти дружба.

— Не дружба.

Голос Змея стал ниже, и где-то вдали одна за другой задрожали гаражные двери.

— Он хотел узнать, сколько раз можно предложить человеку лёгкий путь, прежде чем тот согласится. Сколько раз можно прошептать правильное слово в неправильный момент. Сколько чужих жизней нужно положить к его ногам, чтобы он однажды решил, что имеет право выбирать за других.

Лукавый молчал, и это было хуже любых оправданий. Я посмотрел на Хюррем. Она стояла рядом, всё ещё молодая с лица и седая волосами, и старалась не смотреть на Змея. Чуть дальше, в тени гаражей, неподвижно ждали остальные люди. Среди них я увидел женщину из больницы. Теперь она снова выглядела на свои пятьдесят восемь, только глаза оставались старше.

— Значит, ты всё это время меня испытывал? — спросил я.

— Не тебя, — ответил Лукавый.

Голос прозвучал глухо.

— Тогда кого?

Он не ответил.

Змей ответил за него:

— Себя.

Я медленно выдохнул.

— Прекрасно. Значит, моя жизнь оказалась чьим-то затянувшимся спором с самим собой.

— Если тебя утешит, — сказал Лукавый, — ты справляешься хуже, чем я рассчитывал.

— Спасибо.

— Но лучше, чем надеялся.

Я хотел что-нибудь ответить, но не нашёлся. Видимо, даже у Лукавого иногда получалось испортить человеку настроение добрым словом.

Змей придвинулся ближе.

— Отдай его.

— Нет.

Ответил я сразу, не подумав секунду. Лукавый тоже, кажется, не ожидал.

— Олег…

— Помолчи.

— Ты не понимаешь, о чём речь.

— Зато понимаю, с кем разговариваю.

Я поднял голову и посмотрел на Змея.

— Он может быть лжецом, манипулятором, самовлюблённой древней заразой и причиной половины моих проблем.

— Только половины? — возмутился Лукавый.

— Не перебивай. Но отдавать его я не собираюсь.

Тень вокруг головы Змея дрогнула.

— Даже после того, что узнал?

— Особенно после этого.

— Почему?

— Потому что если он действительно поселился во мне ради искушения, то пока проигрывает.

Лукавый тихо рассмеялся.

— Какая самоуверенность.

— Учусь у лучших.

Змей смотрел на меня настолько долго, что я успел пожалеть о собственных словах, потом пожалеть, что не пожалел раньше, а после решить, что поздно уже менять выражение лица.

— Уходи, — сказал он наконец. — И забирай его с собой.

Я посмотрел на людей.

— Не один.

Змей закрыл глаз.

— Ты начинаешь утомлять.

— Мне часто говорят.

— Олег, — вмешался Лукавый. — Не дави.

— Почему?

— Потому что у него терпение измеряется тысячелетиями, но это не значит, что оно бесконечное.

Я шагнул к Хюррем, она сразу отступила.

— Я без них не уйду.

Змей снова открыл глаз.

— Они пришли сами.

— Хюррем исчезла между камерами. Вторую женщину вытащили из больницы. Я бы не назвал это самостоятельным путешествием.

— Они перешли границу.

— Потому что ты её поставил.

По дороге прошла тяжёлая волна. Камни под ногами поднялись и снова легли, а вдали один за другим погасли невидимые огни, которых я до этого даже не замечал.

— Не спорь с ним, — сказал Лукавый.

— Поздно.

— Я заметил.

— Ты хочешь их вернуть? — спросил Змей.

— Да.

— Молодыми?

Я посмотрел на Хюррем. Она стояла, опустив руки, и только теперь я понял, что её лицо снова начало меняться. Возле глаз появились морщины, кожа на щеках стала тоньше, седые волосы словно потеряли последний блеск. То же происходило с женщиной из больницы.

— Да, обеих— сказал я.

— Тогда дай слово.

Мне это сразу не понравилось.

— Какое?

— Когда я попрошу, ты исполнишь одно моё желание.

Я молчал. Лукавый выругался долго, обстоятельно и на языке, который я не знал, но смысл понял даже без перевода.

— Нет, — сказал он потом уже мне. — Даже не думай.

— У меня две женщины на глазах превращаются в старух.

— Это Великий Змей. Его желание может оказаться чем угодно.

— Например?

— Например, открыть ему дорогу в наш мир. Отдать имя. Убить человека. Освободить то, что должно оставаться связанным.

— Очень обширный список.

— Я стараюсь донести мысль.

Змей ждал. Хюррем пошатнулась и опёрлась рукой о стену гаража. Женщина из больницы опустилась на колени, а потом посмотрела на меня так, будто уже знала, что сейчас произойдёт, и не хотела просить. Это было хуже всего.

— Желание будет одно? — спросил я.

— Одно.

— Ты не потребуешь отдать Лукавого?

Золотой глаз чуть сузился.

— Нет.

— Не заставишь причинить вред этим женщинам?

— Нет.

— И не заберёшь их снова?

— Если они сами не придут.

— Они не придут.

— Люди часто возвращаются туда, откуда их едва удалось спасти.

— Не спорю, но все равно не придут.

— Олег, — сказал Лукавый. — Не соглашайся.

Я чувствовал, как он пытается удержать меня, словно мог физически схватить изнутри, но сил у него здесь почти не осталось. Да и у меня, если честно, тоже. Я посмотрел на Змея, на дорогу, уходящую между бесконечными гаражами, на женщин, у которых отнимали годы прямо у меня на глазах, и понял, что выбора у меня нет.

Вернее, выбор был. Просто один из вариантов потом не позволил бы мне нормально смотреть на себя в зеркало.

— Хорошо, — сказал я. — Даю слово.

Мир остановился, всё вдруг замерло: воздух, тени, седые волосы Хюррем, пыль над дорогой. Змей приблизил голову настолько, что золотой глаз занял почти всё передо мной.

— Слово принято.

Что-то холодное прошло сквозь грудь, ощущение, будто внутри завязали узел.

— Олег… — прошептал Лукавый.

— Потом поругаешь.

— Я не собирался ругать.

— А что?

— Я собирался сказать, что теперь ты связан с ним обещанием.

— Звучит неприятно.

— Потому что так и есть.

Змей отстранился. Чешуя на его теле вспыхнула мягким золотым светом, и этот свет прошёл по дороге, коснулся Хюррем, женщины из больницы и остальных людей, стоявших в тени.

Хюррем вскрикнула, прижала руки к лицу, а когда убрала их, морщины исчезли. Седина быстро ушла от корней, возвращая волосам прежний цвет. Плечи распрямились, взгляд снова стал ясным.

Женщина из больницы поднялась с колен, она вновь снова выглядела на свои годы.

Остальные люди зашевелились, словно просыпались после долгого сна.

— Их имена возвращены, — сказал Змей.

— А память?

— Настолько, насколько они способны её вынести.

— Очень удобно.

— Милосердно.

— Не уверен, что мы одинаково понимаем это слово.

— Вы вообще мало что понимаете одинаково, — сказал Лукавый.

Змей посмотрел на меня в последний раз.

— Мы ещё встретимся, экзорцист.

— Я почему-то не сомневался.

— Когда придёт время, ты исполнишь моё желание.

— А если откажусь?

Золотой глаз стал почти человеческим на одно мгновение.

— Ты не откажешься.

Тень поднялась с дороги, накрыла нас, и последнее, что я услышал перед тем, как мир исчез, был голос Лукавого:

— Вот теперь, Олег, у нас действительно проблемы.

Глава 12

Возвращение в наш мир оказалось менее торжественным, чем я ожидал после встречи с существом, которое помнило времена, когда людей ещё не было. Никаких золотых вспышек, грома и разверзшегося неба не случилось. Меня просто выбросило из тени между гаражами, причём лицом вперед. Хоть и успел выставить руки, но всё равно проехался коленом по асфальту. Следом появилась Хюррем, потом женщина из больницы, а уже за ними из прохода вырвался короткий порыв холодного воздуха, поднял с земли фантик и тут же исчез. Тень между гаражами схлопнулась. Ирина Сергеевна, всё это время стоявшая рядом с Верочкой, первой бросилась к женщинам. Верочка помогла подняться Хюррем, потом посмотрела на меня, на порванную штанину и покачала головой.

— Я правильно понимаю, что ты действительно нашёл Великого Змея, договорился с ним, спас двух женщин и всё равно умудрился вернуться так, словно тебя выставили из пивной?

— Там скользко было, — ответил я, поднимаясь и осторожно проверяя, сгибается ли колено. — К тому же меня никто не предупреждал, что обратная дорога резко заканчивается.

— Тебя вообще предупреждали туда не ходить.

— Это было ещё до того, как я понял, что вход открыт и внутри находятся люди, которых нужно вытаскивать, поэтому предупреждение несколько потеряло актуальность.

— Разумеется, — сказала Верочка таким тоном, каким обычно разговаривают с человеком, который полез чинить розетку мокрой вилкой и теперь пытается доказать, что действовал согласно обстоятельствам.

Ирина Сергеевна тем временем внимательно рассматривала Хюррем. Та стояла прямо, хотя заметно дрожала, и обеими руками держалась за край куртки Верочки. Седина исчезла, лицо снова стало молодым, знакомым, но в её глазах осталось что-то такое, чего раньше не было, и что невозможно было списать ни на усталость, ни на пережитый страх. Вторая женщина выглядела на свои пятьдесят восемь, хотя ещё час назад врач уверял нас, что внешне ей не меньше восьмидесяти. Она медленно ощупывала собственное лицо, проводила пальцами по щекам, волосам, шее и словно не верила, что вернулась к себе .

— Как вас зовут? — спросила Ирина Сергеевна, присаживаясь перед ней.

Женщина посмотрела на неё, потом перевела взгляд на меня, будто ожидала разрешения ответить, и только после этого тихо произнесла:

— Надежда Павловна Соколова. Я живу на улице Пархоменко, дом восемь, квартира двадцать три, у меня дочь Светлана и внук Миша, который в этом году должен идти в первый класс, хотя читать он уже умеет и поэтому считает школу совершенно ненужной.

Она замолчала, а потом неожиданно рассмеялась и закрыла лицо ладонями.

— Я всё помню. Господи, я действительно всё помню.

— Это хорошо, — сказала Ирина мягче, чем обычно. — Только пока не пытайтесь вспоминать всё сразу. Сейчас вас осмотрит врач, а после мы свяжемся с родственниками.

— Только не говорите дочери, что я опять пропала, — попросила Надежда Павловна, убирая руки от лица. — Она после прошлого раза забрала у меня ключи, паспорт и банковскую карту, словно я не мать ей, а невменяемая старуха, которую нельзя одну выпускать дальше подъезда.

— После прошлого раза? — переспросила Ирина.

Надежда Павловна нахмурилась.

— Я уже пропадала?

Она посмотрела на нас по очереди, и радость на её лице стала медленно исчезать.

— Наверное, да. Иначе почему я сказала «опять»?

— Ничего не вспоминайте насильно, — повторила Верочка и опустилась перед ней на корточки. — Иногда память возвращается не целиком, а кусками, и если начать тянуть один из них слишком сильно, можно потерять то, что уже вернулось.

Надежда Павловна кивнула, хотя было видно, что совет ей не понравился. Люди вообще редко любят, когда им запрещают копаться в собственной голове, особенно после того, как кто-то уже успел там похозяйничать.

— Олег, — позвала Ирина Сергеевна, не оборачиваясь. — Теперь, когда все находятся с этой стороны и, насколько я понимаю, непосредственной опасности больше нет, вы можете спокойно и желательно без метафор объяснить, что произошло внутри?

— Спокойно могу, а вот без метафор будет сложнее, потому что там была бесконечная дорога между гаражами, огромный золотой Змей и Хюррем, которая стояла за дверью гаража с номером сорок семь, хотя самого гаража за дверью не было.

Ирина медленно повернула голову.

— Давайте ещё раз, но теперь начните с той части, которая звучит хотя бы немного правдоподобно.

— Тогда придётся начать с того, что я упал.

— Это я видела.

— Значит, половину рассказа уже знаешь.

— Я давно подозревала, что сотрудничество с вами однажды заставит меня писать рапорт, который никто не захочет подписывать, но всё-таки надеялась, что это произойдёт не в первую же неделю.

— Напишите, что женщины были обнаружены в гаражном массиве.

— Где именно?

— Между гаражами.

— В каком состоянии?

— В разном.

— Каким образом Хюррем за несколько минут стала моложе лет на тридцать?

Я немного подумал.

— Вот здесь можно написать, что обстоятельства выясняются.

— Обстоятельства … скоро начальство начнёт выяснять обстоятельства моего психического состояния.

Хюррем неожиданно усмехнулась. Слабо, почти беззвучно, но всё-таки усмехнулась, и это немного успокоило. По крайней мере, она снова понимала шутки, а после увиденного я был готов считать это хорошим медицинским показателем.

— Там действительно был Змей, — сказала она, и голос её сначала дрогнул, но быстро окреп. — Олег говорит правду. Я видела его и слышала, хотя не уверена, что он разговаривал так, как разговариваем мы. Его голос просто появлялся в голове, и в тот момент невозможно было думать ни о чём другом.

Ирина Сергеевна посмотрела на неё внимательно.

— Вы помните, как туда попали?

— Нет. Я помню вокзал, потом человека рядом со мной, хотя лица у него не было, затем дорогу, которой раньше там не существовало, а после уже только то место. Наверное, между этими воспоминаниями прошло какое-то время, но внутри всё ощущалось иначе, и я не смогла бы сказать, были это часы, дни или несколько лет.

— А собственное имя?

Хюррем медленно кивнула.

— Теперь помню.

— Как вас зовут?

Она назвала имя. Не Хюррем. Настоящее, обычное женское имя, которое я раньше от неё не слышал. Ирина ничего не сказала, но я заметил, как изменился её взгляд. Она сразу запомнила ответ и, скорее всего, уже сопоставляла его с документами, показаниями родственников и всем тем, что мы успели узнать за последние дни.

— Почему раньше вы называли себя Хюррем? — спросила она.

— Потому что так меня называли другие, а собственного имени я не чувствовала. Оно было записано в паспорте, его произносили люди, но ко мне оно не относилось, словно речь шла о другой женщине, которую я когда-то знала.

— Теперь относится?

Хюррем прижала ладонь к груди и ответила не сразу.

— Да. Теперь это снова я.

Издалека донеслась сирена. Ирина ещё по пути к гаражам успела вызвать врачей и дополнительный наряд, не объясняя диспетчеру подробностей, что, вероятно, было мудрым решением. Попробуй она сообщить, что возле отдела полиции открылся проход в другую реальность, откуда могут вернуться две резко помолодевшие женщины и слегка повреждённый экзорцист, первой приехала бы совсем другая бригада.

— Ну что, доволен? — спросил Лукавый.

После возвращения он почти не говорил. Я чувствовал его где-то внутри, но обычно даже молчание у него было насмешливым, а сейчас оно давило тяжёлой, неприятной пустотой.

— Женщины вернулись, так что в этой части я вполне доволен.

— А в другой?

— В другой части мне очень хочется узнать, почему Великий Змей назвал тебя искушением и почему ты всю дорогу делаешь вид, что ничего особенного не произошло.

— Я ничего не изображаю.

— Именно это ты обычно говоришь, когда изображаешь особенно старательно.

— Не сейчас, Олег.

— А когда? После того как Змей потребует исполнить его желание, о котором ты заранее предупреждал, но всё-таки не смог предложить ни одного другого способа спасти людей?

Лукавый не ответил. Верочка посмотрела на меня, и по её лицу я понял, что мой очередной внутренний спор со стороны выглядел достаточно заметно.

— Он молчит? — спросила она.

— Хуже. Просит отложить разговор, а это значит, что разговор ему очень не нравится.

— Иногда разговор действительно лучше отложить, особенно если вокруг скоро будет полиция, врачи и человек двадцать свидетелей, которым придётся объяснить, почему две пропавшие женщины появились между гаражами вместе с мужчиной, которого здесь пять минут назад не было.

— Меня не было пять минут?

Ирина посмотрела на часы.

— Четыре минуты и тридцать семь секунд с того момента, как вы вошли в тень, и до того, как вы из неё вылетели.

Я перевёл взгляд на Хюррем.

— А внутри прошло значительно больше.

— Насколько больше? — спросила Верочка.

— Не знаю. Минут сорок, может быть, час, хотя рядом со Змеем время ощущалось странно, и вполне возможно, что мы разговаривали несколько минут, а мне просто очень хотелось, чтобы всё закончилось быстрее.

— Ты дал ему слово, — напомнил Лукавый.

— Я помню.

— Нет, пока ты только знаешь, что произнёс его. Помнить начнёшь потом.

— Можешь выражаться понятнее или хотя бы не так зловеще?

— Не могу.

Я почувствовал под рубашкой слабое жжение, сначала решил, что поцарапался при падении, но ощущение быстро усилилось. Пришлось расстегнуть верхние пуговицы и оттянуть ткань. На коже чуть ниже ключицы появилась тонкая золотая линия. Она была совсем небольшой, длиной с фалангу пальца, и выглядела так, словно кто-то провёл по коже кончиком нагретой иглы. Боли почти не было, только неприятное тепло, которое постепенно уходило глубже.

Верочка заметила её первой.

— Не трогай.

— У вас сегодня с Лукавым удивительное единодушие.

Она подошла ближе, осторожно отвела край рубашки и посмотрела на метку, не прикасаясь.

— Это не ожог.

— Я догадался, потому что обычные ожоги редко появляются после сделки с древним Змеем.

Ирина Сергеевна тоже подошла, посмотрела на золотую линию и устало закрыла глаза.

— Даже спрашивать не хочу.

— Правильное решение.

— Но всё равно спрошу. Что это?

Я мысленно повторил вопрос Лукавому. Он ответил не сразу, и когда заговорил, в его голосе уже не было ни раздражения, ни желания уйти от разговора.

— Знак обещания. Теперь, когда Змей позовёт, ты услышишь его независимо от расстояния, места и собственного желания.

— Очень удобно для него.

— Он вообще неплохо устроился.

— Снять можно?

— Нет.

Верочка будто услышала ответ по моему выражению лица.

— Нельзя?

— По словам нашего внутреннего специалиста, нет, хотя его компетентность после сегодняшнего вызывает у меня некоторые вопросы.

— Моя компетентность спасла тебе жизнь.

— Моя жизнь сейчас отмечена золотой полосой, принадлежит обещанию Великого Змея и всё ещё содержит тебя, поэтому я пока не определился, какую часть считать спасённой.

Лукавый усмехнулся. Совсем тихо.

— Вот теперь ты снова похож на себя.

Врачи уже входили во двор, следом подъехала полицейская машина, люди возле подъезда начали поворачиваться в нашу сторону, и я понял, что следующие несколько часов пройдут в объяснениях, осмотрах и попытках сделать вид, что всё происходящее можно уложить в обычный протокол. Хюррем вдруг подошла ближе и взяла меня за руку, ее пальцы были холодными.

— Олег, мне нужно будет поговорить с вами без остальных.

— О чём?

Она посмотрела на Верочку, потом на Ирину Сергеевну, а после снова на меня.

— О том, что Змей сказал, когда вы его не слышали.

Лукавый внутри меня замер.

— Что именно? — спросил я уже серьёзнее.

Хюррем чуть сжала мою ладонь.

— Он сказал, что однажды попросит вас открыть дверь, и тогда вы поймёте, зачем всё это началось.

Я почувствовал, как золотая линия под рубашкой стала горячее. Где-то далеко, хотя рядом не было ни одного движущегося механизма, раздался тяжёлый металлический скрежет, словно медленно открывалась старая гаражная дверь. Лукавый услышал его вместе со мной.

— Вот теперь, — сказал он, — тебе действительно не показалось.

Я уже собирался ответить, когда из здания отдела вышел дежурный и направился к нам.

— Олег, вас там спрашивают.

— Кто именно?

— Женщина одна. Она сначала хотела написать заявление, потом потребовала участкового, потом сказала, что участковый уже приходил и больше не придёт, потому что в прошлый раз его из квартиры веником выгнали.

Я посмотрел на Верочку.

— Мы вроде собирались в больницу.

— Собирались, но Хюррем и Надежду Павловну уже увезли, Ирина поехала с ними, а тебя с таким коленом врачи всё равно сначала отправят делать снимок, поэтому пять минут мы, наверное, можем потратить на женщину с веником.

— Веник, насколько я понял, принадлежит не женщине.

Дежурный кивнул.

— Вот именно поэтому я и пришёл за вами.

— Ты становишься известным, — заметил Лукавый. — Скоро у тебя появится собственная очередь из покойников, одержимых чайников и людей, которым просто не с кем поговорить.

— Надеюсь, хотя бы талоны выдавать начнут, потому что без записи я больше никого не принимаю.

В отделе нас ждала невысокая женщина лет шестидесяти в аккуратном синем костюме, с большой сумкой на коленях и папкой документов, которую она держала обеими руками. С виду она совершенно не походила на человека, способного выдумать потустороннюю историю, зато очень походила на человека, который хранит все квитанции за квартиру начиная с девяносто восьмого года и в любой момент может доказать, сколько именно кубометров воды потратил в марте. Увидев нас, она сразу поднялась.

— Вы Олег?

— В зависимости от того, что произошло. Если кому-то должны деньги, то вы, возможно, ошиблись этажом.

Она даже не улыбнулась.

— Мне сказали, что вы разбираетесь в необычных случаях, хотя сотрудник на входе выразился значительно грубее и назвал вас человеком, которого зовут, когда нормальные объяснения закончились.

Я посмотрел на дежурного. Тот сделал вид, что очень занят журналом.

— В целом характеристика верная. Рассказывайте.

— Меня зовут Галина Петровна, я председатель товарищества собственников дома номер семнадцать по улице Красноармейской, и у нас уже третью неделю возникают проблемы с квартирой сорок восемь, хозяйка которой умерла в январе.

Верочка села рядом.

— Квартира сейчас пустая?

— Официально пустая. Наследник живёт в Екатеринбурге, приезжать не хочет, коммунальные платежи перечисляет вовремя, поэтому сначала мы туда вообще не вмешивались. Только потом из квартиры начали поступать жалобы.

— Кому? — спросил я.

— Всем подряд. Сначала диспетчеру управляющей компании позвонили и сообщили, что сверху течёт вода. Сантехник приехал, открыл квартиру вместе с участковым, всё проверил и ничего не нашёл, потому что сверху вообще технический этаж. На следующую ночь из сорок восьмой квартиры вызвали полицию и пожаловались на шумных соседей, хотя соседи снизу были на даче, а квартира сверху, как я уже сказала, отсутствует по архитектурным причинам.

— Может, телефон покойной остался в квартире, а кто-нибудь получил доступ к номеру?

Галина Петровна раскрыла папку, достала лист и положила передо мной.

— Номер стационарный. Телефон отключили ещё в феврале за ненадобностью. Кабель обрезан в щитке, я лично присутствовала, потому что наследник попросил оформить акт.

— Тогда откуда поступали звонки?

— Из квартиры сорок восемь.

— Я понял, что из квартиры, но технически откуда?

— Молодой человек, если бы я знала технически откуда, то позвала бы связиста, а не вас.

Лукавый одобрительно хмыкнул.

— Мне она нравится. Оставим её.

— Не начинай.

Галина Петровна чуть наклонила голову.

— Простите?

— Я сказал, продолжайте.

Она достала ещё один документ.

— Позавчера ночью приехала газовая аварийная служба, потому что женщина сообщила об утечке. Газовики проверили весь стояк, перекрыли подъезд, разбудили сорок две квартиры, а утром обнаружили, что в сорок восьмой квартире плита электрическая и газа там никогда не было.

— Уже интереснее, — сказала Верочка.

— Это ещё не интереснее. Интереснее было вчера, когда туда привезли продукты.

Я посмотрел на Галину Петровну.

— Кто заказал?

— Покойная хозяйка.

— Курьер её видел?

— Нет. Он позвонил в домофон, ему открыли, потом дверь квартиры оказалась приоткрыта, а на тумбочке лежали деньги и записка с просьбой поставить пакеты на кухне. Курьер всё сделал, ушёл, а через час вернулся, потому что вместо современных денег ему оставили советские рубли.

— И он только через час это заметил?

— Молодой человек был занят телефоном и, судя по записи с камеры, смотрел на банкноты примерно столько же, сколько обычно люди смотрят на правила пользования лифтом.

— А продукты?

— Остались в квартире. Мы вызвали участкового, открыли дверь, и обнаружили, что продукты аккуратно разложены по шкафам, молоко стоит в холодильнике, хлеб — в хлебнице, а на плите варится суп.

Я помолчал.

— Сам варится?

— Видимо, покойная хозяйка не дождалась, когда управляющая компания займётся её проблемой, и решила сначала поужинать.

Верочка отвернулась, но я заметил, что она улыбается.

— Вы сами входили в квартиру?

— Входила вместе с участковым и слесарем. Никаких людей внутри не было, окна закрыты, балкон заперт, а на кухонном столе лежала записка.

Галина Петровна достала из папки прозрачный файл и осторожно вытащила небольшой листок в клетку. Почерк был неровным, старческим, но вполне разборчивым.

«Галя, скажи этим бездельникам, чтобы вернули батареи. Ночью холодно».

— Она вас знала? — спросил я.

Галина Петровна впервые растерялась.

— Конечно. Антонина Семёновна прожила в нашем доме сорок три года, а я была председателем последние двенадцать. Мы постоянно спорили из-за отопления, мусора, лавочки перед подъездом и голубей, которых она кормила с балкона, хотя я просила этого не делать.

— Может быть, записка старая?

— На обратной стороне написано сегодняшнее число.

Я перевернул листок - дата действительно была сегодняшняя. Рядом стояла ещё одна короткая приписка:

«И приведи того мужчину, который разговаривает сам с собой. Он мне нужен».

Лукавый перестал посмеиваться.Я прочитал записку ещё раз, хотя от повторного чтения она понятнее не стала.

— Откуда покойная хозяйка могла знать обо мне?

— Я надеялась, что это вы мне объясните, потому что лично я до сегодняшнего дня о вашем существовании тоже не знала.

— Может, у старушки хороший круг общения, — сказал Лукавый. — Потусторонний мир тесен, новости расходятся быстро, а после сегодняшнего ты вообще главная тема всех загробных сплетен.

— Там сказано, что я разговариваю сам с собой.

— Она наблюдательная.

— Она умерла семь месяцев назад и никогда меня не видела.

— Тем более наблюдательная.

Верочка взяла записку, поднесла к свету, провела пальцем над бумагой, не касаясь её, и нахмурилась.

— Это писала не мёртвая женщина.

Галина Петровна шумно выдохнула, и по её лицу было заметно, что эта новость должна была успокоить, но почему-то не справилась.

— Тогда кто?

— Кто-то, кто очень хорошо её помнит или хочет, чтобы мы решили, будто помнит.

— Значит, в квартире кто-то прячется?

— Не обязательно человек.

Галина Петровна медленно убрала лист обратно в папку.

— Я двадцать лет работала главным бухгалтером на заводе, двенадцать лет руковожу товариществом собственников и однажды добилась перерасчёта за отопление сразу за три зимы, поэтому напугать меня довольно сложно. Но если вы сейчас скажете, что в квартире живёт не человек, я всё-таки попрошу уточнить, платит ли это существо коммунальные услуги.

Я посмотрел на неё с уважением.

— Вот это правильный подход.

— И ещё один момент, — добавила она. — Сегодня утром Антонина Семёновна подала заявку на установку новых счётчиков.

— Покойная?

— Да.

— В пустую квартиру?

— Да.

— Зачем?

— В заявке написано, что старые считают неправильно и после смерти расход воды почему-то увеличился.

Лукавый расхохотался так громко, что мне пришлось закашляться, чтобы скрыть собственную улыбку.

— Хорошо, — сказал я. — Мы съездим и посмотрим квартиру.

— Сегодня?

Я взглянул на часы, затем на своё разбитое колено, на золотую метку под рубашкой и на Верочку, которая уже поняла, что нормального вечера опять не будет.

— Лучше сегодня, пока Антонина Семёновна не оформила субсидию и не избралась новым председателем вашего товарищества.

Галина Петровна собрала документы и поднялась.

— Этого я как раз не допущу. При жизни она уже пыталась.

— Из принципа?

— Из-за лавочки. Я хотела поставить новую, а она утверждала, что старая ещё хорошая и простоит дольше нас всех.

— Судя по происходящему, — сказал Лукавый, — у неё были основания так думать.

Мы вышли из отдела минут через десять. Галина Петровна пошла впереди, крепко прижимая папку к боку, Верочка шла рядом со мной, а я пытался не прихрамывать слишком заметно.

— Как думаешь, это призрак? — спросил я.

— Нет. Обычный призрак не вызывает газовую службу в квартиру с электрической плитой и не просит установить счётчики.

— Может, она при жизни была очень хозяйственная.

— Может, но записку писало живое существо.

— Живое в каком смысле?

Верочка посмотрела на меня.

— Вот это мы и выясним.

Лукавый некоторое время молчал, потом задумчиво произнёс:

— Интересно, что именно сидит в пустой квартире, притворяется покойной женщиной и зачем ему понадобился человек, который разговаривает сам с собой?

— Ты мог бы хотя бы один раз сказать, что всё совершенно безопасно и мы зря беспокоимся.

— Мог бы, но тогда соврал бы слишком очевидно, а у меня всё-таки есть профессиональная гордость.

Я посмотрел на машину Галины Петровны, возле которой она уже нетерпеливо махала нам рукой. После Великого Змея, чужой реальности и обещания открыть неизвестную дверь поездка к покойной пенсионерке, занятой коммунальными вопросами, действительно казалась почти отдыхом.По крайней мере, до тех пор, пока мы не подъехали к дому и не увидели, что в окне пустой квартиры горит свет, а на балконе женщина в ночной рубашке спокойно кормит голубей. Галина Петровна остановила машину прямо посреди двора и медленно повернулась ко мне.

— Вот теперь, молодой человек, можете начинать разговаривать сами с собой. Потому что Антонину Семёновну я хоронила лично.

Глава 13

Если человек, который лично хоронил свою соседку, говорит тебе, что эта самая соседка сейчас стоит на балконе и кормит голубей, существует несколько разумных вариантов поведения. Можно вызвать полицию, можно вызвать врача, можно для начала проверить, точно ли квартира та самая, и только потом делать выводы. Мы выбрали четвёртый вариант и минуту просто сидели в машине, задрав головы. Женщина на четвёртом этаже тоже никуда не торопилась. Она стояла на балконе в светлой ночной рубашке, придерживая одной рукой миску, а другой бросала что-то голубям, которые с совершенно естественным видом толкались на перилах и явно не считали происходящее достойным особого внимания.

— Это она? — спросил я наконец.

Галина Петровна повернулась ко мне с таким выражением, будто ещё немного, и она начнёт жалеть, что вообще связалась с человеком, который разговаривает сам с собой.

— Молодой человек, если бы я не была уверена, что это Антонина Семёновна, я бы не привезла вас сюда через полгорода, а поднялась наверх и попросила неизвестную женщину перестать кормить голубей на чужом балконе. Я знаю её с тысяча девятьсот девяносто первого года, двенадцать лет с ней ругалась и лично выбирала венок на похороны, поэтому да, это она.

— А ночная рубашка та же? — спросила Верочка.

Галина Петровна прищурилась.

— Не знаю. Я всё-таки не настолько хорошо её знала.

— Жаль, — сказал я. — Была бы важная зацепка.

— Какая?

— Пока никакой, но очень хочется, чтобы хоть одна зацепка сегодня была нормальной.

— Нормальные зацепки закончились у тебя примерно тогда, когда в голове поселился я, — заметил Лукавый.

— Слишком высоко себя ценишь.

— Бесплатно живу в твоей голове, а ты до сих пор не выселил… Значит, устраиваю.

Я открыл дверь машины. Когда снова посмотрел наверх, балкон был пуст. Голуби остались, но женщины не было.

— Ну вот, — сказала Галина Петровна, выбираясь из-за руля. — Теперь вы её тоже видели, и мне уже немного легче, потому что последние три дня я начала подозревать, что у меня или давление, или возраст.

— Давление всё равно проверьте.

— Проверяла утром. Сто тридцать пять на восемьдесят пять, для моего возраста почти образцовое, так что на него списать не получится.

Она захлопнула машину и уверенно пошла к подъезду. Я посмотрел на Верочку.

— Мне кажется, она справится и без нас.

— С покойницей?

— С покойницей, управляющей компанией, Змеем и, если понадобится, районной администрацией. Я бы на месте потусторонних сил уже съезжал.

Подъезд оказался обычным: старая плитка на полу, почтовые ящики, которые пережили как минимум три ремонта, запах кошек, пыли и чьего-то ужина. На стене висело объявление с просьбой не оставлять мусор возле лифта, а ниже кто-то ручкой приписал: «А где?», и другой человек аккуратно ответил: «В мусоропровод».

— Вот, — сказала Галина Петровна, ткнув пальцем в надпись. — Я три раза закрашивала.

— Может, проще ответить человеку?

— Я ответила. Повесила правила пользования мусоропроводом.

— Помогло?

— Он написал на них: «Спасибо».

Лукавый хмыкнул.

— Я начинаю понимать, почему покойная не хочет покидать этот дом. Здесь интересно.

Лифт не работал, разумеется.

— Четвёртый этаж, — сказала Галина Петровна и первой направилась к лестнице. — Неделю назад заявку подали, обещали отремонтировать.

— Антонина Семёновна на лифт ещё не жаловалась?

Галина Петровна остановилась.

— Пока нет.

— Значит, вечером пожалуется.

— Не смешно.

— Мне тоже, просто колено разбито.

На втором этаже мы встретили мужчину лет сорока в домашних шортах и майке, который выносил мусор. Увидев Галину Петровну, он сразу остановился.

— Ну что?

— Идём проверять.

Мужчина посмотрел на нас.

— Это полиция?

— Нет, специалисты.

Я почувствовал, как Верочка рядом напряглась, стараясь не рассмеяться.

— По чему? — насторожился мужчина.

— По квартире сорок восемь.

— А-а.

Судя по его лицу, это всё объясняло. Он поставил пакет на ступеньку и понизил голос.

— Она сегодня ночью опять ходила.

— Кто? — спросил я.

— Антонина Семёновна.

— Вы её видели?

— Нет, слышал. У неё тапочки были такие, знаете, с твёрдой подошвой, она всегда по коридору шаркала, особенно когда к мусоропроводу выходила. Я в три ночи проснулся, слышу — идёт. Шарк-шарк. Потом остановилась возле моей двери и постучала.

— Вы открыли?

Мужчина посмотрел на меня так, будто

оскорбил.

— Я похож на идиота?

— Я вас первый раз вижу, поэтому пока не определился.

— Не открыл, конечно. Спросил, кто там.

— И?

— Она сказала: «Сергей, перестань курить на лестнице, весь подъезд провонял».

Галина Петровна удовлетворённо кивнула.

— Правильно сказала.

— Галина Петровна, она умерла!

— А ты всё равно куришь.

— Да какая разница?!

— Ей, судя по всему, есть.

Сергей несколько секунд смотрел на неё, потом поднял пакет и пошёл вниз.

— Вот поэтому я и не хотел вам ничего рассказывать.

— Мусор выброси нормально, — крикнула ему вслед Галина Петровна.

— Выброшу!

— Не возле контейнера!

— Какая женщина, — с уважением произнёс Лукавый. — Мне кажется, даже после смерти Антонина Семёновна просто побоялась оставить ей дом целиком.

Квартира сорок восемь находилась в конце коридора. Возле двери стоял старый коврик с выцветшей надписью «Добро пожаловать», которая в нынешних обстоятельствах выглядела скорее угрозой. Галина Петровна достала ключ.

— Наследник разрешил входить?

— Да. После истории с супом он сказал, что если мы найдём там его бабушку, то пусть она сама ему позвонит, потому что он больше ничего знать не хочет.

— Разумный человек.

— Он в детстве её боялся.

— А сейчас?

— Сейчас живёт в Екатеринбурге.

— Это не ответ.

Галина Петровна посмотрела на меня.

— Это и есть ответ.

Ключ повернулся легко, дверь открылась, и из квартиры пахнуло едой. Не затхлостью закрытого помещения, не пылью и даже не тем особенным запахом старых квартир, где десятилетиями копились книги, лекарства и вещи, которые жалко выбросить. Пахло жареным луком.

— Ну нет, — сказал я. — Я с утра нормально не ел, поэтому если покойница ещё и котлеты жарит, это издевательство.

— Я бы попробовал, — сказал Лукавый.

— Ты вообще ничего не ешь.

В прихожей горел свет. На вешалке висело старое пальто, на полке стояли женские туфли, рядом лежал раскрытый зонт, а на тумбочке возле зеркала находилась небольшая миска с ключами.

— Здесь всё так и оставили после смерти? — спросила Верочка.

— Почти. Наследник приезжал, забрал документы, деньги, украшения и какие-то фотографии, а остальное решил разбирать позже.

Из кухни что-то звякнуло. Мы одновременно замолчали. Потом раздался женский голос:

— Галя, если пришла, разувайся, я только пол помыла.

Галина Петровна побледнела.

— Это она, — прошептала она. — Голос её.

— Оставайтесь здесь, — сказал я. — Галина Петровна, там может быть опасно.

— Молодой человек, если Антонина Семёновна после смерти решила вернуться и предъявить мне претензии по отоплению, я хочу услышать их лично.

— А если это не Антонина Семёновна?

Она задумалась всего секунду.

— Тогда тем более хочу знать, кто пользуется её квартирой без разрешения собственника.

Я посмотрел на Верочку.

— Я сдаюсь.

Мы пошли на кухню. Первым вошёл я. За столом сидела та самая женщина, которую мы видели на балконе, только теперь поверх ночной рубашки на ней был надет старый цветастый халат. Она спокойно чистила картошку, складывая кожуру в газету, а возле плиты действительно стояла сковородка с луком.

На меня она даже не посмотрела.

— Наконец-то, — сказала она. — А я уж думала, не придёшь.

Галина Петровна схватила меня за рукав.

— Антонина?

Старушка подняла голову.

— А кто ещё? Ты обещала батареи поменять.

— Ты умерла.

Антонина Семёновна посмотрела на неё с явным раздражением.

— И что теперь, мёрзнуть?

Я не выдержал и кашлянул, потому что смеяться в присутствии покойной женщины казалось невежливо, хотя ситуация отчаянно к этому располагала. Верочка стояла совершенно спокойно, но я видел, что она внимательно рассматривает старуху.

— Антонина Семёновна, — сказал я, — вы знаете, кто я?

— Знаю.

— Мы раньше встречались?

— Нет.

— Тогда откуда?

Она отложила нож.

— Мне сказали.

— Кто?

— Он.

Лукавый внутри сразу насторожился.

— Кто «он»?

Старушка посмотрела мне прямо в глаза.

— Тот, который с тобой пришёл.

Я медленно обернулся. За мной стояли только Верочка и Галина Петровна.

— Я? — удивилась Верочка.

Антонина Семёновна поморщилась.

— Не ты. Другой.

Лукавый замолчал. Я почувствовал, как по спине неприятно потянуло холодом, но старуха вдруг махнула рукой.

— Да не этот твой болтун. Его я и без подсказок слышу.

Антонина Семёновна снова взялась за картошку.

— Очень много говорит. Особенно когда нервничает.

— Я не нервничаю, — немедленно сказал Лукавый.

Старушка подняла голову и посмотрела куда-то немного левее меня.

— Конечно, милок. А я живая.

Верочка медленно повернулась ко мне.

— Она его слышит? Спроси как.

— Я сам собирался.

— Не надо спрашивать, — сказала Антонина Семёновна. — Всё равно не знаю. Раньше не слышала, а теперь слышу. После смерти вообще много лишнего слышишь, вы бы знали, сколько вокруг народу разговаривает, хотя половины уже лет по сто как нет.

Я осторожно сел напротив неё.

— Тогда давайте сначала разберёмся с одним простым вопросом. Вы действительно Антонина Семёновна?

Она посмотрела на меня с сожалением.

— А ты действительно Олег?

Я замер.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Мне сказали, что придёт Олег с нечистым внутри, который считает себя умнее всех, хотя на самом деле только неприятностей набрал и теперь ходит с ними, как с авоськой.

Лукавый оскорблённо произнёс:

— Это она про тебя.

— Почему сразу про меня?

— Потому что я действительно умнее всех.

Антонина Семёновна стукнула ножом по столу.

— Я вас обоих слышу, если что.

Лукавый снова замолчал. Я почувствовал почти детское удовольствие.

— Антонина Семёновна, вы мне уже нравитесь.

— А ты мне пока нет. Из-за тебя у меня дома третий день проходной двор, полиция ходит, сантехники ходят, газовики вообще зачем-то пришли, хотя я их не звала.

Галина Петровна вскинулась.

— Как это не звала? Отсюда был звонок!

— Я сантехника звала. У меня батареи холодные.

— Сейчас июль! Отопление отключено во всём городе!

Антонина Семёновна задумалась.

— Тогда понятно, почему сантехник ничего не сделал.

Я закрыл лицо рукой, Верочка всё-таки рассмеялась. Даже Лукавый хмыкнул.

— А полицию кто вызвал? — спросила Галина Петровна. — И зачем?

— Сергей курит на лестнице.

Из коридора донёсся грохот. Мы одновременно обернулись. В прихожей никого не было, но входная дверь оказалась закрыта, хотя точно помнил, что оставлял её открытой.

— Антонина Семёновна, — медленно спросил я, — а кто вам сказал, что я приду?

Старушка перестала чистить картошку. Весёлое раздражение исчезло с её лица так быстро, что я сразу понял: вот теперь мы добрались до причины, ради которой нас сюда позвали. Она положила нож рядом с газетой, вытерла руки о халат и тихо сказала:

— Мужчина один приходит. Только он не мужчина, конечно, я ещё не настолько старая, чтобы не понять.

— Как выглядит?

— По-разному. Вчера молодой был, позавчера старый, а первый раз вообще ребёнком пришёл, сел вот на этот стул и попросил воды.

Она указала на свободный стул возле меня. Я машинально отодвинулся.

— И что ему нужно?

— Не знаю. Сначала ничего не просил, только спрашивал, кто здесь живёт, кто умер, кто остался, какие квартиры пустуют. Потом начал спрашивать про тебя.

— По имени?

— Нет. Он имени твоего тогда ещё не знал. Спрашивал про человека, который носит в себе чужой голос.

Лукавый больше не шутил.

— Что ещё?

Антонина Семёновна посмотрела на меня внимательнее.

— Хотел знать, можно ли войти вместе с тобой.

Я почувствовал, как золотая линия под рубашкой стала тёплой.

— Куда войти?

— Вот этого он не сказал. Только всё время повторял, что дверь уже почти открыта.

Мы с Верочкой переглянулись.

— Где он сейчас? — спросил я.

Антонина Семёновна посмотрела на часы.

— Если как обычно, то скоро придёт. Он после восьми приходит, потому что раньше во дворе много людей.

Я тоже посмотрел на часы - без пяти восемь.

— Прекрасно, — сказал Лукавый. — Может, хоть раз уйдём до того, как начнётся самое интересное?

Верочка уже подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску.

— Во дворе пока никого необычного.

— А как выглядит необычный человек, если он каждый раз выглядит по-разному?

— Когда увижу, скажу.

Галина Петровна неожиданно поднялась.

— Если сейчас сюда кто-то придёт, я хочу сразу предупредить, что входная дверь относится к общедомовому имуществу только частично, поэтому ломать её никому не позволю.

Я посмотрел на неё.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. Её два года назад меняли за счёт собственника.

— Галина Петровна, возможно, к нам идёт потустороннее существо.

— Вот пусть и звонит.

В ту же секунду раздался дверной звонок. Один раз, коротко и совершенно буднично. Мы замерли. Антонина Семёновна спокойно продолжила чистить картошку.

— Вот и он.

Я поднялся.

— Все остаются здесь.

— Даже не начинай, — сказала Верочка.

Мы вышли в прихожую. За дверью было тихо. Я посмотрел в глазок, на площадке стоял мальчик лет семи. Обычный ребёнок в шортах, футболке и с небольшим красным рюкзаком за спиной. Он терпеливо ждал, глядя прямо на дверь.

— Там ребёнок, — сказал я.

— Не открывай, — мгновенно ответил Лукавый, — детей в этом подъезде сейчас нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я проверил пока вы обсуждали отопление с покойницей. В отличие от тебя, я умею заниматься несколькими вещами одновременно.

Мальчик снова нажал кнопку звонка. Потом поднял голову и посмотрел прямо в глазок.

Я отшатнулся.

— Он меня видит.

— Конечно, видит, — донёсся с кухни голос Антонины Семёновны. — Я же говорила, невоспитанный.

Мальчик за дверью улыбнулся. И сказал совершенно спокойно, хотя слышать его через толстую дверь я никак не мог:

— Олег, открой. Я за тобой.

— Вот теперь, — произнёс Лукавый, — я предлагаю сделать вид, что нас нет дома.

Я положил руку на замок.

— А я предлагаю наконец узнать, кто весь вечер за мной ходит.

— Тебе никогда не приходило в голову, что именно поэтому ты постоянно влипаешь в неприятности?

Я повернул ключ и открыл дверь. Мальчик всё так же стоял на площадке, только теперь почему-то казался старше, хотя я прекрасно видел, что ничего в нём не изменилось: те же светлые волосы, футболка с нарисованным динозавром, красный рюкзак на одном плече и сбитая кожа на левом колене. Обычный ребёнок, которого в другое время я бы первым делом спросил, где его родители и почему он один болтается по чужому подъезду после восьми вечера. Только обычные дети редко приходят к покойникам в гости. И ещё реже знают имена экзорцистов, которых никогда не встречали.

— Ну, здравствуй, — сказал мальчик и посмотрел на меня спокойно, будто это я пришёл без приглашения, а не он. — Я уже начал думать, что ты так и простоишь за дверью, хотя мне говорили, что любопытство у тебя обычно сильнее осторожности.

— Тебе неправильно объяснили. Осторожность у меня тоже есть, просто появляется она немного позже, обычно уже после того, как становится понятно, насколько всё плохо.

— Это я заметил.

— Очень рад, что произвёл впечатление. А теперь давай начнём с простого: кто ты такой и почему ходишь к мёртвой женщине, расспрашиваешь её обо мне и при этом выглядишь так, будто завтра тебе в школу?

Мальчик вздохнул. Причём вздохнул совершенно не по-детски, тяжело и терпеливо, как человек, которому не первый раз приходится объяснять очевидные вещи менее сообразительному собеседнику.

— Можно я войду? Мне не нравится разговаривать на лестнице, потому что у вас тут соседи слишком любопытные, а один мужчина этажом ниже уже третий раз открывает дверь и делает вид, что проверяет коврик.

Я посмотрел через перила. Внизу действительно тихо закрылась дверь.

— Наблюдательный.

— Работа такая.

— Какая именно?

— Если впустишь, расскажу.

— А если не впущу?

Мальчик пожал плечами.

— Тогда будем разговаривать здесь, только через несколько минут к нам выйдет Галина Петровна и потребует объяснить, почему незнакомый ребёнок находится в подъезде после восьми, потом появится сосед, который курит на лестнице, затем вернётся женщина с третьего этажа, потому что она забыла купить хлеб, а примерно через четверть часа кто-нибудь вызовет полицию. Ты можешь проверить, конечно, но тогда разговор займёт намного больше времени.

— Он мне уже не нравится, — сказал Лукавый.

Мальчик перевёл взгляд куда-то мне за плечо.

— Взаимно.

Я медленно повернулся.

— Ты его слышишь?

— Не всё время. Сейчас слышу.

— Почему?

— Потому что здесь рядом мёртвая.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Мне очень нравится, как ты отвечаешь. После каждого ответа у меня появляется примерно три новых вопроса.

— Значит, разговор идёт хорошо.

Лукавый недовольно фыркнул.

— Это точно Проводник.

— Ты его знаешь?

— Знал.

Мальчик усмехнулся.

— Какие мы осторожные стали. Раньше ты говорил обо мне гораздо определённее.

— Раньше ты выглядел иначе.

Я отступил от двери.

— Заходи.

— Олег! — тут же возмутился Лукавый. — Я только что сказал, что знаю его, и ты даже не спросил, считаю ли я хорошей идеей приглашать его внутрь.

— Если бы считал хорошей, уже полчаса рассказывал бы, какой ты умный и как всё предусмотрел. Раз молчишь, значит, всё равно ничего полезного не скажешь.

— Это оскорбительно.

Мальчик прошёл мимо меня, снял кроссовки и аккуратно поставил возле стены. Это почему-то насторожило сильнее всего. Древнее потустороннее существо, которое разувается в чужой квартире, явно имело слишком много опыта общения с людьми.

— Антонина Семёновна не любит грязь, — объяснил он, заметив мой взгляд. — Первый раз я прошёл в обуви, она потом минут двадцать рассказывала, что смерть смертью, а полы сами себя не моют.

— Начинаю понимать, почему ты приходишь именно сюда. Здесь мёртвая хозяйка жарит лук, вызывает полицию на соседа и спорит с председателем дома об отоплении.

Мы прошли в маленькую комнату. Верочка хотела войти следом, но мальчик остановился и посмотрел на неё.

— Лучше нам поговорить вдвоём.

— С чего ты решил, что я оставлю его с тобой одного?

— Потому что я не собираюсь причинять ему вред, а если бы собирался, ваше присутствие мало что изменило бы.

Верочка прищурилась.

— Очень убедительно.

— Я не пытался убедить. Просто предупредил.

Я посмотрел на неё.

— Всё нормально. Побудь с Антониной Семёновной, заодно выясни, почему она вообще до сих пор здесь, а я попробую понять, зачем этот товарищ несколько дней собирает обо мне информацию.

— Если что-то почувствуешь…

— Закричу громко и желательно выразительно.

Верочка не улыбнулась.

— Я серьёзно.

Она вышла, но дверь оставила приоткрытой. Мальчик уселся на старый диван, поставил рюкзак возле ног и посмотрел на фотографию Антонины Семёновны в рамке на стене. На снимке она была лет на двадцать моложе и стояла возле моря в огромной соломенной шляпе.

— Хорошая женщина, — сказал он.

— Она умерла.

— Одно другому не мешает.

Я сел напротив.

— Давай всё-таки без загадок. Ты Проводник?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Лукавый сказал?

— Да.

— Тогда хоть на что-то пригодился.

— Мне уже интересно, кто из вас двоих быстрее начнёт меня раздражать.

Мальчик немного подумал.

— Думаю, я. У нас с ним гораздо более старая история.

— Вот с неё и начнём.

Он покачал головой.

— Нет. Начнём со Змея, потому что его отметина уже на тебе, а значит, времени меньше, чем мне хотелось бы.

Я машинально коснулся места под ключицей. Золотая линия больше не жгла, но стоило о ней подумать, и кожа словно вспомнила тепло.

— Ты знаешь, чего он захочет? Хюррем сказала, что он попросит открыть дверь.

— Попросит.

— Какую?

Проводник посмотрел на дверь комнаты.

— Ты всё ещё думаешь, что речь идёт о чём-то деревянном, металлическом или хотя бы имеющем ручку, и именно поэтому Змей выбрал очень удобное слово. Люди любят двери, потому что понимают, как они устроены: одна сторона, другая сторона, замок, ключ, открыл — вошёл, закрыл — остался снаружи. В действительности большинство дверей, с которыми имею дело я, вообще нельзя увидеть.

— Например?

— Смерть. Сон. Имя. Память. Иногда человек.

Я перестал улыбаться.

— Ты хочешь сказать, что дверь - это я?

— Я не знаю наверняка, Олег. Если бы знал, не тратил бы несколько дней на разговоры с покойной женщиной и поиски человека, который носит в себе сущность, предпочитающую называть себя Лукавым.

— Предпочитающую?

Лукавый сразу вмешался:

— Не слушай его.

— Поздно.

Проводник наклонился вперёд и сцепил руки на коленях. На несколько секунд в его лице появилось что-то совсем не детское, и я наконец увидел то, что до этого пряталось за привычной внешностью. Не возраст. Даже не силу. Скорее ощущение дороги, которую это существо прошло задолго до того, как на месте нашего города появился первый дом.

— Лукавый не его имя, — сказал он. — Это то, чем он стал для тебя, потому что настоящее имя слишком многое связывает, а он всегда очень боялся связей, которые нельзя разорвать.

— Ты сейчас говоришь о демоне, который сидит у меня в голове и комментирует каждый второй мой поступок.

— Именно поэтому смешно слышать, что он боится связей, правда?

Лукавый молчал. Я сразу это заметил.

— Продолжай.

— Он пришёл к тебе не случайно. Змей сказал правду хотя бы в одном: ты был для него искушением, хотя не совсем в том смысле, который ты понял. Лукавый хотел доказать, что любой человек однажды выбирает лёгкий путь, если достаточно долго давать ему возможности .Не деньги и не власть, это слишком просто. Он предлагал тебе возможность решать, кто заслуживает спасения, кто виноват, кому можно причинить зло ради большей пользы, и каждый раз ждал того момента, когда ты перестанешь спрашивать себя, имеешь ли на это право.

— И?

Проводник улыбнулся.

— Ты оказался ужасно неудобным человеком.

— Спасибо. Мне часто говорят.

— Ты сомневался там, где он хотел уверенности, жалел тех, кого было проще ненавидеть, и отказывался от решений, которые выглядели разумными, если цена казалась тебе неправильной. Он должен был уйти намного раньше.

— Но не ушёл.Почему?

Проводник посмотрел куда-то за моё плечо, словно видел Лукавого.

— Вот это лучше спросить у него.

Я мысленно обратился к своему постоянному жильцу.

— Ну?

— Нет.

Проводник усмехнулся.

— Вот видишь. Он совсем не изменился.

— А вы со Змеем почему друг друга так любите?

Мальчик перестал улыбаться.

— Мы не любим друг друга. Когда-то Змей закрыл одну из дорог, по которым я проводил тех, кто уже не принадлежал вашему миру, но ещё не дошёл туда, куда должен был уйти. Я пытался её открыть, но Лукавый помог ему оставить её закрытой.

— Зачем?

— Потому что за дверью находилось не только то, что должно было уйти отсюда. Кое-что пыталось пройти в обратную сторону.

Лукавый наконец заговорил:

— И если бы я тогда его не остановил, у вас сейчас было бы гораздо меньше людей и значительно больше причин молиться.

— Я не говорю, что ты поступил неправильно, — ответил Проводник. — Я говорю, что сделал ты это своим способом.

— Каким?

— Оставил там и тех, кого обязан был выпустить.

Молчание стало тяжёлым. Я медленно выдохнул.

— Это ваши счёты.

— Часть их.

— А Змей?

Проводник поднялся.

— У Змея свой долг перед ним, и значительно более старый. Но тебе сейчас важнее другое: если Змей потребует открыть дверь, сначала выясни, что находится с другой стороны. Не верь формулировке желания, не верь тому, что он покажет, и особенно не верь, если всё будет выглядеть слишком простым.

— Очень хороший совет после того, как я уже дал слово исполнить его желание.

— Ты дал слово исполнить желание. Ты не дал слово быть глупцом во время исполнения.

Он взял рюкзак.

— И ещё одно. Не пытайся избавиться от отметины. Верочка наверняка попробует.

— Почему?

— Потому что это не цепь.

— А что?

Проводник посмотрел прямо на меня.

— Пока защита от тех, кто почувствовал, что дверь в тебе начала открываться.

С кухни раздался громкий звон разбитой посуды, я вскочил. Верочка крикнула:

— Олег!

Мы выбежали из комнаты. Антонина Семёновна стояла посреди кухни. Только теперь я впервые понял, что всё это время смотрел на неё неправильно: она не выглядела живой, это я хотел видеть её живой. Когда это ощущение исчезло, вместе с ним пропали халат, нож, картошка и стоящая на плите сковородка. Перед нами была худенькая полупрозрачная женщина в больничной сорочке, а кухня оказалась холодной, пыльной и пустой, какой и должна была быть после семи месяцев без хозяйки. Антонина Семёновна смотрела на собственные руки.

— Вот же зараза, — сказала она тихо. — А я всё думала, чего картошка никак не заканчивается.

Несмотря на всё происходящее, я рассмеялся, Верочка тоже не выдержала. Даже Антонина Семёновна улыбнулась.

— Я умерла, да?

— Боюсь, что да.

— Совсем?

— Обычно именно так это работает.

Она вздохнула и оглядела квартиру.

— А мне всё казалось, что я просто заболела и потом долго спала. Потом люди почему-то начали проходить сквозь меня, но сейчас молодёжь вообще невоспитанная, поэтому я особенно не удивилась.

— А звонки? Полиция? Продукты?

Она пожала плечами.

— Захотела — и получилось. Сначала телефон заработал, потом дверь открылась, потом мальчик этот объяснил, что если очень нужно, вещи иногда слушаются.

Я посмотрел на Проводника, он стоял у дверей кухни.

— Ты научил её?

— Немного, что б она дождалась тебя.

— А теперь что?

— Теперь твоя работа.

Я повернулся к Антонине Семёновне.

— Вы понимаете, что вам нужно уходить?

Она сразу нахмурилась.

— Куда?

— Вот это хороший вопрос, на который я раньше отвечал довольно приблизительно.

— А теперь?

Я хотел сказать, что ничего не изменилось. И тут увидел - за Антониной Семёновной появилась тонкая светлая линия, почти белая.Она тянулась от её плеча через кухню, проходила прямо сквозь стену и куда-то дальше, за пределы квартиры.

Я моргнул.

— Лукавый… Раньше я такого не видел.

— Я тоже не видел, чтобы ты такое видел.

Верочка подошла ближе.

— Что случилось?

— От неё идёт какая-то линия.

— Какая?

— Светлая. Через стену.

Проводник смотрел на меня с явным интересом.

— Вот значит как.

— Не начинай загадками. Что это?

— Ее дорога.

Антонина Семёновна тоже посмотрела туда, куда смотрел я, но ничего не увидела.

— И что мне делать?

Я сам не знал. Раньше упокоение всегда требовало подготовки. Иногда молитвы, иногда предмета, который держал дух, иногда помощи Верочки, а чаще всего долгих попыток понять, почему умерший вообще остался рядом. Теперь я просто видел дорогу, и знал, что нужно сделать. Я протянул Антонине Семёновне руку.

Она посмотрела на неё недоверчиво.

— А это обязательно?

Она всё-таки вложила пальцы в мою ладонь. Холода не было, наоборот, стало тепло. Линия за её спиной вспыхнула ярче, и в тот же момент я почувствовал внутри странное движение, словно что-то, всегда бывшее закрытым, наконец повернулось правильной стороной.

Никаких слов я не произносил.

Никаких заклинаний не знал.

Просто подумал совершенно ясно и неожиданно для самого себя:

Иди домой.

Антонина Семёновна вздрогнула, п осмотрела за моё плечо, и лицо её стало таким спокойным, каким я не видел до этого.

— Надо же, — прошептала она. — А я думала, он не придёт.

— Кто?

Она улыбнулась.

— Да какое теперь твоё дело, Олег. Ты живых спасай, а с мёртвыми мы как-нибудь сами.

Пальцы в моей руке стали лёгкими.

— И Галине скажи, пусть лавочку всё-таки поменяет, — добавила она. — Старая правда уже никуда не годится, а я просто из вредности спорила.

— Обязательно.

— И Сергею скажи, чтобы курить бросил.

— Передам.

— Не передашь.

— Почему?

— Потому что забудешь.

— Тогда зачем говорите?

Она усмехнулась.

— Чтобы последнее слово за мной осталось.

Светлая линия вспыхнула, Антонина Семёновна исчезла. Тёплая рука исчезла из моей ладони.

Я ещё несколько секунд смотрел туда, где она была. Потом Лукавый тихо сказал:

— Олег, ты сейчас сделал то, чего раньше не умел.

Я посмотрел на собственную руку.

— Я заметил.

Проводник уже стоял возле входной двери. Теперь он выглядел не мальчиком, но на мгновение вместо него я увидел высокого седого мужчину в длинном сером пальто, потом молодую женщину, потом снова ребёнка с красным рюкзаком.

— Змей не дал новых способностей, — сказал он. — Он только заставил тебя увидеть то, что было внутри.

— Очень удобно говорить загадками перед уходом.

Мальчик улыбнулся.

— Это не загадка. Это предупреждение.

— О чём?

Он открыл дверь.

— Если ты теперь видишь дороги мёртвых, однажды увидишь и ту, по которой пришёл твой Лукавый.

И вышел.

Я остался посреди пустой квартиры, рядом с Верочкой, с тёплой золотой линией под рубашкой и демоном в голове, который почему-то снова решил молчать.

— Ну? — спросил я.

— Теперь тебе есть чем заняться.

— Чем?

— Искать мою дорогу.

И по тому, как спокойно он это сказал, я понял, что именно этого он боялся больше всего.

Глава 14

На следующее утро я проснулся с твёрдым намерением никого не спасать. Намерение было хорошее, разумное и, главное, вполне заслуженное, потому что за последние несколько дней успел познакомиться с Великим Змеем, задолжать ему одно желание, побывать неизвестно где, вернуть молодость двум женщинам, обнаружить на себе золотую метку, поговорить с существом в облике школьника, узнать несколько неприятных подробностей о собственном жильце и, напоследок, отправить на тот свет женщину, которая уже семь месяцев считала себя вполне живой и продолжала заниматься коммунальным хозяйством. На мой взгляд, этого было достаточно хотя бы до обеда. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и составлял очень простой план: встать, умыться, купить нормальный кофе, потому что растворимый окончательно разонравился, потом зайти в магазин за продуктами, вернуться домой и провести остаток дня так, чтобы ни один человек, демон, ведьма, призрак или древняя сущность не знали, где я нахожусь.

— Очень хороший план, — сказал Лукавый.

Я повернул голову к окну.

— Ты уже проснулся?

— Я не сплю.

— Тогда почему иногда молчишь по несколько часов?

— Наслаждаюсь.

— Вот и сегодня можешь наслаждаться до вечера, потому что я беру выходной.

— Олег, ты скрывающийся экзорцист с демоном в голове, ведьмой в телефонной книге, капитаном полиции среди знакомых и долговой распиской перед Великим Змеем, которую он зачем-то выжег у тебя на груди. У тебя не бывает выходных. У тебя бывают промежутки между неприятностями.

— Сегодня будет выходной.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Ничего. Мне нравится смотреть, как ты надеешься.

Я решил не отвечать, потому что опыт подсказывал: иногда единственный способ победить Лукавого в споре - перестать в нём участвовать, хотя победой это считал только я.

Через сорок минут жизнь действительно выглядела лучше. Я купил кофе в маленькой кофейне возле остановки, обнаружил там свежие булочки с корицей и даже позволил себе одну, после чего пошёл в магазин с приятным ощущением, которое возникает у человека, внезапно вспомнившего, что мир состоит не только из проклятий, расследований и существ, существовавших до появления письменности. В магазине тоже всё было прекрасно. Пенсионерка спорила с кассиром из-за скидки на сметану, ребёнок возле холодильника требовал мороженое, мужчина в рабочей форме выбирал пельмени, словно от этого решения зависела судьба семьи, а возле овощей две женщины обсуждали соседку Людку, которая «всё-таки вернулась к этому своему». Обычная жизнь. Я даже немного расслабился.

И именно поэтому сразу заметил светлую линию. Она появилась между стеллажами с крупами. Тонкая, почти прозрачная, такая же, какую вчера я видел возле Антонины Семёновны, только эта не уходила сквозь стену, а тянулась вдоль пола, огибала пирамиду из упаковок гречки и исчезала где-то возле хозяйственного отдела.

Я остановился.

— Нет.

— Что? — спросил Лукавый.

— Я её не вижу.

— Кого?

— Вот эту линию.

— Какую линию?

Я медленно повернул голову.

— Ты не видишь?

— Если ты сейчас говоришь про женщину в зелёной кофте, которая спрятала шоколадку в сумку, то вижу.

— Светлую линию на полу.

Пауза.

— Нет.

Это уже было интересно.

Я поставил корзину возле стеллажа и пошёл за линией.

— Проверю одну вещь.

— А выходной?

— Я только посмотрю.

Лукавый тяжело вздохнул.

— Именно с этих слов у тебя обычно всё и начинается.

Линия привела меня в хозяйственный отдел. Я ожидал увидеть призрака. В крайнем случае какую-нибудь вещь, к которой привязался умерший.

Вместо этого увидел пылесос. Обычный вертикальный пылесос стоял возле коробок с бытовой техникой и совершенно точно не имел никакого отношения к загробному миру. Светлая линия заканчивалась прямо возле него. Я несколько секунд смотрел на пылесос. Пылесос, насколько мог, смотрел на меня.

— Ничего.

— Тогда почему мы стоим перед пылесосом?

— Потому что к нему ведёт линия.

— Олег, если твоя новая способность позволяет находить бытовую технику, поздравляю. Ты наконец обрёл дар, который действительно пригодится в хозяйстве.

Я присел и посмотрел под стеллаж. Ничего. Продавец-консультант, молодой парень в синей жилетке, некоторое время наблюдал за мной, потом всё-таки подошёл.

— Вам помочь?

Я выпрямился.

— Возможно. Этот пылесос давно здесь стоит?

Парень посмотрел на пылесос.

— С утра.

— А до этого?

— На складе.

— И всё?

Он слегка насторожился.

— Вроде да.

— Никто возле него не умирал?

Лукавый расхохотался. Продавец сделал маленький шаг назад.

— Простите?

— Неудачно сформулировал. С ним ничего странного не происходило?

— С пылесосом?

Парень посмотрел на меня уже значительно внимательнее.

— Он со скидкой.

— Это пока самое странное?

— Ну… коробки нет. Его утром нашли возле входа.

Я перестал улыбаться.

— Кто принёс?

— Мы думали, кто-то из сотрудников выставил. Потом выяснилось, что никто.

— А почему он продаётся?

— Начальник сказал, если новый и работает, пусть стоит.

— Здравый человек.

— У нас план.

Это объясняло многое. Я снова посмотрел на пылесос. Светлая линия дрогнула, а потом пылесос сам включился. Продавец отпрыгнул. Пылесос загудел, развернулся на месте и медленно поехал в мою сторону.

— Это нормально? — спросил я.

Продавец побледнел.

— Он не робот.

— Я уже догадался.

— У него вообще нет колёс с приводом!

Пылесос проехал ещё полметра

Потом остановился возле моих ног. Выключился, и из трубы выпал носок.

— Ваш?

— Нет.

— Жаль. Было бы проще.

— Олег, — задумчиво произнёс Лукавый, — мне кажется, потусторонний мир окончательно перестал тебя уважать. Раньше к тебе приходили демоны. Потом древние сущности. Вчера покойная пенсионерка. Сегодня пылесос с носком. Ещё пара дней, и будешь изгонять беса из электрической зубной щётки.

Продавец тем временем позвал администратора. Через пять минут вокруг пылесоса собралось уже четыре человека. Администратор, женщина лет сорока с бейджиком «Марина», потребовала объяснить, почему техника включилась без розетки. Охранник предположил аккумулятор. Продавец сказал, что аккумулятора у этой модели нет. Охранник предположил китайцев, и на этом техническая часть расследования закончилась.

Я стоял немного в стороне и смотрел на линию - она изменилась. Теперь она шла дальше из магазина.

— Вот теперь я точно ухожу, — сказал я.

— Отлично.

— За линией.

— Разумеется.

— Ты мог бы хотя бы попытаться меня остановить.

— Зачем? Ты всё равно пойдёшь, а я сэкономлю силы.

Я забрал корзину, оплатил продукты, потому что даже сверхъестественное не освобождает человека от необходимости покупать яйца и хлеб, и вышел на улицу. Линия тянулась через парковку, двор, свернула между домами. Через десять минут я начал подозревать, что выходной окончательно испорчен. Через двадцать понял, что ещё и зря купил замороженные пельмени.

— Они растают, — сказал Лукавый.

— Ты можешь охладить пакет?

— Я демон, а не холодильник.

Линия привела меня к старому пятиэтажному дому. Возле подъезда сидели три бабушки. Все трое одновременно посмотрели на меня. Это всегда плохой знак. Я поздоровался, одна кивнула, вторая продолжила смотреть. Третья спросила:

— Вы к Николаю?

— Он здесь живёт?

— Жил, — сказала первая.

— Умер, — уточнила вторая.

— В прошлом году, — добавила третья.

Вот теперь всё стало понятнее.

— А пылесос у него был?

Наступила тишина. Первая бабушка медленно поставила сумку на лавку.

— Был.

— Вертикальный?

— Синий.

— Серый.

— Значит, другой.

Вторая толкнула её локтем.

— Валя, он новый купил перед больницей, ты что.

— А-а. Серый.

Я присел на край лавочки.

— А куда пылесос делся после его смерти?

— Дочка вещи разбирала, что-то выбросила, что-то отдала, технику вроде продавала.

— А Николай сильно любил этот пылесос?

Бабушки посмотрели на меня так, словно убедились, что перед ними городской сумасшедший.

— Он вообще уборку любил, — сказала третья. — Чистюля был страшный. У него коврик возле двери ровно лежал, тапочки всегда носами в одну сторону, а если кто в подъезде насорит, он сразу с веником выходил.

— И носки, — неожиданно сказала первая, — у него пропадали.

Я замер.

— Часто?

— Постоянно. Всё на машинку грешил. Говорил, стиральная машина по одному носку ворует.

Лукавый начал смеяться до того, как я успел осознать происходящее.

Я поднялся.

— Какая квартира?

— Тридцать два.

— Спасибо.

— А вы кто?

Я задумался.

— Специалист по потерянным вещам.

Поднимался я на пятый этаж пешком, потому что лифт, видимо, тоже решил соблюдать традиции моего последнего времени и не работал. Возле квартиры тридцать два линия исчезла под дверью. Я позвонил, и открыла женщина лет тридцати пяти.

— Да?

— Здравствуйте. Простите за странный вопрос, вы дочь Николая?

Она насторожилась.

— Да.

— У вашего отца был серый вертикальный пылесос?

Женщина медленно прикрыла дверь примерно на треть.

— Был.

— Вы его продали?

— Отдала в благотворительный магазин. А что случилось?

— Он вернулся.

Дверь снова открылась.

— Куда?

— Пока в супермаркет.

Она смотрела на меня секунд пять.

— Вы из магазина?

— Не совсем. Можно я сначала спрошу, у вашего отца действительно пропадали носки?

Женщина неожиданно рассмеялась.

— Господи, опять носки. Он был уверен, что их ворует стиральная машина. За последние два года купил три машинки, потому что считал каждую предыдущую неисправной.

— А куда девались носки?

— Мы нашли их после смерти.

— Где?

Она открыла дверь шире.

— За батареей.

Лукавый уже буквально наслаждался происходящим.

— Сколько?

— Штук сорок.

— Пар?

— Нет. Именно отдельных носков. Самое смешное, что почти ни один не подходил к другому.

— Олег, — сказал Лукавый сквозь смех, — я впервые за несколько тысяч лет хочу увидеть продолжение человеческой истории.

Женщина впустила меня в квартиру. Внутри было чисто настолько, что мне сразу стало неловко за собственные ботинки. На стене висела фотография мужчины лет шестидесяти пяти — крепкого, усатого, с добрым лицом и очень серьёзным взглядом. Светлая линия шла прямо к фотографии.

— Николай? — спросил я.

— Папа.

Я подошёл ближе. Линия вспыхнула, и мужчина на фотографии чихнул.

Женщина вскрикнула.

— Папа?!

Фотография снова стала обычной.

— Это уже интереснее, — сказал Лукавый.

Я посмотрел на дочь Николая.

— Мне нужно, чтобы вы сейчас не пугались.

— Фотография моего умершего отца только что чихнула!

— Поэтому и прошу.

— А вы можете объяснить, что происходит?

— Думаю, ваш отец не ушёл окончательно.

Она побледнела.

— Он здесь?

Я снова посмотрел на линию. Теперь я видел значительно больше. Она тянулась от фотографии через комнату, проходила возле шкафа, петляла возле стиральной машины и уходила куда-то вниз. Я пошёл за ней.

— Что вы делаете?

— Ищу вашего отца.

— Под кроватью?!

— Пока получается именно так.

Я опустился на колени и заглянул. Под кроватью лежали коробка, старые тапочки и один синий носок.

— Нашёл.

— Папу?!

— Пока носок.

Лукавый застонал от смеха. Я вытащил носок, и в комнате что-то произошло: воздух стал немного плотнее, и возле окна появился Николай. Такой же, как на фотографии.

— Вот! — сказал он и ткнул пальцем в носок. — Я же говорил!

Дочь медленно села на диван.

— Папа…

Николай посмотрел на неё.

— Ленка, ты машинку зря выкинула. Нормальная была машинка.

Она открыла рот. Закрыла. Потом неожиданно заплакала и одновременно засмеялась.

— Папа, ты умер, а первое, что решил мне сказать, — что машинка была нормальная?!

— А что ещё говорить? Ты её за три тысячи отдала.

— Ты сам сказал выбросить!

— Я тогда не знал про батарею.

Я сел на край стула. Кажется, это было первое упокоение в моей жизни, во время которого я чувствовал себя лишним.

— Николай, — сказал я, когда они немного успокоились, — вы понимаете, что произошло?

Он посмотрел на меня.

— Умер я.

— А уйти почему не можете?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Сначала думал, потому что Ленка одна осталась. Потом понял, что она нормально живёт, муж хороший, дети растут. Потом думал, может, квартира держит. А потом этот пылесос увидел.

— Где?

— Не знаю. Просто увидел. И вспомнил носки.

Я закрыл глаза.

— Вы год не уходили из-за носков?

— Не из-за носков.

— А из-за чего?

Николай задумался, посмотрев на дочь.

— Наверное, потому что всё время казалось, будто что-то не закончил. Знаете, как перед выходом из дома проверяешь: газ выключил, свет выключил, воду закрыл, а всё равно кажется, что забыл чего-то. Вот у меня после смерти такое же было.

Это я понимал.

— А сейчас?

Он посмотрел на синий носок в моей руке.

— Сейчас вроде всё.

Ленка снова засмеялась сквозь слёзы.

— Пап, он даже не твой.

Николай нахмурился.

— Как не мой?

— Это Димкин.

Мы все посмотрели на носок.

— Вот зараза, — сказал Николай.

Лукавый окончательно потерял остатки достоинства. Я тоже рассмеялся. А потом появилась дорога. Светлая линия развернулась за Николаем, стала шире, спокойнее, и теперь я уже не сомневался, что делать.

— Вам пора.

Николай посмотрел туда, куда смотрел я. Кажется, на этот раз он тоже что-то увидел.

— А пылесос?

— Разберёмся.

— Хороший пылесос.

— Я понял.

— Новый почти.

— Николай.

— Всё, всё.

Он подошёл к дочери.

Не смог обнять её по-настоящему, но положил ладонь ей на голову, и она почему-то почувствовала, потому что закрыла глаза.

— Живи нормально, Ленка. И машинку больше без причины не меняй.

— Хорошо, пап.

— И Димке скажи, носки под кроватью не бросать.

— Скажу.

Он повернулся ко мне.

— Спасибо.

— Не за что.

— Пылесос заберите.

— Зачем?!

— Вам пригодится.

— Мне не нужен пылесос.

Николай усмехнулся.

— Всем нужен хороший пылесос.

И ушёл. Просто шагнул на светлую дорогу и исчез, линия сразу погасла.

Несколько секунд мы молчали. Потом Лукавый задумчиво произнёс:

— Знаешь, а он прав. У тебя дома давно пора убраться.

— Я тебя когда-нибудь изгоню исключительно из принципа.

— Теперь, когда научился провожать мёртвых? Попробуй.

Я остановился, увидев нечто ещё - тонкая линия, тёмная, почти чёрная, она начиналась где-то внутри меня и уходила далеко за пределы квартиры, туда, куда невозможно было посмотреть глазами. Я моргнул и она исчезла.

— Что? — сразу спросил Лукавый.

— Ничего.

— Врёшь.

— Учусь у лучших.

Я поднял пакет с продуктами… пельмени окончательно растаяли.

— Прекрасно. Единственная настоящая трагедия сегодняшнего дня.

— Зато у тебя теперь будет пылесос.

Через час я возвращался домой с пылесосом.

Не спрашивайте.

Ленка настояла, сотрудники магазина были счастливы избавиться от техники, которая самостоятельно ездила по торговому залу и выплёвывала чужие носки, а я оказался слишком уставшим, чтобы спорить сразу с несколькими людьми. Возле дома зазвонил телефон. Верочка.

— Ну что? — спросила она. — Отдыхаешь?

Я посмотрел на пылесос, на пакет с размороженными пельменями, и на собственное отражение в стекле подъезда.

— Великолепно. Купил продукты, погулял, получил подарок.

— Какой?

— Пылесос.

Она помолчала.

— Я боюсь спрашивать.

— Правильно делаешь.

— Ничего мистического?

Я посмотрел на серый корпус. Пылесос тихо щёлкнул, и из трубы выпал второй носок. На этот раз чёрный.

— Абсолютно ничего.

И впервые за несколько дней я шёл домой и улыбался не потому, что пытался скрыть страх. Просто день действительно получился хорошим. Даже если теперь у меня был пылесос со своим мнением.

Глава 15

Пылесос включился в три часа семнадцать минут ночи. Я знаю точное время, потому что сначала посмотрел на часы, потом на пылесос, потом ещё раз на часы, надеясь, что хотя бы один из нас троих признает происходящее ненормальным.

Часы показывали 3:17.

Пылесос стоял возле шкафа и гудел, а я сидел на кровати.

— Выключись, — сказал я.

Пылесос не выключился.

— Я предупреждаю по-хорошему. Ещё минута, и ты отправишься обратно к Ленке, Николаю или куда там отправляют технику, которая не понимает слова «ночь».

— Попробуй поговорить с ним ласковее, — посоветовал Лукавый. — У вас всё-таки первый совместный день, ему нужно время привыкнуть к новому хозяину.

— Ты тоже когда-то был новым.

— И посмотри, как прекрасно мы уживаемся.

Я встал, подошёл к пылесосу и нажал кнопку, он выключился.

— Вот видишь.

Пылесос включился.

— Ах ты сволочь.

Лукавый заржал. Я снова нажал кнопку - пылесос замолчал. Подождал.

Прошло секунд десять. Пятнадцать. Двадцать.

— Ну?

— Не провоцируй.

— Я просто хотел заметить, что ты победил бытовой прибор. Не каждый экзорцист может похвастаться подобным достижением.

— Спать.

Я вернулся к кровати, за спиной что-то щёлкнуло.

— Только попробуй.

Тишина. Я лёг и закрыл глаза, из трубы пылесоса выпал носок. Я даже не повернулся.

— Это был носок, — заботливо сообщил Лукавый.

— Я слышал.

— Чёрный.

— Мне всё равно.

— Кажется, мужской.

— Лукавый.

— Молчу.

Через пять минут я почти уснул.

И тут кто-то постучал в дверь три раза, спокойно, негромко. Пылесос молчал.

— Ты кого-нибудь ждёшь? — спросил Лукавый.

— Конечно. В половине четвёртого утра ко мне обычно приходит книжный клуб, потом часов в пять доставка продуктов.

— Значит, не ждёшь.

— Рад, что мы разобрались.

Я натянул штаны, накинул футболку и вышел в коридор. За дверью было тихо.

, свет на лестничной площадке не горел. Я посмотрел в глазок - никого.

— Не открывай.

Рука уже лежала на замке. Я остановился.

— Что?

— Я сказал: не открывай.

Вот теперь я проснулся окончательно.

— Почему?

— Потому что там никого нет.

— Это я и сам вижу.

— Нет. Ты видишь пустую лестничную площадку. Я говорю, что там никого нет.

Я убрал руку с замка, с той стороны снова постучали точно напротив моего лица. Я невольно отступил, и тогда увидел линию - она появилась прямо под дверью. Почти чёрная, та самая, которую вчера я на мгновение заметил после ухода Николая. Только вчера она начиналась во мне, а сейчас шла из подъезда, через порог, коридор, и заканчивалась у меня под ногами.

Я посмотрел вниз.

— Ты её видишь?

— Что именно?

Слишком быстро.

— Значит, видишь.

— Олег, отойди от двери.

— Это твоя дорога?

— Отойди.

— Та самая, о которой говорил Проводник?

Стук повторился, но теперь не в окно. Я медленно повернул голову, понимая, что это невозможно - живу то на четвёртом этаже. Несколько секунд мы оба молчали. Потом Лукавый сказал:

— Вот теперь можешь паниковать.

— Спасибо за разрешение.

Из комнаты снова донеслось:

тук.

тук.

тук.

Я пошёл туда.

— Не подходи к окну.

— Почему?

— Потому что я понятия не имею, кто там.

Это прозвучало настолько непривычно, что даже страх на секунду отступил.

— Повтори.

— Нет.

— Ты сказал, что не знаешь.

— Я знаю, что сказал.

— Просто хочу насладиться моментом.

— Если переживёшь ночь, утром запишешь в дневник.

Снаружи опять постучали. Я всё-таки подошёл, не вплотную. Остановился в двух шагах. За стеклом была ночь, соседний дом, несколько горящих окон, двор с пустой детской площадкой, и тёмная линия. Теперь я видел её совершенно отчётливо, она проходила сквозь стекло.

— Она здесь.

— Кто?

— Дорога.

Лукавый выругался без обычного удовольствия, и в ту же секунду стекло запотело прямо напротив меня.

На нём появилась буква.

О.

Потом вторая.

Л.

Я смотрел, как невидимый палец медленно выводит моё имя с наружной стороны окна.

О.

Л.

Е.

Г.

Последняя буква получилась немного кривой.

— Ну хоть имя моё помнит. Уже приятно.

— Не шути.

— Я не шучу. Я нервничаю.

Под именем появилась новая надпись.

ОТКРОЙ.

Я посмотрел на ручку окна.

— Даже не думай.

— Я не думаю.

— Ты уже смотришь.

— Смотреть пока не запрещено.

— Тебе — желательно.

Я сделал шаг ближе, и тут пылесос вылетел из коридора. Именно вылетел! Он с грохотом ударился о дверной косяк, завалился набок, каким-то чудом снова встал и включился на полную мощность.

— Да что с тобой?!

Пылесос рванул к окну, я едва успел схватить его за ручку.

— Стой!

Он тащил меня за собой.

— Олег, — совершенно серьёзно сказал Лукавый, — я никогда не думал, что произнесу это, но послушай пылесос.

— Я пытаюсь!

Пылесос дёрнулся ещё раз, развернулся и направился не к окну, а к стене. Ударился, отъехал, снова ударился.

— Ты сломался?!

Удар.

— Там что-то есть, — сказал Лукавый.

Пылесос ударился третий раз в обычную стену между комнатой и кухней. Я подошёл, коснулся стены, и рука прошла насквозь. Отдёрнул её так резко, что чуть не упал на пылесос.

— Твою мать.

Я посмотрел на ладонь - кожа была целой, но пальцы дрожали.

— Что это?

— Дверь.

— Здесь вчера не было двери.

— Вчера ты её не видел.

Мне вспомнился Проводник. Если ты теперь видишь дороги мёртвых, однажды увидишь и ту, по которой пришёл твой Лукавый.

Я снова посмотрел на стену.

— Это твоя?

Долгая пауза.

— Да.

— И куда она ведёт?

— Не знаю.

Я нервно рассмеялся.

— Прекрасно. Ты пришёл ко мне по дороге и не знаешь, откуда?

— Я знаю, откуда пришёл я. Я не знаю, куда она ведёт сейчас.

— Дороги меняются?

— Эта не должна.

Пылесос выключился, и в наступившей тишине из стены донёсся человеческий голос.

— Олег.

Я отступил.

— Ты слышал?

— Да.

— Знаешь его?

— Нет.

Снова:

— Олег…

Голос звучал так, словно человек находился далеко-далеко и говорил через несколько закрытых комнат.

Я наклонился ближе.

— Кто вы?

Лукавый заорал:

— НЕ ОТВЕЧАЙ!

Поздно. Стена исчезла, а в следующий передо мной был коридор. Длинный и темный, а по обеим сторонам были двери. Десятки, сотни дверей, уходящих вдаль. За некоторыми горел свет, или некоторыми кто-то говорил, где-то плакал ребёнок. Из-за одной двери доносилась музыка, я узнал песню, хотя не смог вспомнить название.

— Закрой, — сказал Лукавый.

— Как?

— Не знаю. Ты её открыл!

— Я сказал два слова!

— Иногда двух достаточно!

Я сделал шаг назад, но коридор никуда не исчез. Он по-прежнему начинался прямо посреди моей комнаты и уходил куда-то в темноту, совершенно не интересуясь тем, что по всем законам архитектуры на его месте должны были находиться кухня соседей и половина лестничной площадки.

И тут одна из дверей открылась. Из неё вышел мужчина лет пятидесяти, в домашних брюках, растянутой майке и тапочках, причём в руке он держал кружку с таким естественным видом, словно просто вышел из кухни проверить, кто шумит в коридоре. Увидев меня, он остановился, я тоже не нашёл ничего лучше, чем остановиться, и несколько секунд мы молча рассматривали друг друга.

Первым сдался он.

— Здрасте. Вы не подскажете, это случайно не Нижний Тагил?

Я даже оглянулся через плечо на собственную комнату, потому что после последних пяти минут уже не был уверен ни в чём, включая собственный адрес.

— Насколько мне известно, пока Нижний Тагил, хотя вы так спрашиваете, что я начинаю сомневаться. А вам куда нужно?

Мужчина облегчённо выдохнул, вышел из дверей окончательно и зачем-то поправил майку на животе.

— Да мне вообще-то тоже сюда нужно, я здесь живу. На Черных, двадцать три, второй подъезд. Вы мне лучше скажите, далеко отсюда до Черных?

— Если отсюда — это из моей квартиры, то километра четыре. А если отсюда — это из вот этого, — я показал на бесконечный коридор, — то, боюсь, мои знания географии заканчиваются. Вы вообще как туда попали?

— Да если бы я знал! — мужчина даже немного обиделся. — Я ночью в туалет пошёл. Проснулся, значит, часа в два, жену будить не стал, вышел в коридор, дверь открыл, а там вот это. Я сначала подумал, что спросонья не туда свернул, хотя куда там сворачивать, у нас квартира двухкомнатная и туалет от кровати пятнадцать шагов, я двадцать лет туда ночью хожу и пока ни разу в другом измерении не оказывался.

Я посмотрел на Лукавого, точнее, туда, где он мог бы находиться, если бы имел привычку находиться хоть где-нибудь.

— Очень хочется спросить, почему именно сейчас меня перестало удивлять выражение «пошёл в туалет и оказался в другом измерении».

— Потому что твоя жизнь давно движется в неправильном направлении, — отозвался тот.

Мужчина резко посмотрел мне за спину.

— А это кто сказал?

Теперь уже я посмотрел на него.

— Вы его слышите?

— Конечно слышу, я ещё не глухой. Мужчина какой-то говорит, голос неприятный такой, недовольный. У вас кто-то в комнате?

— Неприятный?! — возмутился Лукавый.

Мужчина нахмурился.

— Вот опять. Слышите?

— К сожалению, много лет.

— А где он?

— Это несколько сложнее.

— Олег, даже не думай ему объяснять.

— Да я и не собирался. — Я снова повернулся к мужчине. — Давайте пока про вас. Вы сказали, ночью туда попали. Сегодня какое число знаете?

— Двенадцатое.

— Пятнадцатое.

Он замер с кружкой возле рта.

— Чего?

— Сегодня пятнадцатое.

— Да ну вас.

— Я бы с удовольствием, но телефон показать?

Я достал телефон и протянул ему. Мужчина долго смотрел на дату, потом медленно опустил кружку.

— Получается, я три дня там хожу?

— Получается.

— Вот зараза… А жена меня, наверное, уже похоронила.

— Если вы просто исчезли из квартиры посреди ночи, скорее всего, пока ищет.

— Это хуже.

— Почему?

— Потому что, когда найдёт, сначала обрадуется, а потом убьёт. Я ей обещал кран утром посмотреть.

Я не удержался и рассмеялся.

— Пётр Николаевич, простите, но мне кажется, после трёх суток в неизвестном потустороннем коридоре кран вам простят.

— С чего вы взяли, что я Пётр Николаевич?

Я перестал улыбаться.

— А вы не Пётр Николаевич?

— Нет. Я вообще-то Геннадий Павлович.

Мы снова посмотрели друг на друга.

— Интересно, — очень тихо сказал Лукавый.

— Что именно?

— Ты назвал имя человека, которого никогда не видел.

Мне это совершенно не понравилось, но Геннадий Павлович, кажется, не заметил ничего особенного и снова отпил из кружки.

— А чай у вас откуда? — спросил я, скорее чтобы выиграть несколько секунд.

— Не чай. Компот.

— Хорошо. Откуда в потустороннем коридоре компот?

— Там дальше кухня есть.

— Кухня.

— Ну да. Я вчера дверь открыл, а там женщина сидит, телевизор смотрит. Я спросил, как выйти, она сказала, что сама не знает, но предложила поесть. Борщ хороший был, кстати, на говядине, настоящий, не вода какая-нибудь. Потом компота налила с собой.

Лукавый некоторое время молчал.

— Я даже не знаю, что меня сейчас беспокоит сильнее: бесконечный коридор между мирами или то, что за одной из его дверей русская женщина третий день кормит заблудившихся борщом.

— Второе как раз совершенно нормально, — сказал я. — Если русский человек обнаружит проход между мирами, через неделю там будет кухня, тапочки у входа и банка с пакетом внутри.

Геннадий Павлович одобрительно кивнул.

— Вот и я говорю. Женщина нормальная. Только квартира у неё странная.

— Чем?

Он хотел ответить, но вдруг замолчал. Улыбка исчезла с его лица, пальцы крепче сжали кружку, а сам он посмотрел куда-то мне за спину, в глубину коридора.

— Вот теперь, — тихо сказал он, — лучше закрывайте.

— Что закрывать?

— Это всё. Дверь вашу, проход, не знаю, как оно у вас называется.

— Почему?

— Потому что оно опять идёт.

Первые шаги я услышал не сразу. Сначала показалось, что где-то дальше просто хлопнула дверь, потом звук повторился, стал тяжелее, ближе, и почти одновременно в коридоре начали гаснуть лампочки. Не все разом, а одна за другой, от дальнего конца к нам, словно темнота медленно шла следом за кем-то и аккуратно выключала свет по пути.

Геннадий Павлович побледнел так быстро, что я наконец перестал сомневаться в серьёзности его предупреждения. Он практически ввалился ко мне в комнату, едва не расплескав компот, и захлопнул за собой ту дверь, из которой вышел, хотя никакой пользы это не дало: бесконечный коридор по-прежнему оставался прямо перед нами.

— Я же сказал, закрывайте это всё! Оно идёт сюда, а я второй день стараюсь с ним не встречаться и очень хотел бы продолжить в том же духе.

— Я бы с удовольствием, только у меня нет ни ручки, ни замка, ни инструкции, а ещё минуту назад здесь вообще была стена, поэтому если у вас есть практический опыт закрывания межмировых коридоров, сейчас самое время им поделиться.

— У меня практический опыт только ходить по ним и не умереть.

— Тоже полезно, но пока не настолько, насколько хотелось бы.

Лампочка погасла ещё на одном участке, и из темноты показалось что-то большое. Сначала я увидел руку, слишком длинную и тонкую для человека, потом плечо, а после голову, которая почти касалась потолка. Существо шло медленно, без спешки, словно прекрасно знало, что бежать нам всё равно некуда, и от этой уверенности становилось значительно хуже.

Лица у него не было.

На том месте, где должны были быть глаза, рот, нос и вообще всё, что помогает считать человека человеком, находилась маленькая деревянная дверь, старая, тёмная, с потёртым косяком и металлической табличкой.

47.

На секунду я просто перестал понимать, что вижу.Сорок семь минут. Хюррем.

— Лукавый, скажи, что я сейчас ошибаюсь и это просто очень неудачное совпадение.

— Не скажу. Я тоже вижу.

Существо остановилось в нескольких метрах от нас, и дверца на его лице медленно приоткрылась. Изнутри донёсся знакомый женский голос, тихий, будто человек говорил из очень далёкой комнаты.

— Олег?

Я шагнул вперёд раньше, чем успел подумать.

— Это она.

— Нет, — ответил Лукавый так тихо, что я почти не узнал его голос. — Это не она. Это то, что осталось там после неё.

Дверца открылась шире, и вместо лица передо мной оказалась темнота, из которой почти сразу послышались десятки голосов. Мужчины, женщины, дети — все говорили одновременно, просили открыть, помочь, называли имена, звали кого-то, кого уже не было рядом, и всё это сливалось в такой гул, что я сначала не разбирал отдельных слов.

Потом услышал свой собственный голос совершенно отчётливо.

— Олег, не закрывай дверь.

Я застыл.

— Это я?

Лукавый не ответил.

— Лукавый, это мой голос?

— Закрывай проход.

— Как?!

— Не знаю, но если сейчас не придумаешь, через минуту у нас будет проблема значительно хуже пылесоса.

Как будто услышав своё имя, пылесос вдруг включился за моей спиной, загудел на полную мощность и рванул вперёд.

— Только тебя сейчас не хватало, стой, зараза!

Я успел ухватить его за ручку, но в тот же момент существо сделало ещё шаг, и золотая метка под ключицей вспыхнула такой болью, что я согнулся пополам.

Коридор дрогнул. Существо остановилось, отступив. Дверь вместо лица захлопнулась сама, так резко, что звук разнёсся по всему коридору.

— Оно боится, — выдохнул я.

— Не тебя.

— Спасибо, что уточнил.

— Метки.

Я прижал ладонь к груди и почувствовал, как жар под пальцами становится почти невыносимым.

— Змей, — сказал Лукавый.

Вот тогда я впервые за всё время был искренне рад тому, что задолжал древнему чудовищу желание. Я выпрямился и посмотрел на существо, которое уже не приближалось.

— Ну что, похоже, у меня есть знакомый пострашнее тебя, и он, судя по всему, не любит, когда трогают то, на чём оставил свой знак.

Существо отступило ещё на шаг. Пылесос загудел громче.

— Даже не думай.

Разумеется, он подумал. Рванул вперёд так резко, что едва не вывернул мне руку, и существо вдруг развернулось и ушло в темноту быстрее, чем я вообще ожидал от такой длинной и неудобной конструкции. Несколько секунд я просто смотрел ему вслед.

— Оно сейчас убежало от пылесоса?

— От Змея.

— Мне всё равно больше нравится моя версия.

Геннадий Павлович рядом нервно рассмеялся, потом посмотрел на бесконечный коридор и, словно только сейчас вспомнил о собственном положении, спросил:

— А обратно меня сегодня вернут, или мне у вас переночевать? Я, конечно, человек непривередливый, но жена уже три дня не знает, где я, и если ещё одну ночь проведу у незнакомого мужчины, объяснять будет значительно сложнее.

— Для начала мы попробуем закрыть вот это, потом найдём вашу квартиру, а после вы очень подробно расскажете, что видели за эти три дня, потому что пока у меня вопросов больше, чем ответов.

— Хорошо, только если будем возвращаться тем же путём, можно сначала зайти к той женщине с борщом? Я бы хоть спасибо сказал, всё-таки три дня человека кормила.

Лукавый застонал.

— Обожаю людей. Перед ним только что стояло существо с дверью вместо лица, из которой разговаривали десятки мёртвых, а его сейчас волнует борщ.

— Между прочим, нормальный вопрос. Человека три дня кормили, надо поблагодарить.

— Ты ещё рецепт спроси.

— Если хороший борщ, почему нет.

Геннадий Павлович сразу оживился.

— Кстати, свёкла там почти не чувствовалась, я думаю, она её отдельно тушила, а потом уже в кастрюлю добавляла, потому что цвет был насыщенный, но не сладкий.

— Всё, замолчите оба.

Мы с Геннадием Павловичем переглянулись и одновременно рассмеялись. Скорее всего, от нервов, потому что ничего особенно смешного в нашей ситуации не было, кроме того, что человек, только что спасшийся от безликого существа из межмирового коридора, всерьёз обсуждал технологию приготовления борща.

Смех закончился сам, когда я снова посмотрел вперёд, тёмная линия никуда не исчезла. Наоборот, теперь я видел её намного яснее. Она тянулась вдоль коридора между сотнями дверей, уходила в темноту, а дальше, далеко впереди, разделялась надвое. Одна ветка вела туда, куда скрылось существо, а вторая возвращалась ко мне, прямо внутрь.Туда, где находился Лукавый. Я стоял и смотрел на неё, пока не понял одну очень неприятную вещь… Проводник ошибся только в одном. Я не увидел дорогу, по которой Лукавый когда-то пришёл ко мне.

Я её открыл. А если по этой дороге когда-то можно было войти внутрь, значит, теперь по ней можно было и выйти обратно.