Иванов день

Глава 1

В салоне автобуса играла ненавязчивая попса. Люди рассаживались, пристраивали рюкзаки и спортивные сумки, обмахивались кепками, хрустели чипсами-сухариками.

Ерзая в кресле у окна, Соня волновалась. Все устроилось как нельзя лучше, осталось доехать - и затея, считай, удалась. Но напряжение не отпускало. А вдруг эта затея - глупая? Безумная? Бессмысленная?

Она выудила из рюкзака наушники.

“В бой идет герой отважный рушить мельницы и башни. Вдаль идет, в чужие страны, и дорога нелегка. Их тела укрыли ели - замерзать среди метели, ну а мне милей дорога дурака…”

Два пути от дома до редакции газеты “Волжанин” шеф-редактор Иван Жигарев называл “дорога умного” и “дорога дурака”. Первая шла мимо библиотеки имени Некрасова, вторая вдоль двух пабов. Утром седьмого июля Жигарев направился на работу по “дороге дурака”.

Первый паб, “Дублин”, располагался на первом этаже дорогущей гостиницы, в которую превратили старинный особняк. Сколько ни пытался Жигарев понять, как связан ирландский город с этим безвкусным зеркальным золотом, ничего не получалось. Возможно, он знал об Ирландии слишком мало, она у него ассоциировалась исключительно с добродушными пьяницами, рыжими веснушками, четырехлистным клевером, Святым Патриком, рассказами Брэдбери и лимериками. Разве что за уши можно было притянуть лепреконов, хранящих золото, да Скарлетт О’Хару с ее ирландскими корнями, но все равно выходило не то. Однако, несмотря на жгучее отвращение к золотым зеркалам и рамочным фотографиям звезд, почтивших паб визитом, Жигарев бывал здесь часто. Городские власти обожали устраивать презентации и награждения именно в “Дублине”. В мае, например, было награждалово, где даже ему, Жигареву, всучили хрустальную хреновину - граненую косую палку на подставке. Сейчас она пылилась в дальнем углу редакции, и только фотограф Леха порой брал ее, чтобы размешать утренний кофе.

Второй паб назывался “Джойс”. И со стилем хозяева особо не заморачивались: понавесили на стены всякого сюрреализма, а барную карту подобрали с истинно русским размахом. Текила, виски, джин, мексиканский кофейный ликер, и даже какая-то въетнамская гадость с маленькими змейками на дне... Чего здесь только не было! Писателю Джойсу пришлось бы по душе. А вот Ивану очень нравилась неявная связь этих двух пабов, греющая душу старого эрудита: Джойс родился в Дублине.

Что-то загадочно белело в бурой луже возле входа в редакцию. На мгновение Жигареву показалось, что в грязной воде плавает женское лицо. Но, приглядевшись внимательнее, он увидел, что это скомканная пачка из-под сигарет.

Ступив на лестницу, Жигарев услышал голоса редакционных барышень-корреспондентов: Вика и Маринка курили на верхней площадке.

- Нет, ты представляешь, заявился вечером с бутылкой дешевого вина! - подхохатывал высокий голос Маринки.

- Кто? Этот молодящийся старикан? - переспрашивало низкое, прокуренное контральто Вики.

- Ага. Еле выпроводила. Умолял, чтобы я послушала стихи.

- Что у них с мозгами на старости лет происходит? Так обидно, когда нравятся красивые парни, а комплименты делают только дедушки. Неужели я настолько потрепана жизнью?

- Да нет, просто парни еще больше дураки - не могут придумать, о чем поговорить с девушкой, - выдала Маринка потрясающий пируэт женской логики. - А старичкам все равно, о чем болтать. Помнишь этого, который к нам за газетой ходит? Если его просто слушать и кивать - это на час как минимум, и то при условии, что он торопится.

- Болтовня еще ладно. Но вот когда они клинья начинают подбивать и еще, знаешь, при этом так сально смотрят - фу, мерзость.

Жигарев замер, занеся ногу над очередной ступенькой. И через пару мгновений поставил - медленно, тяжело. Пятьдесят девять. А ведь еще вчера было на год меньше. Он совсем не чувствовал себя старой развалиной, но разве время интересуется нашим душевным состоянием? Оно просто ставит галочки.

- Здравствуйте, Иван Петрович! - хором воскликнули девушки, когда он появился на последнем лестничном пролете.

- Все щебечете, болтушки? А кто работать будет?

До утренней планерки оставались считанные минуты, и каждый в редакции распоряжался ими по-своему. Дизайнер Гоша пересказывал Маринке мемасики, Вика, хрустя хлебцами, читала сводку криминальных происшествий, Лёха заваривал кофе и высматривал, чем бы размешать в кружке: ложку, вилку, карандаш, ручку без стержня, палочку от роллов, антенну от старого магнитофона. Или тот самый “Хрустальный слэш”, которым наградили Петровича.

Иван Жигарев обычно пользовался этими мгновениями для того, чтобы послушать пару любимых песен, а то потом в течение дня уже некогда будет. Все знали, что когда шеф надевает огромные наушники, становясь похожим на бывалого связиста из фильма про войну, его не стоит беспокоить. Также все знали, что как только он снимет наушники - начнется планерка.

Повернуть дверную ручку и войти. Но Соня медлила, переминаясь с ноги на ногу. Снова напомнила себе: не восхищаться. И не восклицать. Держаться просто, но без сельской фамильярности. Не начинать вопросы с “А”. Вдохнув как можно глубже, она дала себе последний совет: “Поплывешь - беги”. И, уже повернув ручку, самый последний: “Даже не пытайся”.

Глава 2

“Ах, это нелепо… Ах, это смешно… Но все же я хотел бы увидеть вас ещё…” - запел в наушниках расслабленный голос. В этот момент возле двери произошло какое-то движение, и Иван посмотрел туда.

Он увидел голубые глаза, рыжие веснушки на маленьком носике и плотные рыжие косички. Барышня в простом зеленом платье стояла посреди офиса и что-то объясняла Маринке. А когда Маринка заговорила в ответ, незнакомка с любопытством оглядела офис и встретилась взглядом с шеф-редактором.

Оказывается, голубой цвет может быть теплым.

“А солнце все ниже и ниже, и кто-то о солнце поет, а пою о том, что вижу - а вижу я только её. Рыжая девочка на зеленой, на зеленой траве…”

Жигареву стало любопытно, что говорит Маринка, и он снял наушники. Она, видимо, сочла это сигналом к началу планерки.

- Иван Петрович, это Соня Калинкина, наш новый стажер, из Горицы. Владимир Павлович, наверное, не успел вам сказать, что она сегодня приезжает.

Генеральный директор, которого в курилках запросто звали Палыч, сегодня как раз укатил в отпуск, но от его отсутствия обстановка особо не менялась. Газетную составляющую Жигарев разруливал сам, а Палыч в основном занимался акционерами, спонсорами и инвесторами. Однако, странно, что такой вопрос как стажировка прошел мимо Жигарева. Хотя… может, Палыч забыл? “Или это у тебя склероз? Старость не радость” - прошипел над ухом кто-то неведомый и злобный.

- Здравствуйте, - сказала Соня, снова устремив на него взгляд лучистых глаз.

- Здравствуйте, - эхом повторил он и прокашлялся. - Добро пожаловать в нашу хижину чудес. Надеюсь, у вас крепкая психика?

Новый стажер улыбнулась и кивнула.

- Тогда по местам и давайте начинать

Задвигались стулья, и сотрудники редакции расставили их небольшим кругом вокруг редакторского стола.

- Итак, ребятушки, что у нас на повестке?

- Сегодня ночью в Бурковском лесу будет фестиваль имени песни вашего любимого Ди Курцмана. “Снова скачет на горе дева Франсуаза” - отрапортовала Вика. При этих словах Соня как будто слегка встрепенулась, собираясь что-то сказать, но промолчала. - Полиция обеспокоена. Парня, который пропал год назад, так и не нашли, в этот раз предполагается выделить больше народу для дежурства.

- У нас снова будет заголовок “На музыкальном фестивале исчезают люди”? - деловито поинтересовалась Маринка.

- Посмотрим, - голос шеф-редактора стал жестче, шутливые искорки в глазах погасли. - Все это совсем нехорошо. Лес, Иванова ночь… Я бы после исчезновения того парня запретил молодежи тусить в Бурковке, а власти им не только зеленый свет дали, но еще и включили в туристическую карту.

- Еще бы, такая реклама! И во всех газетах, и по телику, и на ютубе. Если бы там всех вампиры покусали, желающих приехать было бы еще больше, - изрек Лёха из своего угла.

- Ну, и кто у нас самый смелый? Кто поедет лично гоняться за лешими и русалками? Лёха, у нас будут эксклюзивные фотографии?

- Я не могу, к нам на два дня родственники приезжают.

- Марина, Вика?

- Ой, Иван Петрович, у нас не получается, - в один голос заныли девчонки. - Мы на рок-концерт пойдем, билеты за полгода заказывали!

- Какие все хитренькие, - возмутился Жигарев. - Предлагаете мне самому в ночь на Ивана Купалу с кикиморами сражаться?

- Услышат, как вы ругаетесь - сразу убегут, - ввернула Вика.

- Я могу поехать, - сказала Соня. У нее оказался приятный голос с мягким тембром. - На “Франсуазе” будут мои друзья, так что с ночевкой без проблем. А фотоаппарат у меня с собой.

- Отлично, с “Франсуазой” разобрались, - подытожил Жигарев, стараясь не смотреть на слепящее глаза рыжее золото. - Что еще осталось? Вика, на тебе колонка городских новостей. Маринка, с тебя статистика по энцефалиту за прошлый месяц. Позвони Федюку.

- Неееет, - заныла Маринка. - Этот вредный старикашка мне все равно ничего не скажет!

- А ты надень короткое платье с декольте, войди к нему в кабинет с чупа-чупсом во рту, и сядь прямо на колени, пока он ничего сообразить не успел, - посоветовал Лёха, - И томно так спроси: “Кто же у нас в городе болеет энцефалитом?” Он сразу такой: “Все болеют!”

Вика поперхнулась чаем.

“С какой стати Федюк старикашка, мы с ним с одного года”, - хотел было сказать Жигарев, но так и не сказал, вспомнив, какой сегодня день.

- Ладно, бойцы. Постарайтесь до обеда все успеть, а с двух часов будет карманный банкет по случаю моего недоюбилея.

Вика и Маринка, как по команде, вскочили и принялись, оглушительно хлопая в ладоши, вопить: “Сднем-ро-ждень-я! Сднем-ро-ждень-я!”. Лёха, пожав Жигареву руку, ушел охотиться на фотоновости. А Соня, смущенно встав посреди редакции, вытащила из небольшого матерчатого рюкзачка черную бутылку, расписанную под хохлому.

- Я вот… То есть не я, это мне наш фотограф дал. Чтобы познакомиться. Сказал, надо обязательно. Вы ничего не подумайте, это бальзам, хороший.

- Ни фига себе! - восхитилась Вика. - Правильный у вас фотограф. Может, как-нибудь, познакомишь? - игриво подмигнув, она взяла бутылку и прибрала ее в шкаф. - Давай-ка мы с Маринкой тебе тут все покажем. А то с непривычки заблудишься, - и девчонки выпорхнули за дверь, оставив Жигарева наедине с молчуном-дизайнером, наполовину собранным макетом номера и грядущей констатацией приближающейся старости.

Выбирать подарки коллегам всегда очень весело, а начальнику - еще веселее. Можно болтаться по магазинам большой компанией, тыкать пальцами в самые оригинальные предметы и орать: “А давайте подарим ЭТО!”.

Традиция сохранилась в редакции с давних времен, еще когда корреспондентов было четверо, а не двое. Но Вика с Маринкой свято чтили главный принцип: “Одна голова хорошо, а чем больше, тем лучше” - и сразу после экскурсии по офису потащили Соню в ближайший торговый центр.

- Смотрите, какая милая копилка, давайте ее!

- Вика, ты пошлячка. Это же голая баба, да еще без головы.

- А зачем Петровичу женская голова? Ха-ха-ха! Если б у всех женщин вместо голов были дырки, как у этой, мужики были бы счастливы.

- Не строй из себя феминистку. Соня, ты ее не слушай, она просто со своим парнем поссорилась. Ого, смотрите, подтяжки с Бэтмэном!

- Стопудово, Петрович мечтал о таких всю жизнь!

- А может быть, - раздался осторожный голос Сони, - лучше позвонить его жене и спросить, какой подарок выбрать? Она, наверное, точно знает.

- Да нет у него жены, - нетерпеливо отмахнулась Маринка. - Смотрите, сейчас ювелирный будет. Как думаете, там есть булавки для галстука дешевле десяти тысяч?

Вика, взглянув на Соню, вдруг странно прищурилась.

- А Горица-то наша - барышня с головой, - загадочно заметила она. - Маринка, вот что бы ты подарила нашему Петровичу, если бы была его женой?

- Новую гитару! Самую дорогую и классную, - не задумываясь, выпалила Маринка и вытянула шею, чтобы получше различить запахи, доносящиеся из модуля брендовой косметики. - А тебя я даже спрашивать не буду. Ты заявишь, что лучший подарок мужу - свидетельство о разводе. Хотя сама мечтаешь нарожать своему парню кучу детей.

- Преувеличивает, как всегда, - Вика закатила глаза. - Ну, давай, Горица, твоя очередь мечтать.

Вместо ответа Соня, озорно улыбнувшись, указала влево, где на витрине громоздились необычные головные уборы.

Когда девушки вернулись в редакцию, Маринка, конечно, и не подумала звонить главному эпидемиологу, а Вика - садиться за хронику. Кто же работает в день рождения начальства? Вместо этого они, хихикая, показали Соне оранжевый вымпел с надписью “Лентяй недели” над столом Лёхи. Но Жигарев сказал, что хорошо смеется тот, кто смеется последним, и отправил хохотушек в ближайший супермаркет.

Вскоре самый широкий из редакционных столов, с обсидианово-черной столешницей, был освобожден от бумажных завалов и заставлен картонными тарелками с нарезанным сыром, колбасой и белым хлебом.

- Маринка, где ваза из топаза? - крикнула Вика, внося мытый виноград.

- На шкафу посмотри, - Маринка высыпала в пластиковое блюдце шоколадные конфеты.

Гоша, оторвавшись от компьютера, молча подставил к шкафу стул и с некоторыми усилиями стащил вниз массивную салатницу из жуткого фиолетового стекла, совсем не похожего на топаз.

- Давайте я помогу, - Соня протянула руки, принимая “вазу”. - Тяжелая! Такой ненароком и убить можно!

- Специально для самообороны держим, - кивнула Вика. - Лёха, прекращай тырить сыр, достань лучше бокалы и все, что у нас там осталось.

- Скусный тыр, как нажываеша? - спросил Леха с набитым ртом.

- Триста за упаковку, больше я ничего не запомнила.

На столе воцарилась хохломская бутылка.

- А что, больше ничего нет? - подозрительно спросила Вика. - Вроде, с прошлых праздников еще красное вино оставалось.

- Гоша его выпил, - сказал Лёха.

- Врет, - спокойно возразил дизайнер.

- Йо-хо-хо! - дверь открылась, вошел Жигарев и поставил на черный обсидиан большую бутыль с пиратом на этикетке. - Свистать всех наверх!

Сотрудники схватили бокалы и столпились вокруг стола.

- Иван Петрович! - торжественно и немного хитро начала Вика, - Мы не знали, что вы собираетесь поить нас ромом, поэтому с подарком немного не угадали. Но, вобщем, мы считаем, что вы замечательный капитан на нашем утлом газетном кораблике, и от имени всего экипажа дарим вам вот это, - она водрузила на стол большой подарочный пакет.

- Автор идеи - Соня, а то мы уже всю оригинальность растеряли, - встряла Маринка.

- Вот как, - он, конечно, тут же посмотрел на стажерку, едва не утонул в теплом океане ее голубых глаз и поспешил заняться подарком. - Посмотрим, что вы там намудрили… ух ты! - он извлек ковбойскую шляпу и солнечные очки. Последнее было весьма кстати. - Ну вы даете! Я должен вас немедленно расцеловать.

Вика с Маринкой быстренько подставили свои скулы и отбежали, чтобы соорудить бутерброды.

“Интересно, сколько ей лет,” - подумал Иван, наклоняясь и тихо чмокая веснушчатую щеку.

- Так, давайте выпьем уже! За вас, Иван Петрович!

- За здоровье старого ковбоя, - засмеялся он, одной рукой нахлобучивая шляпу, а другой чокаясь со всеми.

Глава 3

Застолье покатилось своим чередом. Гоша молча уплетал виноград. Вика с Маринкой, как обычно, перемывали косточки другим городским газетам. Лёха в сотый раз рассказывал, как будучи подшофе прострелил себе ногу из пневморужья.

Ром подействовал залихватски - и Иван послал опасения к черту. Шутил, балагурил, украдкой наблюдая за Соней. Ему нравилось, как она смеется - запрокинув голову, открыто, заразительно, с той мелодичностью, которая выдает истинное удовольствие. Нравилось, что она спокойно принимает шутки “с перчиком” и легкую нецензурщину. Несколько раз он сцеплялся с ней взглядом, и каждый раз они смотрели друг на друга чуть-чуть дольше.

Когда еда на столе закончилась, ребята стащили со стены гитару, которую Иван прозвал “фанеркой”, и стали упрашивать именинника спеть. Струны выдали немного завывающий, но в целом почти нормальный звук. Бегло проведя пальцами по матовому нейлону нижних струн и по жестким спиралям верхних, Иван прислушался к внутреннему музыкальному навигатору.

- Вы для меня - просто вспышка. Мчитесь в чужие края. Мне бы нужна передышка… чужая моя. Но нет, не несут меня стертые ноги. Дороги пылят… Я жаба, раздавленная на дороге, жаба раздавленная.

Игралось на раз-два-три. Девчонки вскочили вальсировать. Лёха доедал остатки бутербродов, Гоша уткнулся в экран. Соня явно знала эту песню, ее губы шевелились, беззвучно подпевая словам, в такт музыке она пританцовывала, сидя на стуле, но не решалась встать.

По заявкам слушателей Жигарев спел еще “Ля-ля-тополя”, “Баб-эль-Мандебский пролив” и “Балладу о попсе”. Затем Лёха объявил, что пора уже послушать нормальную музыку, отогнал Гошу от компьютера (тот, впрочем, сразу пересел за Маринкин) и нашел что-то зажигательное. Стол отодвинули к стене - и офис превратился в танцпол. Музыка, состоящая из неоновых зигзагов, заполнила помещение, будя в сердце радостную ностальгию по восьмидесятым. В те годы Жигарев не был юнцом и разменял третий десяток лет, но магия “Чингисхана” и “Арабесок” внушала воспоминания из коллективной матрицы - яркие рубашки, расклешенные джинсы, облака жестких черных кудряшек.

Вика подбежала к Лёхе и что-то шепнула. Тот кивнул, и, когда закончилась очередная диско-тряска, объявил белый танец. И тотчас же Вика по-хозяйски положила руки ему на плечи, а Маринка потянула из-за компа вяло сопротивляющегося Гошу.

Иван вскочил. Соня шла к нему. Медленно и осторожно, словно по нетвердой почве или болотной трясине, зная, что под ногами тонкая тропинка, сойти с которой означает утонуть или безнадежно увязнуть.

От волнения - а может быть, от рома - у Жигарева зашумело в ушах. Словно морской прибой. Он расслабился. Соня подошла совсем близко, он шагнул навстречу - и вместе с ней поплыл по волнам плавной лирической баллады.

В офисе было тесно. Приходилось делать очень маленькие шажки.

- Как вам первый рабочий день?

- А у вас каждый день так весело?

- У нас еще веселее. Однажды нужно было срочно сфотографировать девушку на улице, все отказывались, а одна оказалась такой смелой, раскованной - и Лёха только потом понял, что это трансвестит.

- Что? - Соня расхохоталась от души. - Да уж, в нашей редакции такого бы не могло произойти. В Горице трансвеститы не водятся. А вы давно редактором работаете?

Разговор принял светское направление. Вскоре Иван, действуя, как ему казалось, очень тонко и дипломатично, выяснил: она два года как в разводе (ура!), в ближайшее время замуж не собирается (хо-хо!) и парня у нее нет (а чего это ты, старый дурень, так обрадовался?).

Кажется, стажерка хотела что-то спросить, но тут танец кончился. Соня взглянула на часы и сказала, что пора отправляться на “Франсуазу”, иначе все автобусы уйдут. Только она не знает, где автобусная остановка, и просит, чтобы её кто-нибудь проводил. Маринка с Викой тут же закудахтали, что им тоже пора собираться на рок-концерт, а это совершенно в другую сторону.

- Я вас провожу, - сказал Жигарев. И подумал - как удачно, что к автобусной остановке можно пройти через набережную.

“Поплывешь - беги…” Теперь при любом раскладе убегать некуда. Рядом - Иван, вокруг - набережная Волги. Алкоголь выветривается, смятение растет. Нужно как-то слушать и желательно что-то отвечать. А что слушать и отвечать, когда все мысли заполнены одним-единственным воспоминанием?

Весна. Торжественная церемония вручения премии “Хрустальный слэш”. Просторный банкетный зал в пабе “Дублин”. Приветствия, улыбки, поздравления. Дурацкое неудобное платье, купленное только ради стиля. Волосы стянуты прической так туго, что щиплет виски. Высокопарные речи, отекшие от плотных графиков приглашенные звезды, шампанское, цветы, дипломы в глянцевых рамках. И вдруг… на сцену для получения очередной стекляшки поднимается некто высоколобый и горбоносый, как Клод Фролло. Улыбается по-чеширски. И говорит в микрофон голосом Иннокентия Смоктуновского, с теми самыми высокими нотами странной нежности. Запросто хлопает по плечу “вручальщика” и в шутливом приветствии зрителям вскидывает руки. Небрежно зажатая в кулаке стекляшка переливается всеми цветами радуги.

Каждый раз, когда Соня вспоминала это мгновение, ей казалось, что свет кругом померк. А окружающий мир вдруг смешался и отступил, став третьим лишним.

И только что, в редакции повторилось то же самое. Когда Соня шла, не чуя под собой ног, чтобы пригласить Жигарева на танец, все исчезло - и как будто образовался невидимый коридор.

Сейчас Иван Жигарев идет рядом с ней. Так близко, что можно нечаянно коснуться его.

А вдруг он уже обо всем догадался?

На самом-то деле Иван Жигарев догадался только об одном: что вот уже несколько минут несет околесицу, смысла которой сам не может уловить. Оборвав себя на полуслове, он сделал вид, что закашлялся, и выжидательно посмотрел на Соню - продолжать? Но она ответила таким же растерянным взглядом.

- Извините, я, кажется… отвлеклась и прослушала ваши последние слова. О чем вы говорили?

- Да я, кажется, и сам всё прослушал.

Это было действительно смешно, но она не улыбнулась а, наоборот, теперь смотрела на него с каким-то неявным страхом, словно опасалась чего-то. Ну, это понятно. Боится, что начнет приставать. Пьянка, танцы, прогулка, набережная… Нужно срочно сказать что-то возвышенное и абстрактное. Стихи? Да, отлично. Пусть будут стихи.

Глава 4

Величавая река-императрица несла свои волны так же сдержанно и неспешно, как и триста, и тысячу лет назад. Возможно, в те вечера, когда ее воды зеркально отражали небо, она воображала себя венецианским каналом, оглашаемым песнями гондольеров. Но ни один канал не мог бы похвастаться такой набережной. Пешеходная зона, выложенная разноцветной плиткой, убегала под навесы раскидистых лип, которые помнили кортежи екатерининских времен, бежала вдоль зданий, все еще хранивших отпечатки ампира и классицизма, тянулась к желтым скамейкам и кустам жасмина. Советские городские архитекторы заботились о культурном отдыхе культурных граждан. Но так же, как столетия назад, по дорожкам для интеллигентных прогулок следовали романтика, слёзы и кутеж. Здесь назначали свидания, плакались в жилетки, бухали под шумок и порой, перебрав с алкоголем, били друг другу лица - или, упав на четвереньки, извергали на цветную плитку тротуара содержимое несчастного желудка. Зловонные лужи, порожденные кошмарами пищеварения, успевали несколько часов полюбоваться на ночное небо прежде, чем навсегда исчезнуть под тугими струями воды поливальных машин.

У старшеклассницы, сидящей на лавочке в кустах жасмина, не было цели поливать набережную, но, прижав к груди планшет, она беззвучно рыдала в три ручья. Пачка бумажных носовых платков покоилась в урне мокрыми ошметками , а слезы все лились - наверное, слезный канал прорвало.

“Ты что, ничего умнее написать не могла? Конечно, он решил, что ты полная идиотка, а идиотам лучше не отвечать - сами отстанут. Но ведь я же...Я же написала, что думаю. Неужели я настолько неинтересна?” - и новая волна отвращения к себе сжала сердце так, что слезы потекли снова.

В надежде утешиться девушка решила в сто первый раз проверить переписку - и в этот момент увидела их.

Они шли вдоль низкого чугунного кружева, за которым подмигивало бликами голубое полотно Волги. Шли медленно, нога за ногу, словно желая отсрочить неминуемый момент, когда пешеходная дорожка убежит с набережной и тонким ручейком впадет в шумный проспект. Они не держались за руки, а просто разговаривали, и время от времени то на него, то на нее накатывала неловкость. Рыжеволосая худышка в открытом зеленом платье и красивый немолодой мужчина в ковбойской шляпе, слегка съехавшей набок. Он был намного старше спутницы, но разница не диссонировала - напротив, они смотрелись, как воплощение эстетики летнего вечера.

Несчастная влюбленная забыла про планшет и сообщения. Слезы высохли, а голоса в голове, перечисляющие недостатки ее внешности и характера, смолкли. Покой и тишина обволокли сердце, пока она провожала взглядом этих незнакомых людей.

А потом услышала, как звонит телефон. И не просто звонит. Это была та самая песня, специально установленная, чтобы узнать его звонок из тысячи.

Небольшой оркестр “Патефон” расположился возле топового места фотосессий - белой беседки с тонкими колоннами и круглой зеленой крышей. Михаил, саксофонист и по совместительству художественный руководитель, подумал, что, наверное, нужно было сразу на “Франсуазу” махнуть - там народу больше, а играют патефонцы всяко не хуже бардов. Но с ребятами он эту идею не обсуждал - неизвестно, захотят ли они тащиться в лес, кормить комаров возле костра и ночевать в палатках. Набережная не безлюдная - вон, там гуляют, здесь идут. Может, все-таки выступление окажется удачным.

Ребята расчехлили и настроили инструменты, Михаил уже был готов дать отмашку, но замешкался, потому что нечаянно задержал взгляд на приближающейся паре. Он узнал журналиста, которого видел на официальных приемах, куда приглашали музыкантов и прессу, - и слегка позавидовал, приглядевшись к его спутнице. Какое-то особое очарование озорства и бесхитростности окутывало ее, словно облако, и тонкий романтический флер, витающий между этими двумя, был так ощутим, что, глядя на них, было невозможно не заразиться особым настроением. Вот рыжая расхохоталась над шуткой собеседника - и почти синхронно повторила за ним несколько легких танцевальных движений.

И в этот момент контрабасист рванул струны, задав ритм - а остальные его тотчас же подхватили. Не рок-классика привычного репертуара, не легкий вальсок, а тот сумасшедший рок-н-ролл, который не получился на вчерашней репетиции. Раньше он казался сложным, но на волне импровизации музыканты поймали кураж и теперь чувствовали и понимали друг друга так, словно сидели в пабе и, как обычно, обсуждали любимую музыку.

Михаил не совсем понял, что произошло, однако расслабился и кайфовал вместе со всеми. Ребята, раздухарившись, наяривали. У барабанщика словно выросло несколько новых рук, а установка в лучах вечернего солнца казалась золотой. Клавишник был в таком угаре, что со стороны можно было подумать, будто его бьет током. Гитарист выделывал пируэты в лучших традициях киношных поп-идолов, а контрабасист так высоко подскакивал, словно вместе с контрабасом собирался улететь в космос.

Заслышав веселую музыку, народ подтянулся моментально. Сперва люди только слушали, но вот на площадку перед музыкантами выскочили несколько парней и девушек. Должно быть, танцоры какой-нибудь студии: уж больно лихо парни выбрасывали вперед ноги, в которых, казалось, совсем не было костей, а девчонки прыгали так смело, словно точно знали, в какой момент их поймают.

Глядя на них, остальные тоже растанцевались - и участок набережной вокруг беседки на несколько минут превратился в волнующееся рок-н-ролльное море. И - да, точно, зрение не обманывало - в их сторону двигалась колонна, впереди которой решительным флагманом плыло белое пышное платье.

Глава 5

Изуродованный “под старину” фонарный столб неумолимо приближался. Скрюченный, как вопросительный знак, он словно спрашивал Жигарева: “Ну, что теперь, когда дойдете до остановки? Ты же не хочешь расставаться. Ты хочешь взять за руку, сказать, что видишь перед собой самое прекрасное создание на земле. Хочешь отправиться с ней на этот чертов фестиваль, обниматься возле костра, укрыть ее своей курткой, когда замерзнет, поить чаем и отгонять назойливых комаров, а потом отобрать у окосевшего барда гитару и спеть свои песни, все-все, даже самые смешные и глупые. Хочешь… Но ты же ничего не скажешь?”

- Вот и ваша остановка, - сказал Иван, когда они остановились под проклятым фонарем. - Вы… точно готовы ехать?

Соня заметила, что он с недоверием смотрит на ее матерчатый рюкзачок. Явно не походный.

- Вы не волнуйтесь, - улыбнулась она. - Я же говорила, там друзья.

- Но вы им не звонили. Вдруг они не приехали?

- Они бы точно меня предупредили, а раз не звонят - значит, все в порядке.

- Ну что ж… - краем глаза он увидел выруливающий из-за угла автобус, - тогда - удачи?

- Спасибо, что проводили.

- Да не за что.

- Я… мне… было очень приятно с вами… поговорить.

Она протянула руку. Позади с шипением отворилась зеленая пасть.

Он коснулся тонких пальцев

“Задержи! Схвати, вытащи сейчас же!” - закричало что-то в его голове. Но Соня вдруг, словно испугавшись, отпрянула - и была тут же проглочена утробой зелёного чудища.

“Вот и всё”.

“А ты рассчитывала, что он влюбится с первого взгляда?”

“Ну… вообще-то, да”.

“И как по ощущениям? Влюбился?”

“Не знаю. Я ведь даже в глаза ему боялась посмотреть. Чтобы не догадался”.

“Надо было позвать его с собой. Или напроситься в гости”.

“С ума сошла! Он бы решил, что я ищу приключений”

“А разве нет?”

Чернила надвигающейся ночи заливали улицы, изменяя привычные краски. Свет городских огней манил, дразнил. Вот бы идти, взявшись за руки, мимо этих витрин, вывесок, кафешек, пабов. А потом внезапно, по наитию, останавливаться и целоваться...

Чем дальше к окраине города ехал автобус, тем менее освещенными и более длинными становились улицы. По обеим сторонам потянулись одинаковые многоэтажки спальных районов, а за ними - скучные здания предприятий, огороженные бесконечным забором.

Соня прижалась виском к холодному стеклу, зная, что от этого заболит голова. “Холодные камни холодной рукой не трогай, не надо, и рядом не стой…” - спела она самой себе голосом Ди Курцмана.

Наваливалась тоска. А ведь всего несколько минут назад счастье было таким невыносимо реальным! Единственной ложкой дегтя стало совсем некстати накатившее возбуждение. Когда он коснулся ее пальцев, пришлось отстраниться - а так хотелось прощальных обнимашек!

“Если бы я ему понравилась, он бы вскочил в автобус вслед за мной”.

“Губу-то закатай, Золушка. Какой резон бежать за девицей, которая руку отдергивает, как ошпаренная?”

“Но он же наверняка повидал таких, знает, как с нами надо”.

“Откуда тебе знать, что он знает, а что не знает?”

Темный лес за окнами автобуса сливался с ночью, и в этой кромешной темноте было уже ничего не разобрать.

Иван брел вдоль набережной обратно, пиная камушек, который все никак не отставал, вновь и вновь попадаясь на пути. Мысль о возвращении в пустую квартиру была невыносима и отвратительна.

Нельзя, твердил он себе. Она решила бы: пристает. Обиделась бы. Подумала: очередной озабоченный старикашка.

И все-таки, изнутри грызло ощущение ошибки.

Страшной ошибки.

На Волгу опускалась ночь. Июльская, беспощадная. На набережной не осталось никого, кроме пьяных тел, обнимающих столбы, да парочек на скамейках. Наткнувшись на очередных бесстыдников, Жигарев решил, что с него хватит, и свернул в хорошо знакомый переулок. “Гитара-виски-джин, и я опять один, иду по пабам,” - спел он сам себе голосом Ди Курцмана.

Через несколько минут он оказался в “Джойсе” и пил до тех пор, пока в голове не зашумело. Он заметил, что бармен косится неодобрительно. Или это только кажется? Да черт с ним! Его дело - наливать. Вот и пусть наливает.

Соня… Ее образ, как живой фотографический отпечаток, остался в памяти и никак не хотел уходить. Воображение упрямо и во всех подробностях рисовало, как она подходит, улыбается, садится рядом, берет за руку, кладет голову на плечо…

Иван вздрогнул и обнаружил, что за стойкой почему-то один-одинешенек в этот пятничный вечер. Куда все делись? А, да неважно, гори оно все… Бармен! Виски! Виски ин зет яр!

Она ушла и не придет.

Она сейчас сидит возле веселого трескучего костра, слушая песни под гитару. Какой-нибудь пижон украдкой подливает коньяк в ее горячий чай и смотрит в ее глаза. В них, конечно, отражается пламя, но разве волнует его эта красота? Ведь он ждет, зараза, ждет, когда ее взгляд подернется хмельной поволокой, ждет подходящего момента, чтобы галантно перехватить даму за талию и увлечь в палатку. Знаем мы эти бардовские фестивали. Этих сладкоголосых сирен, вводящих слушательниц в транс, а потом творящих с ними то, чего требует мужской организм. Им-то какое дело, с кем час назад гуляла жертва по набережной Волги - пусть даже почти что за руку...

Вот именно - почти.

Даже за руку взять не догадался, старый пень. А ведь она так смотрела… Ты все читал в ее глазах, но слишком боялся поверить. Слишком боялся ошибиться. Слишком боялся… да какая уже теперь разница чего.

Эх!

Он снова грохнул пустым высоким бокалом о стойку.

Грохот неожиданно отозвался музыкой. Иван, развернувшись, увидел, что крошечную эстраду занял флейтист в стилизованной одежде ирландца. А может, лепрекона, шут их разберет с этим зеленым клевером.

Странно, для кого это он играть собрался?

Полилась очень знакомая мелодия, но с пьяных глаз - и ушей! - Иван не сразу догадался, что это “Огни Самайна”.

Прошу простить за поздний час, но раньше я не смог.

И даже здесь я, собственно, недолго, видит Бог,

Проделав путь по пустырю, не поднимая ног,

Твой дом нашел я, стало быть, случайно,

Шагнув без разрешенья на порог,

Когда в ночи зажглись огни Самайна,

Когда в ночи зажглись огни Самайна,

Зажглись огни холодного Самайна...

Тревоги и грустные мысли оставили Соню, когда, сойдя с автобуса, она бросилась обнимать Сашку с Нинкой. Друзья со студенческих времен, они периодически перезванивались, наезжая в гости. Нинка все такая же изящная и миниатюрная, как десять лет назад, Сашка - все такой же добродушный медведь. По случаю вылазки на природу вырядились в свитера и, если не знать, что Нинка - адвокат, а Сашка - участковый полицейский, можно с легкостью принять их за семейный бардовский дуэт, распевающий о рассветах над речкой и звездах над кострами.

Толпа туристов с последнего автобуса, галдя, ломилась через лес к палаточному лагерю “Франсуазы”, освещая лес фонарями. Лучи выхватывали из темноты то куст, то ствол, то указатель со светоотражателем. Нинка пересказывала новости, народ возбужденно гудел, но все-таки Соне мерещились худые сучковатые призраки, и она зябко поводила плечами, думая, что не хотела бы оказаться здесь одна.

Вскоре между деревьями заплясали огненные звёзды, потянуло горячей тушенкой с дымком, из темноты понеслось мяуканье расстроенных гитар и голоса подвыпивших бардов. Сашка показал Соне красно-белую ленту между стволами и многозначительно предупредил:

- За ограждение - ни ногой. Парня, который в прошлом году пропал, так и не нашли.

- А что, рядом болота? - Соня вспомнила, что она журналист.

- В том-то и дело, что нет. Есть старые, высохшие. Там уже не утонуть.

Иван обвёл помещение мутнеющим взглядом в поисках бармена, но тот куда-то испарился. Запоздало сообразив, что бармен не официант и ему полагается быть за стойкой, Иван развернулся - и снова никого не увидел. Бутылки щеголяли вычурными английскими этикетками, бокалы висели неподвижными солдатиками, готовые как по команде, перевернуться, чтобы наполниться забродившей виноградной кровью. И над ухом, как обнаглевший комар, гундосила флейта.

Почему в зале больше никого нет? Почему столы, стулья и стены, всегда такие жизнерадостно-изумрудные, стали тошнотворно болотными? Почему флейтист извивается червяком, а издевательская улыбочка растягивается к ушам, противоестественно разделяя лицо? Мелодия не смолкает, но флейту он держит в правой руке, словно нож-финку. И… медленно приближается.

Разорванная улыбка скалится беззубой бездной.

Когда в ночи горят огни Самааайна,

Когда в ночи горят огни Самааайна…

Иван понял, что пора валить, но не смог сдвинуться с места. Он превратился в кусок мяса, неспособный даже заорать от ужаса.

Финка-флейта почти коснулась шеи - и Иван рухнул на пол, увлекая вниз высокие стулья. Это движение словно высвободило скрытую пружину - и, вскочив на ноги, он кинулся на злобного улыбаку. Сейчас тебе будет не до смеха, тварь!

Тварь обмякла и осела куда-то вниз. Да и не было уже никакой твари - лишь огромная черная лужа растекалась по полу и где-то в глубине этой черноты белело овальное пятно. Стоя на четвереньках, Иван пристально вглядывался, понимая, что это вовсе и не пятно, а лицо, трепетно знакомое, нежное лицо молодой женщины, с которой он попрощался буквально час назад.

Холод пронзил его с головы до ног.

Вокруг была набережная Волги. А он, Иван Жигарев, внимательно разглядывал в луже отражение высокой луны. Вода была как чернила. Густая, черная жижа капала с пальцев, когда он поднимался.

В сердце слегка кололо.

Домой, пора домой. Хватит шляться, как дурак, выброси из головы все. На кой ты сдался ей, старый скучный валенок в ковбойской шляпе.

Он хотел сорвать с головы эту шляпу и зашвырнуть куда подальше. Уже занес руку над головой, но вспомнил, что шляпу выбирала Соня.

С правой стороны простиралась ночная набережная, освещенная цепочкой фонарей. Мост над Волгой подсвечивали желтые и розоватые огни. Слышались далекие голоса, легкий шелест лип, музыка, пение.

Всего пара кварталов - и дома. Кажется, в холодильнике есть пиво. Может быть, опять будет звонить Лариска.

А еще нужно будет обязательно почитать новости. И глянуть обновления в паблике поиска пропавших людей. Ведь парня, в прошлом году пропавшего на “Франсуазе”, так и не нашли.

“Но с Соней же ничего не случится? - спросил он сам себя.- С ней же должны быть друзья. Да, она говорила, что с ней друзья.”

Немного постояв под проклятым фонарем, Жигарев повернулся спиной к освещенной части набережной и пошел в ту сторону, куда автобус увез Соню. Шаг за шагом погружаясь в темноту, он старался не думать об отражении луны, так похожем на лицо той, кого он сам, своим собственным распоряжением отправил туда, где пропадают люди, и о ночи, когда уродские музыканты, вооруженные флейтами-ножами, нападают на людей, а нечисть, согласно древним поверьям, вылезает из болот.

Глава 6

- ...Тот парень разругался со своими приятелями, а потом ушел и пропал, - слепой бард Григорий Лиханов по прозвищу Леголас откинул со лба волнистые волосы и наполнил кружку горячим чаем из трав, только что собранных его спутницами на ближайшей полянке. Девушка, сидящая справа, подлила в кружку темной жидкости из коньячной бутылки. А девушка, сидящая слева, махнула рукой, отгоняя комаров. Соня, сидящая на пне, накрытом сложенным вчетверо одеялом, перелистнула блокнотный лист, стараясь, чтобы на него попадал свет костра, и поудобнее перехватила авторучку. - Пропал! - горестно повторил Леголас, отхлебывая из кружки. - Мы его отговаривали, звали затусить с нами, место в палатке свободное было. Нафига по такой темноте на ночь глядя тащиться? А он уперся, хрен знает почему. Фонарь, говорит, есть - значит, до остановки дойду, а там такси вызову. Только, видимо, до остановки он так и не добрался. Потому что когда пробивали номер, там среди последних звонков такси не было. Родственники его до сих пор ищут, много раз на это место приезжали. Да все без толку. Исчез - как сквозь землю провалился.

- Дикие звери здесь водятся? - Соня снова перелистнула блокнот. Записывать при свете костра было не очень удобно: жар шел в лицо, а спина и плечи зябли. Воображение совершенно без спросу рисовало сидящего рядом Ивана. Как он скидывает куртку и накрывает Сонины плечи, как прикуривает от костра и как пляшут в его глазах золотые искры. Как он берет гитару и ласково проводит по струнам…

- Насчет медведей разговоры были, - Леголас пыхнул сигаретой, заботливо всунутой в его рот одной из девушек. - Но обычно медведи не любят, когда шумно и костры горят. Наоборот, уходят подальше. Да и осталось бы от него хоть что-то, если это хищник…

Задав еще несколько вопросов, Соня поблагодарила за информацию, извинилась, что не может прямо сейчас послушать новую песню, и отправилась к палатке, чтобы попросить у Нинки свитер или толстовку. Растяпа, с утра оставила все в гостинице и, получив задание, даже не подумала вернуться за курткой! Какое там. Разве можно думать о каких-то куртках, когда мужчина мечты идет рядом так близко, что его почти касаешься рукой?

- Всех опросила, можно отдыхать? - Нинка как раз вылезала из палатки. Услышав просьбу, выдала вязаное пончо. - Одевайся, а потом приходи к шаманской площадке, там будет мастер-класс по игре на варгане. Да, и кроссовки надень, а то ноги тоже замерзнут.

Лямки рюкзака легко сползли по голым плечам, уже в нескольких местах укушенных комарами, зеленый сарафан скрылся под черной шерстью. Соня подумала, что рюкзак больше не пригодится, затолкала его подальше в палатку и застегнула вход на молнию.

И уже собралась уходить, как вдруг откуда-то издали донеслось:

- Холодные камни холодной рукой не трогай, не надо, и рядом не стой…

Невидимый далекий певец очень хорошо подражал серебристому, нездешнему голосу Ди Курцмана. Еще бы! Сам фестиваль назван в честь другой его песни. Которую здесь сыграли уже столько раз, что всех от нее тошнит.

- Ах, Настя, Настасья, встречалась с одним, у черного камня гуляли они… Но где же Настасья и где ее след? Лишь камень остался, а девушки нет...

Казалось, и музыка, и голос сотканы из прохладного ночного воздуха, запаха хвои, теплого треска костров и еще чего-то неуловимого, лесного, таинственного.

Понять, где прячется “Курцман”, было невозможно. Соня присела на коврик возле палатки и обратилась в слух.

- А Марья, Марьяна, гуляла во сне, по черной поляне, по белой стене… Но кто-то без тени увел ее прочь, отец безутешный оплакивал дочь… Холодные камни холодной рукой не трогай, не надо, и рядом не стой… Не слушай их песни, не пей их вино, холодные камни утянут на дно…

Вздрогнув, как от прикосновения чего-то холодного, Соня поняла, что немного задремала. Песня закончилась - теперь отовсюду звучал какой-то зажигательный фолк. Ночь съела яркие краски, но высокие костры горели так сильно, что фонарики не требовались. Вокруг костров кружились хороводы.

Соня пошла вперед, осторожно пробираясь между стволами. Под ногами успокаивающе похрустывали сухие ветки.

“Варган - это весело, варган - это классно”, - повторяла она, хотя больше всего ей сейчас хотелось обнять ближайшее дерево и расплакаться, как девчонка на школьной дискотеке, так и не дождавшаяся парня, который ее пригласил. Все охвачены танцевальным угаром - вон с какой бешеной скоростью несется хоровод, словно ноги танцоров и вовсе не касаются земли. Да ладно хоровод, был бы Иван сейчас просто рядом, стоял бы так же близко, читал бы стихи, или рассказывал что-то, или даже молчал - и ничего больше не надо, ничего…

Соня заставила себя вспомнить, как завораживающе звучит низкая, гортанная трель варгана. Представила, как держит варган возле губ, сжимая зубы, как учили, осторожно дергая подвижный металлический язычок. “Да услышу ли я хоть что-нибудь в таком шуме?” - подумалось ей.

То, что она поначалу приняла за фолк-рок, оказалось и не музыкой вовсе, а дикой смесью воплей, хохота, свиста, к которым примешивались даже какие-то совсем непонятные звуки - клекот, лошадиное ржание и что-то наподобие громкого то ли хлюпанья, то ли хрюканья.

Соня остановилась, стараясь разглядеть впереди палатки, но костры слепили со всех сторон - и дальше десяти шагов тьма была совершенно непроглядной.

Призрак легкого беспокойства прогнал по спине волну мурашек.

“Чего ты испугалась? Костров? Хрюкающих ряженых? Немедленно возьми себя в руки! Сделай глубокий вдох, выдох, подойди к кому-нибудь и спроси, как пройти к шаманской площадке”.

Но, глубоко вдохнув, она почувствовала еще большее беспокойство, хотя и не поняла, почему. Вдохнула еще раз, принюхалась… Точно. Запахи. Больше не пахло едой. Исчез сытный запах черного хлеба и жареного мяса. Сырость, промозглая и заплесневелая, с каждым вдохом проникала все глубже в тело, принося с собой влажный холод. Пахло грибами, но не теми, вкусно лоснящимися на сковородке, а безжизненными, погаными, которые множатся в дальних отсыревших углах парков и в заболоченных лесах, где мертвые голые деревья торчат из кочковатой почвы, как палки, медленно покрываясь лишайником.

Почему так холодно, если кругом костры? Почему от них летят синеватые искры, а края пламенеющих язычков не оранжевые, а бледно-зеленые?

Проклиная буйное воображение и мнительность, Соня направилась к ближайшему костру. Но вдруг остановилась. У пляшущих силуэтов были такие откровенные очертания, словно… Нет, правда, они что, голые? Фактически подкравшись к костру, Соня рассмотрела длинные спутанные волосы и нагие плечи, бесстыдно оголенные бедра и отсвечивающие потные ягодицы.

Ладно, в конце концов, это Иван Купала. Его все отмечают по-своему, а на фольклорных фестах полно народу, помешанного на странных ритуалах. Придется сделать над собой усилие, ну же, смелее, Соня, ты все-таки журналист, а не та стеснительная девочка, которая двадцать лет назад боялась спросить прохожего, который час.

Но чем внимательнее Соня рассматривала странный хоровод, тем сильнее вцеплялась в ствол сосны, деревенея от ужаса. Она видела мужские торсы, поросшие густым зеленым мхом, в зарослях которого гнойными прыщами алели соски. Чресла в пучках лишайников и трутовых грибов. Зеленую тину, висящую клочьями, как обрывки кожи. Стоящие колами мужские достоинства, светящиеся, как диковинные грибы с высокими треугольными шляпками на длинных упругих ножках. Покрытые бородавками женские груди, тугие и тяжелые, словно бурдюки, наполненные жидкостью.

Или болотной жижей...

“Это грим! Они же не...”

Соня зажмуривалась и вновь открывала глаза, но видела перед собой все тот же безумный хоровод голых кикимор. Вдруг ствол, за который она держалась, как за спасательный круг, шевельнулся и изогнулся - Соня с отвращением отпрянула, осознав, что только что обнимала за талию покрытое лишайником голое женское тело. Неестественно тонкая рука с пальцами-сучками потянулась к ней, а откуда-то сверху свесилась лохматая голова на длинной тонкой шее. В паре сантиметров от сониного лица замер длинный нос, а огромные глаза-пузыри, кишащие живым фаршем белых и коричневых червей, угрожающе разбухли, словно собираясь лопнуть.

Закричав, Соня бросилась прочь, все еще в глубине души надеясь, что это кошмарный сон и надо кричать как можно громче, чтобы проснуться. Она бежала назад, к палатке Нины, хотя интуиция уже подсказывала, что никакой палатки больше нет и помощи ждать неоткуда, потому что телефон забыт в рюкзаке.

Глава 7

Город остался далеко позади. Ночная прохлада все настойчивее забиралась под куртку. Жигарев сунул руки поглубже в карманы и втянул голову в плечи, но это почти не помогло. И чем сильнее становился холод, тем громче звучал голос рассудка. Он говорил, что Жигарев, скорее всего, окончательно свихнулся. Что фестивальная площадка - в полукилометре от конечной остановки автобуса, а это далеко. Что он заблудится или подхватит воспаление легких. Что беспокоиться за женщину, с которой познакомился только сегодня, как минимум неэтично.

“А ведь я ее раньше где-то видел, - подумал Иван. - Точно видел, вот только не могу вспомнить, где…”

Затрезвонил сотовый.

- Ваня? - голос Лариски, высокий и настойчивый, как звонок, диссонировал с ночной теменью и безмолвием нависающего над дорогой леса. - Привет! Ты сейчас где?

- Гуляю, - почти не соврал он. - А что?

- Гуляешь? Так поздно? А я к тебе собираюсь, ты не против?

Судя по тому, как был задан вопрос, вариант ответа на него был только один.

- Так меня ведь нет дома.

- Но ты же скоро вернешься? Или ты всю ночь собираешься гулять? А я как раз успею доехать.

Он представил себе, как говорит ей чистую правду - что идет сейчас в сторону конечной остановки семнадцатого автобуса, в Бурковский лес на музыкальный фестиваль. Один, пешком. Представил, как снова выслушивает правильную галиматью про сошел с ума, далеко, заблудится и воспаление легких. Как впиваются в ухо визгливые требовательные интонации.

- Не надо никуда приезжать, - твердо сказал он.

- Почему?

Ну же, давай Жигарев, это просто. Вспомни, что еще лет двадцать назад тебя не волновало ничье мнение, женщины приходили и уходили, и до того, как ты женился, и после того, как овдовел.

- Ваня, не молчи! Что происходит? Ты там что, с женщиной?

- Да, - ответил он другую чистую правду. И сам поразился тому, насколько это очевидно. - Я с другой женщиной. Я ее люблю. И собираюсь предложить ей переехать ко мне.

Телефон еще несколько минут исходил голосом Лариски. Кто бы сомневался, что она не отступится так просто. У них это называется “бороться за свои чувства”. Жигареву даже пришлось остановиться и, энергично жестикулируя, несколько раз внятно втолковать то, что эта женщина так не хотела слышать. И то, что он говорил ей тысячу раз. Мысленно. Споры с Лариской всегда были отдельным видом головной боли, именно поэтому он старался по возможности их избежать. Это привело к тому, что она до сих пор считала его “своим мужиком”. Впрочем, до сегодняшнего дня ему было плевать, кто он ей.

- Лариса, пойми, наконец - мы друг другу никто. Прости, если дал повод думать иначе. Ты красивая ба… рышня, и все у тебя в личной жизни будет отлично. Так что давай без истерик, окей? - и, чувствуя себя пилотом, выведшим самолет из “штопора”, нажал отбой, сунул трубку в карман и пошел вдоль дороги, распевая так громко, насколько позволяло горло, и не совсем попадая в ноты:

- Ах, это нелепо! Ах, это смешно! Но все же я хотел бы! Увидеть вас ещё! Рыжая девочка на зеленой, на зеленой траве…

Способность мыслить вернулась к Соне, когда она отдышалась и поняла, что лежит на траве лицом вниз. Перевернувшись, она села, испуганно таращась на низкие иссохшие деревья. Они источали слабый гнилушечный свет, но не двигались. А над ними было черное небо, затянутое, как паутиной, нитями мелких звезд.

Соня попробовала пошевелить ногами. Что-то тонкое и мокрое, похожее на травинку или корень, обвивалось вокруг правой щиколотки. Дернув ногой и сбросив неприятный “браслет”, Соня попробовала подняться. Это оказалось непросто: ее трясло от страха, а ноги почти не слушались.

“До сих пор ищут… Как сквозь землю провалился... ”

Нет. Это не может быть правдой. Она просто заблудилась, или еще не проснулась, или… Неважно. Надо прислушаться и понять, с какой стороны дорога. Машины ведь ездят даже ночью.

Но тишина была такой густой, что Соне даже показалось, будто уши залеплены ватой. Она сунула в уши согнутые мизинцы. И в мягком шуршащем звуке, который получается от соприкосновения пальца с ушной раковиной, вдруг раздался голосок, издевательски подражающий интонациям Ди Курцмана:

- А Соня считала себя деловой, но как-то услышала флейту - и ой!

Соня взмахнула рукой, словно отгоняя комара, и ей показалось, что она слышит затихающий смех.

Что-то тонкое и мокрое вновь обвилось вокруг правой щиколотки.

- Нет!

Она дернула ногой, но белый корень, похожий на гладкого червя, не желал ее отпускать. Она скинула кроссовок и дернула ногой еще раз. Корень обвился вокруг левой щиколотки. Уже не думая, Соня сбросила его так же. Но со всех сторон из земли лезли новые отростки. Они извивались и становились все длиннее. Соня старалась уследить за ними, но все же пропустила момент, когда им хватило одного молниеносного броска, чтобы крепко оплести обе ее ноги. И потянуть вниз.

Соня застыла от ужаса, увидев, как ее босые ноги погружаются в абсолютно сухой мох, словно это не твердая земля, а…

Болото!!!

Когда-то давно здесь было болото.

Ее уже по колено втянуло в сухую мшистую трясину. Соня отчаянно пыталась сопротивляться. Царапала белые корни, пыталась разорвать их и даже дотянуться зубами, чтобы перегрызть, но вот и они ушли в землю, вместе с ее бедрами, и, тянули уже оттуда, снизу, с бесстрастной неослабевающей силой.

Рванувшись, Соня попыталась дотянуться до ближайшего сучковатого ствола - и провалилась по пояс. Руки дрожали, и сорвать с себя пончо получилось не сразу - собрав последние силы, она перекинула его через сук, зацепившись и мысленно умоляя нитки не порваться, а сучок не сломаться.

Вниз потянуло так, что нитки пончо затрещали.

Соня закричала. Она звала Сашку с Нинкой, и людей, и просто кого-нибудь. Обращаясь к далеким звездным паутинкам, она кричала, что не хочет умереть и превратиться в нечисть.

Сухой сук, за который зацепилось пончо, задвигался, согнулся, как рука сгибает локоть, пошевелил серыми тонкими “пальцами”. Зажав пончо в кулак, он растянул его, превратив в черную ленту, и обернул вокруг Сониной головы, захватив рот.

Соня с ненавистью захрипела, безрезультатно впившись ногтями в серые пальцы, но кричать уже не могла.

Путь вниз продолжался.

Все зря.

Это действительно была очень глупая затея.

В глазах потемнело - хотя вокруг и так уже было темно - и звездные нити в небе зашевелились, образовав ухмыляющееся лицо с огромным ртом от уха до уха.

Сухая мшистая земля уже сдавливала грудь.

Все зря.

Не надо было так восторгаться Иваном на “Хрустальном слэше”, обращать внимание, искать способы, выдумывать эту стажировку. Не надо было вызываться на “Франсуазу”, пить с Иваном, танцевать с Иваном, гулять с Иваном… Нужно было сидеть в Горице, в этом несчастном, грязном, вечно пьянствующем болоте…

Последним усилием высвободив руки, Соня сорвала со рта тряпку растерзанного пончо и, хлебнув воздуха, выкрикнула в черное безжалостное небо одно-единственное короткое слово. Имя, которое не станет спасительным заклинанием, но вне которого она уже давно умерла. Имя, которое она столько раз произносила мысленно с разными оттенками чувств, от яростной страсти до осторожной нежности. Пусть ей больше не суждено окликнуть того, кому оно принадлежит. Но именно оно станет ее последним словом, последним криком и последним вздохом.

В горле совсем пересохло и Жигарев закашлялся. Кашля получилось неожиданно много, пришлось даже остановиться. Человек, идущий с громкой песней по обочине дороги, должно быть со стороны выглядит странно. Да и наплевать.

Прокашлявшись, Иван уже хотел идти дальше, как вдруг ему показалось, что откуда-то из глубины леса доносятся крики.

Он прислушался.

Он не был даже уверен, что слышал. Это могла быть птица или отголосок далекой сирены.

Жигарев напряг слух, но различил только отдаленный городской гул, тихий шепот лесной листвы да звук мотора очередной приближающейся машины.

Никто не кричал, Петрович, тебе показалось. Нервы на пределе. Переживаешь за свою зазнобу, оно понятно. Но дергаться, как старая бабка, от каждого шороха - это, наверное, уже перебор. Давай дальше, хоть согреешься, а то холод здесь собачий, даром, что июль-месяц на дворе…

Но он почему-то продолжал стоять и прислушиваться, пытаясь воспроизвести в памяти то, что заставило его с такой настороженностью вглядываться в темное переплетение еловых веток.

А через пару секунд его ослепил свет фар - и небольшой мини-вэн, затормозив, остановился всего в нескольких шагах.

- Иван Петрович! Это вы? Что вы тут делаете?

Прищурившись, он подошел - и увидел Вику, высунувшуюся из окна кабины.

- Вот те раз! - рассмеялся Жигарев. - На рок-концерт едете?

- Рок-концерт отменили, - отозвался водитель знакомым голосом.

- Лёха, ты? К тебе же родственники приехали.

- Приехали. И теперь все едут на “Франсуазу”. Вы, видимо, тоже. Вика, открой дверь. Народ, потеснитесь там.

Пока народ перетасовывался, чтобы создать еще одно сидячее место, Жигарев мысленно потер руки с самым довольным видом. Это не просто удача, это какая-то мистическая удача! Сейчас домчим с ветерком, отыщем Соню и утащим сидеть у костра.

Но едва он занес ногу, чтобы вскочить в уютный и мягкий салон машины, как по барабанным перепонкам ударил отчаянный вопль.

Кричали из леса.

Глава 8

- Иван Петрович? - Вика встревоженно высунулась из окна, увидев, что шеф вдруг отпрянул от машины, как ошпаренный . - Вы ушиблись?

- Постой, - он почувствовал, как у него перехватило дыхание, а на лбу выступил холодный пот. - Ты слышала?

- Что?

- Только что… кто-то кричал.

Нет, не кто-то. Не ври хотя бы себе, ты узнал, ты очень хорошо узнал голос, который прокричал твое имя.

- Вам показалось.

- Нет. Я точно слышал. Кричала… женщина.

- Ребята, - глухо спросил в салоне голос Лёхи, - крики сейчас какие-нибудь слышали?

В неразборчивых ответах отчетливо слышалась отрицательная интонация.

Вика внимательнее пригляделась к своему начальнику. Ей вдруг подумалось: очень странно, что он здесь совсем один посреди ночи. Она посильнее втянула носом воздух. Так и есть. “Элитный эль” из “Джойса”, старый друг многих сотрудников редакции.

- Иван Петрович, - Вика старалась говорить помягче. - Может, вас отвезти домой?

Он не ответил. И, взглянув в его глаза, Вика увидела в них такое дикое отчаяние, что уже была готова предложить всем вместе прислушаться еще раз. Но вместо этого осторожно вылезла из машины и шепотом спросила:

- Шеф, что с вами? Что происходит?

- Тсс! - он с досадой тряхнул головой и указал на лес.

- Да мы поедем уже или нет? - недовольно спросили из салона.

- Сейчас, сейчас! - поспешно ответила Вика. И снова шепнула, - Иван Петрович, объясните в чем дело.

- Да нормально все. Сейчас поедем, только… мне отойти на пару минут нужно - он наклонил голову так, чтобы поля шляпы закрыли глаза. - Пардоньте. Старость - не радость.

Темнота наступала со всех сторон, осязаемая и враждебная. Наваливалась, как огромное черное покрывало, исполинский черный пакет для трупов, норовила заграбастать и заткнуть рот, чтобы не дать снова и снова выкрикивать имя, которое он орал что есть силы. Неведомо сколько раз. С небольшими перерывами ровно настолько, чтобы понять: не откликается.

Обычно когда раз за разом повторяешь одно слово, оно распадается на составные звуки, которые начинают собираться в новые слова. Вот и имя “Соня” играло с ним, принимая разные обличья. “Соооооон я!” - “Сон - явь!” - “А не сон ли я?”.

Иван ничего не видел, кроме серых стволов. Длинные и кривые, они толпились вокруг, таращили дуплистые глаза, разевали корявые пасти, тянулись к нему длинными сучковатыми руками. Несколько раз они сплетались стеной, чтобы не дать ему пройти, но он с ненавистью расталкивал их и упрямо бежал туда, откуда, как ему казалось, Соня позвала его по имени.

- Иван Петрович! - кричали где-то далеко позади.

Жигарев и не подумал остановиться, а, наоборот, еще быстрее припустил вперед, не переставая окликать Соню и напряженно прислушиваться после каждого крика. То, что эти кричали сзади, жутко бесило. Но их помощь может понадобиться.

Он мысленно умолял Соню крикнуть еще раз.

Невидимые руки со всех сторон хватали его одежду множеством цепких пальцев. Шляпа свалилась с головы и болталась за спиной; маленький твердый узелок завязок неприятно впивался в шею.

Ей снился очень странный сон. Она пряталась под дощатым помостом. Сидя на корточках, обхватив колени и пригнувшись, старалась затаиться и почти не дышать, чтобы ни единым звуком не выдать своего присутствия. Там, над головой, по плотно пригнанным светло-коричневым отполированным доскам помоста, из стороны в сторону рыскал тот, кто стремился ее найти. Она не помнила, кто это. Да и насчет самой себя у нее не было полной уверенности. То ли она человек, то ли просто мимолетный образ в чьей-то голове, крик ночного зверя в лесу, еле уловимый шум листьев высокого дерева.

Тот, кто ее ищет - знает. Ему достаточно лишь взглянуть, чтобы она послушалась, перестала прятаться, пошла за ним куда угодно, лишь бы только позвал.

Шаги не стихали. Словно он чувствовал, что она здесь.

Здесь? А где это - здесь? Что это вообще за место?

Под ногами мягкий темно-зеленый бархат. Над головой деревянные доски. А что вокруг - не разглядеть из-за серебристого света. Он повсюду.

- Я вижу тебя, - раздался голос сзади. - Выходи. Не бойся.

Она вскочила, помост внезапно оказался мягким и опал на нее, как тонкое покрывало, а затем легко соскользнул.

Она стояла в дверях большого длинного зала, очень похожего на паб “Дублин”. Такие же зелёные стены с портретами знаменитостей, с круглыми светильниками, похожими на белые шары, оплетенные ветвями. Такая же черная мебель, стилизованная под мореное дерево, длинная барная стойка, высокие круглые стулья, низкие столики и кресла, а у дальней стены - возвышение с эстрадой для музыкантов и певцов. И так же стоят вокруг столиков и сидят в мягких низких креслах празднично одетые люди. Так же, как тогда, в тот день…

Какой день? Что произошло в тот день и почему это так важно?

Она бесцельно скользила между столиками, отмечая скромное изящество посуды из бледно-зеленой керамики и темно-изумрудного стекла, аппетитный вид громоздящихся на тарелках тарталеток и канапе, завлекающее шипение напитков в бокалах, строгий покрой костюмов и платьев, алебастровую кожу обнаженных женских плеч. На лица она старалась не смотреть - мало ли что. Двигаться было невыразимо легко и приятно. Она чувствовала себя ветерком, ворвавшимся в окно, которое приоткрыли, чтобы глотнуть свежего воздуха. (Вот только окон в зале почему-то не было). Дамы и господа смеялись, чокались, жевали, негромко переговаривались или же беседовали, интимно сблизив лица. Никто не пытался ни коснуться ее, ни заговорить с ней, и ее это полностью устраивало.

...И вновь деревья живой стеной сомкнулись перед Иваном, и снова он с яростью и ненавистью растолкал их локтями. Они подались внезапно легко - и разошлись, как занавески. В ту же секунду вспыхнул свет. Иван обнаружил себя стоящим посреди зала в пабе “Дублин”. Но, присмотревшись, понял, что это и не “Дублин” вовсе. Слишком криво ухмылялись портреты на стенах, слишком безобразные костлявые пальцы сжимали стенные светильники. Слишком отстраненными и неестественными казались люди, стоящие у стойки и сидящие за столиками. Впрочем… На “Хрустальном слэше” было почти так же.

Внезапный флэшбек пронзил его память.

Вот почему лицо Сони ему знакомо. Он видел ее! Тогда, в “Дублине”, на этой журналистской ярмарке тщеславия. Волосы у нее были зачесаны назад и уложены в какую-то хитрую прическу, а их цвет исказило освещение. Как она была одета, Иван вообще не запомнил, потому что лишь слегка зацепил взглядом маленький нос со смешными конопушками. В ответ на ее тихий вопрос он бросил что-то незначительное. И сразу забыл, потому что пошел к оркестру. Ничем, кроме живой музыки, на таких мероприятиях наслаждаться было невозможно. А ведь если бы пригляделся повнимательнее, мог бы сейчас наслаждаться чем-то получше джаза… Эх, да чего теперь стоят эти если бы да кабы. Надо найти Соню. Где она? Неужели в толпе этих зеленоватых смокингов и дамочек с макияжем вместо лица?

Зазвучала веселая игривая мелодия флейты. “Шеесть недель потратил я в Дублине, шеесть недель просто так, вашу мать…” На сцене нарисовался уродский флейтист с разорванным ртом. Подавив желание немедленно придушить эту мразь, Иван внимательнее присмотрелся к людям. Их было много, и кожа их имела бледно-зеленый оттенок (вот почему они казались неестественными). Если у чертова флейтиста в этом зале столько дружков, то следует быть осторожнее. Перво-наперво надо высмотреть Соню, но аккуратно и желательно незаметно.

Он слишком резко дернул головой. Шляпа качнулась за спиной, узелок на завязках впился в горло в районе кадыка. Терпимый, но досадный дискомфорт, как от камешка в ботинке. Жигарев зацепил связанные шнурки пальцем и оттянул вниз. Узелок был теплый - видимо, нагрелся от постоянного соприкосновения с шеей. “Значит, жив еще, и то ладно”. Иван напряженно всматривался в искусственные улыбки кроваво-красных губ, в длинные кривоватые носы, в пепельные, бурые и гнойно-желтые сооружения из волос. Среди этих странных женщин не было Сони. Да и не могло быть.

Флейта смолкла. И раздался голос - звучный и сочный, полный торжественности и плохо скрываемого ехидства:

- Дамы и господа, мы рады приветствовать вас на нашем летнем празднике! Позвольте представить нашего особого гостя. Вы, конечно, не можете его не знать - этого замечательного человека знают все! Поприветствуем! Иван Петрович Жигарев!

Раздались громкие аплодисменты и вся зеленоватая кодла развернулась к нему.

Иван замер.

- Ну что же вы, Иван Петрович, - издевался флейтист. Как он говорить-то может с такой пастью? Его рот открывается и закрывается, как у куклы из “Маппет-шоу”. - Поднимитесь на сцену и скажите нам несколько слов.

Толпа расступилась перед ним, открывая дорогу. Разум тотчас запротестовал, но одна-единственная мысль перевесила все аргументы против - со сцены можно лучше осмотреть зал. Иван двинулся вперед, ожидая, что на него накинутся, но дамы-господа, напротив, расступались, улыбались и даже слегка кланялись. Интуиция вопила, как пожарная сирена: это цирк! Фарс, затеянный с одной-единственной целью! И чем раньше поймешь, что это за цель, тем больше шансов спастись.

Он поднялся на сцену и с неожиданным теплом вспомнил “Хрустальный слэш”. Его вручал приятель, с которым давно не виделись, но в свое время столько выпили, что теперь уже ничем не разбавишь. Иван был рад его увидеть. Так рад, что послал к чертям все церемонии и похлопал по плечу прямо на сцене.

Внезапная догадка вспыхнула - и едва не ускользнула, но Иван вцепился в нее со всей силой нарастающего отчаяния. Раз Соня была на “Хрустальном слэше”, то она была и в зале на вручении - а значит, видела, как он хлопал Кольку по плечу, а потом в шутливо-торжественном жесте вскинул руку. Сейчас можно было бы тоже что-то такое сделать, чтобы привлечь ее внимание, чтобы она смогла обнаружить себя. Нужно подать знак… но какой?

Странно, но в зале было тихо. Почему-то все очень терпеливо ждали, когда он заговорит. В этом наверняка крылся подвох, но понять, какой, сейчас было невозможно, а спросить - не у кого.

- Позвольте, я возьму вашу шляпу? - и тощая длиннопалая рука с алыми когтями потянулась к Ивану в просительном жесте. Но он отшатнулся, мотнув головой - и, чтобы не уступить им хоть в чем-то, наоборот, надел шляпу, поудобнее и попрочнее устроив ее на голове.

И в тот же момент зал преобразился. Ничего красивого и изящного в нем не осталось. Когтистые старушечьи руки вылезали из стен, сжимая тошнотворно светящиеся черепа животных. Портреты злобно скалились, показывая раздвоенные языки. Мебель превратилась в поросшие лишайником коряги, а длинный ворс на ковре извивался тысячью белых червяков, похожих на аскарид. И дамы, наступающие на них, не визжали от ужаса и отвращения. Да и не дамы это были - алебастровые плечи пожелтели, кожа сморщилась и собралась в сучки и узлы, одежда осела клочьями, превратившись в пятна лишайника, трутовые грибы и гирлянды бледных поганок. Соски выпирали сквозь поросль загноившимися волдырями, открытые женские гениталии походили на черные дупла, затянутые паутиной, а мужские - на длинных змей, покрытых влажно блестящей слизью.

И вдруг Иван увидел Соню. Она стояла всего в нескольких шагах. Ярко-рыжие волосы выделялись островком жизни посреди заплесневелых кикимор, но с ней тоже было что-то не так. Соня старательно отводила взгляд в сторону, с любопытством разглядывая уродов на портретах. И еще она была какой-то полупрозрачной, как голограмма в фантастических фильмах.

Он хотел крикнуть, но крик застрял в горле - тысячи дьявольских глаз разных оттенков зеленого и серого смотрели на него с таким радостным ожиданием, почти вожделением, словно ждали только момента, когда он откроет рот - чтобы наброситься всей толпой и сожрать.

Надо не просто крикнуть. Надо сказать что-то, что должно привлечь Соню, а этих тварей, наоборот, отпугнуть.

Глава 9

Нинка искала подругу по всему лагерю “Франсуазы” уже целый час. Не было костра, к которому она не подошла минимум три раза с вопросом: “Вы не видели рыжую девушку в черном пончо?”. Нет, не видели, не подходила, не сидела. Впрочем, вряд ли хоть кто-то слишком напрягал память. Время за полночь. Мастер-классы закончились, все греются у огонька, обнимаются, знакомятся, пьют горячительное, горланят песни, травят байки и пытаются засунуть в костёр свернутую из конфетных фантиков птицу или надетый на палку использованный презерватив. Меньше всего в такие минуты людям хочется слышать о чьих-то проблемах. И особенно о том, что кто-то пропал. Кто может пропасть на охраняемой территории? Кому захочется уходить и пропадать в лесу вместо того, чтобы просто повалиться на матрас и, глядя в черное небо, офигевать от того, какими небрежными пригоршнями рассыпаны жемчужины звезд?

Нине и самой давно хотелось повалиться на матрас. Ей хотелось этого уже несколько месяцев. Порой особенно сильно - например, когда начальник отдела вновь сообщал, что придется работать без выходных. Или когда она, глядя на очередного капризного клиента, понимала: еще чуть-чуть - и ей самой понадобится адвокат. В такие моменты помогало только одно: она знала, что отпуск наступит скоро. Она считала дни до того момента, когда они с Сашкой сядут в автобус - и можно будет отключить мобильник.

Мобильник. Соня оставила свой в рюкзаке, а рюкзак кинула в палатку и застегнула молнию. Значит, не собиралась отлучаться далеко. А может, она и не отлучалась, подал голос внутренний реалист. Познакомилась с симпатичным бардом, спряталась с ним в его палатке и сейчас отлично себя чувствует. Да. Это прекрасная версия. Очень убедительная. Для какого-нибудь сонного следователя, который лично не знаком с Соней и не знает, что она за человек. Она, конечно, неисправимый романтик и склонна к внезапным порывам. Но Нинка представить себе не могла, что должно было произойти и кто мог предстать перед Соней, чтобы она отправилась с ним в палатку сразу же, позабыв и о мастер-классе по варгану, и о подруге, с которой была явно настроена тусить всю ночь.

Конечно, все может быть, но… Нинка не могла поверить во внезапного кавалера. Какое-то смутное возражение не давало сложиться картинке, как неудобная деталь головоломки - куда ни ткни, некрасиво выпирает, а должна быть там, где сядет, как влитая.

“Может, ты преувеличиваешь? - деловито предложил внутренний реалист. - Как потерялась, так и найдется. Что она, девочка пятилетняя? Взрослый человек. Пропасть, как тот парень, она не может, это полный абсурд. Лучше иди отдохни. В рюкзаке есть свежий багет. Помнишь, как несла его домой из пекарни и представляла, как отрываешь горбушку и намазываешь на нее столько сгущенки, сколько захочется, не заботясь о том, чтобы что-то осталось на другой раз…”

Подойдя к последнему костру и получив ожидаемое: “А вы нас уже спрашивали. Нет, за это время она к нам не подходила”, Нина отправилась к пожарной машине. Они с Сашкой договорились встретиться там, если поиски не принесут результата. Все будет хорошо, успокаивала она себя. Сашка наверняка нашёл Соню и они стоят около пожарной машины вместе. А может, он просто скажет, где она. Например… например, просто уснула на чьем-нибудь матрасе.

От костров доносились уже до зубовного скрежета знакомые строки “Девы Франсуазы”. Видимо, началось негласное соревнование “послушай эту песню в сто тридцатый раз и удержись от фейспалма”. “Кто услышит в час ночной, как она смеется, богу душу отдает до восхода солнца…”. Нинка старалась не думать о том, что этот непрошеный саундтрек навевает какой-то уж слишком реальный ужас.

Сашка стоял около пожарной машины и о чем-то разговаривал с мужчиной форме мчс-ника. В руке у Сашки был фонарь. Большой, мощный фонарь. Он брал его с собой “на всякий случай”, и Нинка ругалась, зачем тащить с собой такую тяжесть и занимать лишнее место, если есть девяносто девять процентов вероятности, что он так и пролежит нетронутым в палатке.

“Посмотри на меня” - мысленно попросил Иван, понимая, что она не услышит и не посмотрит. И голову вдруг охватила теплота. Она была мягкой, словно бархатной. Шляпа! Она ощутимо нагрелась, и это тепло поддерживало, успокаивало, придавало сил. Шляпа как будто отражала теплоту его слов - слов, которые он хотел сказать, но, может быть, никогда и не сказал бы вслух. Даже произнесенные мысленно, они звучали по-старчески беспомощно…

- Соня, голубушка, посмотри на меня!

Соня вздрогнула - и повернулась к сцене. Ее глаза снова приобрели теплый голубой оттенок, волосы засияли огненным золотом, щеки порозовели, и Иван едва не заорал от радости, черт знает как разглядев, как одна за другой все явственнее проступают веснушки.

Тысячи полупрозрачных сияющих нитей образовали зыбкий, дрожащий коридор. Он струился и колебался, он был одновременно дымом и пламенем, тысяча округлых граней образовывались и исчезали, вспыхивая, как яркие стеклышки в гигантском калейдоскопе.

Соня осторожно шагнула вперед - как будто ступала по тонкому льду.

- Беги! - не своим голосом крикнул Иван. И тут же в него со всех сторон вцепились костлявые руки, до хруста заворачивая локти назад. Заплесневелые кикиморы схватили Соню. А чертов флейтист, хрустально позвякивая всеми своими бородавками, возник возле коридора, приставил к нему свою флейту, а к ее мундштуку поднес свой ужасный разорванный рот. И прочие мрази бросились подражать ему, достав кривые соломинки.

Они пытались выпить сияющий коридор, как дорогой элитный коктейль.

Руки, растущие из стен, так сжали черепа-лампы, что раскрошили их, и тянулись ко всеобщему пиршеству. Уроды на портретах подались вперед, как зеваки из окон, и пытались лизнуть коридор длинными раздвоенными языками. Как надеялся Иван, что вся эта нечисть подавится, сгорит ко всем чертям, что сияющая дымка окажется для них ядом! Но нет. Они наслаждались. Они пожирали осязаемое воплощение лучших чувств двух живых душ - так, словно именно для этого собрались и нарядились!

Иван издал стон, переходящий в рык ненависти, когда увидел, что сияющие стены тускнеют, а Соня вновь преображается, становясь неотличимой от тех кикимор, которые держали ее. Кожа на ее лице стремительно бледнела, синевела, а волосы серели, словно невидимый дизайнер подкручивал настройки цветовой палитры. Пончо словно вспенилось на ней, вскипело и теперь застывало черными волдырями. Руки истончались и удлинялись, а ногти заострились и росли.

Он вывернулся из сухих объятий живых сучков и бросился к ней. Она вдруг рванулась - и заплесневелые кикиморы отвалились от нее, как гнилые грибные ножки отваливаются от шляпок. Вместе они побежали по коридору, который уже едва-едва угадывался в пространстве. Наступали на отчаянно извивающийся ворс и ухитрились ни разу не запнуться. Подбежали к зеленому занавесу в конце зала - и Соня вцепилась в него своими когтями, которые уже превратились в острые крючки, что есть силы рванула в разные стороны. Когда она впервые увидела Ивана, ей с такой же силой хотелось порвать реальность - и изменить ее. С такой же силой отчаяния она рвала теперь реальность чужую и враждебную.

Коридор исчез. Нечисть завыла - и хлынула к ним бледно-зеленой волной. Иван отгонял кикимор шляпой, как горящей головешкой, и она жгла злее раскаленного утюга. С сухим шипением лопались червивые глаза, отваливались трухлявые уши, древесно хрустели челюсти. А когда выскочил ненавистный флейтист, Иван заткнул шляпой поганый рваный рот - и нижняя половина пасти упала на пол, а следом за ней полетела и флейта. С диким визгом флейтист опустился за ней - и исчез под наступающей нечистью.

Соня рванула Ивана за собой, но было уже поздно. Твари навалились на них и потащили назад. Чувствуя, как под ногами разверзлась бездна, Соня вцепилась в Ивана и последним усилием рванула ткань и, просунув руку, попыталась ухватиться за что-то...

Глава 10

Слепой бард Григорий Лиханов по прозвищу Леголас лежал в палатке на туго надутом резиновом матрасе, заботливо укрытый пледом, и пребывал в царстве снов. Спиртное теперь действовало на него благотворно: выпив, он спал, как убитый, без приступов лунатизма, которые порой посещали его по трезвяку.

Ходить во сне он начал вскоре после того, как потерял зрение. Та драка могла стать одной из многих точно таких же: когда бухаешь с друзьями на набережной, случается всякое. И про участие в потасовке он догадался бы наутро по саднящей ране на затылке и синяку под глазом. Но... он не увидел ни синяка, ни ссадин на руках, ни того, что одежда его грязна и разорвана. Когда взошло солнце, он понял, что не видит и его. Отныне темнота должна была стать его постоянным спутником. Со временем он привык к ней так, перестал замечать, и ее действительно как будто не было. Вместо нее были звуки, прикосновения, ощущения и яркие образы, которые он вызывал из памяти.

Только сон его с тех пор стал беспокойным и тяжелым. Проснувшись однажды утром, бард обнаружил себя сидящим за кухонным столом и сжимающим нож, в другой раз - в туалете, свернувшимся эмбрионом возле унитаза. С этим надо было что-то делать, и он решил, что если сам не может позаботиться о себе в полной мере, то это дело нужно доверить женщинам. Его волнистые каштановые волосы, мягкие черты лица и кошачья гибкость и в прежние дни привлекали многих представительниц прекрасного пола, а теперь он был в их глазах слаб и беспомощен - верное средство воззвать к материнскому инстинкту.

С постоянным присутствием женщин жизнь Леголаса стала намного спокойнее и безопаснее, однако, так и не удалось выявить закономерности, влияющей на ночные прогулки. Приступы могли прекратиться на несколько месяцев, а потом снова нахлынуть, заставляя Лиханова бесцельно бродить по квартире, прятаться в углах и наносить себе легкие телесные повреждения. В большинстве случаев проблемы решались правильно подобранной дозой успокоительного. Но самым мощным успокоительным был алкоголь. Словно пытаясь искупить перед бардом вину за содеянное и обезопасить его, Бахус отдавал Леголаса в полную и безраздельную власть Морфея, стоило барду вдоволь вкусить даров виноградной лозы. Он проваливался в бездну, лишенную сновидений, спал так крепко, что не разбудишь из пушки, а наутро поднимался без малейшего намека на похмелье.

Именно поэтому Карина и Глаша подливали в кружку Лиханова коньяк покрепче, причем в таких дозах, что к концу вечера чай с коньяком превратился в коньяк с чаем, а затем - в коньяк с коньяком. Они знали, что он продрыхнет до утра сном младенца, так что можно было не беспокоиться и всю ночь свободно перемещаться от костра к костру, в зависимости от того, где красивее поют.

Но в этот раз что-то пошло не так. То ли травы, собранные в ночь на Ивана Купалу, ослабили действие коньяка, то ли сам коньяк был плох, но Леголас увидел сны. Полные ярких красок из той, прошлой жизни, которую оборвал удар по голове. Венки ослепительно-зеленых листьев, восхитительно золотые лучи солнца, налитые фиолетовым предгрозовые тучи, необыкновенная радуга… Он плакал от тоски по краскам лета, зимы и осени. Обычно он загонял эту тоску поглубже, чтобы не растравливать душу понапрасну, но сейчас она вырвалась и гнала его навстречу удивительному карнавалу, в котором кружились все существующие и несуществующие оттенки всех цветов в мире. Раскинув руки, Леголас ловил ладонями цветные кляксы, вдыхал их пряный запах, и наблюдал, как они скользят по коже. Прикосновения одних были теплыми и бархатными, другие приятно холодили, как атлас - и он был готов поспорить, что если лизнуть их, на языке останется легкий привкус мяты. Он танцевал под дождем из цветных капель и размазывал радугу по щекам, зная, что она смешивается со слезами.

Но какое-то враждебное вторжение извне вывело барда из эйфорического транса. В него словно швырнули бесформенный склизский ком чего-то настолько мерзкого, отвратительного и противного, что даже думать не хотелось, что это такое. Но встрепенувшийся рассудок начал посылать мозгу отчаянные сигналы о срочной мобилизации организма для дальнейшего марш-броска в более безопасное место.

Сперва исчезли яркие краски. Затем стало очень холодно - и Леголас услышал звуки, но совсем не те, какие хотел бы слышать. Вместо успокаивающего потрескивания поленьев и оживленных бесед под гитару, он услышал хруст веток под собственными босыми пятками - и с ужасом понял, что очередной приступ завел его в лес. Однако его чуткие уши уловили чьи-то крики. Несколько человек перекликались друг с другом, в их голосах была тревога и отчаяние.

Что ж, это хорошо. Это просто замечательно. Они кого-то ищут - значит, заодно найдут и его. Но клювом щелкать нельзя. Надо найти палку подлиннее - и по мере сил двигаться в ту сторону, где кричат.

Опустившись на колени, Леголас стал шарить по земле. Его чувствительные ладони безошибочно определили сухой мох, мелкие веточки, пару еловых шишек и небольшой мухомор прежде, чем правая рука наткнулась на что-то странное. Сперва он подумал, что это тоже гриб, со слишком широкой шляпкой, такой широкой, что она раскрошилась и ее ошметки напоминают пальцы… Но тут “пальцы” вцепились в его руку мертвой хваткой. Прежде, чем до Леголаса дошло, что его схватила человеческая рука, растущая из-под земли, на весь лес раздались его вопли. Парень орал таким благим матом, что его наверняка услышали в городе и приняли за пожарную сирену. Он пытался вырваться, но рука все сильнее сжимала его запястье - так, что бард уже орал не только от страха, но и от боли, с ужасом думая, что еще мгновение - и кисть оторвется.. Не выдержав кошмара, организм решил сберечь оставшиеся нервные клетки - и слепой бард Григорий Лиханов по прозвищу Леголас потерял сознание.

“Все это совсем нехорошо”.

Слова шефа про Бурковский лес, сказанные на утренней планерке, повторялись в голове Вики снова и снова. Привычная реальность порвалась, и сквозь прорехи лезло такое, что хотелось по умолчанию считать ночным кошмаром.

Она должна была сейчас отрываться на концерте рок-группы “Дэггерс бенд” под восхитительно дикое панкабилли, на танцполе, который превращается в ведьминский шабаш и кишит телами, выделывающими немыслимое. Да уж. Немыслимого сегодня и так было достаточно. Вот только ни веселиться, ни танцевать не пришлось.

Они с Маринкой ждали заказанное такси, когда в зрительском чате объявили, что концерт отменен. Если бы Вика была суеверной, то решила бы, что это дурной знак, и никуда бы не поехала. Но Вика не была суеверной. Она была упрямой. И она хотела провести вечер пятницы весело и с музыкой.

Маринка сразу предложила дождаться такси и отправиться на “Франсуазу”. Но Вика, скептически оглядев джинсы, майку и легкую куртку, заявила, что нужна теплая одежда. И палатка. И коврики. И пара спальных мешков. И, желательно, еда. Но все это можно раздобыть в ближайший час, так что приключения только начинаются.

Ох, если бы она только знала…

Позвонив Лёхе, чтобы попросить спальный мешок, она услышала в трубке гомерический хохот. Это тоже можно было счесть плохим знаком, но Вика решила, что фотограф окончательно сбрендил или слишком много выпил с приехавшими родственниками. И тут в трубке раздались другие голоса, не оставляющие никаких сомнений - Лёха, его жена Люда, и ее сестра с мужем собирались в тот же лес на тот же фестиваль.

В итоге все устроилось превосходно: спальный мешок нашелся, а вместе с ним и пледы, и согревающие напитки, и веселая компания, и транспорт. Через полчаса лёхин минивэн остановился возле того подъезда, куда так и не доехало ночное такси. Маринка и Вика, сменившие майки на толстовки, погрузили объёмистые рюкзаки в багажник, а самих себя - на мягкие сиденья.

И уже во второй раз за этот вечер приготовились оторваться по полной.

Когда же ткань реальности порвалась, впуская в беззаботный пятничный вечер кошмар за кошмаром?

Когда они обнаружили на обочине Петровича, выглядящего так, словно он шел домой из своего любимого “Джойса” и случайно ошибся дорогой? Или когда он сказал, что слышал в лесу крики? Когда Вика увидела в его глазах немое отчаяние - или когда поняла, что он соврал, чтобы зачем-то убежать в лес?

Нет. Кошмар - один бесконечный, изматывающий кошмар - начался, когда Вика в полной растерянности вытащила Лёху из минивэна и пыталась объяснить, что с шефом творится неладное. Тот было открыл рот, чтобы сказать: “Ничего не понимаю”, но тут из леса раздался крик.

Шеф звал Соню.

Именно тогда привычная для Вики реальность поплыла, словно тающий мираж, и из-под нее выглянула другая - чужая, страшная и непредсказуемая.

Лёха негромко чертыхнулся и полез в багажник за фонарем. В салоне все спрашивали, что случилось, и по очереди высовывались из окон.

- Старик бухой в дымину, в лес убежал и там орет, - пояснил Лёха. - Надо брать и везти домой.

- Послушай, - Вика бесшумно подошла к багажнику и старалась говорить так, чтобы другие не слышали. - Шеф себя так никогда не вел, даже пьяный.

- Старость не радость, - Лёха наконец-то выхватил фонарь из нагромождения рюкзаков. - Пошли. Я буду светить, а ты зови его. Только бы в чащу не убежал. Там не очень хорошее место. Болота уже давно высохли, но рассказывают всякое.

Некоторое время они слышали крики Жигарева и даже на пару мгновений выхватывали лучом фонаря мелькающую между деревьями ковбойскую шляпу, но почему-то никак не могли догнать.

Вика поняла, что вот уже долгое время они беспорядочно водят фонарем туда-сюда и не слышат шефа. И ее, никогда не отличавшуюся нервозностью, вдруг стало мутить от дурных предчувствий. Желудок был готов вывернуться наизнанку, ноги подкашивались.

Творилось что-то невозможное, неправильное.

Шеф работал в “Волжанине” всегда, сколько она его помнила. Он был неотделимой частью этого небольшого, но прочного газетного кораблика.

К нему всегда бегали за советами, он умел убеждать, он был вооружен железной житейской логикой и почти всегда оказывался прав.

Он никогда, даже будучи пьяным, не пошел бы в лес один посреди ночи.

Но все-таки, когда человеку хорошо за пятьдесят, он по умолчанию записан в группу риска. Инфаркты, инсульты, паралич, внезапная остановка сердца, Альцгеймер… Хотя, Альцгеймер, кажется, не наступает неожиданно, и в случае с шефом было бы более уместно другое слово на букву “а” - алкоголизм. Нет, нет, отмахивалась от печальных предположений Вика, но они наскакивали со всех сторон, хлестали по лицу ветками деревьев. Петрович, конечно, не дурак выпить, но в запои не уходит и никогда не является на работу под градусом. Хотя, он действительно едва не спился десять лет назад после смерти жены, но с тех пор прошло много времени, и ничего не предвещало…

“Все это совсем нехорошо”.

Лёха вдруг остановился и выключил фонарь.

- Что…

- Тсс! Послушаем.

Маринка вконец измучилась. Ей хотелось пить, есть и слушать музыку, а не это вот всё.

Когда Вика и Лёха вслед за невменяемым шефом растворились в темноте леса, Маринка подумала, что это самая худшая ночь в её жизни. С каждой секундой она чувствовала себя всё неуютнее. Лёхин минивэн показался ей ужасно маленьким и утлым, висящим над пропастью где-то на самом краю света. Она видела, как салон все сильнее сжимается, словно какая-то сила давит на него снаружи.

Лёхины родственники тихими встревоженными голосами обсуждали сложившуюся ситуацию, и Маринка поняла, что точно свихнется, если сию же секунду не выйдет на свежий воздух.

И она вышла.

Стало получше, но ненамного.

Лес возвышался вдоль дороги сплошной темной стеной, включенные фары минивэна лишь усиливали окружающую темень. И только где-то в глубине чащи мерцал огонек. У Маринки мелькнула безумная мысль, что это не фонарь Лёхи, а какой-нибудь цветущий папоротник.

Как только она подумала об этом - огонек погас.

- Лёхааааа! Викааааа! - закричала Маринка в темноту.

Огонёк вспыхнул, дёрнулся, затрепыхался.

Несколько дней спустя с ужасом вспоминая эту ночь, Вика вновь пережила момент, когда они, выключив фонарь, обнаружили себя стоящими на краю какой-то лесной проплешины. Почти ровная овальная площадка с несколькими торчащими посередине чахлыми осинками. И почему-то Вике совсем не показалось странным, что трава на проплешине сухая, жухлая и слегка светится в темноте болезненным гнилушечным светом.

Они прислушались. Петрович не мог уйти далеко, и должен был ломиться сквозь заросли шумно, как лось, ибо навыками охотника не обладал. Но уши заполнила кромешная неестественная тишина - Вика на секунду поверила, что оглохла. Она хотела поковырять в ухе мизинцем, но обнаружила, что не может пошевелиться. Лёха тоже стоял столбом, неподвижно и безмолвно - будто заснул.

В ту же секунду тишину разбил окрик Маринки. Вика вздрогнула, схватилась за Лёху - и он тоже дернулся всем телом, как потревоженный задремавший.

- Мы здесь! - крикнула Вика в ответ, с удовольствием ощущая, как возвращаются привычные лесные звуки и запахи.

- Тихо! Слышишь? - Лёха, который уже включил фонарь, снова прислушивался.

И Вика тоже явственно различила голоса. Их было много, они перекликались коротко и резко. Вскоре из-за деревьев показались медленно движущиеся из стороны в сторону лучи фонарей.

“Кого-то ищут…” - промелькнуло в мыслях Вики. И ей стало совсем нехорошо.

- Лёха, - слабым голосом сказала она, - они с той стороны, куда шеф убежал?

- Хэ зэ. Пойдем, спросим. Может, они уже встретили его, а сейчас ищут кого-то другого.

У Вики возникла догадка, кого могут искать, но она прогнала эту мысль прочь. И достала телефон, чтобы позвонить Маринке. Коротко объяснила, что Петровича пока не нашли, но наткнулись на поисковой отряд. Вика не подозревала, что спустя десять минут догадка подтвердится и Лёха, взявшись помогать поисковому отряду, отправит коллегу обратно к машине. Одну. Смятённую и почти уничтоженную страшными вопросами без ответа. И она пойдёт на свет фар, стараясь не стучать зубами и убеждая себя, что просто холодно. И всю дорогу перед глазами будет стоять картина, выхваченная взглядом несколько часов назад. Соня, идущая к Петровичу через офис так осторожно, словно под ногами не линолеум, а тонкий-тонкий лёд, готовый проломиться в любую минуту.

Или топкое болото, ожидающее удобного момента, чтобы проглотить.

Маринка изнывала возле минивэна. Услышав новости от Вики, она схватилась за голову:

- Так не бывает!

- Они сказали, что Соня как сквозь землю провалилась. Лёха сказал то же самое про Петровича. А я вспомнила, как шеф утром собирался с кикиморами драться…

- И что нам делать?

- Развлекать спутников интересными разговорами, - вздохнула Вика и полезла в салон. Маринка втиснулась вслед за ней, но вместо того, чтобы “развлекать разговорами”, принялась что-то усиленно гуглить в телефоне. Так что подруге пришлось отдуваться за двоих, обсуждая с Людой, Ольгой и Михаилом различные версии исчезновения. Узнав от Вики, что Петрович и Соня познакомились сегодня и вместе уходили с вечеринки, женщины припомнили “Третью песню Леля”. “Что за радость вам аукаться, что за радость ей откликнуться, вы б по кустикам пошарили”.

Наверное, это было логично. Наверное, Вика сама предположила бы то же самое, если бы услышала эту историю от третьих лиц. Знакомство на пирушке, романтическая прогулка, внезапная вспышка интереса… Это могло объяснить, почему Петрович среди ночи ломанулся на фестиваль. Но почему пешком, а не на такси? И потом - что? Побежали навстречу друг другу прямо через лес? Уединились в овраге? Забив на всех, поехали в номера?

Всякие, конечно, бывают случаи. Петрович рассказывал, как однажды, еще в восьмидесятые, милиция на ночном обходе в парке обнаружила подозрительно подвижные кусты. Посветили - и увидели мужика в семейных трусах да пьяную раздетую тётку. Начали разбираться. Оказалось, это известные в городе поэты, интеллигентные люди. Правда, с милиционерами в ту ночь эти интеллигентные люди разговаривали отнюдь не стихами.

Нет. Невозможно. Шеф не такой.

На редакционной пьянке он балагурит, пока язык не начнет заплетаться, а если впадает в меланхолию, то запирается наедине с бутылкой коньяка, или идет в “Джойса”, но там его хорошо знают и всегда вызывают такси.

И, главное, никак не вязалась эта романтическая версия с немым отчаянием в глазах шефа.

А ведь он искал именно Соню…

Глава 11

Вика не знала, сколько времени они сидели в машине до того, как раздался звонок Лёхи.

- МЧС-ники собираются свернуть поиски до утра. Они считают, раз шеф и Соня были знакомы, то могли встретиться в лесу - и… куда-нибудь махнуть. Друзья Сони с этим несогласны, они будут еще искать, но им надо зарядить фонарь. Мой тоже уже разряжается, дойду до лагеря с ними.

- А нам что делать?

- Люда, ты садись за руль - и приезжайте на “Франсуазу”. Оля, Миша, извините за этот дурдом.

- Будет что вспомнить, - отозвался Миша. - Но я надеюсь, ваши коллеги найдутся.

Люда пересела на водительское сиденье. Минивэн, разогреваясь, заурчал. У Вики на языке крутилось, что нельзя просто так взять и уехать, но она не могла отыскать подходящих аргументов.

Люда уже собиралась газануть, как вдруг из леса раздался вопль такой силы, что пассажиры минивэна подпрыгнули, больно ударившись о крышу салона изнутри.

Не помня себя, Вика вылетела из машины и побежала на крик, пытаясь светить фонариком смартфона. Рядом пыхтела Маринка. Крик не смолкал, он поглощал окружающее пространство, вибрировал, превращаясь то в отчаянный визг, то в грубый звериный рев. Он был нестерпимо яркой линией, узкой горящей дорожкой, по которой они бежали, бежали, падали, поднимались, до крови царапаясь об острые ветки, и снова бежали.

Дальнейшие события слиплись в памяти Вики в бесформенный ком, но она хорошо запомнила свое раздвоение. Длинноволосый парень, истошно вопя, не мог подняться с земли, а потом хлопнулся в обморок. Но тут уже завопила Вика, потому что увидела руку, женскую руку, держащую запястье парня мёртвой хваткой и дёргающуюся, как под током. А другая Вика в это время, встав на колени, остервенело расшвыривала в стороны землю.

Сухая рыхлая земля легко поддавалась, выворачивалась целыми кусками. Рука была горячей, она жила, она уже отпустила парня и сама помогала откапывать себя и… господи, да кто же это и почему - Вика не понимала, как вообще может хоть что-то соображать в эту минуту - почему действует всего одной рукой? Вот уже показалось плечо - и вслед за ним выступило из земли, рванулось к спасительному воздуху грязное искаженное лицо.

- Скорее… - Соня хрипела и задыхалась. - Помогите…

Она выбросила вперед руку, словно стараясь за что-то ухватиться, и Вика с Маринкой, повинуясь какому-то смутному, но непреложному приказу интуиции, потянули ее на себя. Ловушка отпускала неохотно.

У Вики едва не остановилось сердце, когда она увидела, что другой рукой Соня пытается вытащить облепленное земляной пылью тело с безжизненно свешивающейся головой. Но в этот момент лес наполнился громкими криками, лучами мощных фонарей, сигналами, свистками и, кажется, даже сиренами. Подробности Вика не запомнила - вроде, она упала, ее оттащили, потом поили чем-то крепким. А над ухом кто-то отстраненно рассуждал про то, что в бретонском оригинале “Франсуазы” поется о воскресшем мертвеце, что бретонцы - потомки кельтов, и что исполнять кельтскую песню в ночь Ивана Купалы на “нехорошем” болоте все равно, что устраивать ритуал воскрешения мертвой нечисти.

Бард Григорий Лиханов по прозвищу Леголас шел вдоль утреннего, сияющего проспекта. Безоблачное небо, голубое и высокое, отражалось в огромных чистых окнах. Пестрели вывески супермаркетов, кафешек и салонов красоты. Но самые прекрасные оттенки, самые сочные краски сверкали в огромном букете, который Лиханов бережно и торжественно нёс в сторону главной городской больницы. Канареечно-жёлтые герберы, бархатно-бордовые розы, голубые и синие хризантемы, апельсиново-оранжевые лилии под жемчужной россыпью мелких белых цветочков, названия которых никто никогда не знает.

Леголас понимал, что в самое ближайшее время сам посетит врачей и услышит много банальных фраз, в которых неоднократно встретится слово “чудо”. Но это - потом. А сейчас он счастлив тем, что снова обходится без проводниц, что опять может читать слоганы на рекламных щитах. И маленькую часть красоты этого вновь обретенного чудесного мира он сегодня подарит прекрасной подземной ведьме, которая повергла его в ужас, обернувшийся исцелением.

“Черт-те дери, какой только фигни не приглючится под наркозом” - таковы были первые мысли Ивана Жигарева, когда он, очнувшись, определил, что находится в больнице.

Покопавшись в памяти, он вспомнил “недоюбилей” и решил, что был увезен прямо оттуда с сердечным приступом. Сердце в последнее время действительно пошаливало.

Первые несколько минут Иван Петрович был удовлетворен своей версией, но вскоре понял, что с ней что-то неладно. И это самое “неладно” было тоже как-то связано с сердцем.

С этой мыслью Жигарев уснул. А когда проснулся, обнаружил возле себя молоденькую медсестру. Она спросила о самочувствии, потом позвала врача. Тот удостоверился беглым осмотром и, обронив что-то насчет анализов, собрался уходить, но Жигарев успел крикнуть ему в спину: “А что со мной было-то?”.

Дверь за врачом закрылась, и на вопрос ответила медсестра, заглянув в историю болезни.

- Здесь записано, что вы в состоянии алкогольного опьянения пошли в лес, упали в яму, вас засыпало землей и вы чуть не задохнулись.

- В яму? В лесу? Бред какой-то. За каким чертом я поперся в лес?

- Вот уж не знаю, - пожала плечами медсестра. - Там к вам две девушки рвутся. Говорят, что с работы. С самого утра под дверью караулят. Я их пущу на пару минут, но пусть не задерживаются. Вам нельзя много разговаривать.

Жигарева не покидало, прямо-таки жгло изнутри ощущение, что он никак не может вспомнить о чем-то очень важном. Но он вспомнил. Едва только вошли Вика и Маринка, он почти наяву услышал далекий голос Ди Курцмана, поющий о рыжей девушке на зелёной траве.

- Как вы нас напугали, Иван Петрович!

Вика сунула Маринке локтем в бок. Та немедленно скроила покерфейс и поправилась:

- Мы очень волновались, но доктор сказал, что все хорошо.

- Как вы, шеф? - осторожно спросила Вика.

- Не дождётесь, - буркнул он в усы. Ему было приятно, что девчонки беспокоятся. Но предстояло выяснить один важный вопрос, по возможности не вызывая лишних подозрений. - Мне вот местная сестра милосердия кое-что интересное на ушко шепнула. Вашего дорогого шефа, оказывается, из какой-то помойной ямы вытащили. Как же меня так угораздило, вы, случайно, не в курсе?

- И вовсе не из помойной! - возмутилась Маринка, но тут же дёрнулась и сморщилась, словно ей больно наступили на ногу.

- Это мы сказали врачам, что вы случайно провалились в яму, - торопливо (пожалуй, даже слишком торопливо) пояснила Вика. - Но на самом деле мы точно не знаем. Было темно… Мы с ног сбились, пока нашли вас… в каком-то высохшем болоте. Вы были без сознания.

- Иван Петрович, а почему вы на “Франсуазу” пешком пошли? - покосившись на Вику, спросила Маринка. - Почему такси не взяли?

- Раз под мухой был, видимо, не сообразил, - усмехнулся Жигарев, буравя Вику взглядом преподавателя, который прекрасно видит спрятанную шпаргалку. - И что, со мной в яме больше никого не было?

Кошмары и нервотрепка минувшей ночи пронеслись в мыслях Вики поездом-призраком. А в висках колотили небольшие железные молоточки: за пятьдесят, группа риска, нужен покой.

- Ой, Иван Петрович, нас пустили всего на две минуты, вам сейчас нельзя много разговаривать, - Вика схватила Маринку под руку и попятилась к двери. - Мы к вам потом ещё…

- Стоять! - рявкнул Жигарев. - Раз такое дело, номер доверстывайте и отправляйте в типографию сами. Наш новый стажёр напишет репортаж о “Франсуазе”?

- Да в неврологии ваш новый стажёр. Чуть в психушку не увезли! - не выдержала Маринка. - Вика, отстань! Ай! Хватит меня бить!

- Соне стало плохо на фестивале, - напоследок свирепо глянув на Маринку, объяснила Вика. - её друзьям пришлось вызвать скор… Шеф, что вы делаете? Вам нельзя вставать!

- Я и не встаю, - широко улыбнулся Жигарев, приподнимаясь и садясь так, чтобы подушка была за спиной. - Неврология - это хорошо, нервы беречь надо. Да, Маринка?

Ну что, справитесь без меня с выпуском номера?

- Справимся, шеф! - с явным облегчением пообещала Вика. - Выздоравливайте!

- Слава богу, вон медсестра идёт, - сказала она уже на пути к лестнице. - А ты - размазня. Договорились же молчать о том, что было ночью. Поправятся - сами разберутся.

Они уже миновали дверь на лестницу, как Маринка вдруг радостно расхохоталась:

- Ну Петрович даёт! Ловко он нас с тобой спровадил. “Нервы беречь надо”. А сам сейчас встанет и в неврологию побежит.

- Да ну тебя, - Вика уже спускалась.

- Хочешь, давай останемся и посмотрим.

- Маринка, ну что за глупости. У него там сейчас медсестра, куда он уйдёт.

- Ты как будто шефа не знаешь. Если он решил, его сам министр здравоохранения не остановит.

Маринка оказалась права. Медсестра, имевшая кучу неотложных дел, быстро сдалась на уговоры обаятельного пациента. Да, она думает, что не случится ничего страшного, если он самостоятельно дойдет до уборной - тут всего несколько шагов. Вот только вместо уборной обаятельный пациент направился прямиком к лестнице, чтобы подняться на этаж выше, в неврологическое отделение.

На самом деле он вовсе не был уверен, стоит ли ему идти прямо сейчас. Однако, грызущее волнение не отпускало. Ему нужно было знать, нужно было увидеть, что с Соней всё в порядке. Между прочим, про её состояние девчонки ничего не сказали… А он-то что скажет, когда предстанет перед ней - небритый, помятый, как белье со дна корзины?

Жигарев увидел Соню раньше, чем успел придумать, что ей скажет. Миновав верхнюю ступеньку пролета, он остановился на входе в чистенькое фойе с угловым диванчиком, на котором сидела Соня. Она была в бежевом халате, который удивительно хорошо гармонировал с ее рыжими волосами и пастельно-зеленой обивкой дивана. Жигарев не видел ее лица, но она явно чувствовала себя нормально, раз ей позволили выйти из палаты и принять посетителя.

С ней рядом сидел длинноволосый парень в джинсах и яркой пятнистой футболке. Они оживленно болтали. Соня смеялась.

Медленно, словно преодолевая сильную тяжесть, Жигарев шагнул назад.

Теперь уже не важно, был ли ночной кошмар правдой или наркотическим бредом. Настоящим кошмаром наяву, здесь и сейчас, было время, которое посмеялось над Иваном Жигаревым. Потерянное мгновение, которое ему уже никогда не догнать, и с каждым днем таких мгновений будет все больше и больше. Но и это не важно. Наверное, самое важное сейчас - вернуться в палату, лечь в кровать и покориться судьбе, которой было угодно позаботиться о Соне, заменив старого дуремара молодым бардом. У этого хиппи на лбу написано, что он звезда гитарных посиделок.

Жигарев заставил себя развернуться. Потом ступить на лестницу и спуститься на одну ступеньку вниз. Потом ещё на одну. И ещё. Сосредоточившись на этом занятии, он не заметил стоящую у стены Вику, которая с тревогой наблюдала за ним.

Увидев его лицо, она невольно подумала, что Соня умерла и шеф только что узнал об этом. Желание убедиться в обратном погнало Вику наверх. Она добежала до дверей - и, глянув в фойе, сразу все поняла.

- Шеф! Стойте.

Он обернулся на тихий оклик и не выказал признаков удивления, посмотрев на Вику каким-то беспомощным и неверящим взглядом.

- Я правда не знаю, что случилось с вами в лесу, - твердо сказала она, не отводя глаз. - Но мы буквально выкопали вас с Соней из-под земли. Она держала вас так крепко, что еле отцепили. А потом долго плакала и рассказывала какие-то ужасы.

- Соня!!!

Она вскочила, обернулась.

В дверном проеме выхода на лестницу стоял Жигарев. Он дышал так тяжело, словно бежал сюда с самого нижнего этажа.

- Скажи мне правду, - выдохнул он. - Что было с нами этой ночью?

Слегка дрожа от волнения, она шагнула вперед.

- Иван Петрович, правда… Правда в том, что я выдумала эту стажировку. Я ни с кем не договаривалась, просто узнала, что ваш директор уходит в отпуск и приехала на авось.

- Почему?

- Потому что после того, как я увидела вас на “Хрустальном слэше”, моя жизнь в Горице превратилась в жалкое, противное и бессмысленное… болото.

Несколько секунд Жигарев стоял столбом. Потом решительно шагнул к стажёру Калинкиной и сграбастал в неуклюжие объятья. Она доверчиво уткнулась в него. Золотая тучка на груди не очень великанского, но вполне довольного утёса, одетого в больничную пижаму.

В кармане Вики запиликал телефон. Звонила Маринка, которую она на всякий случай оставила дежурить возле палаты.

- Слушай, тут какая-то тётка шефа ищет. Лариса. Орёт на медсестёр, что его нет в палате.

- Молодой человек! - окликнула Вика Леголаса, который, стоя позади целующихся Петровича и Сони, явно раздумывал, куда бы деться. - Да, да, вы! - он с облегчением улыбнулся и протиснулся к дверям. - Нам снова нужна ваша помощь.

- Да не вопрос, - он галантно подставил локоть. - Кстати, меня зовут Гриша.

- Вот что, Гриша, - после секундного раздумья Вика оперлась на предложенный локоть и увлекла барда вниз по лестнице, - нужно успокоить и как можно быстрее вывести отсюда одну очень взволнованную даму.

- Случайно, не вас?

- Нет, не меня.

- В таком случае вы будете должны мне свидание.

- Договорились. Кстати, меня зовут Вика.

И все задают вопросы, не веря своим глазам.

Но это же очень просто: взгляни – и увидишь сам

Рыжую девочку на зеленой, на зеленой траве.

Рыжую девочку на зеленой, на зеленой траве.