И корабль плывет

Пролог. Всё повторяется, всё, что не было выстрадано до конца и искуплено.

Динка захлопнула книгу, вытерла слезы и посмотрела в окно. Ноябрьские сумерки стремительно сгущались, дождь настойчиво ломился в комнату, и по стеклу то и дело пробегали струйки воды. Казалось, что само небо плачет вместе с девушкой над судьбой выдуманных героев…

- Выдуманных ли? – громким шепотом спросила она.

И прерывисто вздохнула. И вспомнила, как недавно они с Сашей гуляли по Литейному. И как вдруг закаменело его лицо, когда они проходили мимо Большого Дома. Понимая, о чем он думает, она потащила его в сторону своей любимой пышечной, сославшись на то, что проголодалась. Потому, что хорошо усвоила: когда сержант о ней заботится, жизнь протекает в режиме «здесь и сейчас». И никакие монстры из Прошлого в этот момент не лезут.

Но ей не повезло. На месте любимого кафе шла какая-то стройка, и только след от вывески напоминал о тех временах, когда она бегала с подружками в «Царь - Пышку». Пробормотав некие не совсем литературные слова, Динка потянула мужа за рукав, и предложила прогуляться по улице Чайковского в поисках какой-нибудь кофейни или столовки. Они мотались по городу уже третий час, и она действительно проголодалась и замерзла. Чашка горячего кофе казалась уже пределом мечтаний. Да и прогулка переставала радовать. Зачем только они потащились через мост, а не пошли к метро у Финляндского вокзала? С чего ее вообще понесло тогда на улицу? Посмотреть на «Аврору»?

Совершенно идиотское желание для взрослой девицы!!! Тут, видимо, сказалось стечение времени и места. А еще тот странный факт, что столетие революции в Питере предпочли трусливо не заметить, ограничившись световым шоу на Дворцовой площади. Все обещанные мероприятия как-то незаметно исчезли из интернета и, похоже, не состоялись. И осталась некая недосказанность, которая и выпихнула ее из дома в холодный осенний день. И погнала взглянуть на злополучный крейсер. Прямо таки сплошной Михалков – «Я поведу тебя в музей - сказала мне сестра».

В музей они, разумеется, не пошли. Но попали на Литейный. А потом бродили по соседним улицам в поисках тепла и уединения. Но вместо вожделенных вывесок в глаза бросались только металлические таблички у подъездов, с именами тех, кого однажды забрали в Большой Дом. Как-то прежде эти знаки прошлой беды в глаза не бросались. То ли их действительно не было, то ли Динка их раньше не замечала. На фоне семейного счастья с Сашей ее тогда мало что интересовало. На какое-то время она даже забыла, что сержант Огнев – Путешественник во Времени. И то, что для нее – всего лишь скупые исторические факты, для него – живая боль…

Вечером того злополучного дня они поругались. То ли сказалось напряжение, витавшее в воздухе, то ли – отсутствие квартирной хозяйки, но скандал вышел изрядный. В результате Саша цапнул свой ноутбук, и переселился в кабинет.

Выходные были испорчены, отношения – тоже. А самое печальное, что Динке даже поплакаться оказалось некому. Своих студенческих подружек она, уйдя из универа, постепенно растеряла. Сказочной Птицы в тырнете почему-то не наблюдалось, а Изольда отбыла в санаторий. Оставался один Арчи. Но жаловаться на жизнь попугаю было как-то глупо…

А звонить маме в Псков – рука не поднималась. Тем более, что мама была слегка не в теме. Свадьба-то у Динки была – но не все про нее знали. Потому, что пригласить маму на это мероприятие она не решилась. Ибо потребовалось бы объяснить – откуда взялся Саша? А еще – рассказать, что она ушла из универа. Причем, с бюджета и по политическим мотивам. Этого мама бы не пережила. Ей куда понятнее было бы, если бы ее девочка выскочила замуж «по залету». Матушка тут же переключила бы внимание на грядущих внуков, и Динку бы не пилила. Потому, что сама забросила учебу по этой сомнительной, но уважительной причине. Но вся беда заключалась в том, что сержант совсем не торопился обзаводиться наследниками. И не потому, что не любил детей. С соседскими малышами он был ласков. Но Динке сразу сказал, что «кина не будет». Потому, что сейчас совершенно «не те времена». На ее реплику о том, что «времена не выбирают – в них живут и умирают», он только мрачно буркнул, что ключевое слово в этой фразе «умирают»…

В тот вечер Динка опять попыталась его переубедить, но кроме ссоры из этого разговора ничего не вышло. А сегодня она нашла у Саши под подушкой эту книжку, два часа ее читала, час – рыдала, а потом пришла к мысли, что ее муж не так уж и неправ.

- Настоящее – всего лишь тонкая грань между Прошлым и Грядущим – вздохнула она. – И в какую сторону качнется маятник – никто не знает. Вон даже наш «бронированный» патриарх внезапно завопил о конце света. Хотя по мне СВЕТ у нас в стране еще сто лет назад закончился. Один МРАК остался… И в «бездну» мы не сползаем, а давным-давно в ней сидим. Кстати, а почему его вдруг так беспокоит второе пришествие Христа? Боится, что опять из храмов торговцы полетят?!! Ну, тогда он правильно делает, что боится! Рыльце-то в пушку!

Дина и сама не могла бы с точность сказать, откуда у нее, юной и совсем недавно такой счастливой девушки вдруг появились все эти мысли. Тяжелые, мучительные и беспросветные, как питерские сумерки за окном. Ведь еще в начале осени все было хорошо. И Саша, смеясь, носил ее на руках по золотым дорожкам Летнего Сада, шептал на ей ухо какие-то смешные и ласковые слова. Что же изменилось вдруг так внезапно и жестоко? Кто нашептывает ему и ей на ухо все эти речи, отравленные тоской и безнадежностью? Не иначе как проклятый ноябрь 17-го виноват!

Она снова взяла в руки книжку, задумчиво повертела в руках и понесла на место – к Саше под подушку. И дернул же ее черт навести порядок в кабинете!

Хм! «Побежденные». Это еще разобраться надо – кто кого победил? Как там у Окуджавы? - Совесть, Благородство и Достоинство – вот оно святое наше воинство! Расстрелянное дворянство их как раз и не теряло. Смерть, конечно, всегда – смерть. За теми, кто убивал, она тоже приходит. Но порой не одна, а в компании с убитыми душами. Динка вспомнила, как Птица рассказывала ей о подобном случае. О «товарище», который подался в палачи даже не по идейным соображениям, а просто потому, что за ЭТО больше платили!!!

- Жуть какая! – пробормотала она и прижалась головой к холодному оконному стеклу. – Не зря Женю все время мучает вопрос – КАК и ПОЧЕМУ обычный с виду человек перестает быть человеком? И становится палачом?

Девушка передернула плечами и отошла в глубину комнаты. Ей показалось, что из-за плотно закрытой рамы невыносимо несет ледяным ветром.

Самое печальное в этой ситуации - упорное нежелание Александра иметь детей. Хотя перед свадьбой он радостно соглашался с Диной, когда та строила планы насчет прибавления их семейства. И вот, в одночасье Саша помрачнел, закаменел, и почти что отдалился от нее. Что же так страшит сержанта?

- Мысль о том, что он оставит своих детей сиротами - спокойно и безжалостно сказал внутренний голос. - И страх за то, как они будут выживать одни в этом холодном, бесчувственном, как железо, мире?

- Да почему - одни?! - в голос заорала Динка, благо в квартире никого, кроме нее, не было - Я не оставлю своих малышей! Ни за что и никогда! Что бы ни случилось! Героиня прочитанной книги спасла детей любимого мужчины и своей лучшей подруги. И вырастила их! И это дало ей силы жить дальше! А на дворе, кстати, стоял 1937 год! Не чета нашим нынешним временам. Тогда все было еще страшнее и безнадежнее! Так почему же я сейчас должна отказываться от дарованного самой природой женского счастья?! И какого черта ты говоришь мне, будто с Сашей должно что-то случиться?!

Девушка снова подскочила к окну, рванула жалобно пискнувшую, ни в чем неповинную раму. И, словно бросая вызов неведомым темным силам, крикнула в сгущавшуюся мглу:

- Вам не запугать нас! Мы сражались плечом к плечу за Гатчину, мы прошли сквозь огонь и дым - и победили! А теперь вы пытаетесь действовать иначе? Затуманивая сознание и отравляя тоской душу?! Не выйдет!

Никто, конечно, не ответил ей. Внезапно обессилев, Динка кое-как захлопнула окно, и устало прислонилась к стенке.

Ах, ну почему наши дела так унылы? Как вольно дышать мы бы с тобою могли! Но где-то опять некие гр-розные силы бьют по небесам из ар-ртилер-рий земли!

Материализовавшийся из воздуха Арчибальд висел на абажуре вниз головой и, размахивая крыльями, горланил, по своему обыкновению, какую-то пророческую околесицу.

И что бы ни плел, куда бы ни вел воевода, жди, сколько воды, сколько беды утечет. Знай, все победят только лишь честь и свобода! Да, только они, все остальное - не в счет.

- Мне нравится твой оптимизм, Арчи - усмехнулась девушка.

На сердце у нее и вправду стало легче. Дина поразмыслила немного и опять достала книгу, над которой пролила столько слез. Ласково провела пальцами по корешку.

- "Побежденные"... Нет, я не согласна с таким названием! Правильным будет второе, которое ему дала автор. "Лебединая песнь"! Песнь о любви и верности и, в первую очередь, к Родине, какой бы она ни была, и какие бы потрясения она не переживала.

Девушка вгляделась в портрет на обложке. Ирина Владимировна Головкина. Внучка прославленного композитора Римского-Корсакова, человек нелегкой и трагической судьбы. Да и могли ли быть в России, в XX веке, легкие судьбы? Эта хрупкая женщина пережила революцию, годы террора, войну и блокаду. Видела гибель любимых людей. И эти незаживающие раны не лечило время. Все что она могла сделать для бесконечно родных и так рано ушедших - это написать о них. И она писала. Долгие годы, тихо и незаметно. Писала о светлых и благородных людях, подлинных аристократах духа. Свой роман она посвятила памяти тех, кто в условиях постоянных слежек, доносительства, идеологического давления и бытового хамства, сумели сохранить высокое человеческое достоинство, не поступились своей совестью, не утратили любви к России и веры в ее грядущее возрождение. Олег, бывший офицер, истинный рыцарь. Полюбившая его юная пианистка Ася, нежная, бесстрашная и невероятно талантливая. Гордая и решительная Леля. И Елочка - главная героиня книги с ее мужеством и жертвенной любовью. Судьбы этих людей в глухие тридцатые оказались подобны хрусталю под камнепадом. И все же, несмотря на горькие слова о "стране, превратившейся в поминки", в финале это книги есть надежда! Это - дети Олега и Аси, которых растят их уцелевшие друзья. И хочется верить, что дети выживут, и будут такими же светлыми и чистыми душой, как и их родители.

Чувствуя, что вот-вот опять расплачется, Динка в очередной раз сунула книгу под подушку. В коридоре стукнула открывающаяся дверь. Забыв в этот миг о творящемся в душе раздрае, она торопливо кинулась туда. Саша щелкнул замком, повернулся к ней. Посмотрел исподлобья смущенно и виновато. Потом рванулся, сжал в объятьях, уткнулся лицом в волосы и беззвучно выдохнул:

- Прости! Девочка моя, я вел себя, как полный идиот!

Дина замерла на мгновение, боясь спугнуть тот тонкий лучик тепла и нежности, что, кажется, опять согрел их души. Потом тихо произнесла:

- Давай не будем больше об этом вспоминать. Я тоже наговорила тебе много лишнего.

Они прошли на кухню. Дина торопливо задернула шторы. Чернильный мрак за окнами на мгновенье показался ей жадным спрутом, тянущим свои щупальца через подоконник. Девушка передернула плечами и решила не думать больше о страшных вещах. По крайней мере, сейчас, когда Саша, кажется, оттаял. Она принялась накрывать на стол. Сержант улыбнулся ей устало и ласково, потом привычным движением взъерошил свои рыжие волосы.

- Понимаешь, детка, - неожиданно сказал он, хотя Дина не задала ни одного вопроса. - Сейчас идет такое время... Непростое. Зыбкое, как болото под ногами. Просто не по-хорошему сошлись все звезды. И столетие со дня переворота. И безвременье в природе и погоде.

Он покачал головой и вдруг произнес фразу, от которой девушка слегка вздрогнула, потому, что он повторил ЕЕ слова.

- Настоящее - это всего лишь тонкая грань между Прошлым и Будущим. А на стыке времен года она практически размыкается. Не зря же древние придумали свой Самайн. Всё повторяется, всё, что не было выстрадано до конца и искуплено…

Вмиг забыв про посуду, Дина села рядом с Сашей, взяла его за руку.

- Ты что-то чувствуешь?

Глаза ее потемнели от тревоги. Сержант невесело кивнул.

- Почти постоянно. Я словно бы живу одновременно в нескольких временных потоках. То вплотную подступают воспоминания о войне и горящей Гатчине. И я снова, и снова переживаю миг своей гибели. То во сне мне видится, будто я - мой расстрелянный отец. Мне не страшно и не больно, только безумно жаль жену и ребенка, которого я не успел увидеть. А то вдруг начитаюсь в интернете всяких поганых новостей. И хочется уже не орать, а выть в голос! Потому, что начинает казаться, что все наши победы - бесплодны и безнадежны. Вот - тот же Исаакий - церковникам хоть и не отдали, а музей все равно оттуда вытесняют тихой сапой. И такая тоска подступает под сердце! Наверное, потому и срываюсь иногда на крик. Ты уж прости меня, родная!

Сержант на мгновенье замолчал, побледнев и стиснув зубы. Дина ахнула, обняла его, горячо зашептала, перемежая слезы и поцелуи:

- Сашенька, да что же ты раньше молчал? Держись, любимый, я прошу тебя! Только держись! Проклятый ноябрь, недоброе время! Ну, что мне сделать, чтобы помочь тебе?

- Ты уже помогла - улыбнулся он, вытирая девушке слезы и привлекая ее к себе. - Тем, что выслушала и простила меня. Глупому рыжему Фениксу так нужно тепло твоих рук.

Глава 1. Возможно, возраст. Возможно, сырость. Возможно, совесть. Глаза открыты…

- Не глупому - в шутку буркнула Дина, утыкаясь носом в его плечо. - И не рыжему, а солнечному. Давай уже ужинать, птиц неразумный! Небось, весь день по городу впроголодь скакал?

- Не только по городу - увлеченно работая вилкой, и постепенно приходя в себя, заметил сержант. - Честно говоря, мы с ребятами еще в студии подзадержались. Потому, что без конца обсуждали подробности новой пьесы. Хочется поставить спектакль по одной потрясающей книге! Про революцию, гражданскую войну и прекрасных, светлых людей, которых кинуло в эти жернова истории.

Дина отставила тарелку. Поколебалась мгновение, но потом решилась и негромко спросила:

- Название книги "Побежденные", так ведь?

Сержант поднял на нее удивленный взгляд:

- Точно! Постой-постой, ты что - ПРОЧИТАЛА ее?!

- Ага! - покаянно вздохнула бывший филолог. – Хотела у тебя в кабинете диван перестелить. И наткнулась. А когда открыла, то оторваться уже не смогла. И наплакалась, и напереживалась. Такое ощущение, что герои - твои самые близкие друзья или даже родственники. Так больно за них!

- Ох! - покачал головой Саша. - Не хотел я для тебя такого испытания. Потому и прятал злополучный том. Меня ведь после ее прочтения накрыло! Наверно, потому я и пьесу ставить решил, чтобы выплеснуть все это смятение в творчество. Да только вот беда! Драматург из меня никакой.

- Тут бы Женя помогла - задумчиво сказала Дина. - С ее-то даром Слова! Но где летает сейчас наша Птица? По каким-таким неведомым параллельным мирам?

- Да уж - согласился сержант. - Сначала она написала, что заболела и не сможет навестить нас. Помнишь, мы даже свадьбу хотели перенести? А потом вдруг наглухо исчезла из эфира почти до конца лета. А в сентябре вместо всех ответов - прислала свою очередную сказку. Про Павла, Верхний мир и черную изнанку пространства.

- От которой, кстати, меня тоже неделю колотило! - подхватила девушка. – Женя и сейчас появляется в контакте всего на несколько мгновений. Шлет смайлик и снова исчезает. Кто-нибудь может объяснить мне, что вообще происходит?

- Я – не из их числа – вздохнул Саша. – У нас с Птицей на двоих одна душа, но не голова. Тем более, что сей предмет - «темный и исследованию не подлежит». Так что поведать тебе Женькины мысли, я не могу. Хотя, что-то мне подсказывает, что и у нее они не айс. Поэтому она от нас и прячется. Или начиталась новостей про намудрившего Мудрова, и сбежала от них в сказку.

- По принципу – ушла в себя, вернусь не скоро?

- Ну да. Слезами горю не поможешь, а делать это у всех на виду, она не любит.

Динка помолчала, отодвинула тарелку и тихо спросила.

- А ты ко мне собираешься возвращаться, эмигрант несчастный? Мне без тебя плохо…

- Мне тоже. Я бы, наверное, давно вернулся, если бы не книжка. Ты прекрасно знаешь, что спокойно читать ее нельзя. А я тоже не люблю плакать при свидетелях – сказал Саша и поднялся из-за стола.

Динка вздохнула. Она только теперь в полной мере начала понимать разницу восприятия. Для нее события, происходящие в книге – всего лишь печальная история, пусть и списанная с реальных людей. А для Саши – его собственная прошлая жизнь. Или жизнь его семьи, что, в принципе, одно и то же. И, что самое главное, - смерть отца. Получается, что тогда, в Крыму, он уже успел прочувствовать потерю своих близких, оставленных на произвол судьбы в стране, охваченной Гражданской войной. И совершенно не важно, что отец Саши не был виноват в происходящем. Он даже не успел узнать – кто у него родился? Но он не мог ничего изменить: ни жену защитить, ни Родину спасти. И, помня тот пережитый ужас, сержант предпочитает жить одиноким сиротой. Разве можно его за это осуждать?!! У нее защемило сердце.

- Сейчас пойду и скажу ему, что больше не стану донимать его своими просьбами – подумала Динка. – Бедный Феникс и так – сам не свой…

Она домыла посуду и пошла в кабинет. Саша сидел, уткнувшись глазами в экран, и бормотал какие-то строчки.

Но вот, бывает, и так бывает. Живёшь спокойно, плывёшь, как рыба. Но вдруг приходит и накрывает. Как будто выбыл. Как будто выпал. Не по тебе ли звонят ай-фоны? Все эти трели как будто всхлипы. Нет, не задели, остались фоном. Ты параллелен, ты просто выпал. Возможно, возраст. Возможно, сырость. Возможно, совесть. Глаза открыты. Но всё просело и обнулилось. Вы кто, откуда? Я просто выпал. Другое эхо, другие даты. Ударит сверху, дождями выпьет... Идти по снегу, как по этапу, за человеком, который выпал.

- Это кто – Женя?

- Нет, подружка ее – Маха.

- Ну вот - обиделась было Динка, тут же забыв, что шла мириться. – Я там одна с посудой борюсь, а ты тут по чужим страничкам шаришься…

Потом замолчала и с ужасом повторила:

- Идти по снегу, как по этапу… Господи, да вы все сговорились, что ли? Хватит с меня на сегодня этих кошмаров революционных!

Она выскочила из кабинета, добежала до своей комнаты и, упав на постель, дала волю слезам. Саша метнулся следом, откровенно не зная – что лучше сделать? То ли – дать ей выплакаться, то ли – срочно утешить. И то, и другое могло затянуться до утра, а он только что выловил в Сети Маху и пытался получить от нее несколько ценных советов по режиссуре. Но семейные проблемы настойчиво отрывали его от этого важного занятия. Почему-то некстати вспомнился Женькин совет: «не дурил бы ты девушке голову»…

- Позняк метаться – пробормотал Саша, выуживая Динку из постели, и собираясь засунуть плачущую девушку под холодный душ. - Помнится, Павел когда-то говорил, что это оптимальное средство для возвращения душевного равновесия. Если, конечно, мы не подеремся в процессе.

Подраться они не успели. Зареванная Динка не сразу поняла - что хочет от нее коварный сержант? А потом все ее силы ушли на визг и неприличные слова.

- Что ж ты так орешь-то? – причитал Саша, помогая ей снять мокрую рубашку, заворачивая свое сокровище в полотенце, и утаскивая добычу в кабинет. – Сейчас все соседи сбегутся узнать – ЧТО я тут с тобой делаю?

- Вот и делал бы то, о чем спросят, чучело рыжее! – жалобно ответствовала ему дорогая женушка, стуча зубами. – Это ж какой идиот придумал – человека в ледяную воду совать?

- Все претензии – не ко мне! А к Женьке, пиратке или Павлу. Желательно письменно, и в трех экземплярах.

- Почему – в трех? – растеряно спросила Динка, слегка пришедшая в себя.

- Один – виновнику, один – в суд, а третий – на память.

Сержант сбегал на кухню и притащил бутылку вина и два бокала.

- За что пьем? – поинтересовалась девушка.

- За водяное перемирие – рассмеялся Саша. – Ты посиди тут немножко, а я хоть гляну – что мне Маха на вопрос ответила: куда Птица подевалась? Все равно с мокрой головой ты в постель не ляжешь, а фена у нас нет. Так что – сохни, сохни, волчий хвост!

- Я – не волчий – возразила Динка. – Я – птичий! Или ты не птиц, дорогой Феникс?

- Я уже сам запутался – кто я такой? – задумчиво протянул Саша, дочитывая сообщение.

А потом захлопнул крышку ноутбука и весело потер ладони.

- Приготовься! Сейчас проведем процесс сушки! А то я и, правда, забыл, что я Феникс.

- Не надо – пискнула Динка. – Ты сейчас мне всю шевелюру спалишь! Или, хуже того, квартиру! Причем, не нашу…

А потом она лежала у него на плече, накручивая на палец влажную прядь. И вспоминала слова героя только что прочитанной книги: «женившись на Асе, я совершил преступление».

- Ты тоже считаешь себя преступником? – спросила она, пытаясь заглянуть мужу в глаза.

- Иногда – вздохнул он. – Когда-то в этом доме я спорил с Птицей. Говорил о «безумии любви». И о том, что мы с тобой тоже имеем право на счастье. Только получилась какая-то фигня – право есть, а счастья – нет…

Динка попыталась возразить.

- Ну, это уж ты преувеличиваешь! Почему же – нет?

- Так ведь мы с тобой никак к консенсусу прийти не можем. Я – не в состоянии дать тебе то, что ты хочешь. А ты – не пытаешься с этим смириться…

- Я пытаюсь. Во всяком случае, теперь я тебя хотя бы понимаю. Знаешь, у моих прабабушки с прадедушкой дети случились аккурат в Гражданскую войну. Точнее сказать, бабушка Маруся поняла, что ждет ребенка в августе семнадцатого. И это еще было в одной стране. А на свет он появился – уже совершенно в другой. Но эти ненормальные не поняли – насколько все плохо, и не остановились на достигнутом. И родили мою бабушку. Но так намучались с детьми, пока те выросли, что не разрешали старшему сыну жениться. А потом началась другая война. И он погиб где-то под Киевом…

Я хорошо помню прабабушку – наверное, потому, что она все время говорила про своего убитого Сашу. Мне тогда его отец казался монстром. Но теперь, когда я вспоминаю о том, что семья осталась под немцами, я так уже не думаю. А второй прадедушка всю сознательную жизнь скрывал от родной страны свою службу в Белой Армии. И даже пристроил жену замуж за своего приятеля – чтобы она и дети фамилию заметную не носили, и под раздачу не попали. Вообще, все это ужасно! Ну, вот скажи – чем офицеры были виноваты? Они же присягу давали – Родине служить! И честно служили. Кто ж виноват, что государя на Реввоенсовет поменяли, их не спрашивая? И брехня, что ВСЕ хотели революции! Если бы все было именно так, то не случилась бы Гражданская война. В каком-нибудь Мухосранске за Уралом люди вообще, поди, про переворот в Питере долгое время ничего не знали. И как они могли чего-то внятного хотеть и революцию приветствовать? К тому же, не одни дворяне были против. Вон Женькин дед с Тухачевским огнем и мечом по деревням на Тамбовщине прошелся. Она рассказывала…

- Я помню – сказал Саша. – И с Белой Армией все понятно. Присяга – штука однозначная. Я сам солдат – знаю, что это такое.

- И что нам теперь со всем этим делать?

- Трудно сказать. Если Маху послушать – то угомониться и ждать. Только вот чего?

Саша прикрыл глаза, то ли припоминая строчки, то ли – заглядывая в себя. И медленно произнес.

Жизнь укорачивает шаг и замедляет бег. Уймись, мятежная душа, подумай о себе. Смотри на воду не спеша, прости, уйди, забудь. Да и кому теперь решать, куда проляжет путь? На землю снова выпал снег, старинное кино. Твой прожит век, тебя здесь нет, здесь нет тебя давно. Для каждого свой день и срок, иного не зови. И только то, что между строк – вдыхай и тем живи.

- Не правда! – почти крикнула Динка. – Ты – есть! Как это – тебя нет?!!

И добавила звенящим шепотом:

- Если я тебя люблю…

Глава 2. И ты не бойся сделать шаг и руку протянуть!

Саша только грустно улыбнулся. И порадовался, что в темноте она не видит, как повлажнели его глаза.

- Да, детка, рядом с тобой я – жив. Но я боюсь тебя потерять. Грустный опыт моего отца все время напоминает мне о том, что это может случиться в любой момент. В нашем безумном мире, внезапно рухнувшем в какое-то жуткое Средневековье, это может произойти легко и просто. Это только кажется, что война далеко. И что она – чужая. А она – здесь. И Смерть спускается в метро или пьет кофе на вокзале. А ты даже не подозреваешь, что она – рядом…

- Но ведь когда-то же они должны закончиться? Все эти войны? Помнишь, у Симонова – «подписан будет мир»…

- Хотелось бы верить – вздохнул сержант. – Еще бы знать – кто и с кем его подпишет? Пока что у нас классика жанра - Si vis pacem, para bellum. Хочешь мира – готовься к войне. И все готовятся.

- В смысле?

Саша горько усмехнулся.

- Знаешь ли ты, что сигареты и большинство пуговиц на мужских сорочках имеют диаметр 7,62 мм, что соответствует калибру патронов применяемых во многих видах стрелкового оружия? Пуговицы на пиджаках либо 14,5 мм (пулемет КПВТ), либо 12,7 мм (танковые зенитные пулеметы УТЕС, КОРД и аналоги). На пальто, плащах и других видах верхней одежды размер пуговиц составляет либо 20 мм (зенитные снаряды), либо 30 мм (пушка 2А42 на БМП-2 и большинство авиационных пушек). Пуговицы на форменных фуражках, по бокам которые, равны 9 мм (пистолет ПМ и многие разновидности пистолетов-пулеметов, работающие под этот калибр).

Диаметр бутылки, скажем от водки "Столичная" или пива "Балтика" равняется 73 мм (пушка 2А28 на БМП-1 и станковый гранатомет СПГ). Этот список можно еще долго продолжать, практически любой круглый в сечении предмет, выпускаемый большими заводами, будет соответствовать какому- либо калибру, применяемому нашей оборонкой. Объяснение этому очень простое -во время войны, как только будет отдан приказ о переводе экономики страны на военный лад, заводы на своих станках заменяют ряд деталей и на выход уже пойдут патроны вместо сигарет и пуговиц, снаряды вместо бутылок, артиллерийский порох вместо макарон (да-да, обычная макаронина в точности повторяет артиллерийский порох). Именно по этой же причине куски хозяйственного мыла по габаритам соответствуют тротиловым шашкам. Вот так-то…

- Убиться веником! – пробормотала Динка, выбираясь из его объятий. – Пойду, попью водички. А еще лучше – глотну из бутылочки, что в кабинете от водного «перемирия» осталась. Как-то все слишком мрачно!

- Лучше принеси ее сюда – составлю тебе компанию…

Бокал вина немного остудил мысли и всколыхнул чувства. Несколько минут они увлеченно целовались. А потом Динка спросила:

- Слушай, а что у тебя с Женей за спор-то вышел? Я не очень поняла. Она тебе что-то про меня говорила?

- Угу. Чтобы я не дурил тебе голову. Потому, что я – не Финист Ясный Сокол. А всего лишь паршивый Феникс, который может снова исчезнуть в отражениях. Или погибнуть очередной раз…

- Это не имеет значения – упрямо сказала девушка. – Я разделю твою судьбу, какой бы она не была! А, может быть, и защитить тебя сумею.

- Это не твоя ипостась – улыбнулся Саша. – Защищать – дело мужское. Помнишь, в «Хозяйке дома» были и другие строчки:

Быть может, не любимая совсем, лишь для меня красавица и чудо, перед отъездом ты была им тем, за что мужчины примут смерть повсюду. Сияньем женским, девочкой, женой, невестой - всем, что уступить не в силах. Мы умираем, заслонив собой вас, женщин, вас, беспомощных и милых.

- Ерунда! – упрямо сказала Динка. – Женщины ни чем не хуже мужчин! Во всяком случае, Ларри сумела спасти мир! А Женя – Гатчину!

То ли вино бросилось ей в голову, то ли – Сашины поцелуи, но она только крепче обняла мужа и беспечно промурлыкала:

А я не знаю, и - не желаю. Все ваши правила - совсем не мой сюжет. Я - караван. И пусть собаки лают. Или молчат. Или идут мне вслед…

- Ты не караван – улыбнулся сержант. – Ты – дурочка малолетняя. У тебя между вселенской тоской и дурацкими песенками даже не шаг, а вздох. И вообще, ты так и не поняла – что я за птиц? Вот, что ты станешь делать, если мой организм внезапно вспомнит, что я – ровесник герра Шульце?

- Ох! Не напоминай, пожалуйста, про эту фашистскую сволочь!!!

Она передернула плечами. Потом внимательно посмотрела на Сашу и добавила:

- Я все равно тебя не брошу. Никогда. А вот ты, дорогой, кажется, не прочь от меня сбежать. И не только в кабинет, а вообще…

И обиженно отвернулась от мужа.

Он ничего не ответил ей на эти слова. Сказать, что ослепление страсти начало проходить, а совесть – просыпаться? Так язык не повернется. Нет, он ее любит, конечно, но чувство вины отравляет это светлое чувство. И никого нет рядом – кто бы выслушал и поспорил. Или утешил. Или дал по морде…

То, насколько вовремя, или, наоборот, не вовремя попалась ему книга, нагоняло на него тоску. Видимо, надо все-таки ставить эту пьесу. Может быть, тогда он сможет разобраться и со своей жизнью?

- Давай спать! – буркнул он, закрывая глаза. – Как говорит наша любительница сказок – утро вечера мудренее.

Но, разумеется, не заснул. Голова «выключаться» не желала, а спать с этой «бетономешалкой» внутри никак не получалось.

- Как я теперь понимаю Женьку! – подумал он, аккуратно выползая с дивана, и стараясь не потревожить Динку. – Это сущее наказание, когда в голове сто мыслей – и все плохие. Найти бы от головы выключатель! Да еще бы со взрывателем его не перепутать!

Он прихватил с кресла сложенный на нем плед, и отправился «в эмиграцию». Толком не выключенный ноутбук призывно мигал на столе. Саша протянул было к нему руку, но тут же ее отдернул.

- Даже, если Женя сейчас в Сети – то о чем мне с ней говорить? Признаться, что она была права, а я – со всех сторон виноват? Так ведь этим горю не поможешь. Тем более, что у Птицы сейчас какая-то своя беда, и Маха советовала мне сказочницу не беспокоить…

Уехать в Гатчину? Но там меня опять одолеют мысли и воспоминания, а они для меня, как острие ножа. Я уже и так не знаю – что с ними делать? Разве что к Павлу заглянуть и вместе с ним надраться? Но пьянка, как известно, не решает ни одной проблемы. Зато создает массу других. Что же мне делать-то, идиоту пернатому?

Саша никак не мог понять – почему его вдруг накрыло такой страшной безысходностью?

- Наверное, все дело в этом проклятом ноябре семнадцатого – пробормотал он, кутаясь в плед и устраиваясь на диване. – Столетие революции, мать его…

Измученный своими мыслями, он начал было дремать, но вдруг услышал, как чей-то голос произнес:

- Как сказано в Святом Писании, «нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано».

Сержант подскочил на своем ложе и уставился в темноту.

- Кто здесь?

Но никто, разумеется, не отозвался. В комнате, кроме Саши никого не было. Дождь за окном, за ночь так и не превратившийся в колючие льдинки, мерно стучал в окно. Чувствуя странный озноб, он плотнее закутался в плед и припомнил недавно прочитанные строчки:

Дождь за окном, а думали, что зима. Рыба-ноябрь плывёт средь унылых дней. И заплывает в сумрачные дома. И оставляет тень на большой стене. Вот оно, облако, серое, как свинец. На тебе яблоко, жёлтое, как трава. Рыба моя, ну разве ты молодец? Дура моя, скорее уж уплывай. Смотришь застывшим глазом, не видя нас. Дни, как вода, стекают по плавникам. Есть на земле места, где ты так нужна. Рыба моя, плыви уже к тем местам. Где-то от солнца стонут и ждут дождя. Только она не слышит и бьёт хвостом. И все вопросы сущности бытия немо глотает рыбьим холодным ртом.

На стене, над письменным столом, едва освещенной светом уличного фонаря, и в самом деле шевельнулась какая-то тень. И бедный сержант, не боявшийся ни черта, ни дьявола, невольно перекрестился.

- Боже, дай мне знак! – пробормотал он.

Поняв, ЧТО он только что сделал, Саша горько усмехнулся. От веры он был очень далек. Даже на фронте ему не приходило в голову просить о чем-то высшие силы. Тут дело было даже не в атеистическом влиянии советской школы. Он просто хорошо помнил мамины рассказы о расстрелянном отце.

- Я молилась о его спасении – вздыхала она, глядя куда-то мимо сына. – Но Бог меня не услышал…

Сержанту были неприятны эти разговоры. По молодости лет он не понимал, что и ее жизнь закончилась у той кирпичной стены, возле которой нашел свою смерть его отец. Но теперь он думал об этом все чаще и чаще… А тут еще – эта книга…

Он снова вгляделся в тень над столом. Теперь она не шевелилась, но стала похожа то ли на раму от картины, то ли на распахнутую дверь, из которой тут же потянуло невыносимым холодом.

- Кажется, у меня жар – сказал Саша и дотронулся рукой до лба. – А ведь предупреждала меня Динка, что без шапки по такой погоде ходить чревато.

Но лоб его был холодным, а руки – ледяными. А там, за распахнутой дверью, он снова увидел отца. Вот он - стоит у красной кирпичной стены старого дома, в самом центре снегопада. На нём длинная серая шинель, замерзшие без перчаток руки, знакомым движением поднимают воротник…

Только на это раз он там не один. Человек рядом с ним одет в такую же точно длинную шинель. Его молодое лицо кажется Саше странно знакомым. Кто это – Олег Дашков? Снежинки, тихо кружась, падают на густые темные волосы, и создается впечатление, что человек седеет на глазах. Где-то рядом с лязгом передернули затвор винтовки.

- Что, что вы оба хотите мне сказать? – торопливо крикнул Саша, понимая, что через несколько минут случится непоправимое и ответа он не услышит.

- Никто не знает, для чего нам дано то или это, но непременно придёт время, когда мы всё поймём – произнес отец. - И если ты удержал любовь, не потерял её – то это и будет залогом твоего спасения, и удержит тебя на той золотой нити, протянутой от одной горы к другой через пропасть – на той золотой нити, по которой мы все идём.

- И ты не бойся сделать шаг и руку протянуть! – добавил незнакомец.

И привычным жестом вскинул ладонь к воображаемой фуражке – словно отдавая честь. И прощаясь. Сержант даже не успел сделать тоже самое. Грохнули выстрелы. Звезды на темном небе вспыхнули и погасли. И картина на стене пропала...

Дина проснулась резко и внезапно. Так, словно бы кто-то грубо рванул ее за плечо. Словно раскаленная игла, сознание пронзила мысль – с Сашей беда! Сердце загрохотало. Девушка, не набросив халат, босиком рванулась по коридору к узкой полоске света, пробивавшейся из-под ближней двери. Сержант стоял в кабинете, прямой и бледный, голубые глаза казались черными из-за расширившихся зрачков. На щеках – тонкие полоски от слез, побелевшие пальцы намертво вцепились в край стола. Он неотрывно смотрел на стену, на которой ничего важного, кроме выцветших обоев не было. Не было ли?! Дина проследила за его взглядом, и ей на миг показалось, что этот светлый квадрат покрыт тонким слоем изморози. Что это?! Опять ледяное дыхание проклятого ноября? Усилием воли девушка заставила себя выпрямиться. Проглотить застрявший в горле горький комок. Когда плачут мужчины, женщины должны быть стойкими. Она бросилась к Саше, накрыла его ледяную руку своей горячей ладошкой. Другой рукой обняла его за плечи и тихо сказала, стараясь, чтобы голос не звенел:

- Я не буду спрашивать тебя, ЧТО ты сейчас видел? Какие внутренние демоны или тени Прошлого явились к тебе на этот раз. Но, что бы это ни было, оно уже ушло. Растаяло, как ночные облака перед рассветом. Оглянись, мой милый, мой единственный и самый любимый человек! Здесь нет никого, кроме нас с тобой. Пойдем на кухню, я согрею тебе чаю.

Я поцелую тебя так крепко, что вся боль и тоска вмиг покинут тебя. Я зажгу весь свет в доме, и ни одна тень не посмеет больше шагнуть за его порог. Пойдем, родной мой, пойдем! Не надо больше здесь стоять.

Дина почти силой повлекла Сашу прочь из злосчастного кабинета.

Принялась хлопотать у кухонного стола, доставая самую яркую и красивую посуду, торопливо включая газ и ставя чайник. Поколебавшись секунду, капнула мужу в чашку густого пряного ликера. Сержант пригубил ароматную жидкость почти машинально. Но щеки его слегка порозовели, а в глазах появился здоровый блеск. Заметив это, Дина тут же присела рядом, погладила Сашу по плечу.

- Феникс мой, ясный сокол, ты говоришь, что мир окутал мрак, все кажется неверным и зыбким? А я еще раз повторю: посмотри вокруг! На свете есть так много вещей, которые можно любить. Разве это не чудесно? Да вот хотя бы этот цветастый чайник, который пыхтит и фырчит на плите, и плещется кипятком, словно маленький домашний дракон. А печенье с корицей? Его можно грызть вдвоем, закутавшись в любимый клетчатый плед, смеясь, и посыпая друг друга крошками. А еще есть самые простые вещи, которые как раз делают нашу, порой невыносимую жизнь, светлее. Ну, например, когда я прихожу с мороза, а ты целуешь мои пальцы, согревая их дыханием. Или когда мы одновременно читаем какую-нибудь толстую старинную книжку. Старомодный, наивный и добрый роман в картонном переплете, над которым мы склоняемся, чуть ли не сталкиваясь головами. А потом ты еще полдня, шутя, говоришь слогом этого романа, называя меня то «прелестная графиня», то «светлейшая сударыня». А еще после этой сумрачной осени и холодной зимы обязательно придут весна и лето! И наш самый прекрасный на свете город опять станет светлым и сказочным. И мы заблудимся в его белых ночах, и будем бродить от одной зари до другой, не размыкая рук, пока не обойдем все его мосты и каналы. Ну, посмотри на меня, Саша! Ведь ты знаешь, что все так и будет!

И ресницы сержанта дрогнули. Он провел ладонью по лицу, словно стирая след страшного видения. А крепко обнял Дину, прошептав только два слова:

- Спасибо, родная!

Есть гор-рячее солнце, наивные дети, др-рагоценная р-радость мелодий и книг. Если нет - то ведь были, ведь были на свете и Бетховен, и Пушкин, и Гейне, и Гр-риг… Есть незр-римое твор-рчество в каждом мгновенье - в умном слове, в улыбке, в сиянии глаз….

Оракул зеленой пернатой кометой ворвался в кухню, и теперь с важным видом, встопорщив перья, прохаживался по столу, изрекая очередную истину.

- Ну вот! – рассмеялась сквозь слезы Динка, слегка отстранившись от Саши. – Слушай, Феникс, что говорит тебе старший и мудрый товарищ!

Глава 3. Проще падать, когда зима…

- Так точно! Готов во всем слушаться старшего по званию! – от души гаркнул сержант.

Потом усмехнулся и покачал головой.

- Как театрал, скажу тебе, дорогая, что жизнь у нас с тобой складывается в точном соответствии с любимой песенкой Птицы: «Ломятся беды в дверной проем. Им бы на рты понаклеить скотч! Хочешь, мы чаю с тобой попьем? Чаю черней, чем эта ночь»

- Помню такую песенку - кивнула Дина. – Там еще и другие замечательные слова были: «Складывать руки нельзя, не след! Сердце стучит, и не пуст колчан».

- Сдаваться нельзя - согласился Саша. - Знаешь, именно об этом сказали мне… ночные гости. А еще они сказали…

- Что? – тревожно спросила девушка.

Сержант улыбнулся.

- Чтобы я берег нашу любовь. И держался за нее, как за золотую нить.

- Нить Ариадны - вздохнула Дина, кладя голову ему на плечо. - Единственный путеводный знак в кромешном мраке…

И она бросила тоскливый взгляд на занавешенное окно.

В тот же миг Арчибальд бросил терзать ореховое печенье, сорвался со стола и подлетел к окну, дернув штору крепким кривым клювом. Что-то яркое прочертило сверкающий след по ночному небосводу и рассыпалось сотней разноцветных огней.

- Фейерверк?! - Дина даже вскочила от удивления. – Откуда вдруг в ноябре?

- Ноябр-рьское цветение! – неожиданно выдал Оракул, снова дергая штору.

Сержант и девушка подошли к окну.

- Арчи, что с тобой? Какое еще цветение?! Ты простыл? Или переутомился, выдавая в день по сто предсказаний?

Они засыпали тревожными вопросами бедного попугая. И вдруг сами замерли, увидев открывшуюся перед ними удивительную картину. Трава на газонах давно стала пожухлой и мертвой. Деревья погрузились в спячку, асфальт стал грязным от несбывшегося снега. А предрассветные сумерки напоминали серое, перестоявшее молоко с угольной пылью. Но на стеклах спящих окон, на голых ветках дворовых тополей, на перилах ограждения детской площадки, светились изумрудным, малиново-леденцовым, синим, солнечно жёлтым - подмигивающие новогодние огни.

- Ай да хитрые фонарики! – изумленно присвистнул Саша. - Знаешь, кто они? Бойцы с темнотой! Бесснежьем и безнадёжьем замершего в полосе межсезонья Города.

- Точно! – подхватила девушка. - Лазутчики надежды. Побратимы рыжих мандаринов и хурмы, младших родственников и отважных вестников декабрьского солнца, которое впереди.

Она повернулась к мужу, с надеждой заглянула в его посветлевшее лицо:

- Ты же понял, правда? Ноябрьское цветение, оно не про грядущие календарные праздники даже, этот смысл - он сверху, а глубже - слышишь? - скрипят механизмы Безвременья. Потому что ноябрьское цветение – это та точка, когда период после самайновского погружения в себя и встречи с внутренними чудовищами, начинает иссякать, и на смену ему приходит ощущение неминуемой радости.

- Какой радости? – улыбнулся Саша, уже предчувствуя ответ.

- Новым годом, Рождеством или языческим Йолем ее назови, суть от этого не изменится. Радости этой не избежать, от нее не отвертеться, без нее не остаться.

Динка положила свои теплые руки ему на плечи.

- Хватит уже смотреть во мглу. В Прошлое, в глубины своей пламенной души. Лучше поцелуй меня так, чтобы закружилась голова. Чтобы я растаяла в кольце твоих самых теплых и надежных в мире рук. А когда настанет утро, пойдем в город и поприветствуем то хорошее, чему ещё имени нет, но что уже вовсю планирует сбыться.

Саша вздохнул.

- Скорее бы уже снег лег…

И невольно вздрогнул – снова вспомнив декабрьскую метель. И тех, двоих, в центре снегопада. Он яростно тряхнул головой, отгоняя от себя страшные воспоминания.

- Почему? – спросила Динка и глаза ее снова стали тревожными.

Саша грустно улыбнулся, чмокнул ее в щеку, и произнес:

Проще падать, когда зима - белый ангел на белый снег... Всё, что после - игра в слова, надоевший до боли трек. Ну, скажи мне, что я не зверь, что не ранен навылет вновь... Ты - закрытая в полночь дверь, я - твоя ледяная кровь. Сколько раз я тебя во тьму уводил... Сколько раз за грань... Белых перьев твоих к утру принимая простую дань. Проще падать, когда зима - белый ангел на белый шёлк... Всё, что после - одни слова, всё, что раньше - забытый долг.

То ли Динкины объятья утешили его, то ли капелька ликера в горячем чае возымела свое действие, но он, наконец, согрелся и успокоился. И провалился в спасительный сон, как елочная игрушка – в вату. Сержант спал, запрокинув руку за голову, а она сидела рядом, завернувшись в тот самый клетчатый плед, и с тревогой вглядываясь в Сашино лицо. События этой ночи изрядно ее напугали. Она привыкла видеть своего Феникса озорным и веселым, а у человека, который лежал сейчас рядом с ней, оно было сосредоточенное и немного чужое. Горькая складка возле рта. И совершенно СЕДЫЕ виски…

- Царица небесная! – выдохнула Динка. – ЧТО с ним произошло? Кто были эти НОЧНЫЕ ГОСТИ? И почему они говорили с ним о любви? Они же ничего про нас не знают! Или – знают? И почему он плакал?

Она вспомнила битву за Гатчину, и то, что произошло с ним у Исаакия. Даже тогда, со сломанным крылом, он держался молодцом и бесстрашно смотрел в глаза смерти.

- Но там была боль физическая – пробормотала Динка. – А раны душевные пострашнее будут.

Именно об этом твердила Женя во всех своих сказках.

- Хм! А куда же все-таки подевалась наша перелетная птица? – подумала Динка, стараясь переключить свои невеселые мысли на что-нибудь другое.

Она заботливо поправила на муже одеяло и осторожно, чтобы не разбудить, коснулась губами его лба. Убедившись, что жара у него нет, выбралась из постели, и, прихватив плед, вышла из комнаты.

- Надо все-таки разобраться, что у нас еще плохого? – прошептала она, забираясь с ногами в кресло перед дремлющим ноутбуком.

Разбуженный аппарат радостно зажужжал и выдал свое дежурное – «добро пожаловать»!

- И тебе – не хворать! – улыбнулась Динка, поспешно закрывая Сашины «вкладки».

Ей совсем не хотелось, чтобы он застукал ее в процессе. Еще подумает, что она в его сообщениях копается. Но она же не виновата, что он ноутбук просто захлопнул и ни откуда не «вышел». А теперь зловредный аппарат радостно все открыл, даже не поинтересовавшись – хочет ли она этого?

- Господи! И куда Саша только не лазил!

Глаза невольно цеплялись за названия: «Революция 1917 – причины и последствия», «Ялтинская Голгофа», роман «Побежденные», «Общественная кампания в защиту Исаакиевского собора», «Князь Олег Дашков»…

- Не мудрено, что его накрыло Прошлым! - пробормотала она.

И опасливо покосилась на то место над письменным столом, которое показалось ей ночью замороженной «дверью» в какое-то страшное место. Но, кроме знакомого рисунка на обоях ничего не увидела. Она вздохнула и привычно пробежалась пальцами по клавиатуре, набирая в Контакте свой пароль…

Сначала, как всегда, выпали Новости. И она невольно зачиталась стихами Снежного Рыцаря.

Лукреция, над городом туман... В тумане рыщут фавны и сатиры и льют вином забытые мотивы в ушные кубки спящих христиан. Те видят сны такие, что с утра, сто раз перекрестившись, не забудут. А я и наяву могу повсюду пропеть тебе в пол голоса, сестра, слова полубогов, полу-зверей /я зверь и бог, когда с тобою рядом/, и пахнет ночь зелёным виноградом, и мир стоит, согнувшись, у дверей…

Потом все-таки вынырнула из них, но на глаза тут же попалась фраза: «Самая большая ошибка в том, что мы не слушаем, чтобы понять. Мы слушаем, чтобы ответить». И она мысленно с ней согласилась, снова упрекнув себя в том, что частенько слушает только себя, не пытаясь понять Сашу. Особенно тогда, когда ЕГО слова идут в разрез с ЕЕ мыслями и желаниями.

- Наверное, я – плохая жена – вздохнула она.

Ее больно кольнули эти слова. Она тут же вспомнила, что примерно то же самое произносит героиня недавно прочитанной книги. Но ведь Ася говорила их ПОТОМ, когда Олег уже погиб и что-то исправить было уже невозможно!

А ее Саша – жив! Нет-нет! У них все будет совершенно по-другому! Она постарается, честное слово! И только она об этом подумала, как в коридоре послышалось шарканье птичьих лап, и Арчи зашел в кабинет. Внимательно посмотрел на нее своим попугайским глазом, и изрек:

Пока мы живы, можно всё испр-равить, всё осознать, р-раскаяться, пр-ростить…

- Спасибо, дорогой Оракул! – фыркнула Динка. – Но ты немного опоздал со своим высказыванием. Я уже сама до этого дошла.

Она досадливо отмахнулась от пернатого советчика, и открыла, наконец, Женькину страницу. И тут же наткнулась на ее «Ноябрь семнадцатого».

«Все растащено, предано, продано – за идеи и миражи»…

- И убьют нас за наши фамилии и к Отечеству за любовь - повторила она свистящим шепотом, чувствуя, как в глазах опять закипают слезы. – Она, что – тоже эту книгу прочитала?!!

Потом почти «на автомате» прокрутила остальные «новости» и внезапно наткнулась на сентябрьскую запись: «Мы говорили о смерти с той же обыденностью, с какой решали – под какой ликерчик лучше смотреть любимый сериал». И до нее дошло – какая беда приключилась с Птицей.

- Да что же это за год такой?!! Не одно – так другое! У Жени – очередное горе, а я даже об этом не знаю! Ношусь со своей семейной жизнью, как дурень с писаной торбой, и ничего вокруг не вижу!

Динка в сердцах захлопнула ноутбук и отправилась в ванну – принимать холодный душ. «Оптимальное средство для возвращения душевного равновесия» немного помогло. Но теперь ее колотило уже от холода, а не от прочитанного. И она ломала голову – что б такого на себя надеть, чтобы согреться? Но все теплые вещи лежали в скрипучем шкафу, а будить Сашу она не хотела. Поэтому, быстро набросив на себя махровый халат, помчалась на кухню ставить чайник. Но чертов попугай метнулся ей под ноги, и, пытаясь на него не наступить, она со всей дури врезалась в ближайший шкаф. Жалобно звякнуло разбитое стекло…

- Вот объясни мне – можно ли тебя оставить без присмотра хоть на пять минут? – спрашивал Саша, перевязывая ей порезанную руку.

- Меня – можно – ответила Динка. – Его – нельзя.

И она кивнула на Арчи, притаившегося рядом с дверью. Попугай моргнул и назидательно проскрипел:

Если, дети, вы ленивы, непослyшны, шаловливы, что бывает иногда, - кто же слёзы льет тогда?

- Исчезни, чудовище! – рявкнул сержант.

И поднес к губам перевязанную ладошку.

- У собаки - боли, у вороны – боли, а у тебя, солнышко, - заживи!

- Не надо – у вороны – улыбнулась Динка сквозь слезы. – А то Матильда обидится.

Словно в ответ на ее слова, керамическую птицу, висевшую на оконной ручке, очередной раз шевельнул сквозняк. И она тут же демонстративно повернулась к ним хвостом.

- Вот видишь! Она все слышит! И понимает. Не надо так говорить.

- Я тоже – все слышу – вздохнул Саша. – Только ни черта не понял – откуда этот грохот? Решил спросонок, что артобстрел.

Он хитро посмотрел на девушку и добавил:

- Но потом услышал знакомые выражения и понял, что это ТЫ буянишь.

- А чего я такого сказала? Всего лишь «Твою-же-бога-душу-христофорова-колумба-мать» - вздохнула Динка. – Это уже почти литературное выражение. Так Женька ругается – вместе с героями своих историй. Кстати, теперь я знаю – ЧТО у нее случилось. Очередная подружка на Радугу ушла.

- Дьявольщина! – выдохнул Саша. – Так вот почему Маха просила Птицу не беспокоить…

- Ну да. Кстати, Женя недавно в Питере была, но к нам почему-то не зашла.

- Наверное, не хотела нас огорчать.

- Но мы же – ее друзья!

- Мы – НОВЫЕ друзья, не забывай.

- А какая разница-то? Старые, новые?

- Разница в том, что старым всегда можно сказать: «а помнишь?» А с новыми -и вспомнить-то особо нечего.

- Как это – нечего? – обиделась Динка, и покосилась на длинный шрам на его руке. – А наши битвы?

- А наши битвы пока не увенчались полной победой. И напоминают лишь о том, что Мир снова балансирует на грани добра и зла. Наверное, Женьке совсем не хочется об этом думать. Мне даже кажется, что единственное ее желание – поскорее попасть в Небесный Лес. И снова всех увидеть.

Динка собралась ему возразить, но вдруг подумала о том, что и ее сержанту тоже абсолютно некому сказать: а помнишь? Даже поганый немецкий оккупант утоп в гатчинском пруду. Впрочем, разговор с ним Сашу бы не порадовал…

- А что стало с твоей мамой? – внезапно спросила она.

- Умерла. Еще перед войной. Ее в 37 году начали в «органы» вызывать. И про отца спрашивать. Но ей повезло – после одного такого разговора она просто не проснулась. И не успела попасть ни в ссылку, ни в оккупацию. И про меня тоже ничего узнать не успела. Это и к лучшему – я ведь у нее один был.

Динка опустила глаза. Согласиться с таким «повезло» было сложно. А возражать – глупо. Поэтому она просто крутила ложечку в стакане с остывшим чаем.

- О чем ты сейчас думаешь? – прервал ее молчание сержант, недовольный таким поворотом разговора.

- О тебе – улыбнулась Динка. – Хочу, чтобы ты был для меня, как домик на дереве. Вот такая странная ассоциация пришла на ум. Защитой от разных хулиганов, подонков и чудовищ из прошлого. Что-то такое, известное только мне одной. Убежище, где поймут. Где можно помолчать, вдоволь поплакать, быть такой, какой я обычно просыпаюсь - растерянной, неуклюжей, скромной и маленькой. Где можно посмеяться, не стесняясь улыбки. Где можно почудить и пошалить под настроение, посудачить о других, где - моё. Моё... Моя территория. Где не надо будет включать акулий оскал и выгрызать себе первенство. Пусть этот домик будет уютен, как нора у хоббита, пусть там меня ждут, пусть я буду знать, где мой ключик - под ковриком или над дверью. Пусть там будут рады мне, унылой или безбашенной, угрюмой или заливисто смеющейся. Пусть там будет высота хоть пара метров, этого хватит, чтобы слушать по утрам птиц, и завтракать, свесив ноги в разных носках. Будь для меня таким домиком, сделай его, и я обещаю, что никогда даже не посмотрю ни на кого, даже мысленно не коснусь чужого рукава. Верность длиною в жизнь в обмен на домик на дереве, идёт?..

Дом для пор-росенка должен быть кр-репостью!

Отозвался из коридора гадкий Арчи. Динка рассмеялась, а Саша просто молча распахнул ей объятья.

Глава 4. Пойдем гулять по ноябрю….

- Ну, что? Пойдем, погуляем? – спросил Саша, с трудом оторвавшись от ее губ

- Пойдем – согласилась Динка. – Пойдем гулять по ноябрю. Только сначала надо выполнить несколько условий.

- Каких?

- Во-первых, убедиться, что противный дождик, наконец, закончился. А то у меня ботинки промокают. Во-вторых, пообещай мне, что наденешь шапку. В-третьих – давай заранее составим маршрут. Чтобы нас снова не занесло на Литейный, или, упаси Господи, в какие-нибудь «Кресты».

- Старые или новые?

- А разве они не одни?

- Уже нет. Недавно построили новые. А в старых теперь строители сидят. За кражу материалов.

- Это что – анекдот такой?

- Нет. Это суровая российская действительность.

- Просто сюрр какой-то – вздохнула Динка.

- Нет – усмехнулся Саша. – Сюрр начнется, когда старое здание все-таки кому-то продадут. И он устроит там то ли гостиницу, то ли еще какое безобразие.

- Ты это серьезно??? В ТАКОМ месте – гостиницу? Я там даже мимо стараюсь не ходить!!!

- Так ты – нормальный человек. А это будет для …. как это теперь говорят? – для людей с низким IQ.

- Скажи уж – для идиотов! – фыркнула девушка. – Так куда мы пойдем?

- Давай отправимся на Пиковый перекресток.

- Это где-то на Морской? Где дом Пиковый дамы?

- Ага. В городском фольклоре особняк на углу Малой Морской и Гороховой именуется «Домом Пиковой дамы», а пересечение улиц, где он находится -«Пиковым перекрёстком». Там рядышком сошлись квартиры автора текста, автора музыки и главной героини. К тому же все они умерли неподалеку друг от друга. Кстати, на Малой Морской еще и Гоголь жил.

- Хм! Не многовато ли мистики для одной улицы? Только ли мне кажется, что гулять по ней грустно?

- Ну, не пойдем к графине, Бог с ней! Может просто по Невскому пройтись. Помнишь, нас Женя в какое-то симпатичное кафе таскала?

- В «Шоколадницу». Тоже рядом с Морской - только другой. Нет, туда тоже не хочу. Там рядом Арка Генерального Штаба. Опять в голову всякая чушь полезет: «Я вижу город Петроград в семнадцатом году: бежит матрос, бежит солдат, стреляют на ходу»…

- Но, детка, тогда я вообще не знаю – где тебя выгуливать? Такой уж это город – куда ни плюнь, все попадешь во что-нибудь революционное. Разве что в Веселый Поселок отправиться? И там тупо пива попить среди новостроек.

- На проспекте Большевиков или на улице Коллонтай? – тут же ядовито осведомилась Динка. – Нет уж, спасибо! В общем, ты думай, где мы гуляем, а я пока напишу Жене, чтобы она к нам приезжала. Нечего ей одной пропадать!

- В больницу мы гуляем! – буркнул Саша. – Лучше бы тебе на лапу швы наложить.

- Не надо в больницу! – пискнула Динка.

И жалобно посмотрела на сержанта.

- Не надо швы! Так пройдет! Ты же сказал волшебные слова про собаку и ворону…

- А если не пройдет? И вообще – с твоим маниакальным революционным синдромом тебе уже на Пряжку пора!

- Ах, так?!! А тебе … тебе…

Так и не придумав, куда послать дорогого мужа, Динка всхлипнула, грохнула дверью, и, все-таки наступив попугаю на лапу, умчалась в спальню.

- Вот и погуляли… - мрачно сказал Саша.

Вздохнул, и отправился смотреть – что за беда у нее с башмаками?

- Ну, это горе – не беда! – усмехнулся сержант, рассматривая несчастную обувку. - Всего-то на всего подошва в одном месте отклеилась. Как говорилось в старой сказке: «Русский солдат – умом и правдой богат». А я еще добавлю: «И на все рук мастер!» А как иначе? В походе к каждому рядовому личного сапожника не приставят. Приходится самим со всем справляться. И пуговицы пришивать, и кирзачи чинить.

Приговаривая так, Саша умело наносил быстросохнущий клей на поврежденное место. Осмотрел результат работы, хмыкнул, крепко сдавил ботинок. Убедился, что подошва закрепилась прочно. Потом осмотрел башмак еще раз, достал дратву, шило и толстую цыганскую иголку, и уверенно, в несколько движений, зашил подозрительный шов на голенище.

- Вот теперь – порядок. Милой женушке можно смело гулять, не боясь промочить ножки.

Сержант торжественно поднял ботинок и, держа его, как голубя мира, на вытянутой руке, вошел в комнату. Динка сидела, уткнувшись в ноутбук, и не обернулась на его шаги. Нисколько этим не опечаленный, сержант лукаво усмехнулся, а потом, опустившись на одно колено с важностью провозгласил:

- О, моя несравненная принцесса! Дозволь примерить на твою драгоценную ножку свеже починенную хрустальную туфельку продукции местной фабрики «Красный скороход».

- Нет давно такой фабрики, птиц противный! – фыркнула Дина.

Но ногу охотно подставила.

- Я не птиц, я – прынц! – весело возразил Саша, застегнув ей башмак и успев ласково погладить по коленке. – Или, ежели угодно, кузнец Вакула, который сам сварганил своей милой черевички, не дожидаясь милости царицы. Кстати! Оный персонаж тоже «засветился» в нашем славном городе. И весьма недурно о нем отзывался. Ну, так что? Отправимся в наше ноябрьское путешествие? Золоченой кареты у нас нет, но ради такого важного дела, я готов сыграть роль знаменитого черта и прокатить лично тебя, дорогая, на своих могучих плечах.

И с этими словами сержант подхватил жену на руки и, целуя, закружил по комнате.

- Ай, Сашка, что ты делаешь! – расхохоталась Динка, не пытаясь, впрочем, выбраться из его объятий. – Осторожно, мы же сейчас все Изольдины побрякушки перебьем. Ой! Арчибальда не придави! Бедной птичке и так уже от меня досталось.

В свою очередь Оракул, нисколько не испуганный столь бурным супружеским примирением, взлетел повыше на шкаф и оттуда радостно заорал:

- Вот – жизни совер-ршенство! Недар-ром говор-рят: супр-ружество – блаженство?! ... Непр-равда! Сущий ад!

Высказав такую противоречивую сентенцию пернатый разразился громким собачьим лаем, что у попугая равнялось веселому хохоту. И вылетел из комнаты, оставив «сладкую парочку» наедине.

- Так куда все-таки отправимся? – поинтересовался Саша, опуская свое сокровище в кресло.

Дина хитренько улыбнулась и щелкнула мышкой. На мониторе вспыхнула карта какого-то странного городка.

- Кажется, я нашла место, где никакие идиотские события нашей «славной» истории не будут нас беспокоить. Смотри!

Она увеличила карту. Стали видны крытые черепицей домики, остроконечные башенки, узкие вьющиеся улочки.

- Андерсенград! – торжественно произнесла девушка. – Чудесный сказочный городок в Сосновом бору. Смотри, как интересно о нем пишут!

«Это – настоящий уникальный городок, стилизованный под средневековую западноевропейскую архитектуру, построенный из камня. Дома здесь покрыты красной черепицей, а в архитектурно-художественном оформлении использованы скульптура, мозаичные панно, витражи, гобелены». Вот туда мы и отправимся. Я, кстати, давно хотела там побывать.

Они стояли возле сложенной из разноцветных камней крепостной стены, с пробитой в ней, по всем правилам средневекового зодчества, полукруглой аркой. Над стеной возвышалась стройная башенка из красного кирпича со стрельчатыми окнами и ярко-зеленой остроконечной крышей.

- Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной, идем дорогой трудной, дорогой непрямой – тут же весело замурлыкал сержант.

А Дина с удовольствием отметила, что тень тревоги наконец-то ушла с его лица. Горькая складка у губ разгладилась, а глаза сияли прежним озорным и веселым блеском. Он склонился перед девушкой в шутовском поклоне, словно подметая мостовую перьями невидимой шляпы.

- Прошу вас, ваше высочество! Вступайте же в свое владение!

И они вошли в город великого сказочника рука об руку. Бронзовый Ганс Христиан улыбнулся им со своего барельефа. Покрытая узорами инея брусчатка легонько позванивала под ногами. Налетающий ветер раскачивал кованые флюгера на башнях, и казалось, что все эти драконы, лебеди, корабли с большими парусами стремительно мчатся наперегонки по небесному океану, где серые клочья туч уже перемежались с островками чистой лазури. Ветер пел в кронах стройных корабельных сосен, словно в напоминании о грядущем Новом годе наполняя городок чистым запахом смолы и хвои. Динка подбежала к небольшой скульптуре.

- Смотри, Русалочка!

Героиня сказки грустно сидела на берегу осушенного в преддверии зимы озера, сжав на груди худенькие руки и с надеждой всматриваясь вдаль.

- Хочешь, сфотографирую тебя возле нее? – предложил Саша, доставая телефон.

Девушка покачала головой.

- Не надо. Слишком печальная сказка.

Она еще раз бросила сочувственный взгляд на Русалочку и поспешила дальше. Узкие средневековые улочки вились, завлекая в свой причудливый лабиринт. Смешные домики с круглыми стенами и разноцветными крышами сменялись очередными крепостными башенками. С разноцветных витражей улыбались принцессы, сурово глядели рыцари, загадочно взирали феи и волшебники. Невысокая лестница привела к Ратушной башне, увенчанной большими часами с ажурными стрелками и таинственными знаками на циферблате. У подножия башни, выпрямившись и крепко сжимая ружье, замер Стойкий Оловянный Солдатик. Саша улыбнулся и подошел к бронзовому «товарищу по оружию».

- Смотри-ка! – он указал на кивер сказочного героя. – Дания – Данией, а на головном уборе Солдатика – двуглавый орел.

- Верно - удивилась Дина. - А я бы на это и внимания не обратила.

- Сфотографируй-ка меня с ним.

И сержант, демонстрируя военную выправку, встал рядом с героем Андерсена. Какой-то словоохотливый дядюшка-дворник, наряженный антуража ради в разноцветные штаны, желтую куртку с большими буфами и большой красный берет, отставил метлу и подошел к ребятам.

- А вот Солдатик-то у нас не так давно появился - поведал он. - Аккурат, в год 65-летия Победы на главной площади и установили.

Саша кивнул, и от Дины не укрылось, что в этот миг сержант снова посерьезнел. Он посмотрел на Солдатика с каким-то особым вниманием и даже уважением. Словно внезапно ощутил с ним какое-то родство.

- Знаешь, я читал, что эту сказку Андерсен посвятил своему отцу - сказал Саша Дине, направляясь дальше. – В юности башмачник Христиан сражался в армии Наполеона, куда пришел добровольцем. Наверно, он думал, что встал под знамена нового императора, который способен изменить мир к лучшему.

Чувствуя, что такие рассуждения могут зайти слишком далеко, Динка торопливо покивала в ответ на Сашины слова, а потом быстро потащила его дальше.

- Смотри, как здесь интересно! Вот самая настоящая пушка 18 века. Ее раскопали археологи, а потом подарили городку. Давай прогуляемся по вон тому мостику. И пройдемся подземным ходом. А еще я хотела здесь летний театр посмотреть.

Они прогулялись мимо высокой Башни Орла с красивой птицей на шпиле. Улыбнулись бронзовому толстячку с цветным зонтиком, стоящему возле маленького дома с резными ставнями. Украдкой поцеловались под довольно высокими сводами Подземного хода. И наконец-то вышли на Театральную площадь. Она была в точности такой, как на картинке в какой-нибудь старинной книге. Только маленькой. Широкие каменные стены и крытые черепицей домики замыкали ее с двух сторон. Деревянные лавки спускались амфитеатром к небольшой сцене. Задником служила высокая арка с замковым камнем, соединяющая две башни. Там же видны были кованые ворота.

Что самое удивительное - в этот прохладный ноябрьский день театр не был пустым. Зрители рассаживались на места. Рабочие ставили на сцену микрофоны, зажигали софиты, включали тепловые пушки, дующие горячим воздухом на сцену и в «зал». Дина увидела на крепостной стене афишу: «Однажды в старой Дании. Песни и сказочные истории. Ведущая - Ирина Полянская. Вход свободный».

- Кажется, здесь концерт будет! – радостно заметила девушка. – Саша, давай останемся и послушаем. Мы так давно никуда не ходили.

Сержант, разумеется, не возражал.

Глава 5. Уехал славный рыцарь мой …

Это был даже не концерт, а какая-то странная смесь лекции и балагана. Ведущая долго, но интересно рассказывала об Андерсене, зачитывала отрывки из его сказок, потом включала песенки и на сцену из-за кулис выскакивали то веселые трубочисты, то страшные тролли. Вслед за ними чинно маршировали «оловянные солдатики», и, взявшись за руки, выбегали Кай и Герда. А Снежная Королева выезжала на санях – причем, в них почему-то был запряжен не олень, а три собаки из «Огнива». Примороженные зрители хохотали, радостно хлопали в ладоши и громко подпевали. И тихо ахнули, когда в финале на сцену выпорхнула балерина. Ее воздушное одеяние никак не монтировалось с холодным ноябрьским днем…

А потом сказка закончилась, и ребята поехали домой. В теплой электричке сержант начал было дремать, но Динка, под впечатлением услышанного, все время тормошила его.

- Как странно! Я в детстве очень любила эти сказки! Но мне и в голову не приходило, что надо благодарить за них не только автора, но и переводчика. Я прежде никогда не слышала этого имени – Анна Ганзен. И как символично, что она – из Петербурга!!! Этот сказочный город навеки связал их воедино – ее и Андерсена!

- Но он же сделал ее несчастной – напомнил Саша. – Ты, кажется, не очень внимательно слушала ее историю. После революции ее муж остался за границей. Старший сын нелепо погиб на охоте. Средний, красавец-офицер с рыцарской душой, был расстрелян в проклятом 37-м году. Младшему чудом удалось эмигрировать в Ригу. А в 1940 году она была арестована, как иностранная шпионка. По какому-то чуду дело ее было пересмотрено, и она, едва ли не единственная из всех неправедно осужденных в тот год, была отпущена на свободу?! Вот только ни мужа, ни сыновей уже нельзя было вернуть назад.

- Опять эта революция!!! – возмутилась Динка. – Чем ей помешала эта славная женщина?!!

- А чем новой власти помешали наши книжные герои – Олег и Ася? Им хоть за происхождение досталось. А моим родителям – за что? Отец ведь не был дворянином. И не участвовал в войне с большевиками. Но в двадцатом году в Крыму это уже никого не интересовало. Помнишь, у Луговского?

И штабы лихорадило, и штык кровенел, и страх человеческий смолк, когда за полками перекрошенных тел наточенный катился полк.

Дроздовцы сатанели, кололи латыши, огонь перекрестный крыл. И Фрунзе сказал: наступи и задуши последнюю гидру - Крым.

Вот и задушили. Ну, а тех, кто под Перекопом не лег, потом в Ялте добили.

- Не только в Ялте – буркнула Динка. – Действие книги, которую мы читали, начинается в Феодосии, если ты не забыл. Саша! Ну, зачем ты опять мне про эту жуть напоминаешь?!! Мы с тобой так чудесно съездили в сказку, а ты сейчас все испортил…

Сержант пожал плечами.

- Разве я? Это – жизнь. Как один любимый Женькин поэт написал: «время сказок прошло, карнавал за окном отшумел». Так что все претензии – к родной стране.

Динка надулась и отвернулась к темному окну.

- Кажется, мы опять поссорились – успел подумать Саша, прежде чем снова задремать. – Да еще на политической почве. Убиться веником!!!

Он очнулся только тогда, когда электричка допилила, наконец, до города.

- Приехали – сказал сержант и повернулся к Динке.

Она сидела с закрытыми глазами, привалившись к оконному стеклу, и никак не реагировала на его слова.

- Эй! Соня! Вставай! Станция Березай – кому надо – вылезай!

Он тронул ее за плечо – и девушка рухнула ему на руки.

- У нее кровь – опасливо сказал сидевший напротив мальчишка.

Только сейчас Саша заметил, что голубая вязаная варежка стала бордовой... В вокзальном медпункте предложили поменять повязку и вызвать «скорую». Пожилая медсестра развела руками:

- Я не хирург, к сожалению. А тут надо швы накладывать: порез слишком глубокий. Езжайте больницу!

В машине Динка растеряно подняла на Сашу глаза и жалобно проныла:

- Может быть, не поедем? Я столько раз в детстве в больнице лежала, что теперь от одного вида шприца в обморок падаю. Как ты меня потом оттуда до дома дотащишь?

- Детка, это не обсуждается!

- Но я не хочу!!!

Саша осторожно взял в руки ее забинтованную ладошку. Заглянул в испуганные и заплаканные глаза, и со вздохом сказал:

- Плохой из тебя солдат, Динка! До сих пор не пойму – КАК ты при таком раскладе на митинг вышла? А если бы тогда ментам команду дали – силу применить? Ты представляешь, глупый «борец с режимом», что бы от тебя осталось, если бы какой-нибудь громила тебя ударил?

- Представляю – прошептала она. – Но за Исаакий пострадать – честь. А уколов я до смерти боюсь. Вот, если бы ты был рядом… Но тебя же дальше приемного покоя не пустят…

- Не пустят – согласился он. – Но больница – это не тюрьма и не ссылка. Так что собери свою волю в кулак, и будь умницей. А я обещаю, что заберу тебя, сразу, как только все закончится.

- А если скажут остаться?

- Я расписку напишу, что обеспечу тебе уход. Потому, что умею делать не только перевязки, но и уколы.

- Уколы?!! Страшный ты человек, сержант! – слабо улыбнулась Динка.

Но слезы вытерла. И больше с просьбами к нему не приставала.

Через два часа Саша привез ее домой. Ночью у Динки поднялась температура. Может быть, поэтому ей приснился странный сон, и она смотрела его, как кино. Но не рвалась очнуться даже в самые печальные моменты.

Сумерки, казалось, навеки свили свои косматые гнезда в углах этой насквозь промороженной квартиры. Какое время года за окном, какой день и час? Вроде бы, второе число апреля, но теперь зима безраздельно правит нашим городом. Лютая зима, голодная зима, вымораживающая все человеческие чувства, убивающая саму мысль о тепле и свете. Черная зима 1942 года.

И все же над ней, над ее памятью она пока бессильна! Седая женщина, закутанная в изодранную шаль, осторожно пошевелилась в скрипучем кресле. Наклонилась, взяла с пола книгу. Огонь в маленькой «буржуйке» давно погас, но крошечные алые искры еще пробегали по черным углям. Негнущимися подагрическими пальцами женщина начала отрывать от книги плотный картонный корешок. Она и редко заглядывающим к ней родственникам позволяла жечь для тепла только переплеты, но не сами книги. Дело продвигалось медленно. То ли клей, скрепляющий старинные издания, был каким-то особенным. То ли сил даже на такой простой труд уже не оставалось. Женщина глубоко вздохнула и разжала пальцы. Книга, глухо стукнув, упала обратно в груду таких же бумажных бедняжек, уже лишенных нарядных переплетов с золотым тиснением. Сидящая в кресле скользнула по ним печальным взглядом:

- Точно принцессы, выброшенные из дворца злыми мачехами без нарядного платья и башмачков - пронеслось у нее в сознании.

Пытаясь хоть как-то согреться, женщина потуже стянула на груди края шали. Но ведь было же когда-то лето, было солнце?! Все застыло, все омертвело в этом страшном мире. И только ее упрямая память никак не желала погаснуть. Воспоминания, как те искорки в печке, то и дело вспыхивали перед глазами.

И женщине казалось, что в эти короткие мгновения ей становится чуть теплее.

Тогда как раз стояло лето. Нежаркое ласковое петербургское лето 1887 года. Оно выдалось на редкость ясным, почти без дождей. Прозрачное небо любовалось своим отражением в зеркале каналов. В парках доцветали липы, и золотистая пыльца покрывала дорожки и спинки лавочек. В тот день она, совсем еще девчонка, месяц назад с отличием окончившая гимназию, отчаянно волнуясь и робея, подходила к большому светлому, простых очертаний дому. Держа нервно сжатой ладони вырезанное из газеты объявление: «Требуется секретарь и помощница по хозяйству. Знание иностранных языков – крайне желательно».

Английский, немецкий и французский юная Аннушка знала в совершенстве.

Ее семья жила тогда совсем небогато, если не сказать бедно. И о том, что старшая дочь сразу после окончания гимназии пойдет «служить», было давным-давно решено на семейном совете. Слуга провел девушку в кабинет. Первое, что она увидела, это огромные, до потолка книжные шкафы. Потом взгляд упал на обтянутый зеленым сукном письменный стол.

Сознание еще отметило, что откуда-то из-за стены доносится звонкий детский голосок, напевающий песенку на незнакомом языке. А навстречу к Анне уже шагнул высокий статный мужчина средних лет с густыми, зачесанными назад каштановыми волосами и аккуратными усами и бородкой. Он улыбнулся ей так приветливо, что робость вмиг покинула девушку. Откуда Анне было знать, что в этот солнечный июньский день она встретила свою судьбу?..

- Аннушка, но он же почти на двадцать лет тебя старше!

- Не сбивай сестру с толку! Ну и что, что старше? Знаменитый датско-русский литературный деятель, известный во всем городе человек предлагает ей свою руку и сердце… Да это просто неслыханная удача!

- Ах, милая Аннет! Ты совсем позабыла своих подружек-курсисток! Не посещаешь балы, не гуляешь в Летнем саду. Чем же ты так сильно занята? Сказочки переводишь? Как забавно! И для этого выучила ЕЩЕ ТРИ языка?! Датский, шведский и норвежский? Ты всегда была большой чудачкой, дорогая Аннет!

- Какая красивая история! – пробормотала Динка, не открывая глаз.

- Что, что ты сказала? – вскинулся Саша.

- Не мешай! Я хочу досмотреть!

- Мама, мама, смотри я – генерал! Я веду в бой свое непобедимое войско!

- Тише, тише, сынок. Оставь пока своих солдатиков, пусть отдохнут после битвы. И ты, Мари, подойди сюда. Дети, давайте сядем все вместе у камина. Вот так. Сейчас мы с папой расскажем вам новую сказку.

Чуть потрескивают поленья. Пламя отражается золотыми искрами в широко раскрытых глазах малышей. Петр и Анна, шелестя страницами рукописи, по очереди читают: «Шел солдат по дороге: раз-два! раз-два! Ранец за спиной, сабля на боку - отвоевал свое, а теперь держал путь к дому».

«Когда дети заснут, Оле-Лукойе присаживается к ним на постель. Одет он чудесно: на нем шелковый кафтан, под мышками у него по зонтику: один с картинками - его он раскрывает над хорошими детьми, и тогда им всю ночь снятся волшебные сказки». «Уже поздно было, а русалочка все не могла глаз оторвать от корабля и от прекрасного принца».

«Я буду прилетать к тебе - сказал Соловей. - Когда сам захочу, и буду петь о счастливых и несчастных, о добре и зле, обо всем, что делается вокруг тебя, и чего ты не знаешь». Дети слушают очень внимательно. А время от времени задают какой-нибудь вопрос, да такой непростой, что родители, быстро переглядываясь, делают пометку в рукописи. Это место в сказке они перепишут, а завтра прочтут ее детям снова.

Удар ветра в заиндевевшее стекло заставил вздрогнуть седую женщину. Искорки-воспоминания на мгновение погасли. Она медленно, словно пробуждаясь ото сна, провела рукой по глазам.

- Каким долгим и каким коротким было счастье! Как быстро летели дни! Точно страницы в любимой, прочитанной за одну ночь книге.

Женщина грустно улыбнулась. Странно было бы увидеть эту улыбку на измученном, белом, почти бескровном лице. Но в комнате никого, кроме нее, не было. Четыре года бесконечных путешествий по сказочным дорогам. Четыре года тончайшей, кропотливой работы над легким, светлым, порой грустным, а порой и язвительно-ироничным словом великого датского сказочника. Если бы тогда кто-нибудь спросил ее, зачем нужны были все эти труды? Что вдохновляло ее на этот незаметный и упорный труд? Она бы ответила всего парой слов: «Любовь. Во имя любви». Этот свет лился с каждой страницы. Это тепло и нежность переполняли душу Анны, когда они с Петром, соприкасаясь головами, склонялись над белым листом. Когда подняв покрасневшие от долгого письма глаза, она встречала родной и добрый взгляд. Когда, отложив, наконец, перо, Петр бежал в детскую на звонкие голоса ребят и затевал с ними шумную возню, а она, смеясь, любовалась этой картиной.

Когда все рухнуло? Чья недобрая рука – Снежной Королевы или Тролля – разбила этот счастливый мир на тысячу осколков?! Уже давно стояло на книжных полках многих жителей страны «Полное собрание сказокъ, рассказовъ и повѣстей Андерсена. Переводъ съ датскаго подлинника А. и П. ГАНЗЕНЪ». Шла работа над переводами Ибсена, Гамсуна, Стриндберга. Белые ночи раскидывали свое жемчужное покрывало над Петербургом, ветер мел поземку по Марсову полю, в «Бродячей собаке» поэты-декаденты читали причудливые стихи, и летела над Мариинской сценой несравненная прима. Но в мир уже властно и жестоко вторгалась иная сила. Холодная, расчетливая, издевательски-жестокая. В сказке Ганса-Христиана «Самое невероятное» принцесса объявляет, что выйдет замуж только за того, кто сотворит небывалое чудо. И юный мастер изготавливает для любимой волшебные часы с движущимися фигурами. Но награду получает не он, а тупой звероподобный детина, который топором разбивает произведение искусства на глазах у толпы. И оторопелые горожане, вслед за вандалом, бессильно шепчут: «Разрушить такое чудо! Да, это самое невероятное! И принцесса, и полкоролевства должны теперь достаться силачу».

Седая женщина снова усмехнулась, но на этот раз горько и безнадежно.

- Собственно, это все, что нужно знать о 1917 годе - прошептала она. – Какое счастье, что правительство отослало Петра по служебным делам, и он успел уехать до переворота. Он писал мне письма, когда еще получать их из-за границы не равнялось смертельной опасности. Говорил, что очень тоскует, что не может жить без меня. Но, по крайней мере, он выжил. Судьба избавила его от ужасов революции, Второй мировой войны и блокады…

Глава 6. Все стало блестящим и твердым. К закату склоняется день, не едет на выручку Герда, не скачет веселый олень...

Динка сидела на постели, а Саша кормил ее с ложечки.

- Какого рыцаря ты всю ночь вспоминала? – спросил он и шутливо добавил. – Я начинаю ревновать!

- Петра Ганзена. Представляешь, мне сегодня приснилась история жизни этой сказочной питерской переводчицы – Анны, его жены. А ты, противный солдат, разбудил меня ни свет, ни заря. И не дал мне сон досмотреть. И теперь я не знаю – чем все закончилось?

И Динка капризно надула губки.

- Прости, старого служаку. Но не мог же я поставить тебе укол, пока ты спишь! И лапку надо было перевязать. К тому же, ты и так знаешь, что закончилось все очень печально. Ты же помнишь, что Анна не пережила блокаду?

- Помню. Но мне почему-то кажется, что в той истории все равно должен прозвучать какой-то жизнеутверждающий аккорд. Поэтому хватит меня кормить. Сделай уже этот поганый укол, поцелуй, и позволь мне снова уснуть!

Старая женщина по-прежнему сидела в кресле, бессильно уронив руки. И смотрела то на старые детские фотографии на стене, то на еле теплящийся огонек в «буржуйке».

- Нет – сказала она. - Не весь мир еще превратился в лед! Сердца человеческие еще оживут, и сказка вернется в наш бедный край вместе с весной!

И слово «весна», как волшебное заклинание, повернуло ее мысли в совсем другую сторону.

- Марианна, Мари, моя дорогая девочка! Ты совсем недавно ступила на нелегкий путь переводчика, но сколько таланта уже при этом проявила. И, как всякий способный ученик, затмила своего мастера. «Дюймовочка» - подумать только! Какое легкое, звонкое, прелестное имя! Неповторимое! Куда лучше, чем мой неуклюжий «Лизок-с-вершок». И все дети нашей страны будут теперь называть крошечную героиню знаменитой сказки именно так!

Анна почувствовала прилив сил. Она снова взялась за книгу, шепнув «прости», дернула неподдающийся корешок. На этот раз кусок картона с треском оторвался. Женщина торопливо засунула его в печку. Но угли уже совсем остыли, и не было больше видно ни одной, даже самой крошечной искорки.

- Спички. Мне нужны спички!

Анна огляделась. Попыталась встать, но ноги не послушались ее, и она со стоном упала обратно в кресло. Кажется, какой-то коробок завалялся где-то в кухне. Это слишком далеко для ее истощенного тела. Не дойти…

Холод вновь подступил к ней вплотную. Ледяными пальцами коснулся сердца. Неужели – все? Нет! Отсрочить это хоть на миг! Застывшими, не чувствующими пальцами женщина вновь сжала подлокотник, в сотый раз пытаясь встать.

- Аннушка, тебе спички нужны?

Звонкий детский голосок раздался совсем рядом. И маленькая ладонь протянула ей коробок спичек. Женщина растерянно взяла его, не понимая, откуда в промороженной комнате вдруг появился этот ребенок. У соседей, кажется, детей не было. С улицы, что ли, незаметно вошла?

- Спасибо.

Спичка была странная. Очень длинная, с большой круглой головкой. Анна чиркнула ею о коробок, мимолетно заметив, что на нем виднеются полузнакомые буквы нерусского алфавита. Крошечный рыжий огонек вспыхнул мгновенно. Женщина обернулась к девочке. Огромные глаза на худеньком бледном личике, из-под драной, как и у нее, шали выбивается русая прядь. Широкая, явно чужая, юбка в заплатках и … босые ноги!

- Как ты дошла сюда по снегу босиком? – хотела спросить Анна.

Но малышка нетерпеливо махнула рукой в сторону печки, и женщина бросила горящую спичку в ее черное окошко. Старый картон вспыхнул мгновенно. А потом! Волна тепла пронеслась по комнате. От закопченной буржуйки вдруг полилось такое золотое сияние, что Анна невольно прикрыла глаза. А свет и тепло не исчезали! Теперь каждая пылинка на вытертом полу, каждая трещинка на старых обоях сияла, как звезда!

- Что… Что это? – еле слышно проговорила женщина.

Девчонка рассмеялась, скинула старый платок, растрепанные кудри рассыпались по плечам.

- Так ведь праздник сегодня, Аннушка! День рождения!

- Кого? – прошептала женщина, предчувствуя ответ.

- Ты ведь и сама знаешь! Каждый год второго апреля в Оденсе зажигают иллюминацию в его честь.

Она подбежала к окну и отдернула плотную штору. Заиндевевшие рамы распахнулись сами. В комнату ворвался ветер, пахнущий морской солью, сосной и вереском. Точно с далекого северного побережья. И Анна, ахнув, увидела, как над серыми крышами, над горестно оледеневшим городом летит, снижаясь, стая прекрасных белых лебедей. Золотое сияние затопило теперь все вокруг. Всюду слышалось журчание десятков ручейков, сквозь доски пола прорастала трава. Зеленые побеги, весело шурша, поднимались по стенам. И на каждом за пару мгновений распускались душистые алые розы.

Что-то вроде пестрого зонтика закружилось перед оконным проемом. Раскрытое окно превратилось в дверь, за которой посыпанная песком дорожка убегала в цветущий сад. Мальчик и девочка, держась за руки, стояли на обочине и махали Анне. Простучали колеса богато украшенной кареты, донеслась с моря дивная песня, и хрустальной трелью ответил ей, поющий в зарослях бузины соловей. И высокий мужчина уже шагал по траве, светло и ласково улыбаясь Анне и протягивая ей руку. Босая девочка подхватила седую женщину под локоть, помогая ей встать.

- Давай, Аннушка. Тут всего-то несколько шагов. Не бойся, это совсем не больно. Я ведь тоже когда-то так…

И Анна встала, шагнув навстречу золотому сиянию.

Супруги, живущие в соседней комнате, не увидев поутру на кухне свою тихую соседку, сразу же поняли грустную правду.

- Тилихентная женщина была - шумно вздохнул немолодой, плотный мужчина, снимая облезлую ушанку. – Скромная, безобидная.

Он потоптался на месте, снова натянул шапку и бросил взгляд на неподвижное тело. На губах ушедшей Анны осталась легкая улыбка. Казалось, что она просто уснула…

Саша убедился, что Динка снова затихла, поправил на ней одеяло, и, взяв ноутбук, устроился в кресле у окна. Сначала он собирался заняться сценарием новой пьесы, но потом понял, что в утренних сумерках «клаву» все равно не видно. И поэтому просто полез в Яндекс. Набрал в поисковике - «Анна Ганзен» - и принялся читать ее историю.

- Хм! А ведь и правда – есть тут жизнеутверждающий аккорд! – поразился он. - Эвакуированная из блокадного Ленинграда трехлетняя девочка Инна. Дочь Марианны Ганзен, правнучка Анны. Та, что потом перескажет чудесные истории великой шведской сказочницы Астрид Линдгрен по-русски. Переводчица Инна Стеблова до сих пор прекрасно переводит скандинавскую литературу. Так что династия Ганзенов жива!

Зачитавшись, сержант не сразу заметил, что Динка проснулась. И очнулся только тогда, когда она попросила:

- Принеси мне чаю!

- Сейчас, сейчас – отозвался он. – Я сначала ноут тебе притащу. Зачти – про свой «утверждающий аккорд», пока я чайник ставлю.

- Чайник – это хорошо – вздохнула Динка. – Чайник всяко лучше, чем укол.

- Не жалуйся! – строго сказал Саша и погрозил ей пальцем. – Я хорошо умею уколы делать. И потом, я же вижу, что тебе почти не больно.

- Ага – согласилась она. – Но страшно!

- Господи! И это запуганное медициной великовозрастное дитё еще что-то говорит о том, что я …

Он чуть было не сказал: «запрещаю родить ребенка», но вовремя заткнулся. Хотя Динка и так все поняла.

- Полежи со мной – попросила она. – Я не стану тебя донимать пустыми разговорами. Я даже пообещаю тебе больше не касаться … этой темы. Но и ты тоже пообещай мне – не ставить эту пьесу. Пусть Прошлое тоже будет под запретом, как и Будущее…

- Но почему?

- Потому, что я боюсь тебя потерять. Хватит и того, что одна Птица уже собралась упорхнуть на Радугу.

- И ты хочешь посадить вторую в клетку – грустно улыбнулся сержант.

- Я бы и Женьку в нее посадила – вздохнула Динка.

И прижалась к его плечу.

– У вас ведь одна душа на двоих. Вдруг – и ты исчезнешь вместе с нашей сказочницей?

- Я не исчезну, я здесь, я здесь – бормотнул Саша знакомую строчку. – И чтобы ты в этом убедилась, я сначала перевяжу твою лапку, а потом крепко поцелую.

- А где ты так хорошо всему этому научился, доктор Айболит?

Саша, убиравший со стола медицинские «прибамбасы», вдруг застыл. Динке на мгновенье показалось, что он смотрит куда-то очень далеко, туда, где ее нет…

- Матушка научила – ответил он, тряхнув головой. – Она у меня «сестричкой»работала, а потом, когда ее из больницы турнули, занималась, как сейчас говорят «частной практикой». А я ей помогал. Это был наш единственный заработок. И одна она бы не справилась.

- Из тебя бы вышел хороший врач.

- Не знаю. Когда началась война, из меня вышел не самый плохой солдат. Раз я даже до сержанта дослужился. Но это все не важно. На данном этапе я хороший артист, и, кажется, плохой муж…

- Хороший! – упрямо возразила Дина.

- Ага! Только своим прошлым ушибленный - пробормотал сержант и отправился за обещанным чайником.

В дверях он обернулся и ободряюще подмигнул Динке. Сидящая среди подушек, зябко укутанная в любимый клетчатый плед, она вдруг показалась Саше беззащитной маленькой девочкой с огромными доверчивыми глазами. Феникс улыбнулся жене еще раз, а потом мысленно выругал себя пернатым идиотом и бесчувственной дубиной с расшатанными, как у старой девы, нервами.

- О чем, вернее, ЧЕМ я думал, когда вываливал на этого ребенка все свои безумные мысли и чертовы тревоги?! – бормотал Саша, наливая в чайник воду. – Ее беречь надо, на руках носить. Веселить и рассказывать добрые сказки. А у меня, кретина, что ни слово, то война или беда! Динка скоро шарахаться начнет, стоит мне только клюв раскрыть. И правильно сделает! Не-ет, все! С сегодняшнего дня демонам из Прошлого вход в этот дом запрещен! Потому, что я тоже – хорош гусь! То есть, Феникс! Взрослый мужик, а целый месяц маюсь какими-то непонятными предчувствиями. Тоскую, как купчиха, которая выпила три самовара и жалеет, что не может выпить их тридцать три.

Обругав себя таким образом, и дав себе клятву беречь душевный покой дорогой супруги, Саша снял чайник с плиты. Потянулся за кружкой, но потом передумал. Хитренько сам себе улыбнулся и принялся шарить по кухонным шкафчикам. В комнату к женушке он вошел почему-то с полотенцем, обвязанным вокруг головы наподобие тюрбана, и закутанный, как в юбку в белую простыню. В руках сержант держал вполне обычный поднос. А вот кружки, стоящие на нем обыкновенными назвать было никак нельзя.

Динка с изумлением воззрилась на этот маскарад.

- Это что? – произнесла, отсмеявшись. - Ритуальный способ заваривания чая, принятый исключительно у рыжих и пернатых? Зачем ты все это на себя напялил?

Вместо ответа муженек низко поклонился, ловко удержав поднос в равновесии.

- Кушать подано, мем-сахиб, - старательно пробасил он, изображая самый невозможный акцент. - Извольте отведать чай со слоном.

Глава 7. По улицам слона водили…

Тут только, потрясенная Дина заметила - какие кружечки притащил ей неугомонный Саша. Толстые, керамические, рельефные. И каждая в миниатюре изображала симпатичного серого слона с розовыми ушами. Причудливо изогнутые слоновьи хоботы служили ручками.

- Сегодня у нас по плану – путешествие в далекую Индию?

Она улыбнулась, с удовольствием грея ладошки о слоновьи бока.

- Сегодня у нас по сказочному календарю – Слоноуин! – с заговорщицким видом важно произнес Саша. - В этот праздничный день проводятся познавательные семинары, позволяющие узнать много всего интересного о жизни сухопутных великанов. Основная цель просветительной работы заключается в разъяснении необходимости сохранить популяцию слонов и защитить их от жестокого обращения.

- Ты хочешь немедленно отправиться в зоопарк?

- И вновь не угадала, мем-сахиб! Хватит с нас пока прогулок. Порой в нашей, такой насыщенной, яркой, многообразной, динамичной и продвинутой жизни, больше всего не хватает покоя. Будем же беречь наш покой, а он потом сбережет наше счастье. Поэтому все подвиги на сегодня отменяются.

Я, индийский йог, мудрец и целитель, Вишну-Кришну-Брахмапутра, отпив этого благословенного напитка, только что слетал в астрал и теперь рекомендую вам, мем-сахиб, весь день пить чай, кушать пирожные, смотреть любимые комедии и слоняться по квартире в сладкой нирване ничегонеделания.

- Слоняться! – усмехнулась Динка, с наслаждением вдыхая терпкий аромат чая. - Какое смешное слово, оказывается! Я почему-то раньше над ним не задумывалась.

- Оно не просто смешное - с важным видом изрек рыжий «йог». - Это истинно петербургское выражение. Знаешь ли ты, моя дорогая белая госпожа, что Суворовский проспект раньше назывался Слоновая улица? И по нему водили слонов. Нечего делать большие глаза и хихикать над престарелым брамином! Слонов в Петербурге тогда было немало. Персидские шахи с энтузиазмом одаривали наш город этими экзотическим животными к всеобщей радости зевак. И это дурацкое словечко означало «ходить за слоном, глазеть на него». Такой вот петербургский сленг.

Динка уже просто валилась от хохота, едва не расплескав чай. Сержант тоже повеселился вместе с ней, а потом заботливо поправил плед на ее плечах, убежал на кухню и вернулся с новым подносом, полным конфет.

- Ноябрь. Холодно. Ветрено. Дождь. Погода, созданная для горячего чая, шоколада, теплого пледа и красивых сказок... Поэтому – включаем ноутбук и впадаем в детство. Какую волшебную историю, дорогая, ты хотела бы увидеть прямо сейчас?

Они посмотрели пару милых сказок, потом Саша снова сделал Дине перевязку и, несмотря на протестующий писк, еще один укол. После него девушку опять начало клонить в сон. Чтобы не беспокоить ее, сержант ушел в кабинет, несколько секунд постоял у темнеющего окна, задумчиво покосился на тот самый кусок стены, показавший ему печальную картину с ночными «гостями». К счастью, ничего тревожного не разглядел, и сел за работу. Превращение полного драматизма романа в пьесу шло туго. Тем более, что драматургического опыта у юноши почти не было. Зависнув на очередной фразе, он с досадой оттолкнул от себя мышку. Курсор подпрыгнул и вдруг открыл какую-то неизвестную ссылку со стихами. Саша вчитался в их строки и просто ахнул:

Ноябрь ведет с собою войско тьмы. Предзимний город зябок и немыт, с утра на тротуары сыпет соль и с ней - песок космических часов. На Марсовом глазурью - хрусткий иней, на вензелях на Троицком мосту. И мы к зиме становимся иными, нам нужен стерегущий наше имя, и знающий, что все мы -еще тут. Мы все плотней завязываем шарф, мы ждем трамвай, скрипящий заржавело, и каждая озябшая душа все яростнее кутается в тело. А ночь ведет холодный темный счет, крадет и прячет звезды по подвалам. Но я смотрю в твои глаза - прочтен весь замысел ее и обречен. Со мною рядом никогда еще Огня Такого Солнца не бывало.

- Та-ак! – медленно произнес Феникс, откидываясь на спинку кресла, и сжимая от волнения руки. - Кажется, я только что говорил, что демонам и теням из Прошлого входа в наш дом больше нет! Но, видимо, меня не послушались. Однако, в этом сумрачном стихе есть надежда, да еще какая! Кстати, как там отдыхается моему «солнцу»?

Он заглянул к Динке, убедился, что женушка мирно спит и улыбается во сне. Поправил одеяло и ласково погладил ее по волосам. Потом вернулся обратно, но продолжить работу ему не дал просочившийся в комнату Оракул. Попугай бесцеремонно спикировал на плечо сержанта, чуть дернул его клювом за ухо и недовольно проскрипел:

- Тебе пр-рир-родой кр-расота дана на очень кр-раткий ср-рок и потому, должна по пр-раву пер-рейти она к наследнику пр-рямому твоему!

- И этот – туда же! – усмехнулся Саша, которого больно царапнуло слово «наследник».

Уходя от ответа, он попытался стряхнуть с плеча назойливую птицу.

- Тоже мне нашел красавца!

Арчибальд плюхнулся на стол, наклонил голову и очень внимательно глядя на юношу строгим черным глазом важно добавил:

- В заботливых р-руках пр-рекр-расный дом не др-рогнет пер-ред натиском зимы. И никогда не воцар-рятся в нем дыханье смер-рти, холода и тьмы!

- А вот это вер-рно сказано, пер-рнатый! – согласился сержант. - Наверное, ты все-таки прав. Но давай не будем заглядывать так глубоко в будущее. Сейчас у меня две задачи: вылечить Динку, и пережить этот пакостный ноябрь. Почему-то мне кажется, что с первым зимним днем все недоброе покинет наш город. Впрочем, до декабря еще дожить надо – сейчас только начало ноября…

Он усмехнулся и забарабанил пальцами по столу. Привычная фраза уже не казалась ему простым оборотом речи. Он снова глянул на кусок стены и передернул плечами. Ночные гости не шли у него из головы.

- Смешно! Но по всему получается, что о князе Дашкове я знаю гораздо больше, чем о собственном отце!

Он покопался в памяти, но не нашел там ничего, кроме отрывочных воспоминаний. Мать редко говорила с ним на эту тему. Он знал, что отец родился в каком-то маленьком городишке под Белгородом в семье земского врача. А после окончания гимназии - подался в Петербург в надежде поступить в университет. И даже выдержал экзамены. Но тут грянула война, и вместо студенческой скамьи он оказался в санитарном поезде. Где и познакомился со своей будущей женой. А потом был фронт, семнадцатый год, Гражданская война и бесславный конец в Багреевке. Единственное, что он успел узнать перед смертью – это то, что жена ждет ребенка. Впрочем, вряд ли его это тогда порадовало. Какими путями беременной женщине удалось вырваться из Крыма и вернуться в Гатчину к родителям, Саша не знал. Ни деда, ни бабки он не помнил. А матушка воспоминаниями делилась скупо.

- Вот такая вот история с географией – сказал он сам себе. – Наверное, поэтому ты и не рвешься «продолжить династию», сержант Огнев! Да и о какой династии речь, если ты сбежал в лицедеи?

Он снова горько усмехнулся.

- От отца ведь даже фотокарточки не осталось – один я. Да еще тот странный сон со снегопадом. Эх!

В этот момент чертов попугай снова заглянул в комнату и трагическим голосом проскрипел:

«И Вр-рангель сказал – помолись и отбей последнюю опор-ру – Кр-рым»

Саша вздрогнул, как от удара, и швырнул в птицу раскрытой книгой. А потом задумчиво произнес:

- Да, господин барон, не вышло из вас великого полководца. А жаль. Сколько людей могло бы уцелеть! Хотя, с другой стороны – причем тут тактика и стратегия? Помнится, еще Булгаков писал: «Случился зверский, непонятный в начале ноября в Крыму мороз. Сковал Сиваш, Чонгар, Перекоп и эту станцию. Никогда не бывало, а теперь воду из Сиваша угнало, и красные, как по паркету прошли»...

Ему внезапно захотелось перечитать «Бег». Или пересмотреть.

- Хм! В какое эпичное полотно Алов и Наумов превратили тоненькую пьеску! – пробормотал он, и, растрепав свою огненную шевелюру, с тоской покосился на брошенную в попугая книгу. – А из меня сценарист – никакой…

Ему тут же вспомнилась девушка с козой, оказавшаяся на поле боя между двух армий. И тот «наточенный» полк, сметающий все на своем пути. Потом его мысли перескочили на генерала Хлудова. Кто он на самом деле – палач или жертва? Бесстрашный ведь был человек - и личным примером водил в атаку войска. Как он там Крапилину говорит? «Ты ошибаешься, солдат, я на Чонгарскую Гать ходил с музыкой и на Гати два раза ранен». А с другой стороны – «фонари в тылу» - и куда ж их денешь? Говорят, что прототипом Хлудова послужил генерал Слащев, отличавшийся неимоверной жестокостью на Южной Украине и в Крыму.

- Парадокс! Амнистированный, в ноябре 1921 он вернулся в Россию и служил в Красной Армии, будучи преподавателем курсов «Выстрел». А вот княгиню Барятинскую в Багреевке безжалостно убили. Отставной генерал Багратион, не воевавший в Белой армии, также был расстрелян. Вряд ли его фамилия что-либо говорила палачам. Племянница Максимилиана Волошина потом напишет: «погибло так много людей, что не только воды Учан-Су, но даже море в месте впадения речки обагрилось кровью»…

Этой «Чонгарской Гатью» генерал Хлудов чем-то напомнил Саше князя Дашкова: у того тоже - два Георгиевских креста на груди и «мертвая голова» - знак «роты смерти» на рукаве шинели. Вот только «фонарей в тылу» у Олега не было.

- Да он бы до этого и не докатился – подумал Саша. – Он же не Наг. И он бы не смог. Или – смог? Если бы заранее знал ВСЕ? О своей матери? О судьбе Аси и Лели? И о своей смерти под теми вспыхнувшими звездами? И отец бы, наверное, не смог. Они же пытались мне сказать, что главное в жизни – это любовь…

- Ну, разумеется! – тут же ядовито возразил внутренний голос. – И сильно она им помогла?!! Олег оставил жене и детям только свою «вражескую» фамилию. Ася – погибла, а что стало с детьми – неизвестно. Хорошо, конечно, что Елочка забрала их к себе, но впереди была война и блокада – выжили ли они? А твоя мать? Всю жизнь «колотилась» одна, из сил выбиваясь, чтобы тебя вырастить. И умерла в сорок лет. Тебя спасло только то, что ты вовремя остался сиротой. И за грехи родителей уже не отвечал. Тараканий ты царь, сержант – игра природы…

Саша застонал и обхватил голову руками.

- Господи! Скорей бы Женька приехала! Сядем на кухне, выпьем «горькой», и я во всем перед ней покаюсь. Что же меня так вынесло-то от этой книги?!! Ведь Олег и Ася – всего лишь литературные герои. При всей своей документальности, роман все же художественное произведение, а не простая хроника реальных событий. Хотя, с другой стороны, написала же автор в предисловии: «В этом романе нет ни одного выдуманного факта - такого, который не был бы почерпнут из окружающей действительности 30-х и 40-х годов».

Вся беда, наверное, в том, что мы с Динкой слишком похожи на этих героев. Я тоже не устоял перед любовью и желанием быть счастливым. Женя пыталась меня остановить, но в своем ослеплении страстью, я ее не слушал. Все думал – хоть денек да мой! А про то, что могу исчезнуть – мне вспоминать не хотелось. А зря! Это в сказке можно сказать: «тогда меня найдешь, когда трое башмаков железных износишь, трое посохов железных изломаешь, трое колпаков железных порвешь». Где Динка станет меня искать? И что, если мне вечно так и будет двадцать три года? Я ведь даже не знаю – КАК действуют на человека Отражения, из которых я появился? Стану ли я когда-нибудь старше своего отца – или мы так и останемся ровесниками? Мда! Не жизнь, а песня! - «Страна моя родная, ах, ЧТО ж ты делаешь со мной?»

- А что ты делаешь со мной? – обиженно спросила заспанная Динка, появляясь в кабинете, и поднимая с пола брошенную книгу. – Опять оставил меня одну! Ты снова от меня сбежал, гадкий солдат. Зачем?

- Я не от тебя бегу – виновато вздохнул сержант. – От себя.

- Ага! И именно поэтому опять лезешь в «Побежденных»? Саша! Я же тебя попросила выбросить из головы эту идею с пьесой!

Она помолчала и тихо добавила:

- На очень выгодных для тебя условиях, между прочим…

- Но я тебе ничего не обещал … – начал было Саша.

Но заглянул ей в глаза и тут же замолчал.

- Прости меня, родная. Я не хотел сделать тебе больно. Я просто запутался. И не знаю, что мне делать.

- Как – что? Вернуться ко мне. Поцеловать. Приласкать. И сказать, что ты меня любишь.

Глава 8. Помяни за раннею обедней мила друга, светлая жена!

- Слушай – внезапно спросила Динка, когда безумие взаимных извинений, наконец, закончилось, и она просто тихо лежала, положив голову ему на плечо. – Где ты взял эту несчастную книгу?

- Украл – честно признался Саша, ласково перебирая ее растрепанные волосы.

- Как это – УКРАЛ?!!

- Да вот, зашел к нашему звукачу в гости, и пока он «комбик» чинил, от нечего делать порылся у него на письменном столе. До сих пор не понимаю – КАК она к нему попала? Он же кроме технических справочников ничего не читает. Совсем! Это про него можно сказать, что из художественной литературы - в жизни было две книжки: одна «Азбука», а вторая – синяя. А я открыл – и пропал. Оторваться - не смог, вернуть на место – тоже. И безо всякого зазрения совести сунул ее к себе в сумку.

- Да ты – воришка! – хихикнула Динка.

- Ага – согласился Саша. – Я вообще – страшный человек!

- Ты – птиц безмозглый – вздохнула она. – Но тебя извиняет то, что ты не знал – во ЧТО все это выльется.

- Давай больше не будем об этом! – взмолился сержант.

- Не будем – согласилась Динка, и, повернувшись, с готовностью подставила ему губы.

- Ох, нет! – выдохнул Саша. – Твой непутевый муж на подвиги сейчас не готов!

- Я могу сварить тебе кофе – лукаво улыбнулась она, почему-то нисколько не обидевшись на это «нет». - Дай мне мой халатик, я приготовлю тебе завтрак,

- Не надо – буркнул он. – Я сам. А тебе лучше пока поспать.

И протянул руку за одеждой. Не возражая, Динка свернулась клубочком, и уронила голову на подушку, тотчас же забыв про завтрак. Саша поплелся в ванную.

- Новая беда – пробормотал он, стоя под холодным душем. – Кажется, я все-таки разбудил в ней женщину. Раньше девушку куда больше интересовало мое наличие в ее жизни, нежели в постели. Прежде эта сторона супружеских отношений ее несколько смущала. Мне и в голову не приходило, что в нашем двадцать первом веке кто-то может думать, что мужчина и женщина ложатся вдвоем в постель исключительно с целью завести ребенка! А эта дурочка искренне не понимала – зачем все «это», если наследником я обзаводиться не спешу? Впрочем, может быть, все не настолько суицидально, и она просто внимательно читала про отношения Олега и Аси? И сделала какие-то выводы?

Хм! А я еще возмущался, что мы никогда не поймём того, что творилось в голове у людей в прошлом. То они с мечами по льду бегали, то перевороты устраивали. Какое прошлое, на фиг? С настоящим бы разобраться!

Саша выполз из душа в совершенно растрепанных чувствах. И подумал, что вместо кофе хлопнул бы сейчас стакан водки.

- Где же ты, Женька? – пробормотал он. – Прилетай уже скорее! Ведь бедному солдату в трудную минуту уже и выпить не с кем…

Заглянув в кухонный шкафчик, сержант с грустью констатировал, что спиртное в доме отсутствует, как класс, да и кофе тоже заканчивается. Полки в холодильнике «радовали» своей пустотой, а деньги в кармане пальто – своим количеством. Потратившись на такси, чтобы доставить Динку из больницы, Саша окончательно подорвал этим их скромный семейный бюджет.

- И в самом деле – к черту пьесу! Помнится, в театре требовался плотник. К тому же мастерские работают по ночам. А это разом решит две проблемы: денежную и … еще одну.

По коридору зашаркали птичьи лапы, и Арчи с недовольным видом подошел к своей полупустой миске. Саша заглянул в пакет – корма для попугая тоже оставалось на донышке.

- Вот что ты наделал, птиц поганый? – укоризненно спросил сержант. – Если бы не ты, Динка не порезала бы руку. А теперь – и она болеет, и я целых две репетиции пропустил.

Сэр Арчибальд тут же прикинулся ветошью и произнес с умным видом:

А стоит ли с судьбою р-разбираться? Пр-ростить в душе сложнее, чем кусаться!

- Ну, конечно! – обиделся Саша. – Еще скажи: «Я оттого люблю лежать и в потолок плюю, что не хочу судьбе мешать кроить судьбу мою». А мне вот лежать некогда – надо деньги зарабатывать и семью кормить. А с кем я нашу больную барышню оставлю?

Он вздохнул.

- Скорей бы Изольда вернулась, что ли. С другой стороны, стыдно встречать старушку пустым холодильником! Пожалуй, пора посетить ломбард и заложить свои «крутые» часы, подаренные друзьями на свадьбу. Нам я еще какую-нибудь кашу из топора могу сварганить, а пернатый ее однозначно жрать не станет. Хотя, может быть, стоит сварить суп из попугая? Впрочем, знающие люди говорят, что он жесткий и невкусный.

Его пернатый собеседник, возмущенно замахал крыльями, бросил тоскливый взгляд на Матильду. И, пробормотав, «Goodbye My Love Goodbye», мгновенно исчез в недрах коридора. А Саша остался - потерянно сидеть за столом, машинально размешивая в чашке с остывшим кофе не положенный туда сахар. Мысли роем носились у него в голове.

- Хм! Я сейчас чувствую себя злобной мачехой, предложившей царской дочке отравленное яблоко. Бедная Динка нечаянно прочитала злополучную книгу, и теперь внутри у нее живет проклятое Прошлое. МОЕ ПРОШЛОЕ. И где, спрашивается, взять противоядие? Сжечь книгу? А толку? Теперь мы оба не просто поняли выражение «пепел Клааса стучит в моем сердце», но и в полной мере прочувствовали – КАК оно убивает. Динкина горячка – вовсе не результат ее порезанной руки, хотя рана и глубока. Она следствие совсем другого процесса. Говорят - "Сочувствие во время несчастья подобно дождю во время засухи", но ведь с нами-то несчастья пока не случилось. Какая же душа у этой совсем еще юной девушки, если чужое горе до такой степени – ЕЕ собственное! А я это горе своими руками в дом принес. Господи! Ну, дайте же по морде, идиоту!!!

Что им делать с чужой и своей бедой, сержант так и не придумал.

Потому что вскоре проснулась Динка, на удивление веселая и бодрая. Даже очередной укол она приняла без всякого сопротивления. Сказала, что видела очень хороший сон, в котором гуляла по летнему Гатчинскому парку вместе с Сашей и Женей. После завтрака девушка повертела забинтованной ладошкой и задумчиво произнесла:

- Знаешь, рука уже совсем не болит. И чувствую я себя отлично! Ни слабости нет, ни температуры.

- И что? – немного насторожился сержант.

- А то, что я ужасно соскучилась по своей работе! Точнее по ребятишкам из моего Кружка Юных Сочинителей. Как думаешь, можно мне сегодня вырваться туда хоть на часок?

Саша недовольно покачал головой.

- Думаю, тебе сегодня лучше посидеть дома. Ты же только вчера на ногах не стояла.

Динка недовольно надула губки.

- Опять дома! Ты вот скоро убежишь на свои репетиции, а я останусь здесь одна.

- Не одна - муж попытался перевести все в шутку. - С Арчибальдом. Пусть он тебя развлекает, поет свои попугайские арии.

Но девушка даже не улыбнулась.

- Если ты уйдешь, а я останусь, мне опять хуже станет - сказала она с убеждением. – Потому, что в голову начнут лезть грустные мысли. А после, еще чего доброго, примерещится всякая чушь! И, вернувшись, ты снова найдешь меня в слезах и в горячке. Давай лучше, я сбегаю на работу ненадолго. Буквально на часок. Позанимаюсь с ребятами – и обратно. Ты же сам мне говорил, что школа и сцена лечат лучше любых таблеток и микстур.

Саша тяжело вздохнул. В общем-то, Динка была права. Он и сам чувствовал, что стоило ему оказаться наедине со своими мыслями, в голове тут же включалась проклятая «бетономешалка». И в сознание, не стучась, лезли кошмарные исторические факты, обрывки стихов и книжных цитат на ту же невеселую тему. Прямо наваждение какое-то ноябрьское! Но и сидеть вторые сутки безвылазно дома сержант тоже не мог. В конце концов, так и все роли растерять недолго. А вылетать из театра при их нынешней финансовой ситуации – совсем печальное дело. И скрепя сердце, Саша нехотя согласился:

- Ладно. Езжай к своим сочинителям. Но только на пару часов, не больше. Начальству покажешь больную лапку и справку от врача. А я провожу тебя до метро, сбегаю в театр, выясню, что со спектаклем, и встречу тебя там же.

- Ура! Спасибо! Ты самый добрый в мире птиц! – радостно возопила Дина, повиснув у мужа на шее, и осыпая его поцелуями.

На некоторое время они забыли и о завтраке, и о работе. А затем Саша нехотя оторвался от любимых губ и помог своему сокровищу собраться. Проводил ее до метро, убедился, что Динка бодро поскакала в нужном направлении, и вернулся домой. Арчибальд с порога проворчал:

- Любовь - р-река, в котор-рой тонут два дур-рака!

- Попрошу не хамить, господин Оракул! – ледяным тоном ответствовал сержант. - Иначе кое-кому не миновать попугайского супчика.

Вредный птиц затарахтел что-то на своем языке и умчался жаловаться на жизнь обожаемой Матильде. А Саша ушел в комнату, посмотрел на часы, увидел, что до начала репетиций в театре осталось еще полтора часа, и зачем-то включил ноутбук. Файл с едва начатой пьесой немым упреком маячил на рабочем столе. Сержант рассеянно добавил к диалогу героев еще несколько строчек и … неожиданно втянулся в работу. Теперь дело шло гораздо легче. Порой Саше казалось, что это не он сочиняет реплики, а кто-то незримо стоящий за левым плечом тихо нашептывает их ему. Пальцы юноши стремительно летали по клавиатуре.

Завершив большую сцену, сержант отвлекся, потянулся, подумал, что уже пора выходить из дома, и на несколько секунд прикрыл глаза. На него внезапно навалилась неимоверная усталость. И сковала крепко, как заколдовала. Проснулся Феникс мгновенно, как от резкого толчка. И вздрогнул почти испуганно: ведь он и не думал засыпать! А который сейчас час? Судя по всему, день давно перевалил за половину. За окном стояли плотные чернильные сумерки.

- Проспал работу, идиот! – ругнулся сержант.

И замер от приступа тревоги, окатившей его ледяным дождем.

- Господи, где Динка? Она ведь давно должна была вернуться!

Отшвырнув в сторону стул, Саша вскочил из-за стола. Схватил мобильник, едва сдерживая дрожь в пальцах, принялся набирать номер жены. Аппарат безжизненно молчал. Даже привычной дурацкой фразы «абонент не абонент» номер не выдал. Чувствуя, что он уже покрылся холодным потом, сержант отшвырнул бесполезный телефон в сторону. Мобильник шмякнулся рядом с ноутбуком, и экран неожиданно зажегся. Не понимая, зачем он это делает, Саша, как сомнамбула, шагнул обратно к столу. Он не трогал «мышку», не нажимал ни одну из клавиш. Сошедший с ума аппарат САМ выдавал то тексты новостей, то фотографии, то видео. И Александр застыл, чувствуя, что от плывущих по экрану картин, его медленно примораживает к полу. Надписи вспыхивали и гасли. Он успевал прочитать отдельные слова, но и этого было довольно.

- Взрыв в метрополитене… Очередной теракт?! Сотрудники МЧС прибыли на место происшествия… Количество пострадавших растет…

После запрыгали кадры, должно быть, сделанные любительской камерой. Искаженные болью и ужасом лица людей, черные пятна на стенах и полу станции и еще какие-то детали, в которые сержант предпочел не вглядываться. А потом… Камера дернулась, переместилась и четко показала край разорванной и обугленной сумки. И лежащий рядом с ней башмачок. Тот самый, который Саша чинил еще вчера, смешно что-то приговаривая…

Сержант оперся обеими руками о край стола. Тяжело, как девяностолетний старик, рухнул на стул. Ему показалось, что он дико закричал, но из горла его вырвался только сдавленный хриплый стон. Страшная боль сдавила грудь, накатившая волна жара помутила сознание. Феникс видел, как вокруг его пальцев пляшут языки пламени, как обугливается столешница. Сквозь мутную пелену, затянувшую глаза, огонь показался ему черным. Он попытался встать, куда-то рвануться…

- Не-е-ет! ДИНА!!!!!

Отброшенный стул вспыхнул и распался горкой пепла.

Где-то за спиной тонко и жалобно закричал Арчибальд. И вдруг все кончилось! Страшное мелькание кадров остановилось, огонь погас. Александр растерянно посмотрел на свои покрытые копотью руки, потом перевел взгляд на экран. Везде, на всех открытых новостных порталах, газетных страницах, в правом нижнем углу монитора стояло ЗАВТРАШНЕЕ ЧИСЛО! 12.11. 2017.

Сержант провел рукой по лбу. И почувствовал, как в опаленном сердце тихо зажигается огонек надежды.

- Не случилось… - беззвучно прошептал он. – Случится… Завтра. Но КАК мне это предотвратить?

И громко крикнул в пространство пустой комнаты:

- Что я должен сделать?!

- Место на распятии все еще вакантно - отозвался в сознании чей-то невидимый голос.

Насмешливый, скрипучий. Он мог бы принадлежать старому недоброму человеку. Кусок стены перед глазами Александра снова стал окном. Точнее каким-то подобием зеркала, по краям которого вместо рамы бился все тот же темный огонь. Поверхность «стекла» была абсолютно черной, словно в раму вставили кусок отполированного антрацита. Время от времени она чуть вздрагивала и бежала волнами.

- Продолжайте - тихо произнес сержант, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

- Ты и так взял у Судьбы слишком много, Феникс.

- Я готов вернуть долг!

Невидимый собеседник разразился то ли кашлем, то ли хриплым смехом.

- Тогда – предлагаю ОБМЕН. ТВОЯ жизнь – в обмен на ЕЕ!

- ДА!!!!

Саша выкрикнул это слово. И, скрутив волю в кулак, спокойно добавил:

- Приказывайте!

- Иди сюда!!! Отныне твое место – ЗДЕСЬ!

И зеркальная чернота разомкнулась. Бешеный вихрь ударил сержанту в лицо. Он увидел неистовое кружение метели, и знакомую красную стену. Только двух фигур в шинелях возле нее уже не было. Ни мгновения не раздумывая, Александр шагнул туда. И черные волны сомкнулись за его спиной...

Глава 9. В этом зале только прачки, господа на Колыме, это покер без тузов и королей…

Динка торопливым шагом шла от метро. Занятия с детьми успешно закончились, и теперь она, довольная и немного усталая, спешила домой. Никакие предчувствия не мучили ее душу. Пока. Первая неясная тревога коготком зацарапалась в сознании, когда возле метро девушка не увидела Сашу. Успокоив себя тем, что сержант, наверное, заработался в театре, Дина вошла во двор. Но только она открыла дверь подъезда, как ей прямо на грудь рухнул взъерошенный ком зеленых перьев. Арчибальд кричал и бил крыльями.

Динка ахнула, прижала к себе попугая и, забыв про лифт, через три ступеньки помчалась наверх.

- Арчи, что случилось? – причитала она по дороге. – Ты ведь никогда раньше из дома не вылетал!

Девушка не помнила, как трясущимися руками открывала дверь. Очнулась она только в разгромленной комнате. На стенах виднелись следы копоти, на полу – остывшая горка углей. Стол выглядел так, будто на нем пытались разжечь костер.

- Арчи… - голос ее все-таки сорвался.

Обращаться за помощью к попугаю в такой страшной ситуации было дико, но ведь никого более близкого рядом с ней сейчас не было.

- Пожалуйста, скажи мне, что с Сашей!!!

Обмякший в ее руках попугай открыл глаза. И тихо, но четко выговорил:

- В час, когда сгустится мр-рак небытия, и к нему слетится стая вор-ронья, в час, когда р-рассудком завладеет ночь, сможешь ты одна ему помочь. В час, когда от боли стынет стон в груди, и на бранном поле бр-рошен он один, в час, когда стр-раданий не пер-ренести, сможешь ты одна его спасти!

- Да – прошептала Дина. - Я верю, я надеюсь, я люблю. И смерти я его не уступлю! Арчи, но где же мне искать Сашу?

Вместо ответа Оракул вырвался из ее рук, подлетел к столу и стукнул клювом по клавише ноутбука. Монитор почему-то был весь в трещинах, оплавленный шнур комком валялся на полу. Без него старенький аппарат никогда не мог включиться! Но тут экран вспыхнул сам собой. Только вместо знакомой заставки с надписью «Добро пожаловать» из темной глубины вылетела… колода карт. Черви, пики, трефы… Они закрутились спиралью под изумленным взглядом Дины. А потом перевернулись картинками наружу. Вместо привычных королей, валетов и дам потрясенная девушка увидела знакомые по страницам учебника истории портреты. Белогвардейские генералы и офицеры, знаменитые командармы, просто солдаты, матросы. Тузы, десятки, тройки, шестерки, семерки…

Карты, шурша, сложились странным пасьянсом, опять свернулись спиралью и умчались обратно. На экране вспыхнули до боли знакомые цифры – 1917. Потом они погасли, а заставка сменилась каким-то подобием театрального занавеса. Зловещего, багрово-черного цвета. Занавес распахнулся. Но вместо сцены Дина увидела сплошную черноту. Спустя мгновение на этом фоне зажглись красные буквы.

- Твой Феникс у нас. Хочешь отправиться вслед за ним, Марьюшка?

Девушка готова была поклясться, что после этого по комнате прошелестел еле слышный зловещий смешок.

- Кто вы? И чем докажете, что говорите правду?

Если бы кто-нибудь сейчас увидел Динку, то вряд ли бы узнал прежнюю нежную и хрупкую девушку. Она стояла перед чудовищным аппаратом, не дрогнув. Прямая и спокойная, только смертельно бледная. На экране зажглась новая надпись.

- Сними бинт и поднеси раненую руку к монитору.

Секунду поколебавшись, Дина выполнила приказ. Не вскрикнула, когда ладонь обожгло словно бы каленым железом, только до боли прикусила губу. Но уже через мгновение боль прошла. А на месте раны теперь виднелась еле заметная розовая полоска. Красные буквы вспыхнули снова:

- Как видишь, мы многое умеем. Зачем нам обманывать тебя? Решайся, сделай шаг! Пройди наш КВЕСТ!!! И, может быть, в конце пути ты найдешь своего Феникса?

Дыхание перехватило. Поэтому девушка не смогла даже выдохнуть короткое «да», и только молча кивнула.

- Ты готова?!

Экран вырос от пола до потолка. Багрово-черные занавеси колыхались, как языки пламени в драконьей пасти.

- Сашенька, родной мой, я иду… - шепотом сказала Дина.

И, как в колодец, бросилась в жуткую мглу. Громыхнуло так, будто рядом разорвался пушечный снаряд. Скрипучий голос, торжествуя, крикнул:

- ИГРА НАЧИНАЕТСЯ!!!

Она оказалась в каком-то странном зале – просторном, белом, со старинными канделябрами по краям. Кажется, там было много народу. Впрочем, никаких подробностей девушка разглядеть не смогла. В двух шагах от нее воздух сгущался в жемчужный туман и скрывал все очертания. Сквозь эту пелену она смутно видела людей в ярких, похожих на театральные, костюмах. Они стояли, неподвижно застыв в странных позах, словно ждали какого сигнала. Дина растерянно оглядела себя. Джинсы и рубашка куда-то пропали. Теперь она была одета в наряд балерины с широкой кисейной юбкой, корсажем и блузкой с оборками. Щиколотки крест-накрест плотно переплетали шелковые ленты балетных туфель. Платье мягко сияло и переливалось, точно отражение лунного света в воде. Ничего не понимая, девушка подняла голову вверх. Потолка у этого зала не было. Вместо него она скорее ощутила, чем разглядела бесконечные, убегающие в высоту ряды лож. И почувствовала, как взгляды сидящих там, буквально впиваются в нее. Недобрые, холодные, цепкие, и одновременно - полные жестокого любопытства. Пронзительный звук трубы ударил в уши. Невидимый оркестр очень громко заиграл что-то бравурное.

- ТАНЦУЙ!!!

Знакомый скрипучий голос оглушительно разлетелся по залу. Не в силах ему сопротивляться, Дина послушно вскинула руки. Она никогда не занималась танцами, тем более балетными. И не умела носить пуанты. Но теперь ее тело словно бы само выполняло все движения, прыжки, батманы и фуэте. Музыка гремела, а девушка кружилась все быстрее.

- Что со мной?! – шептала она воспаленными губами. – Это все не мое! Я не хочу этого! Дайте мне остановиться!

Но руки ее покорно взлетали и падали, а ноги продолжали лететь в неистовом вихре танца. И рядом с ней, полускрытые туманной пеленой так же прыгали, вертелись, изгибались в причудливых позах другие люди. Пленники этого безумного места.

- Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ТАНЦЕВАТЬ!!!

Дина попыталась остановиться. Но что-то с силой дернуло ее за плечи.

И девушка только сейчас с ужасом увидела, как от ее рук, ног, шеи и талии тянулся вверх тонкие, но чудовищно прочные полупрозрачные нити. И там, наверху, кто-то невидимый продолжает дергать за них, заставляя ее плясать дальше.

- Прекратите! Я вам не кукла!

Девушка в изнеможении всхлипнула. И тут чей-то знакомый голос отчетливо произнес над ухом:

- Вдребезги туфли хрустальные? Выше нос, детка. Пусть твоих слез добрый зритель вовек не увидит. В танце отчаянном кружится марионетка, чтоб оборвать в темноту уходящие нити.

- Ах, вот как?!

И она ускорила темп движения. Быстрей, еще быстрей.

Закружиться серебряным метеором, запутать проклятые нити! И посреди одного из поворотов Дина вновь изо всех сил взмахнула руками. Нити треснули и оборвались. Плечи обожгло мгновенной болью, брызнула кровь. Но девушка рванулась снова! Одна, другая третья нити повисли безжизненными скрученными паутинами. Кто-то изумленно ахнул. Визгливая музыка наконец-то стихла.

- Мессир, она вырвалась! – в тишине раздался чей-то потрясенный шепот.

Скрипучий голос хмыкнул:

- Пусть так. Посмотрим, что будет дальше. Эй вы, уберите сломанную куклу!

Ледяной вихрь подхватил Дину, жестоко закружил, обдал дождем снежных искр. И страшный зал, и чудовищные зрители исчезли посреди внезапно обрушившейся метели. Снежный вихрь стих так же мгновенно, как и начался. Но теперь стал крепчать мороз. Зябко обняв себя на плечи, Дина стояла посреди маленькой комнатки, похожей на кладовку. Но вместо ненужных вещей, все полки там были забиты красивыми предметами явно музейного вида. Картины в золоченых рамах, хрупкие скрипки и серебряные колокола всех размеров, огромные старинные книги в кожаных переплетах, хрупкие статуэтки… Все это было навалено кучами, грубо, небрежно. Некоторые раритеты уже были сломаны, другие покрывал толстый слой пыли. Девушка недоуменно огляделась.

- Куда же я теперь попала? И где выход из этого странного места?

Вместо ответа она услышала громкий шорох. И чуть не закричала от ужаса, подумав, что это крыса. Но существо, выскочившее ей под ноги, скорее напоминало уродливого карлика, чем зверя. Это был маленький толстый человечек с круглой почти лысой головой, огромным брюхом, выпученными глазами и большим ртом, оскаленным в усмешке. В лапах он держал большую вазу очень тонкой работы. Не обратив на девушку ни малейшего внимания, карлик принялся запихивать хрупкий предмет на полку между колоколом и толстым фолиантом.

- Мое-мое-мое… - не замолкая, бормотал при этом он. – Все здесь мое будет! Никому не отдам! Только ТЕМ, КТО ВЕЛИТ, отдам… немножко. А остальных всех выгоню, вышвырну, вытрясу в двадцать четыре часа! И себе их добро заберу!!!

Уродец метнулся прочь из кладовки. Сообразив, что хозяин этого места должен знать выход из него, Дина кинулась вслед за карликом. И через несколько секунд оказалась на смутно знакомой площади. Мороз здесь чувствовался еще сильнее. Но ТО, что увидела Дина, заставило ее вмиг забыть про холод! Перед ней возвышалась громада … Исаакия. Или брата-близнеца знаменитого храма-музея в этом искаженном мире. И жадный карлик теперь суетился вокруг него.

- Мое, мое!!! – кривляясь и приплясывая, уже в голос вопил он. - Все заберу и спрячу!

Со стороны это выглядело нелепо и жутко одновременно. Лысый уродец подскочил к высокой двери, украшенной барельефами.

- И это – мое будет!

Он цапнул лапой дверную ручку. В тот же миг огромная дверь уменьшилась до размера игральной карты. Мерзко хихикая, карлик сунул ее в карман.

- Стеклышки цветные! Только Я имею право на них смотреть!

Он влетел внутрь лишенного дверей собора. Ткнул кривым пальцем в лучистый витраж. Произведение искусства с жалобным звоном осыпалось в его бездонный карман.

- Камешки, ангелочки – мои игрушечки!

Уродец мертвой хваткой вцепился в гранитную колонну. Дина вскрикнула от ужаса. Громада собора начала стремительно уменьшаться!!! Через пару мгновений собор уже был размером со среднюю шкатулку. Повизгивая от удовольствия, карлик принялся запихивать его себе в карман. Поняв, что не получается, попытался отломать купол.

И только тут девушка сбросила оцепенение ужаса.

- Да что ж ты, гад, делаешь?!

Она набросилась на уродца, как кошка, защищающая своих малышей. Вцепилась мертвой хваткой ему в лапу, принялась выкручивать ее. Карлик заорал от боли, но ставший маленьким собор не выпустил. Шипя от злости, он попытался сначала пнуть девушку, а потом укусить ее.

- Ах ты, мерзкая крыса!

Динка отшвырнула чудовище ногой. Уродец упал и растянулся, но снова вскочил, как мячик. Теперь оба противника вцепились в миниатюрный собор, и тянули его каждый в свою сторону.

- Моееее!!! – орал карлик.

- Заткнись, тварь! Саша Собор от Змея отстоял, а уж с тобой я и подавно справлюсь!

Мысль о муже придала Дине сил. Она яростно рванула несчастный храм в свою сторону. Карлик охнул и выпустил его из лап. Потом подскочил снова. Оскалив желтые клыки, и выпустив внезапно выросшие когти, кинулся на девушку. Дина отпрыгнула вбок, подняв собор над головой. Но уродец настиг бы ее, если бы не поскользнулся на оставшихся целыми широких гранитных ступенях. Он замахал лапами, неразборчиво заорал что-то, и грохнулся лысой макушкой о камень. Раздался взрыв. И на месте карлика осталось только кучка дурно пахнущей золы. Все еще не веря в свою победу, девушка крепко прижала собор к груди. Потом осторожно поставила его обратно на гранит. Коснулась рукой алого пятна, из-за которого и рухнуло чудовище.

- Господи! Саша же сражался тогда прямо на этих ступенях! А теперь здесь проступила ЕГО кровь. Выходит, он вновь спас собор!

Сквозь подступившие слезы, Дина увидела, как снова взлетают ввысь стройные колонны, и победно вспыхивает золотой купол. Собор, целый, прекрасный, неоскверненный, стоял на месте. Стоял, как символ победы над всеми силами зла, даже в этом безумном, искаженном мире!

Глава 10. В отраженье надгробных плит спит мой образ, беспечным сном…

Шагнув в темноту, Саша был готов оказаться где угодно, только не на Арсенальной набережной. Это здание из красного кирпича знакомо едва ли не каждому жителю Петербурга. «Кресты».

Печально известная тюрьма. Кто только в ней не сидел – от жуликов до царедворцев! Существует легенда, о том, что среди узников оказался даже её создатель, отчитавшийся государю: «Ваше величество, я для Вас тюрьму построил!» На что царь остроумно ответил: «Не для меня, а для себя!» - и повелел заточить зодчего в одну из камер навечно. Само собой, сидели в этом дивном заведении не только уголовники, но и разные «политические». Троцкий и Керенский – тоже удостоились.

- Хм! И я бы мог – мысленно произнес сержант пушкинскую фразу. – Если бы мать не догадалась умереть, то с большой вероятностью попал бы сюда еще мальчишкой.

Он понял, что оказался у ворот Входного флигеля не случайно. Только пока не мог понять – «которое столетье на дворе»? Ночь, темень, и мерзкий дождь со снегом не располагали к долгим размышлениям. Очень хотелось поскорее оказаться под крышей – пусть даже и такой.

- Чего встал? Вперед! – рявкнул кто-то у него над ухом, и грубо толкнул в спину.

Тюремный двор, сто раз описанный во всех романах, показался ему странно знакомым. Да и само здание – тоже.

- Ну да – пронеслось у него в голове. - Если преступник - грешник, то одиночная камера должна стать для него кельей, где он будет вымаливать у Бога прощение. Значит, сама тюрьма должна напоминать о кресте Спасителя.

Интересно, а в каком преступлении можно обвинить МЕНЯ? Кроме родителей с «контрреволюционным» прошлым за мной вроде бы ничего не числится…

После долгого блуждания по бесконечным лестницам и коридорам, его, наконец, втолкнули в восьмиметровую одиночку. Саша тут же стянул с себя мокрую рубашку и, завернувшись в чахлое одеяло, бросился на откинутую койку. Его совершенно не интересовало – что с ним будет дальше в этой новой сюрреалистической действительности. Совесть его была чиста – и он тут же уснул.

На тюремных окнах ворковали голуби. Воркование это иногда напоминало жалобный стон и нагоняло тоску. В шесть утра надзиратель, проходя, стучал ему в дверь и кричал: «Подъем»! Надо было в ту же минуту вскакивать и стелить койку, которую уже не позволялось откидывать в течение дня.

Потом надзиратель говорил: «Хлеб и сахар», а еще через несколько минут: «Кипяток». Все это ставилось на доску перед окошечком. В середине дня полагался обед, вечером - опять кипяток с хлебом.

На цементном полу была протоптана дорожка сотнями узников, которые бороздили его, шагая из угла в угол. И он ходил, как они. И теперь уже не мог спокойно заснуть, как в ту свою первую ночь в заключении. Нервы его были мучительно напряжены: вот- вот явится конвой - вести его в кабинет № 13.

Он усмехнулся, на минуту замедлив шаг.

- Странно, что не 666! Тринадцать на самом деле – цифра вполне безобидная. Язык чисел говорит, что это «человеческий дух, который стремится к любви». А вот «число зверя» - здесь вполне бы подошло. Если учесть, что в гости к дьяволу позовут.

Он не был застрахован от этого даже ночью. Очень часто следователь вызывал именно в ночные или вечерние часы. Саша уже хорошо знал те нескончаемые коридоры, по которым его вели, и где гудели грубые выкрики и отборные ругательства, доносившиеся из кабинетов, мимо которых его проводили. Далее начиналось обычное: «Садитесь. Ну, что - надумали что-нибудь?» Но «надумать» он, как всегда, ничего не успевал. Точнее, не хотел. После пустых разговоров ни о чем, события развивались по привычному уже сценарию. Либо - вызывался конвой, и сержанта волокли в подвал. Это называлось «всыпать, сколько потребуется». Либо – следователь орал:

- В карцер его! На хлеб и воду! Койку не откидывать вовсе!

Впрочем, на этот раз все вышло иначе. Неприятный тип, с которым ему приходилось иметь дело, выскочил из-за стола и выхватил пистолет.

- Не испугаете! - усмехнулся Саша. - Я все ваши штучки знаю! Я, может быть, и хотел бы, чтоб вы меня застрелили, да не посмеете!

И подумал:

- Странное дело! Наган какой-то допотопный – явно из 37 года. А там, где у меня был «главный» разговор, век определенно нынешний.

И он вспомнил кабинет, больше похожий на какой-нибудь космический центр управления. С кучей телефонов, компьютеров и большой электронной картой на стене. Человек, сидевший в кресле, казалось, не имел лица. Потому, что глянув на него, Саша через минуту забывал – как он выглядит? В его чертах временами проступало что-то знакомое, но тут же исчезало. И сержант никак не мог уловить – кого из диктаторов он больше напоминает? Гитлера? Сталина? Или – Пиночета? Не менялась только смесь высокомерия и брезгливости. Как не менялось выражение подобострастия на лицах тех, кто называли его МЕССИР.

- Ну, что, Феникс? – почти ласково спросил он Сашу. – Должок возвращать будем?

- Какой должок? – поинтересовался сержант, плохо представляя – ЧЕГО от него хотят?

- Перед Родиной должок.

- Родине я ничего не должен. Я за нее уже погиб в сорок четвертом году.

- Ну, это дела прошлые. А для тебя есть небольшая работенка в настоящем. Видишь эту карту?

Саша кивнул. «Мессир» взял в руки пульт и потыкал в кнопки. И на карте появилось странное изображение, напоминающее паутину.

- Что это?

- Архивы. Знаешь, сержант, эти спрятанные бумажки ОЧЕНЬ мешают спокойно спать. Мне. И … еще кое-кому. Человек, стоящий у руля власти, должен быть безупречен. К несчастью, история России может назвать лишь несколько имен, о которых у народа остались только добрые и благодарные воспоминания… И это усложняет процесс руководства…

- И что вы хотите от меня, господин паук?

«Паук» гаденько хихикнул.

- Все очень просто. Ты должен исполнить роль спички, брошенной туда. Видишь, все линии сходятся в одном месте? Это главный государственный архив. Мы делаем тебе безупречные документы и отправляем на место. А там ты применяешь свой дар, Феникс. Вся «паутина» вспыхивает – и от лишнего компромата ничего не остается.

Саша пожал плечами.

- Это от нашей истории – ничего не остается.

- А что ты хочешь сохранить? Пыльного императора? Или ваши дурацкие музеи?

Сержант снова пожал плечами. Не объяснять же этому монстру, что он хочет сохранить ПАМЯТЬ, в которой живут добрые руки мамы, старая шинель отца и озорная улыбка Динки. Живет его любимый город. И та страна, в которой ему довелось родиться. Со всеми ее войнами, революциями, горькими ошибками и великими победами. С дорогой Гатчиной, Женькиными историями и одним совершенно не пыльным императором…

- А если я откажусь?

- Тогда МЫ продолжим одну забавную игру. Смотри!

Он снова пощелкал кнопками, и карта превратилась в круглую мишень. «Мессир» достал из ящика стола дротики и начал метать их в карту. В том месте, куда они впивались, тут же появлялись знакомые лица или названия.

Иван Грозный… Александр Второй …Че Гевара…Сальвадор Альенде…

Интервенция в России … Афганистан …Югославия… Ливия…

Вот – ДК на Дубровке, вот – школа в Беслане, вот – взорванная станция метро.

Саша почувствовал, как заныло сердце, но постарался не подать виду.

- Это что – компьютерная игра? – как можно равнодушнее спросил он. – Где игрок управляет цивилизацией на протяжении всего исторического времени - от Древнего мира до современности?

- Ага – радостно согласился «паук». – И, обрати внимание, игрок этот – Я!!! Только в моей игре люди умирают по-настоящему. Вот скажи, неужели у тебя нет никого, в кого бы ты захотел бросить дротик? Могу дать попробовать!

Саша отшатнулся.

- А еще – могу предложить поучаствовать в интересном квесте. Что тебе больше нравится – Кроншта́дтский мятеж или взятие Зимнего? Наши ведущие проведут его для тебя в удобное время в традиционном формате: со всем реквизитом, дополнительными заданиями и призами в конце! По желанию можно добавить туда поиск клада и пригласить фотографа!

- Лучше – священника и гробовщика – вздохнул сержант. – А что у нас будет в качестве приза? Старинные вазы, в которые кто-нибудь нагадил? Или чья-то простреленная бескозырка?

- Издеваешься? Напрасно, напрасно… Ты мог бы изменить ход истории, если бы захотел.

- Каким образом, если игрок – не я? Подносить вам патроны? Нет уж, увольте!

- То есть, ты отказываешься от сотрудничества?

- Отказываюсь.

- Ну, ничего. Есть методы убеждения.

Саша усмехнулся. Немецкие танки тоже казались кому-то убедительными. А так же – виселицы и тюрьмы. Но предателями все же становились единицы. Интересно, а кому служит этот МЕССИР, вообразивший себя хозяином мира? ТЕМ, КТО ВЕЛИТ? Но ведь они, кажется, извели всех рапторов? И Павел заткнул ту пространственную дыру, из которой лезла эта нечисть?

Тут сержант вспомнил, что «паук» назвал его «спичкой». Не обратиться ли ему? Уничтожить этого «мессира» к чертовой матери - и дело с концом?

Но, как только Саша об этом подумал, он заметил, что стоит в каком-то странном светящемся круге. И на него направлен десяток лазерных пушек.

- Не успею – подумал он. – Экая досада!

Это было почти месяц назад. С тех пор сержант торчал в «одиночке» и его жизнь «разнообразили» только ежедневные прогулки к следователю. Точнее, еженощные. С их последствиями ему иногда удавалось бороться, посредством огненного дара. Но это случалось не так часто, как хотелось бы. И руки не до всего дотягивались. И свет в камере горел днем и ночью. В результате узники превращались в актёров на ярко освещённой сцене. Лечить себя удавалось только в карцере, где не было такого дотошного контроля. При посещении «кабинета №13» Саша всячески нарывался – но, увы, чаще попадал в подвал, чем в карцер. А хуже всего было то, что его мучали МЫСЛИ. Нет, он думал не о Динке. Сержант давно понял, что его просто развели, как последнего лоха, заманив в эти странные Отражения. И, жертвуя собой, он ее не спас. Сейчас он невольно перебирал в голове тех, кого с большим бы удовольствием шлепнул. Фамилии багреевских палачей были ему хорошо известны. Достаточно найти на «мишени» любого из них – и отец останется жив… Прочие тираны тоже могли бы оказаться под прицелом. Почему ж не попытаться, в самом деле, изменить ход истории?

Но в «центр» его больше не приглашали. И просто тупо били в подвале…

А как перебраться из одного века в другой, он не знал. «Мессир», видимо, потерял к нему интерес. Или нашел для своей паутины другую «спичку».

И однажды Саше зачитали приговор. Обычное для 37 года участие в контрреволюционном заговоре, «умысел» на вождя и прочий бред. Ах, да – кажется, там было еще что-то про убийство Кирова. Очень смешно, если учесть, что настоящему Александру Огневу на тот момент не исполнилось еще и тринадцати. Об эту пору он мирно учился в школе, заговоры устраивал только против исторички Гусыни Крокодиловны, да играл в рыцарей со своей подружкой. Даже о своем «вражеском» происхождении он еще ничего не знал. Мать расскажет ему об отце только через три года - перед своей смертью…

Он отказался подписать обвинительный акт, несмотря на щедро применяемые «методы воздействия», и это усугубило тяжесть обвинения. После того, как приговор о расстреле был зачитан, его перевели в камеру смертников.

Противно заскрипела железная дверь, но почти никто не обернулся. И только один человек, сидевший на откинутой койке, поднял глаза и внимательно посмотрел на сержанта. Молодой мужчина был высокого роста, худощавый, стройный шатен. Черты лица его были красивы, особенно в профиль, но несколько заострены, как после тяжелой болезни. Лоб рассекал глубокий шрам - след старой раны, который шел от брови к виску и скрывался под волосами…

У Саши внутри все перевернулось. И он едва дождался, когда в замке повернется ключ. А потом бросился навстречу.

- Олег Андреевич?!!

Мужчина невольно отшатнулся.

- Мы знакомы? С кем имею честь?

Глава 11. Выстрелом в спину кончается жизнь и начинается вечная молодость

- Я – Огнев.

В глазах князя промелькнуло какое-то узнавание.

- Николай? Мы, кажется, встречались с вами в госпитале? В Феодосии. Но я, признаться, думал, что вас давно расстреляли. Мне даже недавно это приснилось…

- Расстреляли. Но не там, а в Багреевке. И не меня, а отца. Я - Саша – сын Николая.

Он понизил голос:

- Я вообще – из другого времени. Однажды я видел вас. Ночью. Вместе с моим отцом. Помните, вы тогда еще сказали: «не бойся сделать шаг»?

- Да … Наверное… Но - как вы сюда попали? И как меня узнали?

- Благодаря книге – усмехнулся сержант. – О вас напишут книгу, Олег. О вас и вашей любви к Асе.

Князь на мгновение отвел взгляд, но быстро взял себя в руки. И только голос его слегка пресекся, когда он спросил:

- А чем она закончилась, вы знаете?

- Знаю. У вас родится дочь – Сонечка. Детей вырастит Елизавета Георгиевна, Ваш славный род не прервется.

Саша свято верил в то, что сейчас говорил Олегу. Про жену князь ничего спрашивать не стал. Все было понятно и без слов: раз дети с Елочкой, значит, Аси больше нет.

- Она молилась за вас – нарушил Саша затянувшееся молчание.

- Помяни за раннею обедней мила друга, светлая жена? – грустно улыбнулся Олег.

- Да-да! Она помнила о вашей просьбе!

- Благодарю – сказал князь и крепко пожал ему руку. – Вы немного меня утешили. Я очень беспокоился о детях. Жаль, что мы с вами встретились при столь печальных обстоятельствах, Александр Николаевич.

Об Асе не было сказано ни слова. Сержант поразился его выдержке: ни один мускул не дрогнул на бледном лице. Но, видимо, Олег прекрасно понимал, что с его фамилией жене в этой стране не выжить. И давно был готов узнать о смерти любимой женщины. Саше нечего было ему сказать. Да и времени на разговоры уже не было. В коридоре раздались шаги. Снова повернулся ключ в замке. Надзиратель и конвойные остановились в дверях. Послышалась команда:

- Дашков Олег! На выход!

- Я – откликнулся он и встал.

Сержант едва успел попрощаться с ним глазами. Больше никого не вызвали. Дверь с лязгом захлопнулась.

- Маленькая отсрочка! - подумал, Саша, опускаясь на койку. – Черт! Отчего так сердце колотится? Кажется, трусом я никогда не был! И зачем они медлят? Только затягивают агонию. Эх! Лучше бы меня расстреляли вместе с князем!!!

Все обитатели камеры, наконец, забылись тяжелым сном. И только сержант лежал на койке, закинув руки за голову, и не спал. Весь этот страшный месяц он запрещал себе думать о Динке. Но неожиданная встреча с Олегом, выбила его из колеи. Он то мысленно возвращался к своей последней встрече с женой, то - размышлял о семье несчастного Дашкова.

- Князь хотя бы успел по-человечески проститься с Асей. А я с Динкой толком даже не поговорил у метро. Хотя, может, оно и к лучшему.

И он попытался представить себе эту страшную сцену, где Олег говорит Асе:

«Ну, поцелуй меня в последний раз»!

- Динка бы этого, наверное, не вынесла!

Тут он вспомнил слова Дашкова: «Не жди меня назад. Путь был безнадежен, ты это знала с самого начала. Ну, вот он и кончился».

Саша застонал и выругался.

- Дьявольщина! Ведь Женька говорила мне почти то же самое – что мой путь безнадежен! А я – верить не хотел. Да и Динка предпочитала не думать о страшном. Раз мечтала, чтобы у нас были дети…

Тут его мысли перескочили на взрыв в метро. Стало ли все это реальностью? Или так и осталось страшной картинкой на мониторе? Он же отказался помочь Мессиру в его черном деле. Значит, дротик наверняка улетел в сторону Петербурга. Очень хотелось надеяться, что это чудовище отвлеклось на какую-нибудь другую страну…

- А там – не люди, что ли? – жестко спросил внутренний голос. – Их не жалко?

- Жалко – вздохнул Саша. – Но, понимаешь, это какие-то абстрактные люди. Я их не знаю. А Динка – своя, родная.

- Ну и сволочь же ты, сержант! – зло сказал его оппонент.

- Сволочь – согласился Саша.

И тут же вспомнил, как Ася говорила Олегу: «я хочу, чтобы твое сердце немного распространилось».

- Господи! – едва не взвыл он. – За ЧТО мне все это?

Потом припомнил, как хотел, чтобы ему набили морду за то, что он притащил в дом злополучную книгу. И горько усмехнулся. Этого ему тут хватило – в полной мере…

- Если Динки нет – то и мне жить незачем. Впрочем, в этом страшном месте я надолго не задержусь.

Он опять вспомнил Асю. И ее слова, обращенные к мужу:

- Ты придешь туда же, где буду я. Почему-то я уверена, что умирая, услышу колокольный звон и увижу белые тени, которые поют «Осанна» и «Свят, Свят, Свят еси, Боже»! Мне иногда уже мерещится…

И горький ответ Олега:

- Тебе мерещится это, а мне только узкоглазый киргиз, который метится в мое сердце.

Где-то на небе, наверное, появилась луна. И заглянула в далекое окно – потому, что по потолку камеры забегали странные тени.

- Это – знак – подумал Саша. – Того, что князя больше нет. А Динка – где она? Что с ней? Олег перед смертью хотя бы видел звезды. А что видела она – там, под землей? В вагоне или на станции метро, когда произошел взрыв? Надеюсь, что судьба была к ней милосердна – и все случилось быстро. Мне больно думать, что я ее потерял, но все было бы вдвое ужаснее, если бы она ждала ребенка…

Ему почему-то пришли на ум Женькины стихи:

И невозможно миновать печального конца, и станет вьюга пировать у Зимнего дворца. И выйдут красные полки на белые поля, и победят большевики, и кончится земля. И никому не убежать с кровавых похорон - и Русь останется лежать добычей для ворон. И под собачий страшный лай на улицах пустых нас всех штыком погонят в рай: и мертвых, и живых. И будут вилами колоть Нерукотворный Спас, и не заступится Господь ни за кого из нас...

- Это точно! – с тоской подумал он. – Бог ни во что не вмешивается. Просто, зараза, позволяет людям убивать друг друга. Мир четко делится пополам. Одни - становятся палачами, а другие – жертвами. Хотя нет, брешу! Есть еще две категории: те, кому все по фиг, и те, кто «дергает за веревочки». Все эти ленины, сталины, гитлеры и прочие порошенки. Как жить на свете, если где-то существует этот поганый Мессир, с его картой мира, распятой на мишени?!!

Тут он почему-то вспомнил пернатого Оракула.

- Арчибальд сейчас сказал бы только одно: «с любимыми не р-раставайтесь»!!!

В камеру медленно заползал серый рассвет, надзиратель в коридоре уже гремел ключами, а Саша все еще повторял эти строчки. Впрочем, вслед за ними в сознании тут же всплывали другие:

- И никого не защитила в пути обещанная встреча. И никого не защитила рука, зовущая вдали.

Саша тяжело вздохнул. И услышал, как в замке снова поворачивается ключ.

- Александр Огнев! На выход!

Ну, вот и все… Чужие пальцы впились в плечо, но сержант не чувствовал ни боли, ни страха. Только сердце застыло в груди холодным камнем. И стало невыносимо грустно при мысли о Динке. Суждено ли им встретиться ТАМ, за гранью несчастного земного мира? Или впереди – беспамятство и новые скитания по бесконечным лабиринтам Отражений?

- Скоро узнаем - сказал сам себе Александр, усмехнувшись в лицо тюремщику горько и бесстрашно.

Он шагнул за порог камеры, и двинулся вместе с конвоем по коридору. Странно, вроде бы в последние минуты вся жизнь, как говорится, должна промелькнуть перед глазами. А вспоминаются почему-то только женщины, которых он знал. Мама. Дина. Женя.

- Эх, Птица, Птица, - пробормотал сержант. - Знала бы ты, вырывая меня из лап Смерти там, на ступенях Собора, чем все закончится! Плохой из меня вышел Феникс. Даже проклятую тюрьму подпалить не удалось вместе со всеми ее надзирателями. Не говоря уж о поганом Мессире. Ну что ж, жизнь упала, как зарница… и рассыпалась золой.

С мыслей о Женьке сознание почему-то переключилось опять на князя Дашкова.

- А вот про него не скажешь, что был человек и канул в безвестность. Потому, что Олег оставил на земле своих детей. Свое продолжение в этом мире. Может быть, я заблуждался, когда ссорился с Динкой по этому поводу? Как там дальше в сонете говорилось, что мне Оракул цитировал?

Не изменяйся, будь самим собой. Ты можешь быть собой, пока живешь. Когда же смерть изменит облик твой, пусть будет сын твой на тебя похож. И пусть когда настанет твой конец, звучат слова: «Был у меня отец».

Вот только сказать это будет некому. Но, что попусту жалеть, если ничего уже не исправить?

Погруженный в тяжкие раздумья, сержант не сразу заметил, что коридор, по которому его вели, внезапно сильно изменился. И невольно огляделся только тогда, когда заметил, что шаги конвойных уже не грохочут по камню, а тусклый свет электрических лампочек сменяется режущим глаза полыханием неоновых светильников. Он потер рукой глаза, поморгал, присматриваясь. И обнаружил, что и внешний вид охраны не таков, как раньше. Теперь рядом с ним шагали не привычные «вохры» в гимнастерках, а странные типы, смахивающие на биороботов - в комбинезонах и шлемах. В руках, больше напоминавших клешни, они держали какое-то незнакомое оружие.

- Ого! – мысленно хмыкнул сержант. - Похоже, что Мессир, все-таки решил побеседовать со мной напоследок.

В его измученном сердце вспыхнул гнев, а вместе с ним и слабая надежда. Нет, не на избавление от смерти! На то, что представился новый шанс - перед уходом положить как можно больше этих гадов! Железная дверь, перегородившая путь, распалась на две половинки и разъехалась в стороны. Саша с удивлением понял, что оказался снаружи тюрьмы. За его спиной высилась печально знакомая красная стена. Впереди заиндевевшая земля обрывалась у края черной неживой воды. Повинуясь резкому жесту конвойного, он встал спиной к стене. Палачи выстроились перед ним в шеренгу. Но вскидывать к плечу свои странные агрегаты почему-то пока не спешили.

- Ну что, не надумал с нами сотрудничать, Феникс? – мягко и ядовито произнес знакомый ненавистный голос.

Мессир стоял сбоку, одетый в простой френч, и от этого до тошноты был похож на мерзкого герра Шульце. Сержант не удостоил его ответом. Враг с притворным сочувствием покачал головой:

- Глупый мальчишка! Я хотел дать тебе такой шанс! Навсегда изменить мир!

- Вы и Павлу давали этот шанс? – по какому-то наитию спросил Саша.

И, кажется, попал в больное место! Впервые он заметил на лице чудовища проблеск живых чувств. Это были удивление и злость.

- Откуда ты знаеш-шь? – почти по-змеиному прошипел Мессир.

Сержант усмехнулся.

- Я же сам помогал Хранителям вытаскивать его величество из черной изнанки Мироздания. И он рассказал мне ВСЕ!!! Как вы предлагали ему жизнь и корону в обмен на то, что в Грядущем в России будет установлен фашистский режим. Мне повторить те слова, что сказал в ответ император?

Мессир дернулся, как ужаленный, и скривился от досады. Сержанту показалось, что даже его «роботы» переглянулись при этом и глупо хихикнули.

- Хватит! – рявкнул демон. – Ты ничем не лучше своего упертого дружка императора.

- Спасибо за комплимент. Павел Петрович всегда был для меня примером. Кстати, одну его фразу я запомнил на всю жизнь: «Перед врагом заискивать - бессмысленно, а договариваться с ним - бесполезно! Тебя же и поимеют!»

Все это сержант выговорил, нахально улыбаясь в лицо Мессиру. Тот отскочил в сторону и, кажется, плюнул от злости. Роботы опять испустили глухой железный смешок.

- Довольно! – враг, наконец-то, овладел собой. – Если это было твое последнее слово, считай, что оно удалось на славу. Солдаты! На-а прицел!

Пластиковые чудовища послушно вскинули свое оружие.

Не изменившись в лице, Александр весь подобрался. Знакомая волна жара прокатилась от корней волос до кончиков ногтей. Ни пуля, ни лазерный луч не убивают мгновенно! И у него останется полсекунды на вспышку!!!

Но проклятый Мессир, похоже, догадался о его мыслях. Потому, что гнусно усмехнулся и произнес медленно и зловеще:

- Ты надеешься применить напоследок свой Огненный Дар? Напрасные мечты! Кромешный мрак убивает свет. Вечный холод гасит огонь. Эти милые аппараты заряжены криогенными капсулами с жидким азотом. Прощай, глупый Феникс! Сегодня твое пламя погаснет навсегда.

Он поднял и уронил руку.

Грохот выстрелов и ослепительно-льдистые вспышки. Дым от взорвавшихся снарядов. Мгновенный удар невыносимого холода! Чувствуя, как каменеет тело и замирает сердце, Саша последним усилием вскинул голову к небу, пытаясь увидеть звезды, светившие в последний час князю Олегу.

Глава 12. Говорят тебе прямо: сдавайся, пойдём со мной!

Дина не успела насмотреться на возрожденный к жизни собор. Новый порыв ледяного ветра сорвал ее с места. Окружающий мир опять скрылся под пеленой снега. Когда снегопад стал реже, а ветер утих, девушка с изумлением обнаружила, что стоит на краю хорошо ей знакомой площади. Она увидела почти скрытое в лиловом полумраке здание Зимнего Дворца, барельефы на цоколе Александрийского Столпа. А то, что творилось сейчас на Дворцовой площади, заставило ее вновь вспомнить строчки про «Петроград в семнадцатом году».

Перед глазами девушки колыхалось людское море. Слышались крики сотен голосов, звуки выстрелов, взрывы. То тут, то там окружающее скрывали клубы порохового дыма. Военные в форме офицеров царской гвардии, матросы в тельняшках, крест-накрест перевязанных пулеметными лентами, бородатые мужики в тулупах и с винтовками бежали, кричали, широко распялив черные рты, стреляли друг в друга. Но Дину поразило и испугало не это! Сражающиеся не были похожи на живых людей!!! Скорее, на бумажных или оловянных солдатиков. Угловатые, дерганые движения, невыразительные, стертые лица. Но при этом, если кто-то из этих созданий падал, сраженный выстрелом, он на мгновение становился человеком. И в последний миг на его лице вспыхивало недоумение, боль, страх. А потом безжизненное тело очень быстро засыпал снег. И новые солдаты, равнодушно перепрыгивая через белый холмик, продолжали свои атаки. Девушка не могла бы внятно объяснить, каким образом она то -рассматривает всю площадь, то - четко видит отдельных людей. Словно чья-то невидимая рука время от времени подносит к ее глазам бинокль. Может, такова была воля страшного хозяина этого места?

Вспомнив зловещего Мессира, Динка вдруг поняла, ЧТО напоминают ей эти странные движения офицеров и матросов. Она быстро посмотрела наверх. Неба над Дворцовой площадью не было. Сразу над Аркой Главного Штаба и выше ее, простиралась бездонная космическая чернота. Из этой черноты к сражающимся на площади людям тянулись десятки, нет, сотни нитей. Высоко наверху горел ярко-красный головной убор, похожий на папскую тиару, под ним – уродливая маска с огромным носом. Такие носили в средневековье врачи во время эпидемий чумы. А ниже – две руки в красных перчатках. Они-то и держали множество нитей, с проворством плетущего паутину паука дергая за них, и управляя битвой. Ни шеи, ни тела, ни ног у чудовищного Кукловода не было. Всхлипнув от бессильного гнева, девушка увидела, как послушный мановению пальцев чудовища, молодой солдатик в обмотках и рваной шинели вскидывает к плечу винтовку, и целится в такого же юного офицера с золотыми погонами. И оба на мгновение показались ей похожими на Сашу! Тогда, плохо понимая, что она делает, позабыв про свистящие рядом пули, Динка кинулась к ним, отчаянно крича и размахивая руками:

- Не-ет! Прекратите! Не убивайте друг друга!

Вцепилась, что есть силы в скользкую нить, привязанную к плечам солдата, и рванула ее. Раздался треск. Нить, скручиваясь, как шупальце морского гада, больно хлестнула ее по лицу. Солдатик вздрогнул и выронил винтовку. Его тупое равнодушное лицо стало вдруг осмысленным, глаза потеплели. Молодой офицер выхватил саблю… Но вместо того, чтобы нанести врагу удар, сам разрубил свою нить! И противники застыли, не зная, что делать дальше.

- Не слушайте ЕГО!!!

Дина пыталась что-то объяснить несчастным, брошенным в эту бойню людям. Но слов не хватало, а свирепый вихрь вновь кружил ее, как осенний листок.

- Вами управляют, как куклами! Пытайтесь думать сами! Своей головой! Хватит сеять смерть!

И площадь, и гибнущие в сражении люди остались где-то внизу. Ветер последний раз подбросил девушку, и швырнул ее на холодный гранит.

Дина ожидала страшного, может быть, гибельного удара. Но что-то смягчило ее падение. Она упала на нечто мягкое, чуть шуршащее, словно ворох осенних листьев. Но откуда живая листва в этом сюрреалистическом кошмаре?! Приподнявшись, девушка обнаружила, что лежит на куче… бумажных листов. Желтоватая бумага была исписана мелкими строчками каких-то стихов. Многие листы были разорваны, некоторые покрыты копотью и обуглены с краев. Дина машинально взяла один листок. В глаза бросились хорошо знакомые строки:

Это было, когда улыбался только мертвый, спокойствию рад. И довеском ненужным болтался возле тюрем своих Ленинград. И когда, обезумев от муки, шли уже осужденных полки, и короткую песню разлуки паровозные пели гудки…

Ахматова. «Реквием». Дина знала, что автор этих слов сначала учила наизусть каждую строку своей поэмы. А потом сжигала исписанные странички, чтобы никто не донес на нее в Большой Дом, чтобы не пострадали ее близкие.

Девушка встала, бережно прижимая к груди листок с горькими строками, больше похожими не на стих, а на стон, и огляделась.

Высокая каменная лестница. На верхней ее ступени печально застыла бронзовая фигура статной женщины в наброшенном на плечи вдовьем платке. Девушка перевела взгляд ниже. Ветер шевелил бумажные листы, волнами подгоняя их к подножию постамента. Лестница обрывалась у края гладкой, как черное стекло, воды. А на том берегу маячили уродливые багрово-красные здания. Даже издалека от них тянуло таким невыносимо тоскливым ужасом, что у девушки на миг перехватило дыхание. И одновременно стукнула в виски короткая и вещая мысль:

- Это же «Кресты»! Саша – там!

Дина оглянулась. Ей показалось, что Анна Андреевна с теплом и пониманием смотрит прямо на нее.

- «И здесь, где стояла я триста часов» - прошептала девушка строку из поэмы. – Она ходила в «Кресты» на свидание к сыну, когда того арестовали в сороковом году. И я тоже пробьюсь туда! Неважно, какой ценой!

Дина бросилась бежать вниз по лестнице. На последней ступеньке она остановилась, с трудом переводя дыхание. Два маленьких сфинкса у парапета смерили ее равнодушными взглядами. Никакого моста даже близко не наблюдалось. Девушка в отчаянии посмотрела на мерно колышущуюся у ее ног воду. Плавала она хорошо. Но прыгать в этот ледяной кисель – верная гибель! Однако, Динка отважилась бы и на это, если бы не заметила в двух шагах утлую лодочку. Она тут же закричала и замахала руками, чтобы привлечь к себе внимание хозяина этого «корабля». Высокий мужчина в черном балахоне выпрямился и посмотрел на нее. Не молодое и не старое лицо его, словно бы присыпанное серой пылью, было столь равнодушным, что у девушки защемило сердце.

- Чего тебе? – спокойно осведомился лодочник.

- Мне надо на тот берег перебраться - быстро заговорила Динка. - Там у меня муж…

Незнакомец небрежно махнул рукой.

- У всех там кто-то есть. Хозяин не велел без его приказа никого возить.

- Ну, пожалуйста, - почти простонала девушка, не замечая катящихся градом слез. – Мне очень нужно!

Лодочник пожал плечами.

- Сколько дашь?

Дина растерянно оглядела свой изрядно помятый и порванный наряд.

- У меня ничего нет - упавшим голосом прошептала она.

- На нет - и суда нет.

Мужчина отвернулся, считая разговор законченным. Девушка стиснула заледеневшие ладони. В памяти опять всплыли истории о женщинах, сутками стоявших под страшными стенами в ожидании свидания с родными. И то ЧЕМ им порой приходилось платить, чтобы умолить начальство хоть как-то смягчить участь заключенных. Щеки Дины вспыхнули, к горлу комом подкатила тошнота. Но понимая, что иного выхода нет, она судорожно рванула шнуровку корсажа.

- Постойте! Я могу… заплатить.

Перед глазами сгустилась черная пелена.

- Саша, милый прости! Ради твоего спасения… Я люблю только тебя, ты же знаешь!

Ей почему-то вспомнилась грустная песенка, услышанная когда-то от поющей подружки:

Ты знаешь, если я у Леты оглянусь, или Харон вдруг не возьмет мою монету, неважно - где, на том ли, этом свете, я ни в кого уже так сильно не влюблюсь…

Кажется, Дина проговорила эти слова вслух. И уже схвативший ее за плечо лодочник вздрогнул и замер, не завершив движения.

- Что ты сейчас сказала?

- А? – девушка непонимающе посмотрела на него.

- ЧТО ты сейчас произнесла? Повтори!

Она растерянно повторила строки песенки.

- Еще! – потребовал незнакомец.

- Что – еще?

Он с силой потер лоб, словно бы что-то вспоминая.

- Эти твои слова … Стихи. Кажется, это так называется… Что-то они во мне будят! Никогда не испытанные чувства, мысли. До тебя все платили монетой. Или собой. И никто – Словом! Читай еще! Я хочу понять – каково это быть человеком!

Наверно, ни у одного артиста в мире не было такого странного и жуткого «концерта», как у Динки. Она не помнила, сколько часов читала наизусть стихи, сонеты, баллады, отрывки из поэм всех авторов, которых знала. Ледяной ветер, усилившийся у воды, пронзал ее насквозь, голос то креп, то дрожал и срывался. Перевозчик молча слушал, иногда кивал и коротко говорил:

- Еще!

Наконец, память начала изменять девушке. С трудом дочитав сонет Шекспира, она поняла, что в сознании остались только строчки Женькиной подружки:

Налево пойдёшь – коня потеряешь, направо – последний грош. А прямо – не брат тебя ждёт, не товарищ – скажи мне, куда пойдёшь? Назад – невозможно и нет дороги, и там уже не спасут. На месте стоять – обернёшься волком, останешься жить в лесу. И будешь сползать с ледяного края и слышать всё тот же вой. Иди, я прошу тебя, умоляю – куда-нибудь, но не стой. Иди, даже если темно и глухо, и страх залепил глаза. Иди иль ползи – остальное глупо, опасно уже, нельзя. Никто на дороге не даст совета, здесь каждый из нас – один. С пустою сумой, без коня, без света – иди всё равно, иди.

Перевозчик дослушал стих до конца. Потом покачал головой.

- Этим-то вы, люди, и сильны. Творчество ваше. Ровно подушка с кислородом в нашей-то безвоздушной атмосфере. Так и выживаете посреди любого кошмара. Хозяину этого все равно не понять. А я вот, кажется, почувствовал и догадался. Эх, складно говоришь, век бы слушал. Садись, девка, в лодку.

Дина замерла, не веря своей удаче.

- Садись, говорю! – прикрикнул Харон. – Я даром не вожу. А такие СЛОВА дорогого стоят.

Весло медленно оттолкнулось от темного гранита…

Лодка скользила по черной глади. Весла поднимались и опускались почти беззвучно. Ледяные капли, срывающиеся с них, словно рой злобных ос, жалили открытые руки и плечи Динки. Но она молчала, неподвижно глядя на приближающуюся кроваво-красную громаду. Перевозчик пробормотал:

- Не боишься, что там и останешься? Я назад еще никого не возил.

Девушка отрицательно мотнула головой.

- Сильная ты - неожиданно признал Харон. – А с виду и не скажешь. Я как-то тоже вез одну. Наподобие тебя. Только не в Кресты, а… Словом туда, куда вы все рано или поздно попадете. Она тоже из себя тонкая была, как тростинка. Бледная. А смелей иного мужика! Не плакала, прошлую жизнь не вспоминала. Радовалась, что мужа увидит. Да только о детях и вздыхала. И все повторяла слова какие-то странные. Про тени белые, да про голоса ангельские.

- Он говорит про Асю! – обожгла Динку мгновенная догадка. – Но ее Олега тогда уже не было на земле! А мой Саша жив! Я это чувствую!

Глава 13. Anno Domini. Amen. Корабль плывет…

Внезапно лодка на что-то натолкнулась. Качнулась на месте, затрещали борта. Перевозчик глянул за борт, выругался и бросил весла. Поверхность реки стремительно покрывалась слоем льда.

- Хозяин тебя пускать не хочет! – теперь лодочник смотрел на девушку потрясенно, почти испуганно. - Он что – тебя БОИТСЯ?!

Вместо ответа Дина перегнулась через борт. Ледяные глыбы окончательно сковали лодку Харона, превратив ее в какое-то подобие Челюскина. Девушка гневно топнула ногой:

- Что же делать? До Крестов – рукой подать.

- Беги! – вдруг заорал перевозчик. - Быстрее, пока лед стал! Нет, стой! Возьми сперва вот это!

И он протянул девушке какой-то коробок. Раскрыл его. Там сиротливо лежала единственная спичка.

- Бери, говорю! Не знаю уж зачем, а только чувствую, что штука эта тебе скоро пригодится. Не благодари! Женщина одна потеряла. Я в сороковые, помню, сутками народ возил.

- Уж не Анна ли Ганзен? - успела подумать Динка, сжимая коробок в руке и прыгая за борт.

Но додумывать мысль было уже некогда. Лед заскрипел под ее ногами и быстро начал трескаться. Скользя и чуть не падая, девушка перешла на бег. Острые края льдин мгновенно разорвали шелк балетных туфелек. На миг, опустив глаза, Дина увидела, что за ней тянутся следы алого цвета. Ног она уже почти не чувствовала. Плевать! Нельзя останавливаться даже на секунду! Ледяные глыбы по зловещему приказу Мессира истончались и таяли на глазах. Девушка пошатнулась. Вскрикнула и закачалась на тоненьком кусочке льда, крошащемся под ее ногами.

Черные провалы воды на белом ледяном фоне зияли уже повсюду.

- Неужели, я не дойду?! Нет, нет, я должна! Сашенька, родной, держись!

Но над водой уже стелились тени, похожие на толпу грязных оборванных нищих, поднявшихся из могил от Караганды до Магадана. Они стелились, и, вырастая, подползали к рушащейся льдине.

Ни ее острые, как бритвы края, ни холод пучины не страшны были им – мертвые не чувствуют боли. Их было много – расстрелянных, замученных, погибших от голода и страха. Они знали, что мертвые могут помочь живым, и на эти несколько минут оживали забытые надежды, к ним возвращались потерянные силы. Теперь тени держали льдины надежно, как Атланты небесный свод. И, выдохнув «спасибо!», Динка бежала к берегу, к вырастающей на глазах красной стене, к родной фигуре в белой рубашке, застывшей рядом. А потом она увидела режущие глаза вспышки выстрелов, и дико закричала, когда нарастающий на глазах черный лед сковал ноги, плечи, все тело Александра! Темная статуя на фоне красной стены. Оловянный солдатик у крепостных ворот…

Она кричала на бегу:

- Ты же Феникс! Вспомни, Саша!

И понимала: в это раз Жени рядом нет. И некому поделиться с ним огнем. Некому растопить этот ледяной ужас, эту темную силу, сковавшую его по рукам и ногам. А потом взглянула на ТО, что сжимала все это время в руке. И последняя спичка чиркнула о коробок. Вспыхнул крошечный золотистый огонек, немыслимый в этом спятившем, насквозь промороженном мире!

Динка летела, закрыв ладонями спичку от ветра, и пламя уже лизало ее пальцы, но она не чувствовала боли! Последний рывок! Под ногами уже стылая земля берега! Пластиковые чудовища повернулись к ней. Прогремел залп. Но тени погибших встали стеной, и снаряды прошли сквозь их тела, не причинив вреда девушке.

А она, на остатке дыхания, почти теряя сознание, рванулась к мужу и положила пылающие ладони ему на плечи. И увидела, как вздрагивает и осыпается затянувшая его тело ледяная корка, как седые волосы становятся огненными, а глаза оживает и теплеют. Динка уже падала, но Саша успел подхватить ее. Она увидела огромные крылья из трепещущих языков пламени за его спиной. Страшный жар охватил девушку, но она только крепче прижала голову к груди мужа, не размыкая объятий. Словно боялась, что если она его отпустит – Феникс не выстоит в битве. Динка услышала чей-то надсадный вой и треск рушащейся стены. И весь мир потонул в огненной вспышке…

Жара не было. Было привычное уютное тепло родного дома. И свет за окном – обычный, дневной. Они с Сашей стояли, обнявшись посреди комнаты, словно не веря, что все закончилось. Наконец, Феникс осторожно отстранился от девушки. Посмотрел на нее потрясенным взглядом:

- Дина… - он хотел крикнуть ее имя, а получился еле слышный шепот. - Ты жива, девочка моя. И ты спасла меня!

Она медленно провела рукой по лицу.

- Что это было, Саша? И КАК мы оказались дома?

- Не знаю. Видимо, когда я спалил войско проклятого Мессира, мир, созданный его злобной силой, рухнул. А нас выбросило в нашу реальность. Постой!

Вспомнив что-то страшное, сержант побледнел и кинулся к ноутбуку. В тот же миг в комнату ворвался радостно вопящий что-то на своем языке Арчибальд. И бросил на клавиатуру оторванный от календаря листок с датой: 3 декабря 2017 года. Те же числа загорелись и в углу экрана.

- Как такое возможно? – воскликнула девушка.

Саша пробормотал, судорожно тыча в кнопки.

- Весь этот ужас случился в ноябре. Выходит, мы все это время блуждали в мороке Отражений? Но меня сейчас интересует не это!

Он открыл новостной портал. Навел курсор на дату: 12 ноября. Бесстрастные газетные строчки гласили:

- Очередная попытка теракта в городском метрополитене была успешно предотвращена.

- Мы изменили реальность!

Саша прикрыл на мгновение глаза, а потом рванулся к Динке, и сжал ее в объятиях.

- Девочка моя, мы победили!

И не было ни фанфар, ни праздничного салюта за окном. Не было даже сил на громкие и торжественные слова. Была только давно забытая тихая радость в душе. И нежность любимых губ, и свет родных глаз. Саша без конца целовал ладони жены с чуть заметными, исчезающими на глазах следами ожогов.

Динка снова плакала, но теперь уже от счастья. А на серую землю двора, кружась, ложились первые снежинки…

Девушка уже давно дремала на его плече, а Саша все никак не мог сомкнуть глаз, вспоминая и прокручивая в сознании все, что произошло с ними за это время. Но теперь боль не терзала его душу, сменившись светлой печалью и ясным сознанием честно исполненного долга.

- А все-таки должок-то я Родине вернул! – хмыкнул он. - Тут поганый Мессир оказался прав – нашлась и в Настоящем работенка!

С этой мыслью сержант готов уже был провалиться в сон, но тут тишину квартиры неожиданно разбил дверной звонок. Чертыхнувшись, Саша выскочил в коридор, и открыл дверь. В квартиру, чуть не снеся Феникса, влетела… разъяренная Женька! За ней маячила бледная Изольда, чередующая русские причитания с итальянскими ругательствами.

- Что за фигня у вас тут происходит?! – орала Птица. - Во что вы, идиоты влюбленные, опять вляпались?! На несколько месяцев нельзя одних оставить!

- Да мы тут, в общем… Мир спасали, как всегда… - лепетал бедный сержант, с трудом уворачиваясь от крепких затрещин Сказочницы.

- Мир они спасали! То-то меня глючило всю осень! То сны ненормальные снились, то в Новостях ТАКОЕ лезло, что лучше не вспоминать. Хотела тихо погрустить в одиночестве, ага! В середине ноября меня накрыло так, что выть хотелось!

- Мне тоже! – успел вставить Саша. – Я знаю.

- Молчи уже, пернатый собрат по отсутствию разума. Знает он! А ты в курсе, что я три ночи не спала пока вашу историю писала?! Точнее, переписывала, чтобы все живы остались! А позавчера, едва прилегла, чей-то знакомый голос, как рявкнет над ухом: "Быстро заканчивай, а то плохо будет!" Вот! Получите – распишитесь!

Женька сунула «флешку» в руку оторопевшему Саше.

- Потом зачтешь и скажешь, ТАК ли было? Надеюсь, я вам хоть как-то помогла, ненормальные мои!

- Конечно, помогла, Женечка! – проснувшаяся Динка, улыбаясь, вылетела в коридор. - Это же ваш голос я слышала, когда совсем отчаялась в поисках Саши…

И тут вдруг девушка побледнела и начала падать. Сержант мигом подхватил жену на руки. Изольда, заголосив еще громче, помчалась за флаконом с какими-то душистыми солями.

- Тихо, Маша, я Дубровский! – рявкнула Птица, чертыхаясь, и отыскивая в телефоне нужный номер. – Девочка просто переутомилась. Даже меня после этих Отражений мутит, тошнит и плющит! Щаз врача вызовем, укольчик сделаем, будет, как новенькая.

- Не надо укольчик! – замотала головой Динка, мигом приходя в себя. - Лучше соленых огурцов дайте!

Женька изумленно на нее уставилась, но благоразумно промолчала. И о чем-то горячо зашепталась с Изольдой…

Врач примчался очень быстро. К всеобщему удивлению, это оказался тот самый добрый «Айболит», что когда-то лечил Женю.

- Работы невпроворот, а тут еще друг попросил за него на Скорой подежурить - любезно объяснил он, целуя Птице руку. – Прелестная Женечка, как я рад видеть вас в добром здравии. А где же наша больная?

Динка нашлась в шкафу с театральными костюмами Изольды, закутанная для конспирации в черную мантилью и бархатный плащ Кармен.

- Ай-ай, такая большая девочка, а докторов боится - качал головой эскулап, увлекая за собой сопротивляющуюся пациентку. – Не бойтесь милая, не буду я вам делать никаких уколов. Ну, разве что один! То-оненькой такой иголочкой.

- Пусть Саша мне укол сделает! – возопила женушка.

И Фениксу пришлось опять играть роль медбрата. Потом по просьбе Динки муж удалился, а через короткое время Айболит вышел из комнаты, потирая руки и сияя.

- Я, конечно, не специалист в этой сфере. Но определенно могу вам сказать, молодой человек, что вскоре вас ждет прибавление семейства.

Саша чуть вздрогнул. Потом молча бросился в комнату. Дина сидела на постели, улыбаясь растерянно и немного испуганно. А в глазах светилась надежда, тревога и не заданный вопрос.

Сержант присел рядом, осторожно обнял ее за плечи. И тихонько сказал:

- Роди мне сына, счастье мое. Или дочку. А можно – обоих сразу!

- Олега и Асю? – тихо спросила она

Саша хотел ей ответить, но у него перехватило горло, и он только молча кивнул, и быстро отвернулся, скрывая выступившие на глазах слезы…

Тут Женя прикрыла дверь, и вся взрослая компания, обмениваясь смущенными улыбками, на цыпочках удалилась на кухню. А потом началась суета и суматоха: сержант носился по магазинам, а дамы – дружно хлопотали у плиты. Динку к этому процессу не подпустили, определив ей должность «смотрящего» за вечно путающимся под ногами попугаем. И подсовывая всякие вкусности на предмет «оценить и попробовать». В итоге за столом в нее кроме квашеной капусты и соленых огурцов уже ничего не лезло. Изольда попыталась было обидеться за свои фирменные плюшки, но Женя ее остановила.

- Не трогай девочку! Она сейчас и сама не знает – чего хочет? «Тот, кто сидит внутри» - существо привередливое. Я помню!

Когда все было съедено и выпито, народ дружно решил устроить себе небольшую «сиесту», ибо гости, явившись в дом ни свет, ни заря, на ногах уже стояли плохо. А может, просто выпили лишнего на радостях.

- Женя, можно тебя на два слова? – спросил Саша. – Ты мне как птица нужна. Только пойдем к тебе в кабинет – я заодно ноутбук оттуда заберу. А ты, Динка, помоги пока Изольде Карловне вещи разобрать.

Он не просто прикрыл в кабинет дверь, но и повернул ключ в замке.

- Женька! Выручай! Я понимаю, что ты устала с дороги, и полдня у плиты проторчала, но мне срочно нужна твоя помощь.

- Слушаю тебя.

- Тут не слушать, тут смотреть надо – вздохнул сержант, снимая рубашку.

- Мляяя – горестно протянула Женька и закусила губу. - Какой ты красавец! Это и называется - «допрос с пристрастием»? Кости хоть целы?

- Да целы, целы! – буркнул сержант. – И черт с ним, с названием! Лучше скажи - что делать с результатом? Можешь ты …эээ…скрыть последствия? Тут надо бы слегка огнем пробежаться. А то, как я, такой расписной, в супружескую постель лягу? Динку ведь теперь волновать нельзя.

- А она не в курсе?

- Нет, конечно! Я вчера, под тем соусом, что еле жив, спать упал одетый.

- Разумно. Хорошо, сейчас попробуем тебя полечить. Шторы только задерни, а то любопытные соседи решат, что у нас пожар.

Женька сложила ладони «лодочкой», сосредоточилась, а потом хихикнула.

- Щекотно! Как будто большого жука держишь, а он выдирается и скребется.

Потом осторожно приоткрыла в сомкнутых руках маленькую щелочку и заглянула внутрь. Огонек весело кивнул, словно здороваясь.

- Привет! – улыбнулась ему Женька. – Помоги нам, пожалуйста! Надо нашему Фениксу перышки пригладить да почистить…

И шагнула к Саше. Тот сначала вздрагивал и ежился под ее руками, тихо ругаясь сквозь зубы, а потом «замурчал», как довольный кот.

- Ну, вот и славно – улыбнулась она, любуясь результатом своих трудов. – Синяков почти не видно, да и все остальное выглядит не столь устрашающе.

И без сил рухнула в кресло. Саша метнулся к ней.

- Плохо? Принести что-нибудь? Коньяк мы, правда, приговорили…

- Нормально. Как говорят – ляг, поспи и все пройдет. Так и сделаю сейчас.

- Спасибо, Птица! – сказал он, благодарно чмокнув ее в щеку.- Золотые у тебя руки!

- Та нема за що! Мы, пернатые, как и сказочные волки, - своих не бросаем.

Женька шутливо подтолкнула его к двери.

- Иди уже, сержант, дай умереть спокойно! Пока твоя женушка не задумалась – что это мы тут с тобой за закрытой дверью делаем?

Но она зря волновалась, потому, что женушка беспечно хохотала с Изольдой, а Арчи расхаживал между ними, рассказывая какие-то театральные анекдоты.

- Не смею мешать! – пробормотал Саша, закрывая к ним дверь.

И поплелся в спальню, на ходу прислушиваясь к организму. Но, как ни странно, все было в полном порядке. Даже голова не кружилась. Динка тут же примчалась следом.

- Ты на меня не сердишься? – спросила она.

И ласково потерлась головой о его плечо.

- Нет – ответил он, уткнувшись лицом в ее волосы. – За что мне на тебя сердиться? Это я должен перед тобой извиняться. За все свои глупые слова и запреты. И за то, что тебе пришлось пережить. Как ты только выдержала этот ужас? Ты же ребенка ждешь!!!

Она отстранилась и заглянула ему в глаза.

- Не знаю. Я просто была твердо уверена в том, что добро побеждает зло. А жизнь – побеждает смерть. И еще - очень боялась тебя потерять. А про ребенка я тогда не догадывалась. Думала, что мне от происходящего плохо…

Саша помолчал. А потом задумчиво произнес:

- Да. Жизнь побеждает. Помнишь, в книге сцену, когда Олег попадает в камеру смертников? И видит на стене надписи. Типа – «долой Сталина» и «Оставь надежду, всяк сюда вошедший»?

Динка кивнула. И уточнила:

- Там еще было про то, что скитаясь из угла в угол по камере, он прочел одну, не замеченную им прежде: «Корабль плывет к весне».

- Да-да! Я ведь тогда решил, что автор романа приукрасила действительность. И, аки Станиславский, ей не поверил. О какой весне можно думать в ТАКОМ месте? Остальное было куда понятнее – там люди с жизнью прощаются. Эти скорбные надписи – их последнее слово на суде Истории. А потом, когда сам там оказался, и эту надпись увидел, то понял, что надежду у человека отнять нельзя. И победить – тоже удается не каждого. Расстрелять – можно, а вот победить – нет. Князь Дашков – тоже ушел не побежденным! Как я им тогда восхищался! А когда мы говорили с ним о детях, то вообще ему позавидовал. И пожалел, что никого на память тебе не оставил…

- Вы – ГОВОРИЛИ?!!

- Да. Мы с ним увиделись. Правда, ненадолго.

- А мне Харон рассказывал про Асю…

- Харон?!! Вот уж не думал, что он существует на самом деле!

- Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! – улыбнулась Динка. – И вообще, хватит о грустном. Давай думать о хорошем. Когда у нас в голове добрые мысли, мы видим вокруг себя сказку. Посмотри в окно – какой там закат красивый! И облака – совершенно малиновые! А еще – поцелуй меня. И повтори, что любишь...

- А что потом?

- А потом - зима и волшебство!

Глава 14. И лампа не горит, и врут календари…

Изольда Карловна легла спать, Женя, после короткого отдыха, уткнулась в ноутбук, собираясь поработать над Сашиной пьесой. И в квартире воцарилась тишина, прерываемая лишь бормотанием неугомонного Арчи. Динка заглянула в кухню. Попугай сидел на подоконнике, ласково приобняв крылом свою пернатую подружку. Перед ними стоял забытый бокал с шампанским, и Оракул время от времени окунал в него клюв, восторженно напевая:

Мы знали подвалы, тр-рущобы и цар-рские залы. Мы знали р-рассветное солнце и смер-ртную вьюгу. За то, что мы вместе – мы сдвинем, мы сдвинем бокалы! Навстр-речу др-руг др-ругу, навстр-речу др-руг др-ругу!

- Предлагаешь «продолжить банкет», Арчибальд? – рассмеялась Динка. – Но мне теперь шампанское вредно.

- Зато тебе полезно дышать свежим воздухом, моя дорогая - подхватил Саша. – Давай-ка пройдемся по вечернему Питеру. Тем более, что погода, наконец-то, наладилась. Как говорится, если день был не ваш, всегда можно смело присвоить себе вечер.

Они вышли во двор и, не сговариваясь, запрокинули головы к небу, подставив лица под прохладные, щекочущие касания снежинок. Пушистый, искрящийся в свете фонарей ковер укрывал двор, и рядом с детской площадкой уже стоял маленький, кривобокий, но жизнерадостный снеговик. Динка, тихо мурлыча «заметает зима, заметает все, что было до тебя», восхищенно разглядывала прозрачные кристаллики, тающие на ее варежке. Первый снег как всегда, пах, расколотым арбузом. Саша с наслаждением вдохнул его аромат и подумал:

- Белоснежный покров скроет прошлое, залечит раны, подготовит новый лист. Мне кажется, что в воздухе уже витает аромат свежей хвои. И мандаринов. Значит, уже не за горами время добрых чудес. Пора зажигать новогоднюю гирлянду и печь печенье. Все хорошо. Все хорошо.

Зимний Петербург был прекрасен, как счастливый финал самой светлой новогодней сказки! Улицы мерцали тысячами праздничных огней. Башня Городской Думы на Невском проспекте искрилась золотыми нитями, ее циферблат блестел, словно маленькая луна, и все это вместе напоминало теперь обиталище какого-нибудь волшебника. Сияли витрины магазинов, воздух уже, казалось, был наполнен ароматом хвои, мандаринов и корицы.

В проеме Арки Главного штаба виднелась гордо стоящая на Дворцовой площади ель-царевна в сверкающем звездном облачении. А повисшие над улицами серебряные нити новогодней подсветки превращали город в один огромный и прекрасный бальный зал. Саша и Дина остановились в Александровском саду возле светового фонтана. Его хрустальные «струи» лучились мягким, похожим на лунный, светом.

- Как красиво! – улыбнулась Динка. – Это чудо, наверное, создала Снежная Фея.

Саша не успел ничего ответить. Мимо них, топая башмаками по снегу, промчался … матрос в бескозырке. За матросом бежал парень в длинной серой шинели начала двадцатого века. Он подхватил на бегу комок снега и залепил его в спину матросу. Тот обернулся, и, весело расхохотавшись, показал солдату язык. Бескозырка слетела с головы, и «матрос» оказался девчонкой с короткими косичками…

- Реконструкторы балуются - усмехнувшись, объяснил оторопелым ребятам юноша в гимнастерке с видеокамерой в руке. – 7 ноября все торжества запретили, а мы все равно на улицах свои представления показываем. Забавно, правда?

- Ага – горько усмехнулся сержант. – Смешно. До боли.

Ряженые «революционеры» умчались прочь. А Саша повернулся к Динке и, предупреждая все тревожные вопросы и восклицания, просто начал ее целовать. А с башни Адмиралтейства на них задумчиво смотрели древние боги и герои, словно завидуя, что у них на Олимпе не было такого счастья.

Дина и Саша возвращались домой немного замерзшие и счастливые.

Возле витрины магазина детских игрушек девушка остановилась, разглядывая пупсиков, коляски, погремушки – словом все то, что вскоре обязательно должно было ей пригодиться. Сержант прошел чуть дальше. Вздрогнул и замер, глядя сквозь прозрачное стекло. Там, внутри, в светлой глубине, стоял блестящий дворец с зеркальным озером у крыльца. И на последней его ступеньке застыла Танцовщица в воздушном платье, протягивая руки к Оловянному Солдатику, глядевшему на нее неподвижно и печально. Какое-то хитрое устройство под потолком все время наметало на эту пару бесконечные потоки серебряных снежинок. На плечах и кивере Солдатика нарастали маленькие сугробы, он глядел на любимую, а она все бежала к нему сквозь снегопад, и никак не могла добежать! И в голове сержанта, никогда не писавшего стихов, вдруг начали складываться странные строчки:

Трубадур наших дней, оловянный солдат сам собой неказист и победе не рад. Он воюет с пургой, он уйдёт в снегопад, завтра будет другой оловянный солдат.

Дина шагнула к мужу, положила руку ему на плечо, тревожно и нежно заглянула в глаза:

- Что? – дрогнувшим голосом спросила она. - Опять – Прошлым накрыло?

Саша тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и крепко обнял жену:

- Нет-нет, родная, все в порядке. Это просто эхо прежних бед. Оно отзвучало и растаяло. Все хорошо. Идем домой. Женя с Изольдой нас, наверное, совсем заждались.

И они, не размыкая рук, направились сквозь метель обратно. Снег усилился, но теперь это был добрый снегопад. Он кружевной завесой скрывал наших влюбленных от всех любопытных глаз. Дина и Саша шли туда, где высоко под крышей тепло светилось окно, за которым их ждали самые родные и близкие люди. Снег заметал их следы, словно готовя чистую страницу для начала какой-то новой истории, где тоже будут и любовь, и беда, и борьба и, конечно же, счастливый финал. А где-то в темноте звучала песня:

И лампа не горит, и врут календари. И если ты давно хотела что-то мне сказать, то говори! Любой обманчив звук. Страшнее тишина, когда в самый разгар веселья падает из рук.... бокал вина. И черный кабинет, и ждет в стволе патрон. Так тихо, что я слышу, как идет на глубине.... вагон метро. На площади полки. Темно в конце строки. И в телефонной трубке эти много лет спустя.... Одни гудки.... И где-то хлопнет дверь. И дрогнут провода.., Привет! Мы будем счастливы теперь и навсегда. Привет! Мы будем счастливы теперь.... И навсегда!!!

После утреннего чая, Саша с Птицей опять ненадолго скрылись в кабинете.

- Перебиралась бы ты в Питер, пернатая! - сказал сержант, застегивая рубашку. – А то, когда тебя нет рядом, у меня душа не на месте.

Тут они переглянулись и дружно рассмеялись.

- Ясен пень! – сказала Женька. – Она ж у нас – одна на двоих!

- Ну да – вздохнул Саша. – Динка все переживала, что я тоже пропаду. Если вдруг ты на Радугу уйдешь…

- Ты и без меня прекрасно обошелся – в этом плане. А пропасть тебе жена не позволила. Надеюсь, ты ее в подробности не посвящал?

- Я похож на идиота?!! Она и так догадывается, что меня в «Крестах» не пряниками кормили. Но «весь список» я, естественно, не оглашал. И рассказал ей только про Олега.

Саша замолчал. И посмотрел на знакомый рисунок на обоях. Женьке даже показалось, что он уже не здесь…

- Да тут я, тут – отозвался сержант, словно прочитав ее мысли.

Потом подошел к ней, и неловко обнял.

- Останься с нами, пожалуйста! – снова попросил он. – Ты же мне родня.

- Твоя родня – это Динка – проворчала Птица. - И «тот, кто сидит внутри».

- Они – мое Будущее и Настоящее. А ты, птичка, в некотором роде - Прошлое. И тебе всегда можно сказать – а помнишь? И поговорить о былом…

Женя вздохнула, посмотрела ему в глаза и растрепала рыжую шевелюру.

- Я подумаю, Санечка – сказала она, и, улыбнувшись, добавила. - Сынок…

- Ага – согласился сержант. – Младшенький! Вот братцы-то мне обрадуются!

- Братцев пока – на фиг с пляжа! Я им уже внятно сказала: без внуков ко мне не появляться! А то, что за безобразие? Старшему уже четвертый десяток пошел, а мне и с коляской не погулять!

- Не переживай! Скоро нагуляешься. Нам с Динкой няньки пригодятся.

- Хи хи! Вот обещал же мне Павел, что у меня «исторические» внуки будут, а я не верила!

- Сколько штук обещал? – деловито осведомился Саша.

- Двоих – улыбнулась она. - Он тогда сказал: «будет у тебя внук или внучка. По исторической линии. Или – оба сразу. Станешь привозить их сюда. А я буду подглядывать за вами из портрета. Или прятаться где-нибудь за портьерой. А потом ловить тебя, и украдкой целовать».

Она замолчала и грустно посмотрела в окно.

- Ты сообщила ему, что приехала?

- Нет, конечно! Мне ж тогда придется в Гатчину отбыть. А разве можно вас тут без присмотра оставить, фрондеров малолетних?!!

- Неправда – забубнил было Саша. – Мы взрослые! И сами – почти родители!

И тут до него дошло.

- Так ты – ОСТАЕШЬСЯ? Ура!!! Женька, если бы ты знала - КАК мне тебя не хватает!

- Ремня тебе не хватает, балбесина! – буркнула она и тут же спохватилась. – Ох! Прости! Этого добра тебе и без меня перепало. До сих пор расхлебываем!

- Да ладно, сам же мечтал за книжку по шее получить. Вот и допросился. Зато в тюрьме я переосмыслил свою жизнь. Знаешь, я, наверное, уйду из театра…

- Как это? А как же пьеса, которую ты так хотел поставить?

- Поставлю обязательно. Ты же мне со сценарием поможешь? А потом – отыграем премьеру, и я уйду.

- Куда, если не секрет?

- Не секрет. В госпиталь, где твой Айболит работает. У них там санитаров не хватает. Мы с ним уже договорились. Надо же мне – династию продолжить…

Женька вдруг почувствовала, как чья-то холодная рука сжала ей сердце. Она прикрыла глаза и, словно наяву, увидела почти забытую картинку. Только ТАМ она не была собой…

ВОЙНА... Николай Огнев попадет на нее так, словно судьба приведет его за руку на эти кровавые подмостки. Однажды он увидит толпу людей возле особняка – это с вокзала привезут раненых. Их выносят на носилках из карет, а в доме уже работают доктора. Он просто подойдет и станет помогать. Пожилой врач, присмотревшись к высокому пареньку, позовет его к себе - разматывать грязные бинты и промывать раны.

- Почему именно меня? - спросит он и услышит:

- Руки мне твои понравились. Тонкие, длинные, артистичные пальцы. Чувствительные. Такие - не сделают больно.

Юноша до того набьет руку на перевязочной технике, что будет удивлять всех ловкостью, быстротой и чистотой работы. Выносливый, высокий, он будет ночами стоять в перевязочной. О его руках будут ходить легенды, а поездной врач скажет: «Твои руки, Николя, священные. Ты должен их беречь!»

Огнев освоит практику военно-полевой медицины настолько хорошо, что скоро сможет ассистировать при проведении хирургических операций…

- В санитарном поезде была книга, в которую записывалась каждая перевязка – вспомнила Женька. - Он работал только на «тяжелых». Легкие делали сестры. Когда закончилась служба - на счету было тридцать тысяч перевязок!

Возвращение с ТОЙ войны будет горьким. Николай не примет революцию и уедет с женой в Ялту, но новая война докатится и туда. Он снова пойдет работать в госпиталь, и не сможет бросить раненых. Последний пароход в Константинополь отправится без него. А потом – в город придут красные…

- Женька, что с тобой? Ты где? Вернись!

Голос Саши вырвал ее из печальных воспоминаний. Она через силу улыбнулась.

- Уже здесь, Санечка! Не волнуйся! Меня просто «санитарным поездом» накрыло.

- Санечка – задумчиво повторил сержант. – Меня так только мама звала…

- Тогда и я буду. В общем, я теперь понимаю, почему ты решил уйти из театра. Только Динке пока ничего не говори, не расстраивай девочку.

- Ага. Лучше пойду, обрадую, что ты остаешься.

- Иди, иди. А как-нибудь вечерком загляни ко мне. Я тебе про родителей расскажу. Посидим. Погрустим. Помянем…

Глава 15. Каруселька крутится – восход да закат. И облака плывут по щеке…

Птица хлопотала на кухне, а Динка, пригорюнившись, сидела в уголочке с кружкой остывшего чая в руках.

- Ты чего такая смурная? – спросила Женя, наконец, заметив ее состояние. - С Сашей поссорилась? Или на меня обиделась? Когда успела? Сержант еще спит, да и я – только встала. И кроме «доброго утра» ничего тебе не сказала.

Динка поставила кружку на стол и грустно вздохнула.

- Он у тебя в кабинете спит. А когда не спит, то вы с ним морду из монитора не вынимаете – все свой поганый сценарий пишете. И я Сашу совсем не вижу…

- Дурочка! Ты хоть понимаешь – почему он спит-то? Его же целый месяц на допросы таскали. И днем ложиться не давали. Вот он и отсыпается. Надо же ему в себя вернуться. Он, на минуточку, еще и работает иногда, ты не забыла?

- А зачем он у ТЕБЯ спит?!!

- Царица небесная!!! Ты о чем? У нас с ним амурных дел нет. Да и спит он не у меня под боком, а на раскладушке, хоть и в кабинете. Разницу улавливаешь?

- Улавливаю. Но все равно не понимаю – почему он опять сбежал?

- Потому, что ему кошмары снятся, от которых он орет и руками машет. Он же не хочет тебя напугать или, упаси Господи, ударить. Это – понятно?

Динка кивнула. Но после недолгого молчания снова пошла в наступление.

- А зачем вы с ним вчера водку пили?

Женька только выразительно на нее посмотрела, и честно постаралась проглотить половину слов, вертевшихся на языке.

- Доннер-веттер-патер-ностер!!! Ты, родная моя, на календарь хоть иногда смотришь? КАКОЕ вчера число было?

- Седьмое декабря. А что?

- Да практически – ничего. Для тебя. А для нас с сержантом – черная дата. Мало, что Николая Огнева в этот день расстреляли, так еще и деда моего шлепнули. Только этого «героя» Гражданской войны смерть нашла много позже, и в другом месте. Я, как сложила эти апельсины с лампочками, так за бутылкой и полезла. Хотя водку откровенно не люблю.

- Ты мне правду говоришь?

- Нет, блин! Сказку рассказываю! Тебе самой-то лед на Неве не мерещится?

Динка вздохнула.

- Мерещится…

- Ну, вот. Должна понимать – о ЧЕМ я говорю. Я тебе много чего могла бы рассказать, если бы не твое состояние. Нельзя тебя волновать.

- Меня – бросать нельзя.

- Да кто ж тебя бросил? Всем семейством с тебя пушинки сдуваем. Попугай уже Изольду к тебе ревнует и меня клюнуть норовит, гад пернатый. А ты на нас обижаешься.

- Так ты считаешь, что Саша меня не разлюбил?

- С чего бы это вдруг?

Динка опустила глаза.

- Ну, он же не хотел ребенка. Получается, что я его не послушалась…

- Хм! Не хотел! Все он хотел, только боялся. Время у нас такое – ненадежное. И потом, ты же видела – КАК он обрадовался!

- Ага. Только потом в игнор ушел. И к тебе в кабинет переселился.

Женька только руками всплеснула и едва не треснула «покинутую жену» тряпкой

- Черт! Хоть по рукам вяжите!!!

Потом села рядом и обняла девушку за плечи.

- Динка, будь человеком – не дури! Сейчас всем плохо – видимо, год такой. Не усугубляй, сделай милость!!! И мужа своего пожалей. Думаешь, ему легко жить с таким грузом за плечами? Но мы все-таки победили!!! Ты – спасла Сашу, он – Архивы. Да и Исаакий внезапно передумали отдавать. А все потому, что народ активно встал на защиту всего того, что ему дорого. А не выжидал, и не молчал, как в семнадцатом году. И мы с тобой – тоже встали….

Тут обе они немного поплакали. Потом помолчали. Динка – допила свой чай, а Женька – налила себе ненавистной водки.

- Что это вы тут делаете? – изумленно спросил Саша, появляясь на пороге, и переводя взгляд с зареванной Динки на стоящую на столе бутылку.

- Фигней страдаем! Не видишь?

- Вижу. А как же классическое – с утра даже лошади не пьют?

- Так то – лошади – улыбнулась Динка сквозь слезы. – А она у нас - птица.

- Попрошу без комментариев! – буркнула Женька. - Сначала поживите с мое – от Никиты Сергеича до Владим Владимыча, а потом указывайте – что мне делать и когда! И вообще, шла бы ты, девушка, спать – тебе полезно. А ты, сержант, завтракай и дуй в магазин – опять ты корм попугаю не купил. Вечно несешься с репетиции домой, как бешеная селедка, и про него забываешь.

- Виноват! Исправлюсь! Только я все-таки первым делом за интернет заплачу. Мы же с тобой не все материалы по Крыму дочитали.

- Да и хрен с ними! Сделаем паузу. А то у нас – как в анекдоте: «если долго сидеть в Сети – наступит утро, а если еще чуть-чуть – лето». Динка на тебя уже обижается. Считает, что пьеса тебе дороже, чем жена. Да и я, якобы, виды на тебя имею – раз ты ко мне переселился…

- Тааак! – расстроенно протянул Саша. – Началось в колхозе утро…

И посмотрел на Женьку.

- Мы же с тобой хотели, как лучше...

- А вышло – как всегда!

Пока они подводили грустные итоги, Динка благоразумно сбежала к себе. Нырнула под одеяло и притворилась спящей…

Женька яростно гремела посудой, срывая на ней свою досаду. И, разумеется, расколотила свою любимую кружку. Саша кинулся помочь собрать осколки.

- Оставь! – грустно сказала она. – Лучше пойди и попытайся с личной жизнью разобраться. Пока она у тебя не разбилась вдребезги, как эта чашка.

- Потом! – буркнул сержант. – Я пока не понял – чего мне сейчас больше хочется – поцеловать эту дурочку или отшлепать?

- Ну, как знаешь. Но я бы все-таки пошла…

- Я сначала нам с тобой кофе сварю, а то после вчерашних разговоров да грядущих разборок голова не на месте.

- Вари – согласилась Женька.

И уставилась в окно, за которым все шел и шел долгожданный снег…

- Вот так же, наверное, мело восемьдесят лет назад – подумала она. – Когда деду приговор зачитывали…

- Знаешь, Саша – сказала она, отставляя кружку. - В последнее время я сталкиваюсь с интересным фактом: пропадают комментарии, касающиеся, не политики – а истории.

Кто-то активно затирает слова о совсем простых вещах - о необходимости думать, о нежелании верить слепо. А сегодня было вовсе смешно - удалили мою любимую притчу с коротким комментарием о том, что мы приходим сюда, чтобы быть оригиналами, а не копиями. Это был ответ на заданный мне вопрос: "Атеист ли я?" Я не совсем атеист. Но вера моя не слепа. Каждый идет собственным путем, и я хорошо запомнила имена тех, кто прошел его от начала до конца - за одну земную жизнь. Имена тех, кто ни разу не солгал себе и другим. Это плохо кончается. Но это необходимо.

- А другие – благополучно забыли – возразил сержант. - И имена, и все, что с ними связано. Люди наивно думают, что спокойнее ничего не знать. А для этого надо не просто ЗАБЫТЬ. Надо уничтожить все следы и отголоски нашего Прошлого. Не зря же Мессир мечтал все архивы сжечь. Но ведь они как раз и есть – молчаливые свидетели нашей истории. Или, наоборот, кричащие…

Человек рождается не для того, чтобы бесследно исчезнуть никому не известной пылинкой. А еще, помнишь, Светлов писал – «И к будущему выходя навстречу, я прошлого не скидываю с плеч». Согласись - наше с тобой прошлое не всегда было безрадостным и страшным.

- Ну да. А еще оно было испытанием, которое мы с честью прошли. И это дает нам силы и надежду выстоять в новых битвах. Куда деваться, если нам такое время досталось, где без драки не обойтись? Как говорится, дефицит львов – не повод ценить шакалов! Эх! Хотела бы я «Дело» своего деда почитать! Да оно в Архиве ФСБ. Кто ж туда пустит? Ладно, Санечка, хватит уже об этом. Беги в магазин, и поскорее возвращайся. Надо барышню нашу утешить. А то, пока мы с тобой Прошлое по ролям расписываем, она себе в Грядущем свои кошмары придумывает…

- Динка! Ну, не сердись на меня! – твердил Саша, тщетно пытаясь откопать свое обиженное сокровище в ворохе одеял. – Скажи, что не так?

- Один ломает свои планы, чтобы в любой момент быть свободным для тебя – бубнили оттуда. - А другой - просто живет своей жизнью, и вписывает тебя в свои свободные минуты. Разница ведь есть…

- Дурочка! Нет у меня никакой СВОЕЙ жизни. ТЫ – моя жизнь! Я сегодня ночью все время думал, что вот с тобой мне все можно. Болтливым быть, или даже глупым, молчать или хромать, заплакать тоже можно, все - можно.

- Ага, думал! А чего же не пришел мне это сказать?

- В пять утра?!! Ну, не обижайся, пожалуйста! Хочешь, я прямо сейчас обратно переселюсь? Только прости, пока - вместе с ноутбуком. Меня ведь даже из театра отпустили, чтобы я пьесу дописал. Не могу же я теперь отказаться?

Но, если мы захотим, то можем слегка исправить положение. Давай забудем, все наши обиды и недоразумения. Пусть у нас сегодня будет День держания хвоста трубой и носа морковкой! Можно, конечно, слепить кого-то, кто будет делать это за тебя. Но гораздо интереснее примерить маску благополучия, как новый, удобный костюм. И оставаться в нем столько, сколько захочется!

А можно натурально отрастить хвост, и на все возражения вскидывать его восклицательным знаком собственной правоты. В любом случае, безмятежная улыбка помеси снеговика и сенбернара будет держать неприятности на хорошем расстоянии от твоей драгоценной персоны!

- Не будет – недовольно сказала Динка, разглядывая шрам. – Теперь у меня на всю жизнь останется эта «черная метка» …

- Какая метка? – спросил Саша, не отрывая глаз от монитора.

Женькиными молитвами и Махиными рекомендациями он почти закончил сценарий. Оставалось написать последнюю сцену.

- Паук.

Четыре маленьких шва поперек побледневшей, но широкой полоски и, правда, напоминали паучьи лапы.

- Не горюй, дорогой Джон Сильвер – улыбнулся сержант. – Это не «черная метка». Твой паучок – добрый. И лапы ему нужны, чтобы ощупывать дорогу.

Но Динка не поддержала шутливый тон разговора. И печально вздохнула.

- Все равно – упрямо сказала она. – Не хочу его видеть!

Саша захлопнул ноутбук, усадил жену на колени, и нежно поцеловал «паучка».

- Не хочешь – и не надо! Сейчас найдем Женю и попросим ее поработать с твоей лапкой. Птица у нас – большой специалист по удалению шрамов.

Динка помолчала, а потом спросила со вздохом:

- Ты поэтому и запираешься с ней в кабинете каждое утро?

- Ну, как тебе сказать… – начал было сержант. – Давай не будем сейчас уточнять, и вдаваться в печальные подробности…

Потом снова поцеловал раскрытую ладошку, и добавил, уходя от ответа на щекотливый вопрос:

- А я бы паучка оставил. Он – предвестник удачи. И твой орден. За стойкость и мужество. Знаешь, ты оказалась сильнее меня. Потому, что я слишком быстро поверил в то, что ты погибла. Я искренне думал, что спасаю тебя, отправляясь на беседу к Мессиру. Но потом понял, что своего слова он не сдержит. И все его лживые обещания – не более, чем ловкий ход. Чтобы заставить меня уничтожить наше прошлое. И нашу ПАМЯТЬ заодно.

- Но сотрудничать-то ты с ним все равно отказался! Хотя тебя там … мучили - на этих словах голос Динки дрогнул. - Значит, ты тоже герой. И, вообще, ты, кажется, забыл, КТО из нас Феникс? Это же ТЫ уничтожил врага!

- Без тебя, дорогая моя женушка, я бы ничего не смог. Я был бессилен против его войска. И против его оружия. Все, что мне тогда оставалось – это достойно принять смерть. А ты все это время верила в то, что я жив. И этим меня спасла. До сих пор не понимаю – КАК ты меня нашла?

Динка вздохнула.

- Как ты уже сам сказал - не будем уточнять, и вдаваться в печальные подробности. Я просто случайно наткнулась на стихи Ахматовой. И вдруг поняла – в каком времени оказалась. А тогда все женщины искали своих мужей в «Крестах». А еще я очень испугалась, что ее строчки – станут пророческими – и я тебя потеряю…

Не на листопадовом асфальте будешь долго ждать. Мы с тобой в адажио Вивальди встретимся опять. Снова свечи станут тускло-желты и закляты сном. Но смычок не спросит, как вошел ты в мой полночный дом. Протекут в немом смертельном стоне эти полчаса, прочитаешь на моей ладони те же чудеса. И тогда тебя твоя тревога, ставшая судьбой, уведет от моего порога в ледяной прибой…

Эпилог. К солнечному берегу, к острову Спасения чей-то обязательно доплывет корабль!

(эта осень будет совсем другая...)

Конец октября выдался на удивление теплым. Золотые клены Гатчинского парка кострами горели в прозрачном осеннем небе. Было удивительно тихо, легкий ветерок чуть покачивал пестрые лодочки листьев на воде Белого озера. Солнечные лучи неторопливо скользили по дорожкам, и кроны столетних деревьев вспыхивали всеми оттенками янтаря. Динка, улыбаясь, катила коляску вдоль стены дворца, а Саша нес малыша на руках, то и дело важно говоря ему:

- А вот, Олег Александрович, извольте обратить свое внимание на сию замечательную скульптуру. Это памятник его величеству Павлу Петровичу Романову. Когда вы подрастете, мы непременно вас ему представим.

- Представим ко двору, как юного пажа? – рассмеялась Динка, целуя малыша, а потом и мужа.

- Ага! Непременно! А вдруг наш сын станет знаменитым историком? Представляешь, сколько ценных сведений о событиях 18 века он почерпнет прямо из первых рук?

- Ну да. Заодно представлю выражение лиц его школьных учителей, когда Олежек спокойно скажет, что все это поведал ему лично сам государь император.

- Ладно, не будем раньше времени пугать ребенка. До школы ему пока далеко.

Семейная пара направилась дальше и остановилась у воды. Сержант поднял сына повыше:

- Смотри, какая красота, малыш! Озеро, сказочный парк, замок. А вот здесь папа твоей маме ручки целовал. Когда вырастешь – тоже будешь приезжать сюда на свидание с любимой девушкой.

Маленький Олег смешно морщил носик и удивленно таращил серо-синие, как у матери, глаза. Налетевший ветерок шаловливо растрепал выбивающиеся из-под шапочки рыжие прядки.

- Олегу Александровичу кушать пора и спать - улыбнулась Динка, забирая ребенка у мужа, и укладывая малыша обратно в коляску. – Вечно ты, Сашка, впереди паровоза бежишь. Какие - такие девушки и свидания? Он у нас еще маленький!

- Вырастет быстро наш сынок! – усмехнулся сержант, обнимая жену. - Мы даже ахнуть не успеем. Кстати, а как насчет дочки? Помнится, мы хотели еще и Асю! Или ты передумала?

- Не передумала - вздохнула Дина, прижимаясь к плечу мужа. – Раз МЫ хотим.

И они пошли дальше, тихо говоря какие-то ласковые слова…

Возле знакомого ручья они опять остановились. Сержант подмигнул жене. Зачем-то взял в руки несколько опавших листьев, пару веточек. И, ловко смастерив кораблик, опустил его на воду. Золотой кленовый парус блеснул посреди прозрачных струй, и быстрая вода понесла его вперед, к уже алеющей вдалеке, черте горизонта. Динка махала вслед убегающему чуду маленькой сынишкиной ручонкой.

- Смотри, папа, как мы умеем! Ну-ка, расскажи нам скорее – куда кораблик поплыл?

- В светлое будущее – сказал Саша. – Это же классика жанра! Помнишь, как у Галича?

И он негромко напел:

А когда забулькают ручейки весенние, дальнею дорогою, синевой морской поплывет кораблик мой к острову Спасения, где ни войн, ни выстрелов - солнце и покой.

- Грустная песенка – вздохнула Динка. – Маленьким мальчикам такие песенки не нравятся. Там дальше страшные слова:

Я кораблик ладила, пела, словно зяблик. Зря я время тратила - сгинул мой кораблик. Не в грозовом отблеске, в буре, урагане. Попросту при обыске смяли сапогами, смяли сапогами...

Саша ответил не сразу. Помолчал, посмотрел сначала на небо, по которому плыло оранжевое облако. Потом – на его отражение в воде ручья. На смешной кораблик, убегающий по волнам. Вспомнил прочитанную книгу, и надпись на серой тюремной стене…

- Согласен – сказал он. - ЭТИ слова – страшные. Но песенка-то заканчивается другими.

Но когда забулькают ручейки весенние, в облаках приветственно протрубит журавль. К солнечному берегу, к острову Спасения чей-то обязательно ДОПЛЫВЕТ корабль!

- Плыви, кораблик, к весне! – прошептала Динка.

- На счастье! – улыбнулся сержант.