Хроники отеля "Уайтвуд". Сны в городе призраков

1. Княжеская прихоть

И Гоголь гонится за мной по потрясённой мостовой.

1. Княжеская прихоть

С момента посадки в Северный экспресс в бельгийском Остенде Виктор Тодд чувствовал себя так, словно всё это происходит не с ним. Экспресс поразил его громоздкой роскошью, за которую сам он не заплатил ни пенни, и вся эта авантюра с приглашением от русского князя выглядела подозрительным розыгрышем.

— Собственно, а что ты теряешь? — спросила Грейс Уэйнрайт, под крышей которой, в отеле «Уайтвуд» на Лавандовой улице он жил много лет. — Когда бы ты ещё выбрался в Россию, и, главное, зачем?

«Зачем» это был главный вопрос. Письмо от Феликса Юсупова, оформленное на гербовой бумаге Русского общества Оксфордского университета (они заказали собственную бумагу!) выглядело слишком солидно, однако Грейс напомнила Виктору про японского генерала, который жил в этом же отеле во время дипломатического визита1, и о том, насколько в тот раз всё вышло наилучшим образом. В том числе, конечно, не без помощи самого Виктора. С её точки зрения русский князь был фигурой того же рода.

Навели справки. Князь с 1909 года учился в Оксфорде, где и основал это самое Общество с целью популяризации русской культуры. Он шалопай, сказала Грейс, хороший товарищ и противник правил, артистичный любитель розыгрышей и провокатор, но ты для него слишком мелкая сошка, чтобы быть целью. Ты не его круга. Скорее, ты инструмент.

— Его интересует теория игр? — предположил Виктор. — Люди почему-то думают, что математика способна дать им абсолютную формулу выигрыша. Может, он игрок?

— Насколько мне известно, он наследник сказочного состояния, и родители желали бы устроить его брак с племянницей царя. В этом мире нет ничего такого, что юный Феликс не мог бы получить. Право, Виктор, неужели тебе не любопытно?

Экспресс летел через прусские земли: четыре вагона, багажный вагон и вагон-ресторан. Виктор наслаждался покоем в одиночном купе, оплаченном русскими деньгами, и жалел, что путь занимает всего пятьдесят часов.

В Вержболово пришлось выйти и пересесть в точно такие же вагоны той же железнодорожной компании, но на другой колёсной базе: русская колея шире европейской. Для человека, более склонного к метафорам, это свидетельствовало бы о пересечении некоей границы сред, о переходе в другой мир со своими законами, где всё иначе, но Виктор просто вышел из вагона и спустя полчаса сел в другой, не заметив разницы.

Прибыли на Варшавский вокзал, и, охваченный смутным беспокойством, Виктор начал выглядывать встречающего: князь Феликс обещал, что «будет человек». Сам Виктор по-русски знал только "спасибо«,и был заранее предупреждён, что чистая публика в России владеет, в основном, французским и немецким языками — они входят в обязательную школьную программу. Английский в чести в Мореходном училище, у коммерсантов и инженеров. Ну и ещё если кому с детства повезло с бонной-англичанкой. Сам Виктор, увы, никаким языком, кроме родного, не владел.

Юсупов не подвёл, на платформе действительно стоял человек с внешностью английского дворецкого, с табличкой, на которой честь по чести латиницей было выведено «Mr. Todd». Он взял чемоданы и почтительно проводил Виктора до машины, ожидавшей перед вокзалом. Расспрашивать о чём-то шофёра показалось Виктору нарушением правил хорошего тона, даже если бы он во что-то ставил эти правила. Хотя, надо признать, «Уайтвуд» сильно поколебал его первоначальные жизненные установки.

Широкие улицы русской столицы напомнили Виктору виденный мельком Париж, автомобилей здесь было не меньше, хотя попадались и конные экипажи, и даже гружёные товарами или углем телеги, хотя и редко: видимо, их движение в центре было ограничено. Дома вдоль улиц стояли бок о бок, вплотную друг к другу, как в Лондоне, каждый был наособинку, каждый непохож на соседа, и были высоки, казалось, до самого неба. Может, потому, что само небо выглядело низким, а облака на нём — тяжелыми, хотя и летели в сторону моря довольно быстро.

А вот на Стокгольм, где он читал как-то лекции, вообще не было похоже.

Всю дорогу Виктор задавался вопросом, во что же он ввязался. Он никогда не был любителем приключений, более того, он никогда не был положительным героем. Он не наслаждался чувством опасности и старался опасностей избегать. Ему, признаться, даже показалось, что Грейс Уэйнрайт подставила его, втравив в авантюру.

Потом авто выкатило на площадь, запруженную народом. То есть это сначала Виктор подумал, будто это площадь, но оказалось, что это широкий мост, почти во всю ширину площади, в которую он затем переливался. На ближней стороне высился конный памятник какому-то из русских императоров2, восхитивший Виктора тем, что многотонный конь вздыбился, опираясь всего на две точки. На противоположной стороне громоздился довольно мрачный собор с золочёным куполом, почему-то напомнившим ему Пантеон. Да, опять Париж. Почему он всё сравнивает с Парижем? Потому что там Тони Дюнуа?

Справа во всю длину площади тянулся корпус гостиницы «Англетер», но к парадному подъезду путь был перекрыт. Слишком много народу ждали кого-то, и возбуждение нарастало. Шофёр опустил перегородку, отделявшую его от пассажира, и Виктор сообразил, что ему предлагают принять решение.

— Я выйду, — сказал он, надеясь, что будет понят.

Тот кивнул, и, указав рукой, произнёс слово «автопробег», и ещё — «Руссо-Балт» и «Нагель3».

В самом деле, толпа чуть раздалась, давая дорогу нескольким автомобилям с эмблемой «Руссо-Балт», и приветствовала криками их водителей. В воздух полетели котелки и фуражки, причём дамы кричали едва ли не громче, чем мужчины. Виктор выбрался из машины и закраиной узкого тротуара пробрался в парадное. Шофер внёс за ним чемодан.

Что ж, это был великолепный отель, не чета скромному «Уайтвуду», который довольствовался скромным контингентом и репутацией «тихого места». «Англетер» был каким угодно, но уж точно не тихим. Два ресторанных зала по обе стороны от стойки блистали люстрами, столовым серебром и бриллиантами дам. Портье учтиво поклонился и приветствовал мистера Тодда на безукоризненном английском. Ключ к номеру 5 ожидал его вместе с пакетом на его имя. Пакет был подписан изящно-небрежно, князем Юсуповым, и эта подпись как будто гарантировала Виктору неограниченный кредит. Внезапно и коротко он вдруг пожалел, что это не «Уайтвуд».

— Просили передать, — сообщил портье, наваливаясь грудью на стойку, — молодой князь Юсупов посетит вас завтра ввечеру, после восьми. До тех пор вас просят отдыхать, ни в чём себя не ограничивая. Ресторан, — последовал вальяжный жест в сторону оного, — и бар в вашем распоряжении.

Виктор внезапно решился:

— Скажите, я могу подать объявление в газету?

— Конечно, мы рады будем вам услужить. Прошу вас, напишите текст, а я пошлю человека к Метцелю в «Центральную контору объявлений».

— Они примут английский текст?

— Они примут даже турецкий, я полагаю.

— Это хорошо.

На предложенном листке с фирменным знаком «Англетера» Виктор написал : «Британскому путешественнику требуется секретарь и помощник со знанием английского языка. Обращаться в отель „Англетер“ на рецепцию с 9-00 до 11-00». Он вполне сознавал, что без языка будет только игрушкой в чужих руках, и не хотел полностью доверяться человеку Юсупова, буде тот решит кого-то к нему приставить. Случайный человек в этом смысле его устроил бы больше.

1 История с японским генералом рассказана в повести «Тайны отеля «Уайтвуд».

2 Николаю I

3 Андрей Платонович Нагель, российский автолюбитель, участник нескольких европейских автопробегов на автомобиле «Руссо-Балт».

2. Владелец заводов, газет, пароходов

Первый день в Петербурге близился к концу, Виктор захотел прогуляться перед ужином, чтобы хоть немного осмотреться. Портье дал ему карту, и, сориентировавшись по ней, он решил выйти на набережную и окинуть взглядом исторический центр, чтобы составить собственное представление. Чтобы иметь право говорить, что он тут был.

Он достиг набережной в несколько шагов и встал, как вкопанный, поражённый... водой. Её количеством и фактурой. И цветом. Милая старая Темза, грязно-коричневый ручеёк, река-трудяга, показалась ему убогой и бедной старухой на фоне... вот этого. Уж на что не был сентиментален. Ничего, более державного, не приходилось видеть прежде. И направо, и налево, и через реку — стояли дворцы, величие и роскошь навалились на плечи, как гранитные плиты, в единый миг превратив его из дорогого заморского гостя в пренебрежимо малую величину. В довершение же всего сбоку, справа, поднырнул под тучи единый солнечный луч и упал на шпиль церкви в крепости на острове, и золотая игла прошила небо, и самого Виктора ударила по глазам. Громады мостов угадывались в сумерках по обе стороны, но он сообразил, что не сможет пересечь ни один до наступления полной темноты.

Было ветрено и сыро. Дальний берег угасал, оставляя видимой только узкую полоску набережной и первых этажей, куда достигал свет уличных фонарей. Словно кружевная оторочка по краю темной реки, временами взблескивающей как нож убийцы. В этот момент Виктор подумал о смерти. О смертях. И поспешил вернуться в «Англетер».

В ресторане его немного отпустило, он поужинал, не привлекая к себе особенного внимания посреди великосветской толчеи, бриллиантовых дам и фрачных кавалеров, звона бокалов и брызг шампанского. Официанты говорили по-английски, и не успел он заикнуться, как ужин был отнесён на счёт князя Юсупова. Виктор заметил себе завтра с утра наведаться в банк, чтобы обналичить княжеский чек, переданный ему вместе с письмом от князя Феликса. Однако, покончив с ростбифом, он почувствовал себя не в своей тарелке. Люди вокруг все были компаниями, либо парами, они шумели и весело проводили время. Если бы он был не один, он бы, может, вёл себя так же, но, помимо прочего, это был не его круг. Виктор Тодд не раз говорил, что у него есть деньги, но на фоне этого города и этого отеля он был... рядовым преподавателем своего колледжа, который с умом использовал теорию вероятностей в азартных играх. Существом неопределённого статуса с невнятной миссией, пешкой в чужой игре. Или козырем в рукаве, но пока он себя козырем не чувствовал.

Посему переместился в бар, полагая, что там ему уместно будет находиться в одиночестве. Так и случилось, здесь было тише и так же действовал кредит князя. И виски они заказывали лучший, из Шотландии. Он слышал, что с начала прошлого века Англия вошла у русских в моду. До того, что ради коммерческих отношений с Англией их император отважился перечить самому Наполеону, и к чему это Наполеона в конце концов привело. Впрочем, Бог с ним, с Наполеоном. Зачем нам тут Наполеон?

Человек, молча смаковавший свой виски чуть поодаль, принят был Виктором за стереотипного русского барина, пока не взмахнул рукой с возгласом "Repeat!«Округлый в плечах, с густыми сивыми кудряшками, расчёсанными на пробор, вовсе не имевший шеи, с лицом добродушным и румяным, выражавшим природную приветливость. Ему бы чаи гонять да закусывать блинами...

— Отличный у них виски, мистер! — сказал незнакомец. — Останавливаюсь в «Англетере» только ради него, да потому ещё, что тут все говорят по-английски. Вы позволите?

Он легко поднялся и пересел к Виктору, оказавшись на удивление невелик ростом. Виктор представился.

— Меня зовут Хьюз. Джон Хьюз1. Я занимаюсь сталью. У меня металлургический завод на юге России.

— Россия — хорошее место для бизнеса, — сказал Хьюз. — Тут непочатый край ресурсов и много толковых ремесленников, инженерная школа тоже хороша. Я слышал, многие предпочитают Индию или Китай, мол, там труд дешевле, но тут мастеровые очень хороши, и государство охотно вкладывается в армию и флот — а значит, в сталь. Да, я привёз с собой сто человек и восемь кораблей оборудования, но теперь наши рельсы по качеству превосходят даже английские. В России рельсов, как вы понимаете, нужно куда больше, чем на нашем с вами маленьком острове.

Он засмеялся: ему доставляло неизмеримое удовольствие говорить о себе. Виктор подумал, что Хьюз озвучивает свой внутренний монолог.

— Я прожил отличную жизнь, — сказал тот. — У меня семеро толковых сыновей и дочь. Две было дочери, потому что Маргарет, увы, умерла. До меня в этой забытой Богом глуши от силы сто пятьдесят человек жило, а сейчас их там тридцать тысяч. Я построил им больницу и школу, и англиканскую церковь...

— Да, мистер Хьюз, — согласился Виктор, уразумев, кто перед ним, — ваше поколение история вообще признает... чем-то из ряда вон. Торжество промышленности и прогресса, эпоха надежд человечества.

Он умолчал о том, что это была эпоха экономического закабаления рабочего класса, возможно, потому, что сам не имел никакого отношения к рабочему классу, и потому ещё, что рабочее движение его несколько пугало, пусть он даже ему сочувствовал.

* * *

Была уже полночь, когда Виктор, раскланявшись перед Джоном Хьюзом, покинул бар «Англетера» и удалился отдыхать. Номер 5 располагался на втором этаже, справа по коридору, окна выходили на Исаакиевскую площадь. Обставлен был дорого, но загромождён. Кроме кровати, туда впихнули диван с двумя креслами и козетку, умывальный столик, рабочий столик и ещё журнальный столик, и камин с каминной полкой, которая тоже вполне себе столик. Так что, будучи по площади вдвое больше, чем его привычный номер в «Уайтвуде», этот казался теснее. К тому же тут были какие-то совершенно невероятные потолки, терявшиеся в вышине во мраке, и обои в вертикальную полоску, которые визуально ещё сужали пространство и вытягивали его ввысь.

Тепло, но... не очень тепло. Стоял ноябрь, и в окна ощутимо дуло. Виктор задёрнул портьеры и заглянул в шкаф, рассчитывая найти там что-то похоже на грелку. Не нашёл, зато обнаружил дополнительное одеяло, чему оказался рад: не придётся класть пальто поверх одеяла. Также в шкафу нашёлся стёганый халат и меховые туфли, которые пришлись весьма кстати.

К слову, грелка оказалась в постели, в ногах, и вроде бы ничто не мешало Виктору насладиться отдыхом — а виски в хорошей компании даже оному и способствовал! — но сон не шёл. Снизу из ресторана доносились приглушённые звуки продолжавшегося веселья, от парадного подъезда отъезжали авто, чьи бледные огни полосовали потолок и стены, просачиваясь в комнату сквозь портьеры. Виктор ворочался с боку на бок, но сон к нему не шёл.

Потом он всё-таки замерз и выбрался из-под одеяла, чтобы накинуть сверху пальто. Потрогал две вертикальные трубы, посредством которых обещали паровое отопление — они оказались ледяные. Виктор выругался в адрес дирекции, которая экономила по ночам, и подошел к окну, которое всё ещё освещалось снаружи, но как-то странно. Лучи света поднимались от земли вверх, что вообще-то не свойственно автомобильным фарам, а, попадая в комнату, перекрещивались на потолке. Шум ресторана... Виктор понял, что уже некоторое время это не был шум беспечного и пьяного гуляния. Это была музыка, симфоническая, высокая и грозная, очень волнующая, но слышащаяся издалека, чуть ли не из его собственного подсознания, никогда прежде не склонного к музыке. Внезапно, ему стало не по себе, и он дал себе обещание сократить вечерние посиделки в баре, насколько бы они ни были познавательны и полезны для связей.

Раздёрнув портьеры, он выглянул в окно.

Он ожидал увидеть озеро золотого света из окон ресторана первого этажа, мрачную громаду собора справа и великолепную статую слева, но пространство перед ним было залито лишь мертвенно-голубым. Статуя забита в короб, как в гроб, как будто император в подражание языческим вождям был похоронен вместе с конём, а в небе... в небе плыли чёрные киты! Бледные лучи натыкались на их выпуклые бока, и стало ясно, что это аэростаты. Несколько аэростатов, как будто прикрывающих центр города от угрозы сверху, но что могло грозить столь огромному городу сверху? Площадь заметена снегом и не чищена, а через площадь медленно, как поздние осенние мухи, тянулись люди.

Люди были закутаны в платки и тулупы так плотно, что было непонятно, как они вообще могут шевелиться, и каждый из них волок за собою санки. На некоторых громоздились большие жестяные бидоны: эти, понятно, двигались к реке, словно в их домах вода не лилась, как ей это подобает, из крана, а счастливцы, бредущие им навстречу, тащили уже полные бидоны воды.

На других санях были приторочены большие продолговатые предметы, тоже завёрнутые в тряпье, иногда превосходящие в росте того, кто тащил самые сани. Виктор внезапно содрогнулся. Этот город слишком много знал о смерти.

* * *

Вне себя Виктор выскочил в коридор и замер возле своих дверей, потому что здесь был совсем другой мир, нежели тот, куда он только что окунулся. Здесь по-прежнему разливался роскошью дорогой отель, снизу играла модная американская музыка, невыразимо пошлая после той, другой, но на этаже явно что-то происходило. Подле номера 2 напротив и наискосок толпились служащие, которые явно не обрадовались свидетелю.

— Что случилось? — спросил он, но его не сразу поняли, видимо, рядовые работники английского не знали. В этот момент из дверей двое особенно дюжих на покрывале вынесли тело. Несли с трудом, потому что покойный был тяжёл, и они ещё старались заслонить его от постояльца, оказавшегося на пороге так не вовремя. Следом за ними вышел пожилой господин с чемоданчиком, видимо, доктор. Тело уложили на каталку и мимо застывшего в дверях Виктора протолкали в дальний конец коридора, к грузовому лифту, чтобы разместить покойного в холодном подвале, пока его не заберут родственники или их поверенные. Вся процедура выглядела донельзя циничной и сильно противоречила той предупредительной любезности, с какой Виктора утром встречали на рецепции. К тому же Виктор мельком увидел широкое лицо, обрамлённое седыми купеческими кудряшками, и узнал его.

1 Джон Джеймс Хьюз или, как принято, Юз — британский инженер и сталепромышленник валлийского происхождения, изобретатель лафета для тяжелой артиллерии и обладатель патента на производство корабельной брони. Купил у графа Кочубея концессию на строительство металлургического и сталелитейного завода на юге России. На основе данного предприятия вырос рабочий посёлок Юзовка, в настоящее время — город Донецк. К описываемому времени мёртв уже 22 года, но в концепции «Уайтвуда» это пренебрежимое обстоятельство.

3. Декорации, костюмы и грим

Ночь, мягко говоря, не задалась. Виктор лишь под утро сумел заснуть, и, понятно, встретил утро не в лучшем расположении духа, когда в половине восьмого его разбудил коридорный. Пальто, которое он совершенно точно положил на кровать поверх одеял, обнаружилось почему-то в шкафу на своём законном месте, и в номере было относительно тепло. По-питерски, сказал бы знаток, не по-московски, но Виктор в Англии привык к неотапливаемым спальням. Площадь под окном выглядела как обычно: несколько слякотная, полная разносчиков утренних газет, шнырявших буквально под колёсами авто. Чиновники ехали в министерства, лавочники открывали магазины, все спешили по делам. Напротив гостиницы высилось какое-то военное ведомство, отмеченное двумя мраморными львами. Оставалось предположить, что ночные ужасы ему приснились.

Вяло умылся и спустился в ресторан к завтраку, и даже блины с икрой а-ля рюсс не сделали его счастливее. Спросить пива для снятия похмельного синдрома — он предположил, что в нём всё дело! — он постеснялся, зато выпил достаточно кофе. Кофе не взбодрил его, а скорее разозлил, и он в сотый раз спросил себя, что он тут делает. Впрочем, ответ на этот вопрос ему обещали сегодня вечером, и следовало проявить чуточку терпения.

Покинув ресторан, Виктор подошёл к вчерашнему портье и задал ему обтекаемо сформулированный вопрос: верно ли, что среди постояльцев «Англетера» числится известный мистер Джон Хьюз?

Портье моргнул, словно не сразу понял, о ком речь, а затем как будто обрадовался тому, что может удовлетворить запрос. Даже просиял.

— Ах, конечно, мистер Юз! Да-да, это один из наших самых знаменитых гостей! Замечательный человек, оставивший по себе благодарную память потомков. К сожалению он скончался в «Англетере» в 1889м году, родственники увезли его тело на родину и похоронили в Англии. У нас есть его памятный портрет в галерее почётных постояльцев. Сказать по правде, я даже помню его.

В 1889ом году? Двадцать два года назад? Да я около полуночи сегодня с ним пил... Это... это математически неформализуемо в теории, предполагающей время абсолютной прямой.

Ощущение удара из-за угла. Такие вещи сходили времени с рук только в одном месте на земле, в отеле «Уайтвуд». Там время выписывало причудливые спирали, но «Англетер» не «Уайтвуд», иначе... иначе пальто осталось бы там, куда он, Виктор, положил его ночью! Или следует предположить, что это он, Виктор, здесь «Уайтвуд»? Что он притащил «Уайтвуд» с собой?

Эту гипотезу стоило проверить, и Виктор решительно запретил себе вечерний виски. На виски же можно списать всё, что угодно? Ох, лучше бы это был виски.

— Мистер Тодд, мистер Тодд! — окликнул его портье, когда Виктор в задумчивости двинулся к себе наверх. — Вас ожидают. К вам пришли по объявлению!

— Конечно, я готов принять. Просите.

* * *

Вошёл мальчик лет семнадцати, совершенно гимназического вида: худенький и голубоглазый, очень застенчивый, но речь, тем не менее, начал на совершенном английском. Право, у него была лучшая речь, чем у самого Виктора. Скулы пылали румянцем смущения, и в какой-то момент работодатель заподозрил, что это переодетая девочка.

Мысль о девочке трансформировалась в воспоминание о Иезавель1, Виктора против воли передёрнуло, но секунду спустя он вспомнил, что, в сущности, Иезавель была не так уж плоха и поддавалась дрессировке в умелых руках Грейс Уэйнрайт2. При воспоминании о Грейс Уэйнрайт его передёрнуло еще сильнеё.

Мальчик сказал, что его зовут Эраст. Он и фамилию назвал, только Виктор её не запомнил.

— Скажите, молодой человек, ваша семья не будет против того, что вы работаете?

— У меня нет семьи, — без всякой видимой эмоции сообщил юноша. — Мать умерла давно, отец же пал жертвой пагубных страстей, разорился и... В общем, выходит так, что я один решаю, буду ли я против чего-то или нет.

— У вас прекрасный английский. Где вы приобрели такие навыки?

— Моя бонна была англичанка. Единственная верная ставка, которую сделал мой покойный родитель, была ставка на моё образование.

— Верно ли я понял, что ваш покойный отец имел склонность к азартным играм? А сами как вы к ним относитесь?

— Я их ненавижу. Но врага следует знать в лицо.

Виктор шевельнул бровью. Какой-то характер тут угадывался.

— Вы могли бы продолжить ваше образование, или?..

— Мне прискорбно признаваться, однако мне нужны деньги. Согласно уложению «Об экзаменах на чин» штатский чиновник, претендующий на коллежского асессора, должен иметь диплом о завершённом университетском образовании, но в Университет меня без денег не возьмут, и на приличную работу соответственно моим интересам и склонностям мне также до восемнадцати лет не устроиться. Даже письмоводителем в ведомство.

— А что именно соответствует вашим склонностям, господин Эраст?

— Я бы хотел служить в полиции, — бесхитростно ответил тот. — И не соблаговолите ли, мистер Тодд, сообщить, какого рода помощь вам от меня потребуется?

— Ничего такого, что заинтересовало бы полицию, — с некоторой иронией ответил Виктор, и заметил, что укол прошёл. В самом деле, письмоводителем его, может, и не возьмут, но вот филером — ничто не мешает. — Мне нужен переводчик... постоянно нужен, потому что всерьёз учить русский язык не входило в мои планы. Моё пребывание здесь не будет долгим.

— Пусть вас это не беспокоит, — юноша вздёрнул аристократический подбородок, — вам не придётся брать на себя ответственность за мою судьбу.

— Отрадно это слышать. К тому же мне нужен подсказчик: в какое ведомство мне обратиться, как пройти-проехать в нужное место, сколько платить извозчику, где находится банк, как я должен одеться, чтобы вызывать уважение, и как мне себя вести. Пусть я не пробуду тут долго, но я не хочу оказаться ни жертвой, ни посмешищем. И, я полагаю, вы сами понимаете, что мне больше по вкусу нанять вас, чем отдать предпочтение какому-нибудь ушлому лакею, уволенному за то, что был нечист на руку.

Эраст кивнул с самым серьёзным видом.

— Я готов начать сию минуту, мистер Тодд. Я могу обращаться к вам «сэр» или «босс», если вам так больше нравится.

— Мистера будет достаточно, — великодушно согласился Виктор, хотя «сэр» очень согрел бы его самолюбие. Однако было очевидно, что у этого Эраста достаточно ума, чтобы втихомолку потешаться над «сэром».

— Тогда вам следует определиться, мистер Тодд, в каком образе вам желательно предстать перед публикой. Кто вы: успешный предприниматель, путешествующий аристократ, представитель артистической богемы, журналист или, может быть, учёный? У нас встречают по одёжке... впрочем, не только у нас.

— В моём случае будет уместно выглядеть как инженер, — задумчиво сказал Виктор. — В конце концов, меня пригласили как специалиста... по крайней мере, я очень на это надеюсь. Не буду скрывать от вас, Эраст, пока в этом вопросе нет никакой ясности.

— Я люблю загадки, — простодушно ответил юноша. — Если хотите, моя наблюдательность и мои уши на вашей стороне. Но вернёмся к вашему внешнему виду. Представляясь инженером, вы, вероятно, хотите выглядеть высокооплачиваемым инженером? Сейчас уже почти зима, вам нужно пальто с бархатным воротником и бобровая шапка. Будь вы коммерсантом или оперным певцом вроде господина Шаляпина, я бы вам посоветовал шубу. К этому шёлковый шарф и дорогие перчатки. Хорошо бы ещё часы, конечно.

— И вы, конечно, знаете, где всё это можно приобрести?

— В Пассаже на Невском, конечно. А перчатки и шарф в Гостином дворе, это напротив.

Скоро собравшись, Виктор с помощником вышли из гостиницы, уведомив портье о том, что вакансия занята, и если кто будет приходить ещё — чтобы заворачивали. Эраст сообщил также, что ботинки уважаемого господина должны быть всегда начищены, а передвигаться по городу следует на извозчике или на такси. Сперва заехали в банк, потом отправились на Невский.

Когда в Пассаже приказчик разгладил на плечах Виктора невидимые складки и сдул с него невесомые пылинки, тот увидел в зеркале совершенно незнакомого человека. Этот новый, держал спину куда прямее, в глазах у него таился некий загадочный блеск, и выглядел он, по правде говоря, несколько умнее. Такой человек, как этот, ежедневно посещает цирюльника, ухаживает за ногтями и уж точно не покажется на люди в нечищеной обуви. Шапка из бобра, визуально увеличившая его рост, сделала из него интеллигента, каковым он по роду занятий был, но никогда не казался. Кто бы мог подумать!

Перчатки и шарф под этот новый облик Эраст подобрал ему в Гостином дворе, а золотые часы нашлись в ломбарде. Виктору приглянулись французские, времён Третьей империи, с чьим-то аристократическим вензелем, но Эраст чуть заметно покачал головой и шепотом сказал, что на этих просто написано — ЛОМБАРД, а если Виктор не желает выглядеть так, будто он не тот, за кого себя выдаёт — ему нужно что-то лаконичное и без явных отметин предыдущего владельца.

— Нормально, — сказал рядом с плечом Эраст, но видно было, что он собою крайне доволен.

После пообедали в ресторации, по совету всезнающего секретаря выбрав не шумное заведение тут же в центре, а в полуподвале одной из примыкающих улиц, где оказалось сильно дешевле и очень вкусно. Эраст сообщил, что это называется «малороссийская кухня».

Было уже довольно поздно, сегодня Виктор ожидал визита князя Юсупова, и ему следовало возвращаться обратно в «Англетер». Эраст категорически отказался от того, чтобы его подбросили на извозчике — должно быть, стыдился своего квартала, смекнул работодатель. Так что условились, что секретарь явится в «Англетер» завтра к девяти, и они обсудят дальнейшую программу действий в зависимости от планов князя. Поскольку Юсупов владел английским в совершенстве, присутствие переводчика не требовалось.

И, разумеется, за сегодняшний день Виктор ему заплатил.

1 Иезавель — один из персонажей повести «Тайны отеля «Уайтвуд», двенадцатилетняя девочка, «анфан террибль», склонная к чтению страшных книг и имеющая интерес к способам совершения преступлений. Иезавель является центральным персонажем первой новеллы цикла «Хроники отеля «Уайтвуд» — «Филиал».

2 Грейс Уэйнрайт — хозяйка отеля «Уайтвуд», первоисточник всех чудес.

4. Трикстер

Князь Феликс был заметной фигурой даже во времена своего студенчества в Оксфорде, к тому же Грейс Уэйнрайт навела про него справки, так что Виктор примерно представлял себе, кого он увидит, и не был особенно удивлён.

Князь оказался высоким молодым человеком, очень красивым — хоть икону с него пиши1! — очень худым и очень лощёным, не лишённым томной театральности в жестах. Виктор был наслышан о его розыгрышах с переодеваниями в женское платье, и о том, как это сказалось на его репутации. Свой визит он начал с болтовни о пустяках, и Виктор вежливо слушал, полагая, что это проверка. Мысль о том, что князь, распуская павлиний хвост, за ним наблюдает, единожды возникнув, не оставляла его больше никогда.

— Мой визит в Петербург несомненно связан с моей научной специализацией, — заметил он, когда князь предоставил ему такую возможность. — Предполагаю, вас интересуют азартные игры, и также берусь утверждать, что интерес у вас практический. Я прав?

Они беседовали в холле гостиницы, сидя в респектабельных кожаных креслах, князь курил сигару, Виктор деликатно смачивал губы бренди, наслаждаясь собственной решимостью не злоупотреблять. Алкоголь делал его лёгкой добычей на чужой территории. Князь, как ему показалось, тоже не табак курил. Точнее, не совсем табак.

— Вы правы, профессор Тодд. Это связано с азартными играми, но, вероятно, не так, как вы думаете.

Князь Феликс изящно побарабанил длинными пальцами по колену, словно решая, с чего начать. При том Виктор был совершенно уверен, что всё у того продумано.

— Азартные игры в Российской империи запрещены ещё в прошлом веке, — поведал князь. — Однако разрешены так называемые коммерческие игры, требующие ума, наблюдательности, профессионализма. Стратегии. Ну и, разумеется, никто не запретит игру как приятное времяпровождение в семье для знакомых и родственников. Притоны... разумеется, существуют, и им позволено существовать, пока они знают, кому надо заплатить за расположение. Это Россия, увы. А у вас иначе?

— Азартная игра, как говорил Вяземский, есть самое выражение сути русского человека, отражение борьбы с Неизвестным Фактором, с фатумом, если позволите так выразиться. Азартная игра, где исход решает лишь случай, обладает неотразимым мистическим очарованием. Кого ни возьми из светочей русской интеллигенции, всякий был замечен за игорным столом. Что Достоевский, что Толстой Лев Николаевич, недавно почивший, и Пушкин, и Вяземский, кого я только что неточно цитировал. Некрасов играл, но этот любил наверняка, и я слыхал даже шепоток, будто не всегда честно, настолько был удачлив.

Князь остановился, по выражению лица собеседника догадавшись, что все эти имена для него звук пустой.

— Князь, — сказал Виктор, — вы же понимаете, что магической формулы не существует? Я могу посчитать вероятность того или иного события, если задача в принципе формализуема. Вы ведь, насколько я понимаю, не заражены этой болезнью? Хотя я не психиатр...

— Я, смею надеяться, не заражён. Но люди меня интересуют. А ещё меня интересуют случаи нарушения формулы. То есть, ситуации, когда просчитанная вами вероятность даёт сбой систематически. В будущую субботу, последнюю перед Рождественским постом, моя матушка, княгиня Юсупова, позволила нам с Ириной... Ирина — это моя невеста... провести в нашем дворце на Мойке торжественный приём с карточными играми, в рамках празднеств по поводу нашего будущего бракосочетания. Однако матушку беспокоят вопросы благопристойности, и потому мне бы хотелось, чтобы вы там были как наблюдатель.

— Как полиция нравов? — Виктор поднял брови настолько высоко, насколько у него получилось.

— Отнюдь. Вы будете моим гостем, равным среди равных. Карточные долги в России выведены из-под юрисдикции государства, взыскать их официально невозможно. Среди людей светских и в офицерской среде карточный долг это дело чести. Но мне хотелось бы попросить вас уделить внимание тем из присутствующих, чья удача противоречит теории вероятности.

— Ищете счастливчиков? Вроде этого, как вы сказали? Некрасова?

— Можно и так сказать. Это будет моя личная интрига. Возьмётесь? Гонорар обсудим в разумных пределах.

Виктор поразмыслил. Стоило ли ехать сюда, чтобы вставать в позу? От него не требовалось ни подвигов, ни преступлений. По крайней мере напрямую не требовалось. Постоять у ломберного стола, сделать пару ставок, поглазеть по сторонам — да ему не впервой. И получить за это гонорар! Опять же высший свет, князья и графы, будет о чём рассказать в гостиной «Уайтвуда».

— Позволено мне будет взять с собой секретаря и переводчика?

— Хоть десятерых, — князь Феликс вскочил на ноги, как подросток, довольный тем, что дело сладилось. — Итак, я буду ждать вас к шести и очень на вас рассчитываю. Это будет наша собственная игра.

* * *

Перед тем, как подняться к себе в номер, Виктор попросил, чтобы поставили ширму — отгородить постель от окон. Дурной сон, конечно, ширмы не убоится, но вот от света с улицы могло бы помочь. Интересно, они тут знают индейские сонные ловушки?

Ширму ему принесли через пятнадцать минут, она оказалась китайская, с пионами и драконами, золотыми на чёрном фоне. Этот работник по-английски не говорил, Виктор потратил много времени, чтобы ширму поставили так, как ему надо, но потом всё равно двигал её сам. Сегодня вечером он усилием воли удержался от спиртного, а потому был необычайно взвинчен и опасался, что не сможет заснуть.

Тем не менее, он лёг лицом к стене и попытался очистить свои мысли, представил себе завтрашний разговор с Эрастом... вероятно, тому понадобится новый мундир, чтобы сопровождать своего босса в приличный дом. Кстати, надо уточнить, что это за дом. Может, и самому Виктору потребуется новый смокинг. Юсупов представит его своей невесте, княжне из императорского дома. Надо бы попрактиковаться. Этот малый, секретарь, определённо владеет манерами: сегодня много раз в том убедился.

Шум ресторана снизу был как шум прибоя, он плескался, раскачивая на своих волнах сознание засыпавшего, и Виктор заснул или почти заснул... и вдруг очнулся весь в поту, осознав, что не один в комнате.

Он услышал шаги, причём они не были ни осторожными, ни крадущимися. Незнакомец, кто бы он ни был, расхаживал по номеру как у себя дома и что-то бормотал. Более того, там, за ширмой, тускло горела настольная лампа. Пахло нагретым стеклом и, кажется, водкой. Виктор потянул носом и проклял себя за то, что купил не револьвер, а эту дурацкую шапку. На экран ширмы упала тень. Виктор сел на постели, стараясь не издавать ни звука. Лучше пусть ограбят, чем убьют и потом всё равно ограбят.

Ему показалось, что так он просидел очень долго: он уже почти сам уверился, что его тут нет, а есть только тот невидимый, что издавал звуки, ходил по комнате и отпивал из бутылки, прямо из горлышка, как матрос. А утром окажется, что его, Виктора, тут и не было никогда?

Потом он услышал хрип, какой-то удар, увидел, как упал свет — должно быть, лампа скатилась со своего места... тени повернулись иначе, и в какой-то ужасный миг пара ботинок закачалась в воздухе прямо против света. Этого Виктор вынести не мог, вскочил с воплем и вывалился в коридор.

Коридор был пуст и тих. Никого и ничего, как в складке между временами. Спасибо, что хотя бы освещён. Виктор перевёл дух. Потом дошел до туалетной комнаты в конце коридора и минут пять приводил себя в порядок. Собравшись с духом, напомнил себе, что он мужчина, и что были в его биографии минуты подлинного героизма2... полчаса, примерно. Как бы поступил на его месте Лео? Или даже Тони Дюнуа?

О, Тони Дюнуа вошла бы в «плохую» комнату со скальпелем наперевес. Ни один призрак не стал бы на дороге у доктора Антинои Дюнуа. Помянув про себя имена всех товарищей по отелю «Уайтвуд», он словно молитву прочитал, отчаянно улыбнулся своему мокрому лицу, отражённому в зеркале, и, не давая себе возможности испугаться, снова вошёл в свою комнату.

Там было пусто. Лампа стояла на столе и была холодной. За окном... за окном всё было как надо, площадь была припорошена тонким слоем свежего снега, исчерченным колёсами редких ночных авто. Горели газовые фонари у Мариинского дворца, тень императора-всадника тянулась к махине собора. На той стороне, как призрак и тьма3, таились мраморные львы военного министерства.

Виктор неторопливо оделся, вышел из номера и спустился в бар. Он решил, что нельзя вот так в одночасье бросать пить.

1 Вертинский говорил о Юсупове, что у того лицо иконописное, византийского письма.

2 Виктор принимал участие в обороне отеля «Уайтвуд» при попытке рейдерского захвата. Правда, он в той истории был скорее слабым звеном.

3 Призрак и Тьма — имена двух львов-убийц из одноимённой голливудской киноленты. Сознательный анахронизм, авторская шутка.

5. Домик в Коломне

Пришедший поутру Эраст обнаружил своего босса в баре, с таким лицом, будто он то ли проглотил жабу, то ли сам ею стал, однако с готовой версией происходящего. Правда, делиться этой версией с гимназистом Виктор пока не стал, однако отправил его выяснять, какие исторические злодейства или несчастья имели место быть в номере 5. Юноша удивился, но отработал честно, и уже через полчаса докладывал, что номер 5 зауряден и чист, и никаких привидений в нём не зарегистрировано, и никаких городских легенд с ним не связано. На это Виктор только плечами пожал и спросил, куда, по мнению секретаря, он мог бы отсюда переселиться. Провести ещё одну ночь в этом дурном месте казалось ему крайне плохой идеей.

Настала очередь Эраста пожимать плечами. Как, по мнению босса, князь Юсупов будет связываться с ним, если он съедет неизвестно куда?

Князь может написать записку, осенило Виктора, и оставить её на рецепции, а секретарь будет ежедневно справляться насчёт почты. К тому же князь простился с ним до последней субботы перед постом — кстати, когда это? — и едва ли следует ожидать, что ему приспичит искать Виктора раньше. И не крепостной же он, профессор Тодд, в самом деле! Да, и пусть это будет дёшево, он не привередлив. Где тут нормальные люди живут?

В ответ Эраст невнятно хрюкнул, покраснел, извинился и предложил:

— Как насчёт Коломны? Я там живу, но собираюсь съехать сразу, как только смогу себе это позволить.

— Что есть Коломна? Далеко она от центра?

— Так-то недалеко, — протянул Эраст. — Я оттуда пешком хожу. Но вам надо на извозчике, потому что иначе вас в первый же день присмотрят, а на второй — ограбят. Вы нынче дорого выглядите.

— Это что, какие-то трущобы?

— Не то, чтобы прямо уж трущобы. Просто район, где живут бедные вдовы, мелкие чиновники, выслужившие небольшую пенсию. В целом — богадельня. Такой Петербург, какой вы из окон «Англетера» едва ли увидите. Может, и видеть не хотите. Житель Коломны в творениях наших классиков предстает безымянной жертвой чиновничьего произвола, униженным и оскорблённым просителем в присутственных местах. По соседству со мной как раз квартирку сдают, мне дороговато, но вам, может, сгодится? Если, конечно, вас не испугает квартирная хозяйка: злобная старуха, которая будет ненавидеть вас заранее, подозревая, что вы съедете не заплатив. Хотите, съездим посмотреть?

* * *

Покуда ехали в Коломну, Виктор озирался по сторонам и наконец спросил у своего спутника:

— Санкт-Петербург довольно страшный город, не так ли?

— Пожалуй, — нехотя согласился гимназист. — Одного царя бомбой убили прямо на улице, да ещё не с первого раза. Много людей погибло. Второго царя прямо во дворце табакеркой по голове стукнули, а потом шарфиком придушили. Тут, — он кивнул в сторону Сенатской площади, — меньше ста лет тому назад стояли войска, выведенные бунтовщиками с требованием отречения императора. Того самого, что перед гостиницей стоит. Вроде говорили, что отречением не остановятся, мол, как во Франции — всю государеву семью истребить хотели, но после таких дел всегда много говорят. Их расстреляли из пушек, а заодно много праздных зевак под картечь угодило. Сейчас вот студенты постоянно с бомбами попадаются: делают плохо, кидают не туда...

— Вы, стало быть, их не одобряете?

— Я не одобряю убийства, — просто сказал Эраст. — Два месяца тому назад, не здесь, в Киеве, премьер-министра застрелили. Дельный был человек. За пять лет до того его уж пытались в собственном доме взорвать. Самого не задели, но много народу погибло, дочь его искалечили, в инвалидной коляске до сих пор1.

— А что ж власти, бессильны?

— Повешено девяносто человек по делам об убийствах, это на триста человек должностных лиц погибших, и около четырёхсот мелких полицейских чинов. Говорят, что радеют о благе народном, а сами этот же народ в кровавую кашу превращают. Тётка, идущая на рынок, ванька-извозчик с его клячей — не тот для них народ, народ для них — высокое, абстрактное. Мол, лес рубят, щепки летят. Так-то я монархист.

Коломна оказалась этажами пониже и улочками поуже, публика тут на улицах была победнее, попроще. Не всем удавалось соблюдать достоинство бедности, но и откровенной пьяни на улицах Виктор не заметил. Чувствовалась близость воды, но она тут отовсюду чувствуется. Когда вошли в парадное, он поразился широте лестниц и размаху пролётов, и глубокой мрачности центрального лестничного колодца. Сами лестницы ютились по стенам. Вообще Петербург изумлял его, в первую очередь, пространством. Это ж какой размах должен быть, чтобы в столичном городе соблюдать столько просторных площадей, такие широкие улицы, такие высокие потолки: даже в домах, изначально построенных для сдачи внаём.

Хозяйка и впрямь оказалась колоритной. Её бесцветные волосы были собраны в гульку на макушке, она подслеповато щурилась, а плечи её покрывала тёплая шаль, к сожалению, несколько рваная. Узнав, что снимать у неё комнату собрался англичанин, она всем лицом выразила недовольство: мол, как из него оплату-то выбивать, если он по-русски не разумеет.

Комната Виктору, кстати, подошла. Честно говоря, такая комната вполне могла бы быть в Лондоне, но в Лондоне она была бы меньше. Старые обои и скудная мебель его не пугали, а в окно, выходящее во двор-колодец, он пялиться не собирался. Тут ему, конечно, ширму с драконами не поставят, и воду для умывания никто не подогреет. И завтрак... он посмотрел на хозяйку с сомнением и завтракать решил где-нибудь поблизости, положась на слово Эраста.

Виктор сказал, что его всё устраивает и оплатил за неделю вперёд: переданные им деньги исчезли в грязном носовом платке с рваной полоской кружев. Потом, повинуясь странному порыву, спросил через Эраста, что у неё с семьёй.

— Померли все, — сказала она неприязненно и сухо. — Муж от чахотки, а сын под лошадь попал. Квартира вот осталась, комнаты сдаю. Кроме вас тут ещё титулярный советник живёт, собою невидный и скупой как смерть: даже чаю вечером не пьёт, деньги копит. Самого аж ветер носит. Но он ничего, тихий.

Эраст при обратном переводе от себя добавил, что она потому так недовольна жильцом, что он, отказываясь от чаю, лишает её копеечного приработка. Виктор принял это к сведению, и уведомив, что заедет с вещами ближе к вечеру, вернулся в пролётку. На этот раз выбор пути он предоставил Эрасту, и не пожалел: тот сыпал именами и сведениями, скопом пересказывая сюжеты романов Достоевского.

Проехали по набережной Мойки мимо Юсуповского дворца, куда были приглашены на званый вечер. Эраст сказал, что отец князя Феликса, тоже Феликс — третий князь этого имени по мужской линии! — имея собственный титул графа Сумарокова-Эльстон, женился на княжне Юсуповой, единственной наследнице очень древнего и богатого рода. Поскольку отец её наследников мужского пола не имел, граф подал на высочайшее имя прошение с просьбой присоединить титул князя Юсупова, и получил позволение с тем, чтобы этот титул передавался в семье старшему сыну. Феликс Феликсович при том в семье младший сын, наследником был Николай, но в 1908ом году Николай был убит на дуэли мужем своей любовницы, а Феликса отправили учиться в Англию, рассчитывая, что суровые нравы Оксфорда дисциплинируют этого шалопая. Это тут он князь, а там все такие.

Было очень забавно наблюдать, как сурово судит молодого князя семнадцатилетний гимназист, поставленный перед необходимостью зарабатывать себе на хлеб. Наверное и этого взялся бы строго судить какой-нибудь помощник мастера с судоремонтного завода.

У кондитерской Вольфа и Беранже на Невском Виктор велел остановить и купил коробку мягкого печенья, нарядную, перевязанную атласной лентой, а потом, у Елисеевых — бутылку виски «на всякий случай». После они обедали, отпустив извозчика, и неспешно прогулялись обратно пешком, чтобы дать Виктору возможность ориентироваться на местности. Здесь Виктора познакомили с памятником Екатерине Великой, что напротив театра, и рассказали о застреленном на дуэли великом русском поэте Пушкине.

— Какой страшный город, — с чувством отозвался Виктор. — А чем у вас тут ещё развлекаются? В футбол-то хоть играют?

Эраст, словно одного этого ждал, немедленно свистнул очередного ваньку и велел ехать на Васильевский остров, показал здание Биржи, два гигантских маяка, здание Кунсткамеры, сфинкса и Академию Наук, и всё это перемежалось дворцами, дворцами, дворцами. Приходилось признать, что этот город ошеломительно красив.

— Юсуповы известные меценаты, — Эраст продолжал информационную атаку. — Художник Серов в начале века написал портреты всей семьи. Ну граф и князь в мундире и верхом, княгиня в драгоценностях, Николай в профиль, а ваш — с собачкой. Имейте в виду, он большой любитель розыгрышей: в отрочестве переодевался в женское платье, морочил голову гусарам и целую неделю пел в каком-то кабачке под видом субретки, но в драгоценностях своей матери, через каковые и был опознан.

С Васильевского острова по Николаевскому2 мосту они вернулись в Коломну, где Виктор с поклоном вручил хозяйке коробку печенья от Вольфа и Беранже и заставил Эраста сказать, что то подарок только для неё, и она ничего за это не должна.

Тётка переменилась в лице, мелко затрясла руками, вытерла правый глаз уголком шали и велела идти к себе, сесть и ждать, и через несколько минут вторглась в дверь с огромным самоваром в руках. За самоваром последовали расписные чашки, чуть надколотые по краям, но с золочёным ободком. Императорская фарфоровая мануфактура, с гордостью констатировал Эраст. Хозяйка кивнула, ибо что тут не понимать.

Чай оказался очень кстати, и даже Эраст оставил свой юношеский снобизм, пригрелся и расслабился. В окнах засинело, Виктор рассказывал о Лондоне и даже плеснул хозяйке виски в чай. Мол, там и так вот пьют, для запаха. Уровень взаимопонимания рос. Евдокия Марковна улыбалась неполным рядом зубов и велела Эрасту сказать, что она счастлива принимать в своём доме настоящего английского лорда. Усилием воли Виктор удержал лицо.

Эраст поднялся, извинившись, сказал, что поздно уже, и его квартирная хозяйка не поймёт, если он не явится вовремя. Все встали его провожать, вышли в коридор — хозяйка вынесла самовар — и стали свидетелями явления соседского жильца, который иначе прокрался бы в свою комнату тихонько, никого не беспокоя.

Был он лысоват и рыжеват, с лицом, испятнанным веснушками и оспинами, с морщинистой шеей и острым кадыком, весь какой-то потёртый, с белой ниточкой, прилипшей на штанине, и одет как-то не по погоде. И ещё он был очень лёгкий, ветром с Балтики подхвати — и унесёт, следов не оставит. Виктор на всём скаку запнулся, оценив его мутный расфокусированный взгляд.

— У вас что-то стряслось?

Эраст перевёл и долго вслушивался в невнятные отрывистые звуки ответа.

— Не могу понять, — хмуро сказал он. — Что-то вроде «изволите видеть» и «экая беда стряслась»...

— Ограбили его, — внезапно вмешалась Евдокия Марковна. — Шинельку сняли. Новая у него шинелька, Петрович шил. Уж он ради этой шинельки во всём себе отказывал, а как пошил, так ею гордился. И то, красиво вышло, старая-то у него уж совсем на просвет износилась, под руками ползла.

Эраст для верности переспросил, а жилец, которого Евдокия Марковна назвала Акакием Акакиевичем, мелко закивал и заулыбался так жалко, что у Виктора подступило к горлу.

Пока хозяйка с Эрастом под руки заводили Акакия в его комнату, Виктор метнулся к себе, схватил со стола початую бутылку и заставил пить, как воду.

— Он промёрз, — пояснил для свидетелей. — А у вас в городе сыро. Заболеет ещё.

Потом сопротивляющегося Акакия уложили в постель, а Виктор растолковал, что надобно на печи кирпич нагреть и в постель к тому в ноги положить, и сам остатками виски от Елисеевых растёр тому ноги и грудь, а Евдокия Марковна ко всему действию подавала одобрительные звуки, пока её не выпроводили греть кирпич. Акакий, как выяснилось, сопротивлялся потому, что стыдился своего изношенного и заштопанного белья, но как только его оставили в покое и накрыли тяжёлыми одеялами, откинулся на подушки с лицом, полным умиротворённой благодати.

— Что ж, подумаешь, шинель, — сказал Виктор. — Что уж так убиваться? Живой ведь.

— Ему на службу в чём-то ходить надо, — возразил Эраст.

— Ах это... — Виктор снял с крючка своё старое пальто, в котором приехал из Лондона. — Хватит на первое время?

Акакий, увидев это пальто, посмотрел на Виктора как на Святого Петра, и спросил только, верно ли, что это английское сукно.

— Английское, английское, — утешил его Виктор. — Завтра вот пойдете в полицию и заявите о пропаже вашей прекрасной шинели, а пока уж перетерпите в этом.

— В полицию! — фыркнул Эраст. — Да его туда на порог не пустят, ещё и обхамят. Невелика фигура. Не примут у него заявление. Надо, чтобы в полицию это дело сверху спустили, тогда пошевелятся.

Но Виктор уже вошёл в раж.

— Говорите, куда и к кому ехать, я сам с вами поеду. И вы, Эраст, собирайтесь с нами, чтобы ни одна мелочь при переводе не пропала.

1 Пётр Аркадьевич Столыпин и дочь его Наталья.

2 Читатели, родившиеся в советское время, помнят его как мост Лейтенанта Шмидта. Нынче — Благовещенский.

6. Фигура, имеющая значение

Ночь на новом месте прошла на удивление хорошо, никаких ужасов в окно, выходившее во двор, Виктор не наблюдал... если честно, он вообще к окну не подходил, потому что спал крепко и сладко. А поутру все набились в пролётку: Виктор, Эраст, Акакий Акакиевич Башмачкин, и ещё Евдокия Марковна сообразила позвать с ними портного Петровича как свидетеля, потому что сам Акакий свою шинельку описать не сможет, сами видите, какая у него путаная речь. Зато бумаги он переписывает — одно заглядение.

Евдокия Марковна очень переживала за успех предприятия и села ждать их у окошка. С утра она водрузила поверх своей гульки свежий чепец с ленточкой, каких в Петербурге не носили уже лет двадцать даже при затрапезе: видимо, её чувство прекрасного подсказало, что услужать «настоящему английскому лорду» следует, блюдя опрятность.

Сам Виктор был взвинчен и зол, и полон демократических предубеждений: Эраст сказал, что они едут к главному жандарму Санкт-Петербурга, и надобно вызвать его благорасположение, чтобы всё вышло правильно. При этом никак нельзя было показать своё зависимое положение, с такими просителями шеф и разговаривать бы не стал, перенаправил ниже. Существо дела Эраст с утречка изложил в письменном виде, Башмачкин прочёл, добавил пару уточнений, переписал своим профессиональным почерком письмоводителя и подписал как потерпевший. Сюда же приложили составленное Петровичем описание утраченной шинели: качество и цвет сукна, коленкор подкладки, качество и выделку швов, воротник из лучшей кошки, какую они тогда смогли найти у скорняка.

Словом, подготовились, но прежде, чем состоится разговор с самим шефом, бумаг не доставали. Бумаги для секретарей, а от шефа надобно только распоряжение.

Это был тот случай, когда, глядя на хозяина кабинета, сам кабинет Виктор и не заметил. Перед ним был человек нестарый, чуть за сорок, красиво лысый — как бы странно это ни звучало, выражено балтийской наружности, с военной выправкой, в чёрном мундире и белых бриджах. За его спиной, конечно, висел на стене портрет императора, но Виктор его не разглядел. Теоретически он знал, что русский царь и британский король, будучи двоюродными братьями через матерей — датских принцесс, похожи как близнецы, но честно — этого, на портрете, не рассмотрел. Все эти официальные изображения русских государей, у каждого голубая лента через плечо, были похожи на глянцевые картинки из модных журналов.

— Чем обязан вашему визиту, мистер Тодд?

Виктор максимально ёмко и сжато сформулировал суть дела. Брови шефа поползли вверх, и Виктор поймал себя на мысли, что ждёт, где они остановятся, и понимал, что на столь гладком и высоком челе зацепиться им совершенно не за что.

— Это сам потерпевший, — сказал он, выталкивая вперед Башмачкина. — А это — свидетель, способный в точности описать утраченное имущество.

— А ваша степень участия в этом деле какова?

— Я ходатай, и готов оплатить расходы следствия и услуги адвоката, если это понадобится господину Башмачкину.

Ледяные глаза шефа уставились на Башмачкина, но при всём тщании не смогли отыскать в нём господина.

— А сами вы, мистер Тодд, в Российской империи по какой надобности пребываете?

— Я тут по личному приглашению князя Юсупова, — легко поделился Виктор. — Вот его письмо, но можно и самому ему послать запрос за подтверждением моих слов.

Взгляд главного жандарма Империи вновь обратился к Башмачкину, стоявшему ни жив, ни мёртв.

— То есть сам Юсупов стоит за этим...

— ... титулярным советником?

— Титулярным советником, — с усмешкой согласился человек, имеющий значение. — Но не соблаговолите ли объяснить, почему?

Он позвонил секретарю, давая возможность гостям собраться с мыслями, и продиктовал короткую записку с распоряжением принять скорейшие и серьёзнейшие меры к разысканию злоумышленников и самой шинели.

— Передайте Путилину1, скажите — я лично прослежу за делом. Не для протокола, я просто хочу сам понять, что это за шинель и почему она так драгоценна?

— Можно, я скажу, мистер Тодд? — шёпотом попросился Эраст. — Я делу не наврежу, обещаю. Видите ли, Александр Христофорович, дело об этой шинели — самое известное в истории уголовного сыска XIX века. Я не говорю о деле Михайловского замка, о деле Сенатской площади, об убийстве государя Александра Николаевича... хотя нет, последнее вы ведь уже не застали... потому что это всё дела политические. Эта шинель ухитрилась оставить неизгладимый след в эээ... истории и в литературе, и оказала влияние на вашу репутацию. Я имею в виду долговременную репутацию, которую, как говорится, топором не вырубишь. Простите, Александр Христофорович, моё ничтожество перед лицом ваших несомненных заслуг перед Отечеством, но разве не лучше будет, если вот эта самая шинель в историю... не попадёт?

— То есть, вы намекаете, что я больше всех в этой дурацкой шинели заинтересован?

Эраст покраснел до ушей и кивнул. Аудиенция была окончена.

* * *

— А знаете, — сказал на обратном пути Эраст, — за нами следят.

1 Иван Дмитриевич Путилин — легендарный глава санкт-петербургского уголовного сыска во второй половине XIX века, главный герой детективной трилогии Леонида Юзефовича. Исторически Бенкендорф никак не мог отдать распоряжение Путилину, но для логики «Уайтвуда» это не является препятствием.

7. Лучшее, что есть в России

И если что-нибудь взлетало в воздух,

то был не мост, а Павлова была.

Иосиф Бродский

К тому времени, как он поделился своим наблюдением, они уже высадили Башмачкина у дверей его ведомства, а Петрович слез у какой-то одному ему ведомой лавки, где была распродажа пуговиц.

Виктор помолчал, переваривая новость: он уже убедился, что чутью Эраста стоит доверять.

— Что, думаете, господин Бенкендорф за нами приставил соглядатаев?

Эраст помотал головой.

— Я этих прежде ещё заметил, когда только из дома выезжали. Бенкендорф про нас не знал ещё.

— И что, думаете, грабители?

— Я, признаться, на князя Феликса думаю, — нехотя сказал Эраст. — Это даже сам он может быть, он театром увлекается, гримироваться умеет хоть под кого. Я проверить хотел, поедут ли они за нами, когда мы от Управления отъезжать будем: да, вон они. Извозчика сменили, а пассажир тот же.

— Князь недоволен тем, что я съехал, претензий мне за это предъявить не может, но и терять из виду не хочет?

— Ну, если других версий у вас нет... Не убивать же он вас привёз в Петербург?

Виктора передёрнуло.

— Надеюсь, что нет. По крайней мере до этого их званого вечера с карточными и прочими играми — какой смысл? Курицу я у него не крал.

— А вечер уже завтра, — напомнил Эраст. — Вы уж отдохните, не ввязывайтесь ни во что. Вдруг ещё похитят вас... а вы мне денег должны.

Сказано было убийственно серьёзно.

— Всё, что связано с Юсуповым — это работа. Я даже трезвым обязуюсь быть.

Видно было, что Эраста это не успокоило.

— Не знаю, что замышляет князь Феликс, и кто с ним в деле, но можно предположить, что у князя Феликса есть противники, и не следует сбрасывать со счетов, что они могут сыграть против вас, предполагая вас орудием в руках Юсупова.

— Это уже целый детективный роман!

— И тем не менее. Ещё, при всём уважении к Евдокии Марковне, я полагаю, она уже наверняка раззвонила по всей округе, что у неё поселился настоящий «английский лорд». Я за вас боюсь. Я, признаюсь, приврал Бенкендорфу насчёт самого громкого уголовного дела девятнадцатого века. Самое громкое другое, с убийством. Женщина давала деньги в долг, так убили её и свидетельницу. Но то дело раскрыто.

— Эраст, вы меня нарочно запугиваете? Я же теперь, пока не пересеку границу, буду вздрагивать и озираться.

— Я просто хочу, чтобы вы не стали беспомощной жертвой. Не доверяйтесь кому попало и избегайте уединённых мест. Не гуляйте в тёмное время. И очень вас прошу, не пейте.

На это Виктору нечего было ответить, но он решил постараться.

* * *

Он всё ещё думал, на что бы ему потратить вечер этого дня, но проблема разрешилась сама собой. Эраст, отправленный в «Англетер» за корреспонденцией, принёс посланные Юсуповым билеты на гала-концерт в Мариинском театре. Эраст сказал, что это достойные места: не в княжеской ложе, но и не на галёрке. Так что пришлось подсуетиться, чтобы принять к вечеру соответственный вид.

Тут вернулся со службы Башмачкин, находившийся в промежуточном состоянии между эйфорией и шоком. Оказалось, к нему в учреждение явился человек из полиции и просил его лично к господину Путилину: опознать и забрать предмет, ранее у него похищенный. «Предмет», упакованный в серую бумагу и перевязанный бечёвкой, Акакий Акакиевич держал в охапке, никак не решаясь с ним расстаться. Наконец верёвочку с благоговением развязали, и в присутствии всех вовлечённых лиц на свет явлена была шинель. Всем шинелям шинель, смысл жизни Башмачкина, которую непременно следовало обмыть.

Евдокия Марковна поставила самовар, Эраст метнулся в кондитерскую Бормана, а Башмачкин шепотом поведал, что начальство его, узнав, что за него порадели Александр Христофорович Бенкендорф и князь Юсупов, и ещё английский лорд, пожелавший остаться неизвестным — но в компании со всеми перечисленными не меньше, чем представитель императорской семьи! — на всякий случай повысили ему жалованье на пять рублей в месяц, выписали премию в тридцать рублей и отпустили отдыхать и праздновать в этот день. Так что на премию он купил подарочек...

Подарочком оказалась белоснежная шаль, искусно вязаная, пуховая, как гордо сказал Акакий Акакиевич — оренбургская. Были ещё вологодские, но эта выглядела теплее. Шаль эта легла на плечи Евдокии Марковне, когда та поставила самовар на стол, и она снова расплакалась.

В общем, после всего этого можно было и в театр.

* * *

Театральная площадь перед Мариинским театром поражала обилием блестящих машин и экипажей, если кто предпочитал по старинке. Гардероб поражал обилием шуб и цилиндров: как-то они здесь ухитрялись совмещать. Фойе тоже поражало: обилием бриллиантов, роскошных плеч, шлейфов, страусовых перьев в причёсках... Мужчины во фраках были вроде рам для своих спутниц. Виктор чуть было не сбежал — столь явно не на своём месте он не был никогда. С другой стороны, когда ему ещё удастся побывать в таком месте?

И если князь прислал ему билет, вероятно, он рассчитывает на него? Если его наняли, он должен соблюдать условия найма, не так ли?

Капельдинер отвёл его на место в партере, откуда очень недурно просматривалась сцена, но лучше того — ложи, в свою очередь поражавшие обилием позолоченной лепнины и бархатной обивкой. Виктор согласился признать себя поражённым, ему чуть полегчало, он сел и принялся оглядываться, стараясь не пялиться слишком сильно, чтобы не нарушать приличия.

А впрочем, тут все пялились — такое было место. Сюда и выходили с целью показать себя в блеске, и чтобы блеск этот оценить и после обсудить или высмеять в ближнем кругу.

Виктор не был любителем классического театра, разве что мюзик-холл иногда посещал. Так что здесь он сел тихонько на своё место, несколько раз поднялся, чтобы пропустить тех, кто пришёл позже, благожелательно кивнул в ответ на их извинения, дождался, пока погасят свет... Рассмотрел в подробностях спину дирижера, взмах палочки, начало какой-то увертюры...

Музыка внезапно оборвалась, народ вокруг задвигался, поднимаясь на ноги, и Виктор тоже встал и обернулся вместе со всеми на центральную ложу бельэтажа. Дирижер тоже обернулся и поклонился.

Ложе осветилась, одна во всей этой волшебной тёмной пещере, а в ложе стояли напоказ мужчина с бородой и усами, как две капли воды похожий на портреты короля Георга, изящная дама и три юных девушки в белых платьях. Мужчина был в белом мундире с голубой орденской лентой через плечо. Виктор догадался, что перед ним императорская семья. Вот уж не чаял. Своих-то он никогда не видел.

Император дал знак рукой и сел, зал шумно опустился по местам, дирижёр повернулся лицом к оркестру, и увертюра продолжилась с того места, на каком прервалась.

И это было прекрасно и в целом, и в каждой из частностей. Крутила тридцать два фуэте Матильда Кшесинская в образе Китри, и сам император соблаговолил аплодировать кончиками пальцев. Умирал на сцене лебедь Анны Павловой в постановке Фокина. Зависал в длинном стелющемся прыжке невесомый как тень Вацлав Нижинский. А под конец уже вышел высокий человек во фраке, и дамы в партере пришли в экстаз — а некоторые, самые зашнурованные, попадали в обмороки! — прежде даже, чем первый могучий звук вырвался из уникального механизма его гортани и лёгких.

— Шаляпин, Шаляпин... — шелестело в рядах.

Он сделал вдох, и с этим вдохом вся махина Мариинского театра словно приподнялась, оторвавшись от земли, и рухнула обратно, всем весом впечатываясь в мёрзлую русскую землю, когда обрушился на зал этот голос, могучий, как сход каменной лавины.

— Вдоль по Питерской да по Тверской-Ямской...

Потом были «Стенька Разин» и «То не лёд трещит», и что-то из классики, из итальянцев, а завершил Фёдор Иванович гала-концерт обязательным «Боже, царя храни», при исполнении которого зал вновь встал, а императорская семья аплодировала. В эту минуту Виктор всем своим естеством готов был принять и православие, и самодержавие, и что там у них ещё?

Очнулся лишь выйдя на мороз. Ветер с Балтики, сырой и малоприятный, тем не менее проветрил ему голову, и он решил пройтись пешком. По пути сюда он уже понял, что тут недалеко: выйдя на Крюков канал, следовало пойти направо и вернуться по Офицерской улице1, либо налево, и также через Крюков канал дойти до Английского проспекта по Коломенской улице2.

1 Улица Декабристов

2 Улица Союза Печатников

8. Ночной тыгыдык на Невском

Блажен, кто посетил сей мир

в его минуты роковые

Ф. Тютчев

Выбравшись из столпотворения экипажей и автомобилей и ощущая себя пьяным без вина, Виктор двинулся в сторону набережной, и в этот момент совершил фатальную ошибку. Дело в том, что он вышел с другой стороны театра, не на запад, на набережную Крюкова канала, а на восток, и канал перед ним был Екатерининским каналом1, перейдя который он двинулся не к Коломне, а к Невскому проспекту, причём самым длинным и извилистым путём.

Совершенно предсказуемо он заблудился. Луна светила так ярко, как здесь и солнце не каждый день светит, но от того тени казались резче. Дул сильный юго-западный ветер, первые клочки туч пронеслись по небу стремительно, предвещая грядущую перемену погоды и облачность. Уже осознав, что заблудился, Виктор решил было пересидеть в каком-нибудь кабаке до рассвета, а там взять такси, но город будто вымер. Будто был безмолвной декорацией самого себя в какой-нибудь великой трагедии. Стоять на месте было слишком холодно, и он продолжал идти бездумно мимо площадей, соборов, дворцов, в поисках хотя бы городового. Но и городовых почему-то не было.

К счастью, не было и бандитов: едва ли они подсказали бы дорогу заблудшему иностранцу. Дома стояли стена к стене, словно вооружившись против ночного пешехода, а редкие переулки были пугающе темны и вели неизвестно куда. Виктор счёл наиболее безопасным держаться набережной канала и следовать его течению. Наконец он пересёк широкую прямую улицу и в левом направлении, вдалеке вдруг узнал знакомые очертания Исаакиевского собора2, его мрачную громаду и сияющий под луной купол . Стой он хоть чуточку ближе — и петербургские доходные дома заслонили бы обзор, и он никогда не смог бы воспользоваться этим ориентиром.

Виктор приободрился и, мурлыкая про себя привязавшийся шаляпинский мотивчик, двинул навстречу знакомым местам. Уж в «Англетере» для него вызовут такси, и, кстати, нальют чего-нибудь согреться.

Обнадёженный, он ускорил шаг и на площадь почти уже выбежал, когда... не узнал этой площади. Не было гостиницы, из окон ресторана которой свет заливал бы всю восточную сторону площади. На её месте громоздилось приземистое строение: может, тоже гостиница, но совершенно не та. А главное... не было собора. Какая-то бесформенная масса в строительных лесах, ограждённая по периметру, и никакого купола, ни золотого, ни даже простого, из железных листьев, даже скелета не было над собором, один лишь ветер свистал, и взгляд Виктора уходил дальше, через площадь, мимо гигантского памятника основателю города, водружённого на каменную глыбу, формой сходную с волной.

А навстречу шла другая волна, выше и больше, свинцовая, в пене, накрывавшая город как страшная сказка3.

Виктор заметался, ища подходящую возвышенность: в этот момент он был чистейший зверь, ведомый лишь инстинктами. И именно инстинкт заставил его броситься не прочь от волны, с которой он не мог тягаться скоростью, а навстречу ей — к зданию Военного министерства с высокими ступенями4. Пока он взбегал наверх, вода уже лизала ему подошвы, и он совсем не был уверен в том, что сделал правильный выбор — а другого варианта он не видел. Не видел буквально, потому что сильный дождь залил ему лицо и глаза, но его окликнули сверху, и, разлепив ресницы, он увидел человека, усевшегося на спине каменного льва и жестом предлагавшего ему место на втором таком же льве.

Лев был холодный, мокрый и скользкий, однако высокий. Он стоял над озером, в какое в один миг превратилось прибрежное пространство, и сам Виктор верхом на нём казался себе фигурой фонтана. Устроившись на нём и подложив для тепла шапку, Виктор ностальгически припомнил родных трафальгарских львов.

— My name is Eugene, — сказал товарищ по несчастью. — It’s a flood5.

Он выглядел довольно молодым человеком, этот Евгений, и, судя по выражению лица, пребывал в инфернальном ужасе. Почему-то он сразу успокоился. Лучшее, что он мог сделать, устроившись верхом на льве — это поговорить. Тем более, собеседник разумел по-английски.

— У меня невеста в Коломне, — сказал он. — Не знаете, что там творится?

— Не могу вас беспочвенно утешать, — Виктор обвёл взглядом каменные дома, стоявшие в воде по окна первых этажей, каждый — сам по себе остров. — Но если она живёт не в цокольном этаже, и если её не застигло на улице, думаю, отделается испугом.

— Она живёт в деревянном домике, — вздохнул собеседник. — Я очень боюсь...

— Мы всё равно пока ничего не можем сделать, — отозвался Виктор, чувствуя себя подлецом.

А Евгений ухватился за беседу так, будто Виктор бросил ему спасательный круг.

— Мы не можем ничего сделать, потому что этот город нельзя было тут строить!

И пустился в многословные рассуждения о том, почему нельзя, и какими жертвами, и клял царственную дурь и самодержавие в целом, и если бы мог сойти с места — наверное, побежал бы кидать бомбу в царя. При всём этом Виктор до некоторой степени разделял его чувства.

Но его чувства не облекались в слова. Он смотрел, как после первого удара Нева разлилась по городу озером, отражая лунный свет, а улицы текли, как реки, влача своим течением обломки и тела, человеческие и лошадиные. Вода кипела у подвальных окон, заливаясь вовнутрь, но на широких пространствах уже встала спокойно.

Появились лодки. Одна подплыла к «дому со львами», высокий человек с залысинами, совершенно мокрый, в кителе, наброшенном на плечи, спросил, надо ли их отсюда снять, или дело терпит.

Встретившись с ним глазами, Виктор узнал Бенкендорфа, к которому ходил по делу шинели, но Александр Христофорович его не узнал.

— Где царь? — крикнул со своего льва Евгений.

— Сегодня я за него, — рявкнул Бенкендорф. — Государь сам хотел плыть, не могли же мы позволить. Спускаетесь или нет?

— Я в порядке, — сказал Виктор. — Спасайте других.

Бенкендорф присмотрелся, узнал, кивнул и отчалил от ступеней Министерства. На этом уровне он английский знал.

— А в другой лодке вроде бы Милорадович, — сказал вдруг Евгений. — Генерал-губернатор города, я его знаю.

Тогда, чтобы скрасить ожидание и снять напряжение, Виктор заговорил сам. Он рассказывал о пузыре времени, в котором всё происходит одновременно, об английском отеле, куда в качестве постояльцев являются исторические фигуры и литературные персонажи, где всяк находит утешение, облегчение и исцеление, где одинокие люди нужны друг другу, а некоторые побеждают смерть. О том, что «Уайтвуд», как оказалось, это не только место, но и люди. О том, что он, Виктор, даже там был белой вороной, и здесь, в Петербурге, к нему являются не только люди, отмеченные исторической памятью, но сам город в его минуты роковые. Или это сам он является к городу в эти моменты. О том, что когда он идёт по этому вашему Невскому проспекту, он не может быть уверен, что каждый прохожий не персонаж какого-то романа, может быть, даже ещё не написанного.

Евгений слушал, издавая социальные звуки, затем сказал, что бред занятный, и подумал, видимо, что лучшее лекарство от безумия — это встретить худшего безумца.

— Задам вас один соответственно безумный вопрос, — сказал на это Виктор. — Какой сейчас год?

— Одна тысяча восемьсот двадцать четвёртый, — ответил Евгений. — Седьмое ноября, если это вас тоже интересует.

— Вот-вот, — многозначительно заметил Виктор, но дальше расшифровывать не стал.

Тем временем вода потихоньку отступала, а вместо неё на город накатывал мороз. Мостовую не было ещё видно, да слой ила наверняка покрыл её. Евгений сполз со своего льва, разминая затёкшее в неподвижности тело, и вновь обратил взор к виновнику нынешней трагедии, державно высящемуся на гребне каменной волны. Лавровый венок венчал чугунное чело.

— Ужо тебе! — вскричал гражданин государю. Виктор хотел было... что? Да он и сам не знал, но многотонный истукан вдруг поворотил коня и, как в колокол ударяя на каждом шаге, направился в их сторону. Глаза Евгения расширились, по лицу, невзирая на морозный вал, заструился пот.

— Чёрт меня побери! — завопил тут Виктор и шлёпнул своего льва по костистому заду.

Он же не знал, что лев прянет с места, и что второй лев кинется следом, каким-то невообразимым приёмом вновь закинув на спину своего седока.

Коню под Медным всадником эта компания явно не понравилась, он взоржал, как в трубу протрубил, вышел из-под контроля твёрдой руки и понёсся по Адмиралтейской набережной в сторону Зимнего дворца, а львы погнались следом.

У Зимнего поворотили, видимо, напуганные огнями стражи и беспорядочной стрельбой в ночь, проскакали под аркой и всё так же, с грохотом и воплями, вылетели на Невский. Екатерина Великая на площади у театра с визгом вскочила на ноги и подхватила юбки, Суворов у подножия постамента выхватил шпажонку... Там дальше, у Фонтанки, к ним присоединились ещё четверо конных.

— Право же, — выдохнул Виктор, — я думал, что Мор, Война, Глад и Смерть хотя бы одеты. Я ведь не ошибаюсь?

В таком порядке они свернули на Литейный, а навстречу им, через мост с Выборгской стороны уже тарахтел броневичок, с которого махал рукой лысый человек в длинном пальто.

Люди? И люди откуда-то взялись, тоже четверо, убегавшие впереди львов сразу за хвостом петровского коня. Эти нервно оглядывались на хищников, словно только те имели здесь значение, и тащили с собой аляповато украшенный сундучок, который никак не хотели бросить.

— За Кромвеля и Парламент! — орал Виктор, потому что не пропадать же такой пьянке. — Мир хижинам, война дворцам! Все люди созданы свободными и равными! Вся власть учредительному собранию!

* * *

Вернувшись под утро в своё жилище, Виктор Тодд скинул пальто, плеснул в стакан неразбавленной едкой дряни и с шумным выдохом рухнул на постель:

— В этом городе — и не пить? Да вы шутите!

1 Канал Грибоедова

2 Видимо, это был Вознесенский проспект

3 Автор в курсе, что Великое Наводнение 1824 года происходило днём.

4 Особняк Лобанова-Ростовского

5 Меня зовут Евгений. Это наводнение. (пер. с англ.)

9. Званый вечер с городками

Весь день до вечера Виктор провалялся на диване, а вокруг него суетилась группа поддержки. Евдокия Марковна чистила и отпаривала смокинг, крахмалила галстук, в который Эраст ткнул пальцем и сказал «этот», притащила от знакомой прачки дюжину белых жилетов и заставила Эраста выбрать лучший. Бащмачкина отправили к сапожнику наводить лоск на ботинки «лорда», больше ни на что не сочли годным.

Ночное веселье на Невском оставило по себе сильные боли в том месте, которое соприкасалось с каменным львом.

— Постижение загадочной русской души вам придётся начать с образа Обломова, — загадочно пошутил секретарь. — То есть в самом образе.

— Вот уж чем я не собирался заниматься, — буркнул Виктор, — так это вашей загадочной душой. Не надо мне вашего Достоевского, у нас своего Диккенса хватает.

— Вижу, вы уже начали, раз сопоставили этих двоих. Да, продолжая в том же духе, вы должны ответить: «Умный больно!».

— Ну нет, молодой человек, я предоставлю вам этим гордиться. Если уж впадаете в грех гордыни, то сами и виноваты. Дресс-код «white tie»? Вы серьёзно?

— Абсолютно. Вы идёте как равный туда, где это норма. Придётся терпеть, кланяться, целовать ручку — и всё это с большим достоинством. Нет, императорской семьи не будет, это всё же не того уровня приём. Разве какой-нибудь великий князь забежит, из одного поколения с Феликсом.

— Сами-то вы, Эраст, о себе не забыли? Вы же со мной идёте, будете подталкивать под локоть и давать советы. Вы-то сами достойно выглядите?

— Не сомневайтесь! — отрок поджал губы. — Вот уж что я умею, так это пускать пыль в глаза. Блокнотик не забыли? А карандаш? Возьмите запасной, вдруг сломаете или уроните: очинять негде, ползать под ногами в поисках тоже не вариант.

В последний момент перед выходом вспомнили про многострадальные часы: Евдокия Марковна пришила их за цепочку изнутри кармашка:

— Ничего, что неудобно время смотреть, они не для времени, а для форсу! Зато не сопрут!

* * *

В указанное время — не слишком рано! — подкатили к Юсуповскому дворцу. Весь день шёл снег: сказочный, пушистый, крупными хлопьями опадавший при полном безветрии. Мойка покрылась льдом, и вся набережная была удивительно графична. Высадиться пришлось в отдалении, к подъезду стояла очередь из экипажей, так что Виктор и Эраст пешком вошли во внутренний двор.

Виктор огляделся, насколько позволяла ситуация. Негоже было стоять туристом, будто он тут впервые; рассматривать ризалиты дворца, выступавшие перед основным корпусом справа и слева на всю высоту здания. Парадное было ярко освещено, оттуда слышались радостные возгласы, и Виктор вновь подумал, что это не его место, и ему не следует тут быть.

— Бросьте, — сказал на это Эраст. — Всё не так просто. Кому-то они рады исключительно напоказ, а вот вас князь точно хочет сегодня видеть. Он вас звал, не вы напросились. Идите смело, представляйтесь и начинайте исполнять, за что вам платят.

С тем и зашли в гардероб, и Виктор по дороге обдумывал мысль: не приставлен ли к нему и сам Эраст, и не самим ли князем?

Дворец изнутри был, что и говорить, прекрасен: колонны, лестницы, потолки на головокружительной высоте. В зале под люстрой происходила светская толкотня, официанты разносили шампанское, дамы в бриллиантах и невесомых мехах смеялись, некоторые изящно курили сигареты через длинный мундштук. В целом, обстановка была чуть менее чопорной, чем в театре.

Виктор увидел князя Феликса, тот стоял с дамой, видимо, с невестой, они вместе приветствовали гостей в качестве хозяев этой вечеринки. Ирина Романова, что и говорить, была прелестна: при виде этакой лебединой шеи Данте Габриэль Россетти попросил бы в России политического убежища. Ощущать себя в центре внимания было для неё непривычно, она держалась скованно и всё время как будто спрашивала взглядом разрешения у жениха. Тот, напротив, царил привычно и щедро. Виктора он увидел, кивнул, но к себе не подозвал, не сделал никакого иного жеста «на узнавание», Виктор принял это за правило игры и сам подходить не стал, проследовал в другой зал, где накрыт был фуршетный стол, и дальше, в зал, оборудованный для игр.

Сюда уже стягивались поклонники этого сорта досуга, с трудом выдержавшие официальную процедуру приветствия хозяев и игнорировавшие богатые закуски. Виктору знаком был этот сорт алкоголизма, и он от души радовался, что его эта болезнь миновала стороной. Здесь он был наблюдатель и аналитик. Эраст возле его левого локтя суфлировал на пределе слышимости.

За одним столом набирали партнёров для виста, за другим собирались играть в модный американский покер, пара столов отведены были под макао, любимый в ближнем императорском кругу. Дамы постарше сели в кружок, собираясь разыграть партию-другую в бридж, но пожилых тут было не так уж много: всё же это была вечеринка друзей князя Феликса, и тётушки только сопровождали девиц, в ином качестве их никто не ждал. Эраст указал на великого князя Дмитрия Павловича, бывшего одним годом моложе Юсупова, упомянув, что идут переговоры о его свадьбе с великой княжной Ольгой, дочерью императора1.

В дальнем конце зала оборудована была рулетка, а напротив неё на зелёном сукне начинали партию в фараон для тех, кто не силён в играх с более сложными правилами. На сервировочном столике официант привёз кипу новёхоньких нераспечатанных колод, чуть меньше хеопсовой пирамиды. Угол азартных игр. Видимо, тут ему, Виктору, и место.

Он достал блокнотик и незаметно оглядел присутствующих. Взгляд остановился на довольно странном человеке: старше среднего возраста, лысый со лба, но с длинными волосами там, где природа их пощадила, и с бородой достаточно неухоженной, чтобы контрастировать с общим блистательным шиком. Этот гость смотрел на рулетку, нервно покусывая губы, и явно сражался с желанием броситься в пучину. Он проиграет битву с собой, Виктор часто видел таких. И деньги проиграет все, какие есть.

Тут к нему подошли князь с невестой. Ирина, протянувшая руку для пожатия, а не для поцелуя, была застенчива и говорила тихо, а князь, показав на блистающую роскошь вокруг себя, признался, что мать впервые разрешила ему воспользоваться домом для приёма собственных гостей.

— На самом деле, — с обезоруживающей откровенностью признался он, — нас с братом воспитывали довольно строго. Может, потому мы и стали такими шалопаями, когда почувствовали вкус жизни. Наша семья пользовалась только несколькими комнатами в этом дворце, а в театр нас и вовсе не пускали.

— А ваш отец сейчас где?

— Отец нынче в Крыму, он там затеял мечеть для татар строить. Так что, в пределах разумного, нам сегодня всё позволено.

Ирина ущипнула жениха за рукав и указала подбородком на того гостя, кого Виктор приметил раньше.

— Феликс, скажи мне, я не ошибаюсь? Это в самом деле Фёдор Михайлович?

Феликс весело прищурился.

— Да, полагаю, это он, и мы можем подойти поздороваться. Спасибо, мистер Тодд...

Виктор ещё только глазами хлопал, соображая, за что его благодарят, а сиятельная пара уже двигалась через толпу в сторону рулетки. Эраст хихикнул.

— Я чего-то не понял? — напустился на него босс. — Вы как будто в курсе, в чём подвох?

— Ну, я начинаю догадываться, но пока не уверен. Мне нужно больше материала для анализа. Хм, смотрите, и этот здесь. С моей точки зрения это наглость. Если его принимают в Зимнем, все прочие двери он считает для себя открытыми.

В игорную вошёл ещё один гость с бородой а-ля рюсс, достигавшей пояса, но если первый, у рулетки, хотя бы одет был подобающе, по-европейски, то этот новый всем видом подчёркивал посконность и «квасность», и Виктору показалось, что он этим бравирует.

— Это Распутин, он в милости у императорской четы, — быстрым шёпотом пояснил Эраст. — Говорят, обладает магнетической властью над людьми и животными, но больно много нынче говорят про магнетизм, он в большой моде. Круг князя Феликса этого типа совсем не любит. Вон, сами посмотрите.

И правда, великий князь Дмитрий Павлович, отведя князя Феликса в сторону от Ирины, что-то бурно внушал тому по-французски. Эраст перевёл:

— Он говорит «Феликс, сколько можно привечать эту тварь?»

— А Феликс?

— А наш хозяин его успокаивает: мол, всему своё время. Что-то он затевает левой рукой, наш князь Феликс.

— Лишь бы нас это не касалось, — бездумно откликнулся Виктор, потому что следил взглядом за Ириной, которая задержалась у стола с фараоном и смотрела за игрой с интересом, каковой лично сам Виктор счёл бы подозрительным. Он даже подошёл поближе, чтобы наблюдать, вынул блокнот и занёс карандаш.

Правила фараона просты до идиотизма. Банкомёт и понтирующий становятся друг напротив друга, каждый со своей колодой. Понтирующий из своей колоды вынимает загаданную карту, банкомёт же раскидывает свою колоду направо и налево. Если карта, аналогичная загаданной, падает на одну сторону — понтирующий выигрывает, если на другую — деньги забирает банкомёт. Никаких особенных умений эта игра не требует. Виктор всегда удивлялся, как мало надо некоторым для замирания сердца.

Понтировал высокий молодой инженер, в котором пламень игры полыхал не столь явно, как в давешнем бородаче, но был не менее силён. Такие даже более больны, они себя не знают. Он загадал тройку пик, и под аплодисменты публики выиграл. Тогда он поставил вновь, уже семёрку пик, и снова удача была на его стороне. Виктор взял его на карандашик, хотя ничего особенного в двух удачах подряд не было. Однако княжна Ирина, положив руку на рукав молодого человека, что-то ему зашептала. Выглядело это до крайности интимно, и Виктор даже подумал, что князю Феликсу, возможно, стоит об этом знать, и ещё о том, что лично он никому ничего говорить не должен. Игрок внезапно смутился и отошёл, и Эраст сделал в их сторону несколько шагов, а Виктор встал так, чтобы слышать его чуть слышный перевод:

— Она просит его ограничиться этими двумя ставками и больше никогда не испытывать судьбу. Видит Бог, отступиться после двух выигрышей почти невозможно. Он и слушает её только из вежливости, у неё такой статус, что отмахнуться ему не по чину.

— Погодите, она знает, что он проиграет? Тут что-то нечисто со стороны устроителей? Как-то это некрасиво со стороны...

Эраст покачал головой.

— Тут мистика. Она спросила, не Германн ли его зовут. И далее говорит, что какую бы карту он ни решился поставить, она заведомо, проиграет. И что он сам знает, в чём он виноват и за что ему это. Она его и убедила вот этим самым: мол, знаю за тобой нечто. Прямо петербургская сказка.

— А есть такая сказка?

Эраст сделал вид, что присвистнул, и ещё более загадочно выразился, что после Башмачкина уже ничему не удивится, даже Медному всаднику.

Виктор хотел спросить, откуда он знает про Медного всадника, но этот разговор грозил отвлечь его от основных наблюдений, и он оставил царственного истукана на потом.

Видимо, аргумент насчёт «сам знаешь, в чём виноват» и вправду подействовал, потому что этот Германн быстренько подобрался со своим выигрышем и вышел, явно намереваясь покинуть дом, но в дверях столкнулся с пожилой дамой в жёлто-розовых шелках и перьях, воткнутых в накладные букли. Сказать по правде, она выглядела чудовищно в этих девичьих цветах, в платье эпохи, отошедшей в прошлое, очень полная и густо увешанная драгоценностями. Германн шарахнулся от неё, как испуганная лошадь, дама же не обратила на него никакого внимания. Она и к столам не пошла, села у стены и послала девушку за пирожными.

Вечер разогнался, князь Феликс под руку с Дмитрием Павловичем окликнул одного из гостей:

— Сухотин, пойдёмте во двор в городки играть!

Все трое, накинув шинели, выскочили на снег, во дворе зажгли фонари. Виктор посмотрел, как лакей притворил за ними двери, и вновь широко распахнул их перед новым гостем.

Вошёл высокий мужчина в заснеженной шубе, стряхнул её на руки гардеробщику, неторопливо стянул перчатки. Эраст подле локтя своего босса внезапно затаил дыхание.

— Я его знаю, — шёпотом сказал он. — Я его точно где-то...

Что было странно — и у Виктора возникло то же чувство. Эти великолепные в своей уверенности движения, эта манера держать голову, эта несколько театральная седая прядь в чёрных волосах. Чем-то сей безукоризненный красавец напомнил ему сэра Ланселота в ту пору, когда сэр останавливался в «Уайтвуде», ища Грааль на аукционе «Сотби».

— Его высокородие господин статский советник Фандорин Эраст Петрович! — провозгласил мажордом, и новый гость прошёл мимо Виктора в фуршетный зал, а секретарь укрылся от него между колонной и боссом.

— Мне нельзя с ним встречаться, — пробормотал юноша. — Я, право, не представляю, что из этого может выйти...

— Это ваш родственник? — спросил Виктор. — О, это ваш отец, и вам нельзя здесь быть?

И правда, какое-то сходство определённо...

— Нет, — простонал его секретарь. — Это я сам. Силы небесные, это же как я вот в это... вот до этого дожил? Высокородие? Статский советник?! Мне кажется, я сейчас умру.

— Мне кажется, вам нужно выпить, — решил Виктор. — Лучше бы, конечно, бренди, но вам рано. Эй, шампанского сюда.

Шампанское помогло, парень перестал трястись, и Виктор счёл возможным немножко его помучить.

— Какого вы года рождения, Эраст?

— Пятьдесят шестого. Одна тысяча восемьсот, разумеется.

— То есть по вашему личному отсчёту сейчас должен быть где-то семьдесят третий?

— Нуууу...

— А я живу в 1911м. И вы, — он кивнул в сторону фуршетного зала, — тот вы — тоже. И скажите-ка мне, Эраст, каким образом вы, логически существуя в 1873ем году, рассказываете мне об обстоятельствах убийства Столыпина и о портретах семейства Юсуповых, написанных Серовым... ну, в общем, в начале века. У вас что, общая память с вами... ээээ... тем, вторым?

— А вы как это объясняете?

Виктор вздохнул.

— У меня единственное объяснение, мой дорогой секретарь. Вы — персонаж.

— То есть?

— Угу. В чистом виде. Я мог бы сразу догадаться. И тот вы, вероятно, тоже персонаж. Если, конечно, он не автор мемуаров про свою молодость, но как-то он на литератора не тянет. У него и так все хорошо. А если судить по его внешнему виду, жизнь вам предстоит интересная. И да, оба вы написаны ну очень сильно позже.

Эраст-младший вздохнул со всхлипом и сполз вниз спиной по колонне.

За этим разговором их и застала Ирина.

— Вот вы где, мистер Тодд. Пожалуйста, прошу вас, у меня есть к вам дело, только вы можете мне помочь... Пожалуйста, выслушайте меня, я хочу переговорить, пока Феликса нет рядом. Он не стал бы возражать, но он будет смеяться.

Сказать, что Виктор опешил, было бы слишком слабо.

— Я весь к вашим услугам, эээ...

— ...княжна, — подсказал Эраст.

— ... княжна, но чем бы я мог?

— Совершенно точно вы можете, а кроме вас — никто. Только не удивляйтесь. Впрочем, удивляйтесь, только, пожалуйста, сделайте, как я прошу. Я дам вам адрес и дам деньги. Надо купить одну собаку.

— И что с ней делать?

— Ну, привезите мне. Собака находится в Москве, в собственности у одной очень неприятной женщины. Точнее, хозяин собаки в собственности. Это трудно объяснить англичанину. В общем, ваша задача забрать эту собаку и привезти мне. Да хоть украдите. Это очень, очень важно... — княжна говорила с большой горячностью, но глаза её, кажется, были влажны.

Эраст согласно кивнул.

— Эта собака, можно сказать, судьбоносна для всей российской словесности. Прямо как шинель Башмачкина. Правда, я слегка опасаюсь, что словесность будет против, но гулять, так гулять. Лично я в деле, если придётся красть — можете на меня рассчитывать.

Виктор только плечами пожал и пообещал выполнить этот странный каприз. А почему бы не выполнить, если платят?

В этот момент вернулись те трое, все в снегу, хохочущие.

— Представь, Ирина, Дмитрий Павлович сказал, что несовместимо с достоинством русского дворянина кидать биту в «бабушку в окошке»! Ну и мы эту фигуру переименовали. Мы назвали её «Распутин»! Ах, как мы лютовали!

Ирина сморщила носик:

— Мальчишки, право.

— А ты уже договорилась с мистером Тоддом?

— Да, мистер Тодд был так любезен, что согласился исполнить мою просьбу.

— Я согласился, — веско заявил Виктор, — но я категорически настаиваю, чтобы меня прекратили использовать втёмную. Князь, извольте объясниться. Зачем вы меня приглашали? Ваша версия насчёт теории игр не выдерживает никакой критики.

Феликс Юсупов попросил друзей его оставить, скинул шинель, и вместе с Ириной они все трое удалились в крошечный кабинетик.

— Я влюбился, — сказал князь, держа невесту за руку. — Мне захотелось сделать Ирине подарок. Но чем я мог бы поразить её воображение? Очередной дурацкой выходкой?

— Ну это уж должна быть такая выходка... — заметила княжна.

— Да. Я слышал про «Уайтвуд», когда учился в Оксфорде, уже не помню, откуда. От кого-то из вольнослушателей. Я подумал, что неплохая же идея: пересадить на нашу землю отводок. Вдруг укоренится? Я обещал Ирине, что на нашем приёме появятся чудесные гости. Я готов был увидеть... да кого угодно! И вы меня не подвели. Начали вы довольно безобидно: всего лишь перенесли на полтора месяца автопробег Нагеля. Вообще-то он его выиграл в сентябре, а в Питере его приветствовали, соответственно, в октябре. Я бы мог и не заметить.

— Э... заметить? Вы сами встречали меня на вокзале?

— Ну да, накладные усы, фуражка, табличка «mr.Todd». Вас следовало проверить, прежде чем представлять Ирине.

— Слежку за моей квартирой в Коломне вы устроили?

— Обижаете, я сам там сидел. Знаете, я однажды очень недурно загримировался под портрет кардинала Ришелье...

— И билет на балет с умыслом был послан?

— Ну с балетом вышло даже лучше, чем я рассчитывал. Я-то надеялся посмотреть, как в императорской ложе Николаи будут толкаться с Александрами, а вы собрали на одной сцене всех звёзд Императорского балета, даже тех, кто никогда друг с другом не выступал. Та же Матильда Павлову бы живьём съела. Дягилевские вообще в Париже. Но вообще у нас такая роскошная историческая канва: полководцы, учёные, композиторы, живописцы. А вы подтянули Бенкендорфа и Башмачкина, умереть...

* * *

Выйдя к обратно к гостям, Виктор обнаружил идиллическую картину: его Эраст понтировал против старой графини, ставя последовательно тройку, семёрку и туза пик2.

Виктор мысленно схватился за голову, но, как выяснилось, зря: всё закончилось благополучно, и даже графиня осталась довольна — не проигрышем, разумеется, а как будто воспоминанием молодости.

— Она сказала только «ну и молодёжь пошла — на ходу подмётки режут», — похвастался Эраст. — И да, я с ним говорил,

— С кем? — не понял Виктор.

— Ну с этим. Со статским советником.

— Вы же даже на глаза ему попасться не хотели?

— Ну... вероятно, это шампанское. Я вдруг осмелел, сам к нему подошёл, он мне карточку подписал. Знаете, он не стал нудить, мол, «как такое может быть», да «не может быть никогда». Он мне денег дал и велел против графини поставить, и даже сам её уговорил — в память прошлых лет. Она не хотела, но он сказал, что она давала клятву не понтировать, а метать ей условия не запрещают. Он сказал, поверит, если я выиграю.

— Ну?

— У него фишка такая, он выигрывает всегда. Говорит, никогда не пользовался этим свойством ради наживы, а только в интересах дела, когда на кону жизнь или честь. Ну и я выиграл. И теперь он вроде как имеет интерес за мной приглядывать.

— Здорово, — сказал Виктор. — Так это вас, Эраст, я должен был тут вычислить, поймать и предъявить князю в рамках исполненного контракта?

— Может и так. Но я не уверен, что князь может как-то меня использовать без вашего посредничества, поскольку я персонаж, а он историческое лицо, если, конечно, мы с ним в моём романе не пересекаемся, а если волею автора пересекаемся — то ещё неизвестно, кто кого использует. Так что оставьте князя смотреть балет и спасать, — тут он хрюкнул от подавляемого смешка, — Муму!

1 Помолвка должна была состояться 6 июня 1912 года, но была отменена из-за неприязни Дмитрия Павловича к Григорию Распутину. Отмена помолвки, очевидно, дружелюбия в отношениях им не прибавила.

2 Согласно воле Бориса Акунина, Эраст Фандорин одарён мистическим даром выигрывать в любой азартной игре.

Эпилог. Общество мёртвых поэтов

— Господа, вы как хотите, но с этим надо что-то делать! Этот безумный англичанин ведёт себя как слон в посудной лавке. С этакими манерами он нас вовсе без литературы оставит, с одними хвалебными одами, державинскими да ломоносовскими.

— Вам, Фёдор Михайлович, вообще грех жаловаться, вы не пострадали. А меня, между прочим, этот заезжий хлюст без «Шинели» оставил.

— Это только вопрос времени, у меня объемные романы. И что я стану делать, когда этот негодяй одолжит Раскольникову денег? Или того почище, проведёт с ним воспитательную беседу, в любимом своём духе: мол, да, тварь ты дрожащая, как все, и даже похуже прочих, и никаких сомнений в этом нет? Ты ещё чего-то хотел? И я, представьте, сижу и вздрагиваю на скрип двери: не Раскольников ли входит? С топором.

— Хорошо, если не Пугачёв. Да, господа, но не повод ли это нам всем задуматься: что ж это за литература у нас такая, что если собаке хорошо, всей литературе — плохо?

— Александр Сергеевич, вы как-то слишком благодушно настроены. Не у вас ли Медный всадник в посмешище всей столицы превратился? И Евгений ушёл, нервно хихикая, но в здравом уме. И Германн...

— Подумаешь, Евгений. Я таких Евгениев десяток настрогаю. Державного пафоса петровского у меня в «Полтаве» полно, переживу. Да и к Германну я вполне равнодушен, пусть живёт, мне не больно. Меня больше беспокоит, что Бенкендорф с его лёгкой руки этаким красавцем-благодетелем теперь выглядит, и не пожалуешься на него в письменном виде. Может, мне про сестру его Дарью1 приключенческий роман сочинить?

— Александр Сергеевич поставил вопрос совершенно верно, товарищи. Подрывная деятельность господина Тодда неявным образом приводит к смягчению социальных противоречий, а значит — лишает общество предпосылок социалистической революции. Я предлагаю обсудить вопрос ликвидации Тодда как контрреволюционного элемента и агента мировой буржуазии!

— Я пытался к нему сунуться, но эта ваша шавка, Иван Сергеевич, тяпнула меня за лодыжку. Да и добро бы одна шавка, с нею же еще этот ваш ужасный глухонемой, которого барыня за те деньги отдала в придачу к собаке. При нём и собаку не пнёшь, и хозяина не обидишь.

Этот разговор в отсутствие хозяина вели в рюмочной «Уайтвуд» на Литейном, в прокуренном зале, однако недовольные разом замолкали, когда тот вновь появлялся за стойкой с томиком Карамзина и самоучителем русского языка.

— Ну здравствуйте, — приветствовал он своих гостей. — Давайте, господа, не стесняйтесь, у каждого в этом мире свои беды, и в одиночку справляться с ними куда тяжелее. Вот вы, что вас гнетёт? Вы думаете, вам жена изменяет? Сколько она вам детей родила? Четверых? Да вы серьёзно, вообще? Что, ваша жена не взрослая женщина? Она сама решит, изменять вам, или нет, не надо за неё историю её жизни сочинять. Тоже мне, литератор. Захочет — изменит, не с тем, так с другим, ваше дело — чтоб не захотела. Вы сами-то образец добродетели? Нет? Ну так и нечего пистолетиком размахивать, без вас в мире тошно. Нате вот выпейте. Ерунда всё это. Можно подумать, остроты жизни вам не хватает. Байрон вон за этим на войну пошёл, а вы хоть бы горные лыжи освоили.

— Что у вас, роман не задался? Ну печаль, много сил вложили, но жечь-то сразу зачем? Суньте в стол, или в банке в сейф отдайте. Завтра, увидите, новыми красками заиграет. Ах, драмы недостаточно? Смешно, право. А сколько народу вот этак не с последним романом, а с первым, вторым и третьим... Поди и не хуже вашего. Читатель, можно сказать, к вам за силой духа тянется, поддержки в своей стылой... нет, не так... постылой, да?.. жизни жаждет, а вы тут разнюнились. Стыдно, классик.

— Вы циничная сволочь, Тодд, и у вас нет никакого понимания великой литературы. Это потому, что вы слишком плохо читаете по-русски.

— Это потому, что у него мелкая пуританская душонка!

— Так и есть: читаю плохо, душонка мелкая. Душа лечится страданиями, а истерика лечится пощёчинами. Вы, таланты, инженеры душ, горазды себя растравлять, а после хлюпать кровавыми слезами в экстазе самобичевания. Вы вот сами писали, что вся гармония мира не стоит слезы ребенка, а между тем, сколько детских слез было пролито по этой вот собаке? И сколько вот вы, господин Тургенев, живя, между прочим, по Парижам, сколько денег заработали на этих слезах?

Достоевский и Тургенев неприязненно посмотрели друг на друга. Пушкин захохотал. Гоголь пригорюнился.

— А что, — спросил он робко, — может, мне Тараса того... сразу завалить? Приезжают, значит, сыновья-бурсаки на похороны старого отца...

1 Дарья Христофоровна Бенкендорф, в замужестве графиня Ливен, супруга дипломата, своего рода русская «миледи», осуществлявшая в Великобритании и Франции разведывательную деятельность в пользу Российской империи.