Хроники отеля "Уайтвуд". Рождество в Париже

1. Командировка

В Париже лило. Таксомотор плыл по улицам, размазанным дождём, вода заливала стёкла, и, честно говоря, там, за окном это мог быть любой город мира, каменный и серый. Париж Генриха IV и Людовика XIV, Робеспьера и Наполеона, Декарта и Монтеня, Мольера и Бомарше; Париж Сорбонны и Гревской площади, Париж Латинского квартала и Марсова поля, Елисейских полей и Монмартра; Париж Пантеона с его девизом «Великим сынам — благодарная отчизна» — и катакомб, куда свалили кости миллионов недостаточно великих; Париж Адриенны Лекуврер и Маргариты Готье; Париж, который стоит мессы, и Париж, который надобно увидеть, прежде, чем умереть. Париж Гюго и Золя, д’Артаньяна и Призрака оперы, Париж распутных королей и дам, за любовь которых платили жизнью... Профессор Антиноя Дюнуа никогда не читала романов и никогда прежде не была в Париже: все эти названия, все эти люди до поры оставались лишь словами, написанными на бумаге, ещё не проникшими в кровь и не застрявшими в мозгу подобно тромбу. Впрочем, это последнее сравнение было слишком медицинским, да и без того весьма сомнительным комплиментом.

Она частично угадывала дорогу по пути следования от Северного вокзала, оставляя справа Лувр, а слева остров Ситэ, по Новому мосту, минуя статую Наваррца, и на фоне туч в отдалении решетчатое чудовище этой башни, левый поворот от музея Орсэ,.. Какая-то музыка звучала у неё в голове с тех самых пор, как Тони вышла из поезда, она не узнавала её и не желала от неё избавиться: каким-то образом эта музыка гармонировала с дождём и с Парижем, прилипчивая, как аромат кофе или запах реки.

Секретарь Академии, встретивший её на вокзале с зонтом, представился как Патрис Гийоме. Выглядел он серым и мокрым, побитым молью и исполняющим долг по обязанности. На самом деле он был секретарём Секретаря, довольно важной персоны в их бюрократической иерархии.

— Мы сняли для вас квартиру на улице Жакоб, — сказал он. — В хорошем районе и в пешей доступности от Академии. Она не очень велика, но это не мансарда, так что должно быть тепло. Там есть ванна. Завтра в девять утра я за вами заеду. Напротив, — добавил он нерешительно, — дом, в котором Франклин подписал соглашение с англичанами о прекращении войны за Независимость в Америке, если вас интересуют такие вещи, мадам...

—Мадемуазель, — Тони невольно улыбнулась, никогда не думала, что скажет это, и где — в Париже! — Не стоит беспокоиться, я сама доберусь на рю Бонапарт 16.

— Мадемуазель говорит с английским акцентом, — вклинился шофёр. — Мадемуазель из Лондона? Мадемуазель уже бывала в Париже?

— А? Нет, увы, не в этой жизни.

Предки покинули родину в конце восемнадцатого века, и это им ещё повезло: для аристократов в те годы Париж был неуютным местом. В Англии она была француженкой, в Париже, видимо, придётся заявляться англичанкой.Ах, Париж, мы сто лет с тобой были в разлуке. Эта фраза удивительным образом легла на музыку, звучавшую в голове, и Тони поморщилась: слишком романтично. Ей это не идёт.

—Возил я как-то одного профессора, — сказал таксист, — так он, представьте, показывал Париж своей кошке1. И он рассказывал про Париж такие невероятные истории, настоящие сказки, иной раз жуть берёт, что вот это всё ютится где-то под боком, чуть ли не под мостом, по которому ты едешь, смотрит на тебя с башен, корчит тебе рожи и предвещает тебе злую судьбу, когда ты его не видишь. Меня зовут Пулен, Франсуа Пулен. Вот мой номер, если захотите посмотреть Париж, отвезу куда скажете, а если доверитесь мне — покажу такой Париж, про какой вы и не слышали. У каждого парижанина свой Париж.

—На первое время мне придётся ограничиться медицинским Парижем, — сказала Тони. — Но — может быть. Очень может быть.

* * *

Парижская Императорская Академия пригласила профессора Антиною Дюнуа прочитать несколько лекций за неделю до Рождества. Это был очень серьёзный профессиональный знак внимания, к тому же слово «Париж» задело в душе Тони некие струны, о существовании которых она до сих пор не подозревала. Её тянуло в город, на улицы, ждавшие, казалось, только её шагов, в город, шестьдесят лет назад перестроенный2, а сорок лет назад — сгоревший3.

Квартиру на улице Жакоб Академия явно снимала для своих гостей на постоянной основе, так что особого любопытства «мадемуазель профессор» у хозяина не вызвала, да и сама Тони осталась вполне равнодушна к своему очередному временному пристанищу.

Смеркалось, стояло самое тёмное время года. Тони разобрала багаж, приняла ванну, выбрала себе наряд, подходящий для первого визита в Академию. Уже довольно давно она сочетала в своей одежде только чёрное, белое и серое: эти цвета прекрасно гармонировали меж собой и не позволяли ей выглядеть ни суетно, ни глупо. Потом она вышла на улицу, чтобы поужинать в ресторане через дорогу, наискосок. Ресторанчик вполне предсказуемо назывался «Франклин» в честь первого президента Американских Соединённых Штатов. Там играли джаз и подавали жареную говядину, а официанты были все на подбор чернокожие: заведение блюло стиль, но метрдотель на ухо шепнул, что завтра утром мадемуазель вполне может рассчитывать на аутентичный круассан и кофе, и никакого апельсинового сока! Разве только она специально его закажет. А в переулке за углом в подвальчике есть прелестный кабачок, где вечерами играет аккордеонист, и русские студенты Сорбонны читают друг другу свои стихи4. Так вот там, «У Доминика» всё по-настоящему, без обмана.

И ещё он так же доверительно сказал, что мадемуазель выглядит большей парижанкой, чем сами парижанки. Наверное потому, что каждая хотела бы это слышать, вступая в Париж.

1 Читатель, несомненно, узнал профессора Багателя и его сумчатого сфинкса Абигайль.

2 Барон Осман, префект департамента Сена и градоначальник, не имеющий никакого отношения к Османской империи, существенно осовременил Париж в период своей деятельности с 1823 по 1860г. «Османизация» Парижа сделала столицу Франции более удобной для проживания, однако проведена была без особого почтения к объектам исторического и культурного наследия, так что и турки не навредили бы больше. Достаточно сказать, что даже собор Парижской Богоматери избежал сноса только благодаря Виктору Гюго. Есть мнение, что широкие улицы нового Парижа были спроектированы, чтоы избежать новых баррикад и облегчить развёртывание войск. В настоящее время с ролью баррикад вполне справляются автомобильные пробки.

3 Автор был потрясён, обнаружив, что выражение «пламя Парижа» отнюдь не эвфемизм. Во времена Парижской коммуны дворцы и соборы Парижа горели как соломенные. Дворец Тюильри, например, так и не восстановлен.

4 Чуть ранее в Париже учились Волошин, Гумилёв, Цветаева.

2. Рабочее место

Первая лекция в анатомическом театре прошла бодро, Тони не заметила времени. Зал был полон. По мнению профессора Дюнуа студенты набежали специально, чтобы посмотреть, как женщина режет труп. С этим она справилась, в конце концов это был не первый и не последний, банальный цирроз печени, а после сеанса Патрис Гийоме передал ей приглашение к аудиенции вице-президента Академии.

Вице-президентом в тот год (и Президентом — на следующий!) был Шарль-Мари Гариэль, профессор медицины, и — что неожиданно! — инженер-физик, специалист по строительству мостов и дорог. Причём инженером он был в первую очередь, получив техническую специальность за несколько лет до медицинской. Церемонно высказав госпоже профессору своё уважение, он не преминул заметить, что ещё лет десять назад дама в этом статусе вызывала бы крайнее недоумение в широких кругах, но таково веяние времени, и он лично очень раз приветствовать её деятельность в стенах Академии.

Десять лет назад Тони обломала об эти стены все зубы и ногти, так что она не понаслышке знала, о чём речь. Но теперь она знала, что не одна, и вежливо козырнула именами Софи Жермен и Ады Лавлейс, припомнила Софью Ковалевскую из Стокгольма и ныне здравствующую Марию Склодовскую-Кюри, Нобелевского лауреата в области химии... простите, дважды лауреата, в соавторстве с Пьером Кюри и Анри Беккерелем в 1903ем году и нынче вот, неделю назад, сольно, руководительницу собственной лаборатории вот в этом самом Париже. Француженка, англичанка, русская и полька: география и в самом деле обширна, и на этом образце вполне можно говорить о веянии времени и общественном прогрессе. Отдав дань высочайшему авторитету французской науки, Антиноя Дюнуа перешла к делу и попросила господина вице-президента об услуге: возможности вести не только образовательную деятельность, но и практиковать, пусть даже на благотворительной основе.

— Это было бы весьма полезно для моей медицинской репутации, — заявила она.

У господина вице-президента невольно дёрнулась бровь. Вероятно, он всё же считал даму — дамой, пригодной для образовательной, теоретической работы. Ну и, как всегда, места все давно поделены и заняты, лишний конкурент никому не нужен. И вечный бой... Первые три упомянутые ею дамы были математики: что ни говори, наука чистая, не в пример хирургии. Сам будучи офтальмологом, он несколько побаивался женщины, способной вскрыть человеку грудную клетку. Что же касается Марии Кюри, то, разумеется, невозможно быть более преданным науке, чем эта особа, но, право же, для её научной репутации вышло бы намного полезнее, если бы она была... менее дамой.

Профессор Гариэль явно не одобрял мадам Кюри, но Тони не стала уточнять. Не время и не место для сплетен.

— Есть один вариант, если вы сочтёте его уместным. В Отеле Дье всегда нехватка рук. Мы посылаем туда студентов на практику, и ещё монахини-августинки исполняли там долг милосердия, выехали буквально на днях, в 1908м. Но атмосфера там... непростая. Вы знаете, что такое Отель Дье?

Тони знала. Это первая в мире бесплатная лечебница, существующая в центре Парижа, на острове Ситэ, на пожертвования. Любой страждущий любого сословия мог обратиться сюда в поисках утешения, облегчения и исцеления. Она знала, что там — ад.

— Сейчас там, конечно, получше, чем в Средние века, — добавил профессор Гариэль. — По крайней мере с требованиями гигиены: в новых корпусах есть туалеты и прачечные. До перестройки парижане жаловались, что воду ниже по течению невозможно использовать для питья: монахини стирали там больничное белье. Ни один буржуа, способный заплатить за своё лечение, туда близко не подойдёт.

— Мне это сгодится! — храбро заявила Тони.

В конце концов, не она ли в той ещё, лондонской жизни, проводила профориентацию для рыцаря Галахада1?

1 История, которая вышла у Тони Дюнуа с рыцарем Галахадом, рассказана в повести «Тайны отеля «Уайтвуд».

3. Диспансеризация

В тот же день вечером, в назначенный час Антиноя Дюнуа пересекла Мост двойной оплаты, вполне равнодушно миновала Нотр-Дам и вошла под своды Отеля Дье. По договорённости она взяла себе для дежурства вечерние часы, чем весьма обязала коллег. Это было нелюбимое дежурство, особенно для семейных врачей, кто уже хотел бы проводить это время с семьёй. Правда, в Отеле Дье обычно дежурили либо недавние выпускники, чья репутация пока не позволяла им обзавестись собственной практикой, а в связи с этим — и семьёй; либо неудачники, кто по той или иной причине эту репутацию не наработал или растерял: случались среди них и пьющие, и те, кто допустил слишком много врачебных ошибок или поссорился с влиятельным пациентом. Это время в приёмном покое лечебницы традиционно считалось потише: поток пациентов, способных прийти своими ногами, к этому времени иссякал до утра, оставались неизвестные жертвы и случайные травмы, кого брали с улиц и привозили в карете «скорой помощи».

Днём Тони успела отправить в пару газет объявление: «Профессор Дюнуа, торакальная и абдоминальная хирургия, консультационный приём, рекомендации к оперативному лечению, предоперационный осмотр, второе экспертное мнение». Упоминание Отеля Дье намекало, что услуга бесплатная, так что она настроилась на наплыв параноиков всех мастей, у которых «болит где-то тут».

Однако стояла тишина. Зашла кастелянша с каким-то хозяйственным вопросом, в котором, как оказалось, она сама смыслила больше, чем новая доктор, но ей требовалось разрешение. Дежурный по этажу явился подписать список умерших за день. Ночных будет подписывать доктор утренней смены. Тони обошла палаты, выслушала жалобы, отсеяла незначительные, дала пару рекомендаций для выздоравливающих. Всё оказалось не так кошмарно для лечебницы, впервые упомянутой в письменном источнике аж в 651ом году. К запаху дезинфекции ей не привыкать, гниющая рана во всех странах пахнет одинаково. По крайней мере, сейчас они лежат не по пятеро на одной койке, как в Средние века, когда король Филипп Август жертвовал в Отель Дье даже солому от своих конюшен. Выносить же из под больных горшки и менять пропитанные гноем повязки было обязанностью других, хотя сама она и это делала на заре своей карьеры. Что только ни пробовали старшие коллеги, чтобы отвадить юную леди из хорошей семьи от девичьей блажи.

Перед полуночью в её двери постучали, и вошёл её первый парижский пациент.

На вид за шестьдесят, может, даже все семьдесят, хорошо одетый — слишком хорошо для пациента Отеля Дье! — совершенно седой и худой, как будто был деревом, обглоданным прибоем и выброшенным на берег. И при том в ясном уме, который светился в его ярких глазах, и с полным комплектом зубов, открытых приветливой улыбкой. При нём была трость, но он в ней не нуждался. Это что-то вроде шпаги в старые недобрые времена, признак сословия и элегантности. Некоторые в том же смысле используют курительную трубку. Впечатления неимущего страждущего он не производил.

— Добрый вечер, мадам профессор, — он поклонился, и Тони не стала поправлять его насчёт «мадемуазель». В конце концов, если за ней признают право на «профессор», она позволит им это «мадам», в корне отрицающее саму идею феминизма.

Она протянула ему книгу для записей, открытую на первой странице.

— Прошу вас, — сказала она, — запишитесь. Право, вы можете назвать любое имя, никто не станет его проверять, но мне нужна дата вашего рождения, и я запишу сюда диагноз и рекомендации после приёма.

— Поступим по правилам, — согласился пожилой господин, и на этом они приступили к осмотру.

— На первый взгляд всё выглядит очень неплохо, — спустя десять минут признала Тони. На приём к ней господин Николя пришёл с комплектом назначенных ему ранее анализов, в которых также всё было в пределах нормы. Строго говоря, с этим вполне справился бы врач общей практики, но своему первому пациенту едва ли стоило демонстрировать дурной характер. — Я бы даже сказала, что для вашего возраста такие показатели ненормальны. Простите, это профессиональная шутка, и если для Франции она груба...

— О нет, что вы, дорогая мадам профессор! Это прекрасная шутка. Видите ли, мы с супругой тщательно следим за своим здоровьем, и, смею надеяться, я в курсе всех современных медицинских рекомендаций. Мы оба подвижны, правильно питаемся, избегаем вредных привычек и негативных эмоций. Морепродукты, красное вино и хороший сыр — это мы себе позволяем, но я против жирного и жареного. Супруга любит шоколад. Каждый год я прохожу диспансеризацию.

— Могу только посоветовать вам с супругой продолжать в том же духе. У мадам нет лишнего веса? — Тони придвинула к себе регистрационную книгу.

— О, моя супруга даже более худа, чем я. Признаться, я бы даже хотел, чтобы она немного поправилась.

Тони выдавила улыбку, сообразив, что ей только что прозрачно намекнули на активную половую функцию.

— Это 1830ый год? Не могу поверить, но для восьмидесяти с лишним лет вы...

— Мадам, — на долю секунды ей показалось, что пациент окружен мягким ореолом живого огня, но потом Тони сморгнула, — это 1330ый год.

Достойный ответ на её шутку про ненормальность нормального самочувствия. Тони наконец сподобилась прочитать фамилию, написанную в несколько несовременной манере.

— Николя... Фламель1? Вы шутите?

— Увы, моя дорогая госпожа доктор. Надеюсь, это не слишком грубо для Англии?

Тони покачала головой. Если она сошла с ума, то это случилось намного раньше, в отеле «Уайтвуд», где она оперировала человека, который был котом. Правда, он был человеком, когда она его оперировала.

— Для меня огромная честь быть с вами знакомой, мэтр Фламель, — сказала она. — Хотя до сей минуты я предполагала, что подобная встреча может произойти в единственном месте на Земле, в некоем английском отеле...

— А, «Уайтвуд»! — великий алхимик воздел указательный палец. — Я наслышан. «Уайтвуд», который всегда с тобой! Прошу, передайте мой поклон мадемуазель Уэйнрайт, когда вы снова с ней встретитесь.

— Одну минуту, мэтр Фламель, прошу вас! — Тони едва не бегом кинулась за пациентом, когда он сделал шаг к двери. — Вы сказали, что всю жизнь держались в курсе современных рекомендаций ЗОЖ. Но эти рекомендации бывали довольно экзотичны, насколько я помню. Чуть ли не ртуть советовали применять.

— Ну ртуть — это в Китае, и то я не убеждён, что Цинь Шихуанди не отравили специально.2 Признаться, я всегда сочувствовал императорским врачам, в случае смерти пациента им бывало слишком затруднительно избежать той же судьбы. Хотя тот же Хва Та предлагал Цао Цао трепанацию как вполне адекватный способ снижения внутричерепного давления3. Так что нам с супругой повезло пережить множество медицинских заблуждений. Эти, знаете, кровопускания по любому поводу!

—Постойте... так вы ничего не принимаете? Никаких средств?

Тот улыбнулся с загадочным видом.

—Мы с женой верующие люди, — только и сказал он, а Тони устыдилась этой своей попытки к выведыванию чужого секрета.

Когда за мэтром Фламелем закрылась дверь, Тони обнаружила, что к её естественной симпатии примешался оттенок горечи. Пребывая всю свою самостоятельную жизнь посреди боли и смерти, ежедневно видя страдания и муки, она подумала, то это так буржуазно — оставить тайну философского камня для личного пользования.

С другой стороны, будучи вброшен в мир... в какие бы руки он попал, какие беды бы вызвал? Хотели б вы бессмертного Наполеона, или, если уж на то пошло, бессмертного Робеспьера? Хотя вот насчёт бессмертного Ришелье можно было бы подумать. С её точки зрения, великий кардинал проявил себя как разумный государственник, к тому же, как упоминалось выше, Антиноя Дюнуа не читала романов. И то, что она знает о философском камне? Материальная ли это субстанция? Может, он и был-то использован однократно. Может, он исчез, украден или потерян, или безвозвратно разрушен, может, сам Николя Фламель и есть этот философский камень. Может, его съесть надо было или имплантировать как источник неистощимой жизненной энергии? О, может, он у него в зубе?!

Так что бог с ним, с Николя Фламелем. Не пытать же его, в самом деле.

1 Николя Фламель — легендарный парижский алхимик, по легенде сумевший синтезировать философский камень, даровавший бессмертие ему и его супруге. По другим данным мэтр Фламель умер в 1418 году, но в рамках данной повести это достаточно пренебрежимое обстоятельство.

2 Китайский император Шихуанди был озабочен проблемой личного бессмертия, принимал снадобья, составленные придворными врачами, и умер в возрасте 48 лет. По одной из версий был отравлен ртутью, входившей в состав снадобья.

3А диктатор Цао Цао в ответ провёл трепанацию самому Хва Та.

4. Как в последний раз

Её смена закончилась в три часа1, сегодняшняя лекция была назначена после полудня. Для докторов, дежуривших ночью, предназначен был служебный автомобиль, но Тони решила, что работа оставляет ей слишком мало времени на Париж, и решила пройтись. Дождь перешёл в снег, но подморозило ещё недостаточно, улицы были мокры, вокруг фонарей стоял туманный ореол, набережную исполосовали дорожки света. Её собственное одиночество в Париже выдалось романтичным и слякотным.

«У Доминика» ещё работали, это было ночное заведение. Тони попросила горячего чая и забилась с ним в угол, вызывая в памяти музыку, третьего дня сопровождавшую её въезд в Париж2. Аккордеонист уже ушёл, и к лучшему. Русские студенты, если они заходили сегодня, тоже давно разошлись, и в маленьком прокуренном зальчике было почти пусто. Взгляд остановился на высоком, довольно грузном господине, который курил трубку, не снимая пальто и почти не шевелясь, как будто тоже слушал музыку в своей голове. Сам хозяин, подошедший предложить Тони поздний ужин или ранний завтрак, шёпотом сказал, что это полицейский, комиссар из уголовного отдела. Он тут не по работе, просто ему здесь хорошо думается. Тони заказала ещё чаю и тосты. Комиссар, очевидно, был местной достопримечательностью, господин Доминик им гордился, как гордился бы выгодным местоположением или специалитетом в меню. Господин Доминик предупредил, что завтра он откроется поздно. Тони вяло кивнула: усталость этих суток наконец догнала её, и следовало отправиться спать, чтобы завтра спросонья не наделать глупостей и не стать посмешищем для парижских студентов.

* * *

Со студентами она разобралась, сегодня их пришло намного меньше, чем вчера, и все вопросы, которые ей задавали, были по делу. Тони предположила, что любопытствующий контингент удовлетворил свой интерес, но коллега сказал, что народ просто разъезжается в преддверии Рождества. Завтра их будет ещё меньше, а накануне сочельника занятия и вовсе прекратятся, грядут каникулы. Зато в Отеле Дье будет больше работы: праздничные дни всегда сопряжены с глупостями, которые люди творят со своим здоровьем.

Дама, явившаяся на приём под конец смены, не укладывалась ни в какой шаблон, пока Тони не догадалась применить свой собственный. В том смысле, что это была дама её круга, леди, хрупкая, но уверенная в себе, хоть и не властная. Без претензий на то, чтобы мир вращался вокруг неё к её удовольствию и по её правилам. По виду лет сорок с небольшим, что значило, вероятно, что ей за пятьдесят. Притом она была очень красива и обладала немыслимой харизмой. Если бы она захотела, стать центром вращения мира... пожалуй, она добилась бы этого шутя. Мадам де Ментенон могла бы так выглядеть. Графиня, серьёзно? Ну что ж, графиня так графиня.

— Мне нужно второе мнение, — сказала она. — Первое... неутешительно.

Тони взглянула на её диагноз. Картина в самом деле выглядела безрадостно. На этот раз её профиль.

— Шансы у вас есть. Несколько лет назад медицина научилась искусственно вентилировать лёгкие, это позволяет нам существенно увеличить время операции. До тех пор у нас было только сорок минут, после чего мы теряли пациента. Мы теперь умеем вызывать искусственный пневмоторакс и работать на сдутом лёгком. Иссечение поражённой части вполне возможно, хотя всегда остаются проблемы восстановительного периода. Он весьма продолжителен, на моей памяти у вполне благополучного пациента это заняло три недели.

— Скажите, профессор, вы бы взялись сделать такую операцию?

— Да, более того, я бы рекомендовала сделать её как можно быстрее. Когда вы будете готовы?

Дама задумалась, прикидывая календарь.

— Думаю, в первые дни после Рождества. Рождество мы должны провести с мужем, а после он будет занят с этой арктической экспедицией. К счастью, он уже не в том возрасте, чтобы самому путешествовать во льдах, но его знания, опыт и репутация востребованы при организации исследований. Если что-то пойдёт не так, Рауль будет руководить спасателями. Я бы не хотела, чтобы он отвлекался на мои проблемы. Я бы вообще хотела, чтобы его это не коснулось. Видите ли, тридцать лет назад он уже отказался от участия в таком... приключении, как он это называет, и тогда я тоже послужила тому невольной причиной.

— Это французская экспедиция? — поинтересовалась Тони с ревностью представительницы соперничающей нации.

— Это норвежская экспедиция. Видите ли, мы постоянно проживаем в Норвегии, сама я по происхождению шведка. Словом, саму операцию и восстановительный период... я хочу пережить это одна. Не беспокойтесь, весь должный уход я организую самостоятельно, я в курсе, что ресурсы Отеля Дье ограничены. Что, по-вашему, я выиграю, если операция пройдёт успешно?

— Три-четыре года жизни. В противном случае всё закончится гораздо быстрее.

— И если я правильно понимаю, петь я не смогу?

— Это та причина, почему вы сомневаетесь в целесообразности операции на лёгком? Для вас эта потеря сопоставима с потерей жизни?

Пациентка задумалась надолго, так что Тони даже решила, что она не ответит.

— Я не пою уже достаточно давно, — наконец сказала она. — Я думала, что сделала этот выбор, но я тогда думала, что это мой выбор. Мой муж... я очень люблю своего мужа, он свет и радость моей жизни, он наполняет меня жизненной силой, и нет ничего, что я не сделала бы ради него.

Лицо её, когда она говорила о муже, осветилось улыбкой, насчёт которой Тони подумала, что не знает ни одного мужчины, кому она сама захотела бы так улыбнуться.

— Но... есть кое-что ещё, я сама, то, что я есть, мои тёмные крылья. Нет, что бы то ни было, это не имеет никакого отношения к любви. Но я медлю сделать последний шаг, потому что эта ваша операция — она как гильотина. Больше никогда. Скажите, мадам профессор, ваше время позволит вам уделить мне... думаю, один час, не более? Меня ждёт такси, и после вас отвезут в любое место Парижа, куда прикажете, но мне нужно, чтобы кто-то держал меня за руку. Иначе, боюсь, я приму неправильное решение.

* * *

— Я знала одну шведскую пианистку, — сказала Тони, чтобы заполнить бездонное ночное молчание, когда они обе слышали только шуршание шин по мостовой. — Правда, недолго. Гутрун Арндоттир, может, вы помните её? Она трагически погибла на моих глазах3, и я бы дорого дала, чтобы... в общем, чтобы я тогда смогла её спасти. Потом, после, мы много общались с её дочерью, Иезавель выросла рядом со мной.

— Кажется, я её помню. Немая пианистка, верно? Я не знала, что у неё есть дочь. Бедняжка, помнится, совершенно не умела сдерживать эмоции, её лицо было как открытая книга. А что с дочерью? Где она сейчас?

— У неё свой музыкальный салон в Зальцбурге, насколько я знаю, весьма популярный. Куда мы едем?

— Разумеется, в Оперу!

* * *

Площадь Оперы была тиха и пустынна, фонари не горели, окна были черны. Булыжник мостовой обледенел, ветер трепал афиши с летящим силуэтом Нижинского, и угловатым — Иды Рубинштейн: труппа Дягилева оккупировала подмостки грандиозного творения Шарля Гарнье. Тони усомнилась в том, что их сюда пустят.

Выяснилось, зря. Её спутница направилась вовсе не к портику главного входа, а направо, в боковую улочку, затем в подворотню, уверенно следуя там, где Тони не видела ни зги, дала мелкую монетку в руку, протянутую из будки и отомкнула своим ключом низенькую решетку. Даже не чёрный ход, скорее технический лаз.

— Ничего не изменилось! — констатировала она. — Даже замки не сменили. Прошу вас, госпожа профессор, не бойтесь, я слишком хорошо знаю это место.

— Я тоже, — буркнула Тони грубее, чем следовало. — Здесь ведь коммунары расстреливали заложников?

— Париж в этом смысле вообще крайне дурное место. Тех же коммунаров расстреливали на всех улицах подряд. Бессмысленный замкнутый круг мести за месть. Давайте найдём утешение в том, что во времена Парижской Коммуны это здание ещё не было достроено, и как Опера оно открылось только через пять лет. У Оперы достаточно своих легенд. Пойдёмте же, у меня есть фонарь.

Некоторое время они шли по узкому коридору, затем спускались по лестнице, снова шли и снова спускались: было сыро, в некоторых местах состояние бетонной крепи не вызывало у Тони чувства безопасности. Ей казалось, что они уже в катакомбах, и скоро обнаружат черепа с парижских кладбищ, вырытые ради освобождения места и сваленные в кучи под землёй. Хотя ведь нет, катакомбы под холмом Монпарнас, на другом берегу Сены. Может, её пациентка безумна и живёт мрачными фантазиями? С другой стороны, наличие у той правильного ключа говорило за то, что она вроде бы знает, что делает.

— Теперь осторожнее, — окликнула её спутница. — Вы, должно быть, слышали, что под Оперой Гарнье есть целое озеро? Так вот оно, смотрите!

Наличие озера под Оперой не тайна ни для кого в Париже: вода используется в гидравлических механизмах сцены, а для того, чтобы она не представляла опасности для основания гигантского сооружения, вокруг фундамента сооружён двойной бетонный кожух.

Спутница Тони подняла фонарь вверх, предлагая оценить масштабы подземелья: свет не достигал противоположного края водной глади. Не предупреди она Тони, та бы в самом деле могла свалиться в воду, столь тиха и черна она была.

— Станьте у стены, — попросила пациентка. — И не делайте рискованных движений. Дайте мне пять минут. И, обещаю, я выведу вас наружу целой и невредимой и доставлю домой.

Фонарь она теперь держала перед своим лицом, глубоко и полно дыша, и Тони догадалась, что она проделывает какое-то специальное вокальное упражнение, но она оказалась совершенно не готова.

Голос грянул с такой силой, что пригнул её к земле, заставил вжаться спиной в мокрый бетон. Воображение представило, как силой этого голоса взметнулась вверх водная гладь, словно здесь и сейчас шекспировский Просперо вызывал бурю. Голос наполнил всё это подземное помещение, усиленный его причудливой акустикой, как будто не один человек, но целый хор в сопровождении органа исполнял ликующую «Застольную» Верди.

Поднимем веселия чаши!

А Тони слышала смертным отчаянием наполненный крик великого таланта: «Больше никогда!»

И тишина после показалась настолько оглушительной, как если бы «никогда» уже настало. Она не пришла в себя, пока её не взяли за руку.

— Пойдёмте, — позвала её спутница. — Я сделала то, что хотела. Я отвезу вас домой.

В руках она держала невесть откуда взявшуюся одинокую розу, повязанную черной бархатной лентой. В свете фонаря роза тоже казалась чёрной.

Графиня де Шаньи, урождённая Даэ, только что стала Призраком Оперы.

1 Расписание смен в Отеле Дье является чистейшей воды выдумкой автора и составлено в угоду сюжету.

2 Автор предполагает, что Тони слышит ещё не написанную музыку 60-70х XX века.

3 Тони вспоминает один из эпизодов «Тайн отеля «Уайтвуд».

5. Профессор и его «кошка»

Тони окоченела, словно провела ночь в морге, и господин Доминик, увидев её в этом состоянии, налил ей коньяку и стоял над ней, пока она не выпила его залпом, а потом принёс с кухни огромный кусок жареной свинины, истекающий жиром, с картофелем «дофинуаз», а потом кофе с яблочным пирогом, политым вареньем из ревеня, и она всё это съела, а потом ещё курила, собираясь с духом выйти в морозную ночь. Никто её не торопил.

Это было воскресное утро, занятий в Академии не было, и Тони, выспавшись, отправилась в ближайший универмаг, где приобрела длинное пальто асфальтового цвета и огромный шерстяной шарф в охристых тонах: его можно было накинуть на голову и обмотать вокруг шеи, и еще хватало, чтобы задрапировать плечи поверх пальто. Как это сделать красиво и элегантно, ей показала любезная барышня в магазине, и Тони, весьма благодарная, приобрела ещё пару перчаток, впервые в жизни ощутив некоторое удовольствие в том, чтобы заниматься покупками. Сама перед собой она оправдалась тем, что «сливается с местностью». Там же, в универмаге она съела пирожное с совершенно бесстыдным количеством крема. А после, перед дежурной сменой, сходила в кино.

Это дежурство выдалось совершенно сумасшедшим. Привезли психа, который ухитрился напороться боком на острие чугунной оградки. Огромная кровопотеря, повреждение внутренних органов. Пришлось срочно оперировать, прогноз был неблагоприятный, Тони всю дорогу сдерживала колкости в адрес любовных страстей: пациент, как оказалось, то ли лез в окно к предмету страсти, то ли спешно покидал прекрасную даму в связи с неурочным появлением супруга. Это очень по-французски, это очень по-парижски, но в плане скорой помощи это выглядело очень анекдотично.

Она пила чай и пребывала в сильном остаточном раздражении, когда за дверью послышался шум и звуки ссоры. Кого-то явно до неё не допускали, и этот кто-то вознамерился выиграть бой.

Дверь распахнулась, и через порог перекатился толстяк в крайней степени возбуждения и отчаяния, прижимавший к груди что-то небольшое, закутанное в шаль. Тони сперва показалось, будто — ребёнка, однако вошедший с благоговением выложил перед нею на стол нечто вроде... кошки! Это было настолько нелепо, что Тони даже не возмутилась.

— Месье, — сказала она, — это, конечно, Отель Дье с его политикой помощи всем и каждому, но я же не ветеринар.

— Таланты ветеринара вам не понадобятся, я вполне способна описать свои ощущения, — парировала кошка.

— Разрешите представиться, мадам профессор, — обретя дыхание, сказал толстяк. — Меня зовут Багатель, Теофраст Багатель, я фольклорист и этнограф. В 1903 году я останавливался в отеле «Уайтвуд», и я взял на себя смелость решить, что... это моя питомица Абигайль, она не совсем обычное существо. То есть совсем необычное. Она сфинкс. Австралийский сумчатый сфинкс. Мы не можем довериться ни одному ветеринару.

«Уайтвуд» — это слово звучало как пароль. Тони обречённо вздохнула.

— Я никогда прежде не имела дела с сумчатыми сфинксами, — предупредила она. — Мне придётся ограничиться самыми общими рекомендациями.

— Мы к этому готовы, — заявила «кошка», принимая на столе позу, достойную мадам Помпадур. — Дорогой, будет удобно, если ты подождёшь снаружи. Доктор пригласит тебя, когда мы закончим.

* * *

— Итак, мадемуазель... — Тони выдержала эффектную паузу. — вне всяких сомнений, вы беременны. Как прикажете сообщить об этом вашему хозяину?

Личико Абигайль выразило досаду в той самой степени, чтобы остаться привлекательным.

— Багатель мне не хозяин, разумеется, но это так, пометка на полях. Я оказываю ему честь. Я испытываю некоторые затруднения с тем, чтобы сообщить ему о Жаке-Луи. У него предубеждение насчёт этой фратрии, и в любом случае он будет расстроен.

— Ну то есть это совершенно естественная беременность?

— Да, этого следовало ожидать. Я, в принципе, не против котёнка, но мне не хотелось бы принимать решение под давлением обстоятельств... и так скоро!

— А как долго длится беременность у вашей породы?

Абигайль улыбнулась.

— Полагаю, в этом вопросе мы можем ориентироваться на кошку, с поправкой на то, что я собираюсь донашивать младенца в сумке. Скажите, профессор, вы бы взялись наблюдать мою беременность? Мы можем на вас рассчитывать?

А кроме неё — на кого? Этот мне Париж. Чего доброго, явится Мария-Антуанетта с головой под мышкой и попросит пришить её обратно. Надо бы поспрашивать профессора Багателя насчёт парижских вампиров, наверняка он в курсе.

— Вы можете звонить мне, если что-то пойдёт не так, — сказала Тони. — А Жак-Луи, он тоже эээ... сумчатый сфинкс?

— Ну что вы, мадам, я единственное существо этого рода в Париже. Жак-Луи — горгулья.

6. Единственная в своём роде

Нет на свете царицы краше польской девицы...

Адам Мицкевич

Тони обычно мало интересовалась, чем живёт мир и общество. Она считала себя политически близорукой, вкладывая все силы в свою профессию и игнорируя фон. В эти дни газеты вопили о неизбежности и близости войны, чаще других звучало слово «Антанта», но всё, что профессор Дюнуа знала об этом, сводилось к тому, что Англия, Франция и Россия, эти лебедь, рак и щука, наконец тащат свой воз в одну сторону. Для дружбы нужен общий враг, а без него — никак! Нормальному человеку в эти дни хочется надеяться на лучшее. Она подозревала, что в преддверии Рождества простые парижане вполне разделяют её настроения: витрины сияли, улицы были украшены, люди ходили по магазинам, но, сказать по правде, она не часто пересекалась с так называемыми простыми парижанами.

Её сегодняшняя пациентка записалась под именем, которое мало того, что было прекрасно известно профессору Дюнуа, так она ещё искренне его чтила, много лет сверяя по нему свой путь. Идеал, светоч и пример для подражания. Единственная в своём роде. Богиня науки двадцатого века. Мария Склодовская-Кюри.

В мадам Мари было очень мало от величественной женщины: блондинка маленького роста, с некоторой припухлостью, обусловленной скорее диагнозом1, чем излишеством в еде, не лишённая вкуса к изящной одежде. Руки пациантки были покрыты шрамами и мелкими язвочками.

Мадам Мари улыбнулась.

— Сфера моей деятельности такова, что... в общем, я думаю, оно того стоит. Видели бы вы эти руки — мои и мужа! — когда мы поднимали эту тему. Всё — яд, и всё — лекарство, как говорил Парацельс, но цитировать его доктору, я считаю, шутка дурного толка, не так ли?

— Но почему Отель Дье? Вас с почтением примут в любой клинике мира.

Мадам Мари поморщилась.

— Честно говоря, именно потому, что тут не задают вопросов. Видите ли, мадам Дюнуа, для сегодняшних парижских газет я в некотором роде персона нон-грата, и мне бы не хотелось, чтобы мой диагноз выкликали на улицах мальчишки-газетчики.

Тони вспомнилась гримаса вице-президента Академии, и она сообразила, что сейчас последует расшифровка.

— Для меня было важно, что вы в наших краях чужой человек. В последнее время газеты пестрят моей личной жизню, а у меня две дочери. Люди, которые слыхом не слыхивали даже слова «радий», собираются у меня под окнами, чтобы оскорблять меня. Они полагают, что всё, в чём я выражаю себя, я делаю только лишь для их одобрения. У меня на руках дюжина писем от коллег, где подчёркивается неуместность моего личного присутствия в Стокгольме, на официальной Нобелевской церемонии.

— Но вы, я надеюсь, поехали?

— А как же. Общество с огромным трудом допускает женщину к науке, но взамен требует от неё, чтобы она соответствовала какому-то идеалу, который они сами соорудили в своём воображении. Они таки отказали мне в звании академика2. Вы наверняка сполна ощутили на себе нечто подобное.

— Сказать по правде, у меня её и не было особо, этой личной жизни, — призналась Тони. — Ну по крайней мере того, что можно было бы вынести в газеты. Однако да... просто некогда.

Было неловко признавать правоту мадам Мари, но Антиноя Дюнуа представляла её союз с Пьером Кюри этаким железным содружеством угрюмых аскетов, будучи совершенно не готова к тому, что эта особа, по масштабу личности превосходящая статую Свободы, способна завязать отношения ради самих отношений. Мадам Кюри, идеал суфражисток всего мира, оказывается, никогда не была суфражисткой. Вот так, мыслишь человека великим, а он оказывается милым: радуется близости, любит блинчики и умеет их готовить, ездит на велосипеде... И даже, кажется, окружена золотистым сиянием. Или это радиация фонит?

— В моей жизни было три мужчины, — сказала мадам Мари. — Я всегда вступала в отношения с полной искренностью и самоотдачей, и это всегда был человек, разделяющий мои научные интересы. Потому что иначе, как вы справедливо заметили, некогда, а общая работа очень сближает. Разве что в юности... мы с сестрой начинали очень трудно. Бронислава старше меня на два года, и мне следовало зарабатывать деньги на её образование. Поэтому я преподавала частным образом в одной семье, фамилии которой я называть не стану3. Они были прекрасные люди, но, разумеется, мой брак с их старшим сыном виделся им тяжёлым мезальянсом. Я согласилась разорвать отношения, видя их бесперспективность, и об этом никто не сожалеет. После, когда в Париже я... ну, это неважно, скажу только, что было тяжело. Бюджет был таков, что я не могла себе позволить отопление и транспорт. Бронька с мужем помогали мне, когда я болела. Они забрали меня к себе, ухаживали за мной. Для меня они святые люди. Были ещё благотворительные фонды, в которые я возвращала всё, когда получала научные гранты. Потом я встретила Пьера, и это были счастливейшие годы моей жизни. Получив первую Нобелевку, мы оборудовали собственную лабораторию и поставили в квартиру ванну. А потом его сбил конный экипаж, и мне осталось только продолжать его работу.

Тони налила им обеим чаю, и Мария Кюри приняла свою кружку в привычной манере человека, для кого перекусывать за лабораторным столом посередь «вот этого всего» в порядке вещей.

— Поль Ланжевен женат, у него четверо детей. Как я уже сказала, у нас общие научные интересы, к тому же он знал нас обоих, и понимал, какая это утрата. Поль благородный человек, и без его поддержки мне было бы намного тяжелее вернуться к моей обычной жизни. Нашёлся доброхот, передавший его жене мои письма, последовал шантаж, а после — публикация писем в прессе. Дальнейшее я уже описывала. Я, собственно, не жалею ни об одном слове, сказанном в этих письмах. Мне необходимо было это сказать, а Поль оказался достаточно терпелив, чтобы выслушать. Он даже дрался на дуэли с каким-то журналистом.

— И посреди всего этого вы всё равно единственная в мире женщина — лауреат Нобелевской премии в области науки... и единственный учёный, получивший эту премию дважды. А что потом?

— А потом... знаете, профессор, мне хотелось бы сделать вам одно предложение. Пару лет назад Парижским Университетом был учреждён Институт радиологических исследований, и сейчас идут организационные работы. Согласно предварительной договорённости я возглавлю кафедру фундаментальных исследований. Вторая кафедра будет заниматься исследованиями применения радиации для лечения заболеваний. Не заинтересует ли вас работа на медицинской кафедре?

— В какой степени эти исследования совместимы с хирургией?

— В огромной, и ожидается, что скоро они будут весьма востребованы. Мы разрабатываем мобильные рентгенновские лаборатории для нужд армии. Вы наверняка представляете себе поражающие факторы современного оружия: в большинстве случаев это пулевые и осколочные ранения. Рентгенн способен оказать огромную помощь в обнаружении инородных тел в человеческом организме. Представьте, больше нет необходимости искать шрапнель наощупь.

— Звучит безрадостно, — сказала на это Тони. — Вы знаете, я как хирург предпочла бы... чтобы мир был другим, да? Но это самое интересное предложение из всех, что я получала в жизни. Мне придётся многому учиться, не так ли?

— Мне кажется, вас это не пугает.

— А то, что я англичанка, не станет преградой?

— Я считаю, что у медицины не должно быть границ, — серьёзно ответила на это мадам Кюри.

— Но почему вы сделали это предложение именно мне? Вы меня впервые видите и наверняка знаете множество достойнейших людей, кто с радостью ухватится за возможность встать у истоков нового направления в медицине. Да ещё в тени вашего имени.

— Вы и сами знаете ответ, дорогая мадам Дюнуа. В наше время женщине, чтобы стать вровень с мужчинами в их профессии, надо быть не равной. Надо быть лучшей. Мне нужны лучшие. Да и, если подумать, что я вам предлагаю? Работу на износ. Впереди у нас всех очень тяжёлое время.

1 Мария Склодовская-Кюри страдала заболеванием почек.

2 На выборах в Академию Наук Марии Склодовской-Кюри было отказано в звании академика большинством в два голоса.

3 Но мы назовём: Зоравские или Журавские, у Марии был роман с их старшим сыном Казимиром.

7. Сочельник в Париже

Проснувшись утром и даже ещё не взглянув в окно, Тони поняла, что ночью выпал снег. Серый город надел белую шапочку и рукавицы. Несмотря на отопление, оплаченное Императорской Академией, в комнате было прохладно, и госпоже профессору пришлось собраться с духом, прежде чем она вынырнула из-под одеяла, умылась — в доме стараниями барона Османа был водопровод! — и принялась планировать свой день.

Завтрак ей принесли в комнату, а вместе с ним почту, и это была первая почта, полученная Тони в Париже. Сперва она распечатала письмо из Академии, где её уведомляли о том, что в лекциях наступает перерыв до Нового года, и что с третьего января Академия рада будет возобновить сотрудничество с мадам Дюнуа, а с сегодняшнего дня пребывание мадам в Париже будет оплачено согласно профессорскому жалованию, и квартира на улице Жакоб остаётся за ней, если только мадам не присмотрела себе другое, более подходящее жильё.

К письму прилагался Патрис Гийоме, который покорно ждал, когда мадам профессор сможет его принять, и с максимальной торжественностью вручил Тони букет цветов от коллег и нарядно упакованную коробочку с бантом. Тони внутренне ужаснулась, представив, что там может оказаться нижнее бельё — с них станется! — но это оказалась плоская сумочка из чёрной лаковой кожи, такая невообразимо элегантная, что у неё захватило дух. Вещь, очевидно, дорогая, купленная вскладчину. Секретарь Гийоме наверняка не мог купить такую своей жене, и Тони сделала неуклюжую попытку вручить ему эту сумочку для супруги, однако тот проявил совершенно неожиданное упрямство.

— У моей жены совершенно другой стиль! — заявил он. — Она, конечно, высоко оценит этот подарок, но сумочки созданы для того, чтобы их носили, а не чтобы валяться в шкафу в ожидании подходящего случая.

По всей видимости, мадам Гийоме экономила каждый су, штопала одежду и никогда не пила в кафе чай с пирожными, и предпочла бы получить подарок деньгами. Если бы супруг осмелился сделать ей подарок от своего имени, его ждал бы неминуемый скандал на предмет бессмысленного урона семейному бюджету. Принять же передаренное ей не позволило бы чувство собственного достоинства. Тони отступилась и отпустила секретаря с пожеланиями счастливого Рождества.

Второе письмо было из Отеля Дье, оттуда сообщали, что её сегодняшнее дежурство отменено, мадам профессор может располагать собой, а вместо неё отдежурит молодой доктор, недавно прибывший из Блуа и тоже очень жадный до репутации. Насколько она поняла, это тоже был подарок. Ей подарили Париж.

Потом она распечатала письмо из Петербурга, которого, признаться, не ждала, и несколько минут перечитывала его со странным чувством. Виктор вскользь касался череды необъяснимых и нелепых происшествий и встреч, и было похоже, что и он увёз «Уайтвуд» с собой. Было странно, что обо всём этом он решил написать ей, а не Грейс Уэйнрайт, от которой мог получить дельный совет. Хотя, может, он и Грейс написал.

В последнюю очередь Тони открыла узкий конверт, выглядевший очень подозрительно. От него пахло духами, кажется — фиалками. В конверте обнаружилась карточка с приглашением встретить Рождество у Багателей. Узкий круг, скромный стол, ничего особенного. Почерк был витиеват, фраза составлена изысканно, словом, Абигайль играла в парижанку с упоением австралийской провинциалки, воплощавшей свои представления об идеале.

Тони написала в ответ, что непременно будет: пойти стоило хотя бы из одного любопытства. Однако до вечера было ещё полно времени, и она подумала, не сходить ли снова к Люмьерам, однако, выйдя на улицу, решила просто погулять по набережным и мостам.

Тони не читала романов, и стихов она тоже не читала, в голове у неё не звучали ничьи возвышенные строки. Она не имела никакого представления о вышедшем в прошлом году романе Гастона Леру, хотя, разумеется, слышала о Призраке Оперы: при этих словах в её воображении возникало исполненное решимости лицо графини де Шаньи, а вовсе не зловещий психопат в маске. Её Париж не звенел шпагами, и дамы в кружевах не открывали дверь в глухой полночный час. Мимо собора Парижской Богоматери она проходила каждый вечер по дороге на дежурство в Отель Дье, и он для неё был просто махиной, черной глыбой на фоне восточного неба, а заходя в универсальный магазин, она и не подозревала, что рука об руку с ней незримой тенью следует Эмиль Золя.

Зато историю она знала неплохо, и в сухом остатке Париж казался ей намного более страшным, чем тот же Лондон, хотя и Лондон много о чём может рассказать, и сделает это с удовольствием за ваши деньги. В Париже, как казалось Тони, французы слишком много и слишком часто убивали французов. Варфоломеевская ночь и якобинский террор, баррикады поперёк улиц и пушки против баррикад, Парижская Коммуна, которая расстреливает взятого в заложники архиепископа Парижа, и версальцы, расстреливающие коммунаров на улицах, и последний бой у Пер-Лашез. Не потому ли в общественном сознании утвердился образ Франции как вечно проигравшей стороны?

Улицы были полны народу, магазины кишели покупателями, все несли нарядно упакованные свёртки. Тони купила бутылку красного сухого вина, не слишком дорогого, зато она его знала, и пакет персиков для Абигайль. Зашла в церковь Сен-Сюльпис, украшенную к праздничной службе, вдохнула этот особенный запах и вспомнила, что здесь венчались Камилл и Люсиль Демулены. Париж наплывал из углов тенями в разных оттенках серого: дворцы, соборы, проспекты, зимние парки и сады. Париж вонял как гниющая рана, смазанная вонючей мазью, и при всём этом одновременно мишурно блестел, рассыпался влекущим смехом и плыл в ночи на волнах аккордеона из подвального ресторана.

Когда воздух полиловел, и начали сгущаться сумеречные тени, Тони пообедала в еврейском заведении, спросила разрешения позвонить и вызвала такси Франсуа Пулена.

— На улицу Амели, пожалуйста.

8. Вечеринка у Багателей

Улица Амели оказалась маленькой и тесной, но вполне благопристойной: квартал примыкал к Марсову полю, в двух шагах располагалась Эколь Милитер1, и рукой подать до Эйфелевой башни. Вероятно, её видно из окон, если те выходят на правильную сторону. На первом этаже дома обнаружилась кондитерская, а Багатели жили на четвёртом. В доме был лифт: лязгающий механизм с проволочной клеткой, словно взятый из страшных сказок нового времени. Тони поглядела в его сторону, усомнилась и двинулась по лестнице вверх: не хватало ещё застрять там, внутри, и встретить Рождество в его чреве.

Багатель открыл сам, принял подарки к праздничному столу, засуетился, желая взять ещё и пальто гостьи, но в итоге разобрался, поставив вино и персики на тумбу, повесил пальто на крючок в прихожей и церемонно проводил Тони в гостиную, она же столовая, откуда её радостно приветствовала Абигайль.

— Прошу меня извинить, мадам Дюнуа, — воскликнул профессор, — у меня тут гусь в духовке, и я не могу позволить себе его сжечь. Пожалуйста, дамы, не стесняйтесь моим отсутствием, через пару минут я буду весь в вашем распоряжении!

Да. пару минут Тони вполне могла ему уступить, тем более, что оглядывала его жилище с весьма непраздным интересом: ей было любопытно, как обустраивает своё гнездо в Париже человек столь нетривиальных увлечений.

Видимо, в квартире был ещё и кабинет, потому что никаких признаков рабочего места в гостиной не наблюдалось. Ни письменного стола, ни стеллажей с научными трудами, ни потёртого кресла... даже письменного прибора тут не было. Полка с книгами, впрочем, была: Тони пригляделась. В ряд стояли авантюрные романы Аманды Фруассар-Бине, все в новеньких обложках: «Демон из Мемфиса», «Тайна музейной мумии», «Личный писец Анубиса», «Наследница из пирамиды»... Египетская тема сменялась германской романтикой: «Подменённый кронпринц», «Проклятое зеркало кайзерин», «Десять воюющих княжеств», «Опустошение Гаммельна»... И парижской китчевой готикой: «Призрак катакомб», «Убийство в Булонском лесу», «Роза в скрещении шпаг». Посреди всего этого стояла корзинка, обитая щёлком и украшенная лентами, а в корзинке восседала сумчатая австралийская сфинкса в ожерелье... кто сказал «ошейник»?.. из эмалевых незабудок.

— Пожалуйста, проходите, будьте как дома, дорогая мадам Дюнуа... дорогая Тони!

— У вас очень мило, дорогая Абигайль, — откликнулась Тони, опускаясь в предложенное кресло и вправду чувствуя себя как дома. Как у матери дома. — Признаться, я не ожидала увидеть такой продуманный интерьер. Портьеры и обивка мебели... и сама мебель!

Абигайль расцвела.

— Да, это моих лап дело. Профессор, пока жил один, был прискорбно равнодушен к своему быту. Хорошо, что вы не видели старьё, от которого мы избавились.

— А эти книги? Вам нравится творчество Аманды Фруассар-Бине?

Абигайль хихикнула, манерно прикрыв рот лапкой.

— Она и есть Аманда Фруассар-Бине, — сказал Багатель, возникая в дверях с гусем на блюде. — Точнее, её половина. Они пишут всё это в соавторстве с Дениз... нет, я не назову фамилии, она из известной семьи, и я не вправе. И, сказать по правде, они имеют у публики куда больший успех, чем ваш покорный слуга.

—О, пишет, разумеется, Дениз. Моя мелкая моторика несколько ограничена... у меня же лапки! Я правлю стиль и добавляю в блюдо перца... если вы понимаете. Но у меня большие надежды на пишущую машинку.

—А Фруассара2 в псевдоним вы им подкинули, профессор?

Багатель кивнул.

—Дамы сочли, что им не помешала бы толика академической респектабельности. Между прочим, она переписывается с Бернардом Шоу. Я имею в виду, Абигайль, у Дениз не хватило бы...

— ... здоровой наглости, дорогой профессор, будем называть вещи своими именами!

— ... и мистер Шоу отвечает! Прошу к столу... вина? — он ловко открыл бутылку. — Абигайль, тебе бы не стоило...

—Я возьму персик, — сфинкса обворожительно улыбнулась, перетекая из корзинки на высокий детский стульчик с вышитой подушкой. Кроме этого стульчика вокруг стола стояли ещё три стула.

—Вы ждёте ещё кого-то? — спросила Тони.

—О да. Профессор, откройте, пожалуйста, окно. Одну минуту, дорогая Тони, мы сейчас начнём, вот, возьмите шаль!

Профессор раздёрнул портьеры и распахнул окно, оттуда дохнула морозная парижская полночь, Абигайль перепрыгнула на перила крошечного балкончика и выписала фонариком замысловатую фигуру. Послышался шум, словно кто-то вытрясал покрывала, и спустя мгновение на этих самых перилах возникло существо из ночного кошмара. Когтями задних лап оно укрепилось на узеньком насесте, а в передних сжимало букет роз, алых, как кровь. На шее у него был повязан галстук.

—Разрешите представить, — церемонно сказала Абигайль, — Жак-Луи Лафайет Гамбон. Из Массачусетса.

1 Военная Академия

2 Жан Фруассар — французский историк периода начала Столетней войны, в отношении истории средневековой Франции занимающий примерно ту же позицию, что Беда Достопочтенный в отношении истории Англии.

9. Молодой человек с серьёзными намерениями

Первое, что пришло в голову Тони: её пригласили для ровного счёта. Абигайль, свято веровавшая в правила этикета, не могла позволить, чтобы за её столом собралось нечётное количество гостей, и кто-то был обойдён вниманием. Собственно, будучи воспитана как леди, Тони где-то что-то такое припоминала. К тому же она заподозрила, что Абигайль таким образом пытается ненавязчиво свести её самоё с профессором Багателем.

Ладно, подыграем.

— Признаться, я слишком мало знаю о горгульях, и ещё меньше — о Массачусетсе. Надеюсь, мистер Гамбон простит мне моё невежество и бестактность, которая может от него произойти.

Ужасно витиевато, но, кажется, именно это у них сходит за хороший тон. Жак-Луи церемонно склонил напомаженную голову, и Тони увидела, что его рожки покрыты мебельным лаком цвета махагон. Когти на руках, впрочем, тоже. Да и пахло от него довольно приятно: парень так явно стремился следовать приличиям, что Тони заподозрила в нём наивного простака из провинции. Профессор Багатель на заднем плане торопливо закрывал окно и задёргивал портьеру, создавая атмосферу уютного семейного праздника.

— Строго говоря, мадам, горгулья — это должность. Горгулья отводит воду от стены строения, тем самым сохраняя его нерушимый первозданный вид и предохраняя от разрушения. Мне пока не оказана подобная честь, так что я всего лишь молодая химера. Что же касается Массачусетса, то наша семья вполне уважаема и респектабельна, буржуазна в лучшем смысле этого слова. Убеждённые республиканцы в шестом поколении, прибыли на «Мэйфлауэре» сразу после... ну, то есть не сразу, а когда стало ясно, что это надолго... в общем, когда на родине началась борьба с архитектурными излишествами. Много наших пострадало при Реформации. Мы сидим на городском соборе в Фэйрхэвене1.

— Ваше второе имя...

— Да, конечно. Мы помним, как последовательно и убеждённо Франция поддерживала нас в войне за Независимость, и глубоко чтим память маркиза де Лафайета.

— А в Париже вы... дайте угадаю... получаете высшее образование?

Жак-Луи явно был польщён.

— Именно так, мадам.

— В какой же сфере лежат ваши интересы?

Жак-Луи вздохнул.

— По правде говоря, я склонен к инженерным наукам, но согласитесь, что на здании Эколь Политех я смотрелся бы несколько чужеродно. Так что я сижу в Сорбонне, на Лицее Людовика Великого. Сегодня, например, была весьма интересная лекция о естественных правах человека. Вот, скажем, право на жизнь. И почему, скажите, только человека?

Багатель шумно вздохнул.

— У меня есть друг, который охотно поддержал бы эту тему. Нет-нет, Жак-Луи, вы его не шокируете, он и не такое... не таких видел. К сожалению, его нет сейчас в Париже. Париж для него неподходящее место, он видит призраков, а на здешних улицах слишком много боли. Так что ваша семья, Жак-Луи?

— Семья желает видеть меня, как минимум, барристером.

— Как же вы добрались из Соединённых Штатов до Европы? Неужто долетели на своих?

Жак-Луи бросил взгляд за правое плечо на свои огромные крылья цвета графита.

— Увы, мадам, вы мне льстите. Через Атлантику мне на своих не перелететь. Я прибыл нелегально на «Мавритании», в Саутгемптон, четвёртым классом, ну, вы понимаете...

— В кочегарке, — невинно вставила Абигайль.

— Да, и кормили на борту несколько однообразно.

— Крысы? — участливо спросила сфинкса.

— Крысы, — вздохнул Жак-Луи.

— Как же вы миновали таможню? — это профессор снова включился в разговор.

— Прикинулся носовой фигурой, никто даже не посмотрел в мою сторону. Ну а после, через Ла-Манш, уже на своих двоих. В смысле, да, перелетел. Но это дело обычное, европейские расстояния просто смешны. В Прагу летал буквально на уик-энд, а на прошлую Пасху махнул в Саламанку.

— Простите, — вновь напомнил о себе Багатель, — давайте на минуту прервём этот занимательнейший разговор, это не я взываю к вам, но гусь. Давайте воздадим ему должное. Кто разрежет?

Тони кивнула, пытаясь принять по возможности значительный вид.

— Полагаю, если речь идет о вскрытии грудной клетки, у меня найдётся некоторый опыт в деле.

Профессор посмотрел на неё с благодарностью, вручил мясной нож и разделочную вилку, и вновь исчез за кухонной дверью. Жак-Луи весьма ловко откупорил вино. Сам отказался, мотивируя тем, что он «на крыле». Абигайль, возлежа, как на троне, изволила взять третий персик.

— Ну разве что крылышко, — смилостивилась она, взирая на гуся, прооперированного согласно всем правилам торакальной хирургии.

— Мне, если можно, вон ту ножку, — ножка явно подгорела, и Тони вполне оценила манеры Жака-Луи, претендовавшего на худший кусок.

— А как вы познакомились?

Сфинкс и химера обменялись умильными улыбками.

— Я вышла прогуляться, — Абигайль изящно шевельнула хвостом. — На крышу при полной луне. Эти, знаете, крыши Парижа, про них следует написать... о нет, не роман. Мюзикл! Так и назвать: «Крыши Парижа»! А Жак-Луи тогда только прилетел...

— Я тоже вышел прогуляться на крышу. Там мы и встретились в этой волшебной ночи.

— О да, а потом это свидание на Эйфелевой башне, когда весь город был далеко внизу, а над нами только звёздное небо и ветер.

— Про это надо петь, — заметила Тони. — А может, и танцевать.

— А потом на него напали местные гопники с Нотр-Дам. И побили.

— О да, — неохотно признался Жак-Луи, — тогда я ещё не знал, что Париж поделен на районы влияния, как, прости Господи, Гарлем, и чужакам из Латинского квартала не следует соваться в первый округ. Но, по-моему, они отлупили меня, потому что я квакер, а они, изволите видеть, католики и свидетели Варфоломеевской резни!

— Ненавижу религиозные войны! — вздохнула Тони.

— О, в итоге всё вышло не так уж плохо. Моя дорогая леди, сидя на своей крыше, потрясала кулачками в направлении ночного неба и громогласно грозилась оторвать негодяям все выступающие части, и засунуть туда, где они доставят им максимальное неудобство. И в сочетании с её утончёнными манерами и изысканным обликом это было так... по-парижски! Чтобы ещё раз пережить этот восхитительный момент, я готов ещё раз нарушить эти незримые воздушные границы Парижа.

— О да, я бы тоже хотела это видеть, — пробормотала доктор Дюнуа.

Интересно, а квакер из Массачусетса в курсе, что его «прекрасная парижанка» — сумчатая?

В этот момент на пороге вновь возник Багатель, неся перед собой на серебряном блюде рождественское полено: бисквитный рулет, на котором из шоколадной глазури были искусно выполнены сучки, кора и даже небольшое дупло с цукатной пчелой. Всё это сладостное великолепие венчала гирлянда из кремовых незабудок. Судя по выражению лица, полено привлекало профессора даже больше, чем истекающий жиром гусь, который оказался, к слову, весьма хорош. Тони упомянула об этом, и профессор оказался очень рад: гуся запекал он сам.

— Я смешиваю мёд с горчицей, оливковым маслом и соевым соусом, и мелко крошу чеснок. Вы не против чеснока, дорогая мадемуазель Антиноя?

— Тони, — хищно сказала мадемуазель, — просто Тони. И нет, я не против чеснока!

В этот момент по всему Парижу ударили колокола, и в небо взвился фейерверк. Стреляли, очевидно, с Марсова поля. Присутствующие, прихватив бокалы, вновь резво поскакали к окну.

— Христос родился! — сакраментально возвестил Багатель. — У мира снова есть надежда, и мы можем со спокойной душой вернуться к столу.

Они выпили за надежду, а дальнейший разговор их был довольно бессвязен, но, без сомнения, весьма приятен всем участникам. Профессор с методичностью термита подъедал полено, Жак-Луи, не теряя манер, обгладывал последние косточки гуся, у Абигайль от персиков заметно округлился пушистый животик, она сонно щурила подведённые египетские глаза, Тони же оказалась практически наедине с бутылкой вина. В какой-то момент она обнаружила себя подробно развивающей тему «пузыря времени», в котором все события происходят одновременно2. Профессор внимал и приводил контрдоводы, как доброжелательный оппонент на защите учёной степени, однако тянул дискуссию в свою сторону, на тему «откуда вот это всё взялось и как это понимать». Похоже, во главу угла Багатель ставил некоего английского волшебника, постигшего божественное число, а вместе с ним тайну бессмертия и способность перемещаться по временной прямой в любом направлении... и, к слову, Багатель был теперь вовсе не уверен, что это — прямая. Волшебник, по его словам, обладал прекрасным характером, стремился ладить со всеми и увлекался всем на свете, и даже тем, чего на свете нет3. Жак-Луи когтистой пятернёй ненавязчиво поглаживал элегантно вытянутые задние лапки своей прекрасной леди.

Профессор промокнул губы салфеткой.

— Простите, Жак-Луи, как особа, несущая ответственность за доверившуюся мне персону, я обязан спросить, каковы ваши дальнейшие намерения?

Химера несколько округлил глаза и в точности повторил жест хозяина дома с салфеткой..

— Взаимно прошу меня извинить, профессор, за то, что я выразился недостаточно ясно. Я не зря столь подробно оговорил положение своей семьи в Массачусетсе. Я им писал, и они сообщили, что с восторгом примут леди Абигайль как мою уважаемую супругу. Но даже если бы это каким-то непостижимым образом оказалось не так, я совершенно убеждён, что не останусь без места в жизни. И я слыхал, в Барселоне набирают персонал на новый проект, называется Саграда Фамилия. Не вижу причин, почему бы мне там отказали.

— Дорогой Багатель, — мурлыкнула Абигайль, — мы едем в Массачусетс. В конце концов, я Аманда Фруассар-Бине, моё имя и репутация вполне способны предоставить нам средства к существованию на любом континенте. Да и Дениз уже выросла, ей пора освободиться от довлеющего над ней соавторского авторитета. А если французский стиль в Америке не в чести, пожалуйста, перед вами Ариадна Фоссет-Гроув, сочинительница популярных романов о Диком Западе! Или публика предпочитает детектив?

— Я куплю ей пишущую машинку! — поклялся Жак-Луи.

Профессор выглядел совершенно выбитым из колеи, чуть ли не убитым.

— Но как же так? — прошептал он. — А как же я?

— Ну дорогой... мы прожили вместе более десяти лет, но ты же понимаешь, что передо мной открываются новые горизонты. И мне пора подумать о семье. Не всё же мне прикидываться домашним любимцем, в самом деле.

— Но вы не можете... — профессор пребывал в крайнем отчаянии, — ехать в кочегарке и питаться крысами! Это вредно для котёнка.

— Да. Едва ли кочегарка нам подойдёт. Но у меня есть идея. С Нового года открывается продажа билетов на новое судно компани «Уайт Стар Лайн», в апреле оно пойдёт в первый рейс из Саутгемптона в Нью-Йорк. В газетах полно фотографий его интерьеров. Дорогой, я хотела бы... хотя бы второй класс? Это возможно?

Жак-Луи с достоинством кивнул и вынул откуда-то из подмышки записную книжечку.

— Как вы говорите, называется корабль?

1 Неоготический собор в Фэйрхэвене построен в 1904м году, фотография химеры вдохновила автора на создание светлого образа Жака-Луи.

2 Более подробно о «пузыре времени» в повести «Тайны отеля «Уайтвуд». Термин предложен Анной Нэнси Оуэн.

3 Встреча Багателя с Джоном Ди состоялась 1 апреля 1903его года и описана в романе «Царица книг».

10. Хаос

Утром в первый день Рождества Тони шла по Парижу пешком и не узнавала Парижа. Таксисты наотрез отказывались ехать в центральные округа, и она своими глазами видела — почему. Париж горел, звенели выбиваемые стёкла, а выбитые хрустели под ногами, автомобили, припаркованные у тротуаров, были перевёрнуты и разбиты, многие горели, что и было источником черного дыма, в котором Тони пробиралась почти наощупь. Развёрнутые поперек улиц, они превращались в подобие баррикад. Уличное движение было парализовано.

Все куда-то бежали, лавочники и рестораторы спешно запирали двери и закрывали ставни, а кто не успел — жалели об этом. По улице неслись полицейские машины с сиренами, и наравне с ними — кареты «скорой помощи». Группа жандармов куда-то несла на руках своего товарища. Товарищ выглядел плохо.

— Я врач, — попыталась остановить их. — Нужна моя помощь?

— Нет, мадам, за углом ждёт «скорая», она доставит его в госпиталь.

— Вы правы, — отступилась Тони. — Не стоит с этим медлить.

И поспешила дальше, едва узнавая в этом аду «свой» Париж, пока не добралась до улицы Жакоб.

— Что у вас тут творится? — крикнула Тони официанту Чарли из «Франклина». — Революция?

— О нет, мадам. Фантомас!

— Фантомас? Что это?

Вместо ответа Чарли ткнул пальцем в небо, очень высокое и очень голубое над клочьями чёрного дыма. Тони взглянула из-под руки: над городом плыл аэростат зелёного цвета, с него свисало полотнище с какой-то надписью. Послышались выстрелы: это жандармы стреляли по воздушному шару, однако тот находился выше их досягаемости, пули только рвали транспарант, котоый он нёс. В какой-то момент полотно развернулось, и Тони смогла прочитать издевательское «С Рождеством, Париж!»

— Что за сволочь? — спросила она. — И кто, в таком случае, бьёт стёкла?

Как бы то ни было, врач занимает особое положение в обществе, врачу не пристало ударяться в панику, когда врач может быть востребован. Эпидемия и война — повод для мобилизации всех ресурсов. А ещё, оказывается, есть террористический акт.

— Доподлинно никто не знает, — ответил ей Чарли, — но я слыхал, что про него книжка есть1. У него, представляете, нет лица. Фантомас может появиться под видом любого человека, даже такого, кого вы хорошо знаете, и появиться он может где угодно. Всемогущ и вездесущ, как... ой, извините, если я задел ваши чувства, мадам. А витрины-то? Ну, я думаю, их бьют те, кому нравится сама идея.

Это обстоятельство, без сомнения, подчёркивало значимость Фантомаса, кем бы он ни был, однако, как упоминалось неоднократно, Антиноя Дюнуа не читала художественных книг, и уж конечно не читала бульварных романов. На её глазах рядом с аэростатом Фантомаса поднялся в дымное небо ещё один, с которого сперва стреляли по первому, а после попытались взять на абордаж. С земли эта попытка выглядела до ужаса нелепо, а потом первый шар взорвался, а второй, задетый взрывом, потерял управление, и то, что с ним происходило на пути вниз, заставило Тони перейти на бег.

— Сдаётся мне, моё место сегодня — на рабочем месте! — она старалась не думать о том, что люди, падавшие из корзины аэростата, походили на игрушечных солдатиков, и о том ещё, что чувства они вызывали не больше, словно не были настоящими. Почему-то это испугало её больше всего.

До Отеля Дье Тони добралась не без приключений. Машины, застрявшие в пробках, непрерывно сигналили, экипажи оперативных служб с помощью сирен требовали предоставить им преимущественный проезд, и когда муниципальным рабочим удавалось, наконец, расчистить какой-то участок дороги, все кидались вперёд невзирая ни на какие правила. К тому же Тони опять подводила привычка к островному левостороннему движению. Несколько раз она буквально чудом не превратилась из врача в пациентку, но отделалась тем, что была обругана. Это был тот самый Париж, в котором сорок лет назад поливали керосином Пале-Ройяль и здание городской Ратуши.

В корпус Отеля Дье Тони вбежала, на ходу сматывая шарф и расстёгивая пальто, и хотя дневная смена ещё не закончилась, её уже ждали. Коридор был полон стонущих от боли людей в окровавленных бинтах, санитары сбивались с ног, раздавая болеутоляющее. Тони потребовалась пара минут, чтобы надеть халат и вымыть руки, затем она встала к столу.

1 Первый роман о Фантомасе опубликован как раз в 1911м году.

11. Доктор из Блуа

Очнулась поздно ночью, когда показалось, что поток иссяк, и у неё выдалось пять минут на то, чтобы присесть и налить себе чаю. Уже держа в ладонях дымящуюся горячую кружку, она выглянула в опустевший коридор. Дверь в ординаторскую была открыта, оттуда лился свет, и слышались голоса санитаров, которым тоже нынче пришлось тяжело, и они тоже радовались минутке отдыха.

Париж, ты намного больше, чем может вместить человеческое сердце.

Интересно, можно ли привлечь парижских химер и горгулий на службу в полицию и направить их на борьбу с Фантомасом и подобными ему, у кого труба пониже и дым пожиже, но тоже не знающими картины отраднее, чем весь мир в огне? У Жака-Луи наверняка есть ресурсы... вот, к примеру, с тем воздушным шаром он вполне мог бы помочь. Хотя в корзине того аэростата наверняка никого не было, он и взорвался в момент, когда... в общем, когда надо, тогда и взорвался. В полиции Парижа наверняка тоже безумный день, похлеще, чем у нас. И в пожарной службе. Что он придумает в следующий раз? Отравит водопровод? Распылит в метро веселящий газ? И хорошо, если только веселящий.

Огромный город в руках потешающегося безумца. Пытаясь прогнать разбушевавшуюся фантазию, Тони закрыла лицо руками, а когда вновь подняла взгляд, обнаружила, что не одна.

— Хотите леденец? — спросил коллега, присевший напротив. — У меня завалялась парочка, очень поднимают настроение. — Мы лично не знакомы, но это я взял вчера вечернюю смену. Надеюсь, вас уведомили, и вы хорошо встретили Рождество.

— А! — Тони через силу улыбнулась. — Доктор из Блуа!

— Арсен, — он протянул ей руку для пожатия. — Просто Арсен. На самом деле я дерматолог, так что не рассматривайте меня в качестве конкурента, мадам Дюнуа.

— Тони, просто Тони.

— Ну не просто, — весело возразил он. — Единственная в своём роде, дама-хирург, да ещё с Британских островов, лучшая из лучших, и я вполне себе представляю, чего это вам стоило. Дамы моего круга обычно имеют другие приоритеты.

Кстати, приятный парень. Немного бульдог, но ему идёт. Чем-то напоминает Жака-Луи. Тьфу!

— Чаю хотите?

— Хочу. Ради кружки чая готов на любые комплименты в пределах здравого смысла.

— Я постараюсь, чтобы мой чай заставил вас забыть о здравом смысле, — Тони встала. Медики знают толк в чае, так же, как полицейские — в кофе.

Что это, я кокетничаю? Париж, ты дурно на меня влияешь.

Они несколько минут пили чай, сидя под казённой лампой с жестяным абажуром. В коридоре время от времени шелестела лёгкая побежка ночной медсестры. Стояла глубокая тишина.

— Ваша семья довольно давно живёт в Англии, — сказал Арсен, — но, говорят, вы потомок того самого Дюнуа. Я к тому, что графство Дюнуа было когда-то специально выделено из графства Блуа, чтобы быть пожалованным Жану Орлеанскому за его заслуги.

— Вы прекрасно осведомлены об истории графства. Выходит, в отдалённом прошлом мы земляки?

— Считайте, соседи. И даже, в силу вашего высокого происхождения, мне вполне уместно обращаться к вам «моя госпожа», — он шутовски поклонился.

— Эгалитэ, — ответила на это Тони. — Фратернитэ. Я чту высокую память моего героического пращура, но, говоря по правде, прямых потомков не осталось. Ветвь маркизов де Ротлен идёт от внебрачного союза, от Лонгвилей, и пресеклась в результате Революции. Мы приняли фамилию Дюнуа только после бегства на острова, у нас нет во Франции никаких имущественных прав и претензий. Более того, я думаю, что англичанка по фамилии Дюнуа выглядит столь же комично, как француз Веллингтон, или, допустим, русский с фамилией Бонапарт. Так что оставим «госпожу» за гранью времени. А что насчёт вас? Признаться, я не ожидала, что вы дерматолог. Думала, вы тоже хирург.

— Я специализировался на кожных заболеваниях, но, видите ли, я из бедной семьи, мать растила меня одна, и я искал подработки где угодно, так что моих знаний хватает, к примеру, на сельского фельдшера, врача общей практики. Ну и, разумеется, я сдавал экзамены при каждом удобном случае, чтобы иметь не только возможность оказывать медицинскую помощь, но и право получать за это жалование. Вы же представляете, какая нагрузка и какая ответственность у сельского фельдшера?

— А вы когда-нибудь практиковали на селе?

Арсен развёл руками.

— Увы, моё честолюбие жаждало Парижа. И к слову, большинство действительно неимущих обращаются сюда именно с кожными проблемами, так что в Отеле Дье я отнюдь не лишний. Хотя вы правы, операцию на брюшной полости я бы провести не смог. Но мне повезло, моё дежурство выдалось тихим.

— Как перед бурей?

Арсен не успел ответить, в коридоре раздался топот многих ног, крики, призывающие освободить дорогу, и характерный скрип больничной каталки. Тони отставила чашку и вскочила на ноги.

Два дюжих санитара, не местных — тех бы она знала! — видимо, из «скорой», втолкнули в комнату каталку с пациентом, привязанным ремнями. Пациент, старше среднего возраста, в чёрной форме парижской жандармерии, очевидно, был в болевом шоке, Тони бросились в глаза его неестественно поднятые брови и выкаченные «рачьи» глаза, он кричал, но настолько бессвязно, что ей не удалось уловить никакого смысла, кроме крайнего негодования. И ещё она сразу увидела, что его левая рука сломана и торчит под чудовищным углом.

— В операционную! — приказала она. — Арсен, извините, продолжим позже. Давайте его на стол.

И решительно вколола успокоительное в шею пострадавшему.

12. Лучший полицейский Парижа

Спустя всего лишь пару минут доктор Дюнуа озадаченно смотрела на дело рук своих и чувствовала себя дурой. Пострадавший, на мундире которого были нашивки офицера высокого ранга, мирно спал под анестезией, а из разрезанного рукава торчал обломок металлической конструкции в гуттаперчевой обмотке.

— У него фальшивая рука, — пробормотала Тони. — А сам-то он настоящий?

Разрезав мундир от ворота до пояса, она обнаружила и настоящую руку, сжимающую пистолет, надёжно зафиксированную на теле усилиями бравых санитаров. Во избежание несчастного случая Тони аккуратно высвободила оружие, убрала его подальше с глаз и села ждать, когда пострадавший придёт в себя и расскажет, что тут, чёрт возьми, творится.

Однако ждать пришлось намного меньше: через минуту в операционную ворвался Арсен, и ничего хорошего он при этом не сказал.

— Это комиссар Жюв, лучший полицейский Парижа.

— Серьёзно? А по нему и не скажешь.

— Совершенно серьёзно. У него энтузиазм и хватка терьера, он изобретателен и полон энергии. Да, есть одно прискорбное свойство: в состоянии крайнего возбуждения — а комиссар постоянно в него впадает! — он теряет дар членораздельной речи. Сами-то вы в порядке, мадам Дюнуа?

— В полном, за исключением моей самооценки. Тони, просто Тони, мы же договорились, когда пили чай?

— Мы с вами пили чай? — теперь Арсен посмотрел на неё в крайнем недоумении. — Проклятье!

— У вас провалы в памяти?

— Нет. Это был не я. Мадам Дюнуа, вы были в большой опасности.

— Что вы городи... Фантомас?

Арсен кивнул.

— И всё, что вы... он о вас рассказал — неправда?

— Смотря что он обо мне рассказывал.

— Ну, что вы, например, дерматолог. Или... вы вообще не врач?

— Я врач, и я дерматолог, но это моё первое образование, к которому, как оказалось, призвания у меня нет. Знаете что? Давайте, мы вывезем комиссара в коридор, пусть он там просыпается, а я расскажу вам всю эту историю, пока Фантомас не убедил вас смотреть на происходящее его глазами. Будет весьма прискорбно, если такой талантливый человек, как вы, станет его слепым орудием. И вы нальёте мне того вашего чаю, которым уже причастился этот нечестивец.

Общими усилиями они перевалили комиссара на каталку и вывезли в коридор, после его вновь уселись под лампой.

— Когда-то у меня был пациент с диагнозом... а, чёрт с ней, с врачебной тайной, между своими... кальцинированная гранулёма. Это такие бородавки, образующие на коже некое подобие «ведьминых кругов». Обычно возникают у пожилых людей в районе суставов, у женщин чаще, чем у мужчин. Встречается у новорождённых. Так вот, у него гранулёма была на лице, и его по понятным причинам это беспокоило. Гранулёма довольно вредная штука, она трудно поддаётся лечению, чаще всего с нею приходится просто смириться. Кстати, со временем она разрастается. Поражение у моего пациента было довольно сильным, но... он платил очень приличные деньги и имел право рассчитывать, что я расшибусь в лепешку. Он верил в меня. Мне бы хотелось, чтобы вы меня поняли: сам он был выдающийся инженер-изобретатель, в его лексиконе никогда не существовало слова «не могу». И он хотел от меня того же. Мне это льстило, я не мог его подвести.

— И вы?..

— Да, я решился на экспериментальное лечение. Была одна китайская травка, абсолютно запрещённая к ввозу во Францию, но, по отзывам коллег, способная творить чудеса с кожей. В Китае её якобы используют женщины императорского двора для сохранения молодости и красоты. Мода на шинуазри и вера во всесилие китайской медицины меня подвели. Пациент выделил средства, и мы достали траву, я приготовил мазь и...

— Она помогла с гранулёмой?

Арсен зло хохотнул.

— Можно сказать и так. Во всяком случае, на гранулёму он больше не жаловался. Пациент облысел, и кожа на его голове приобрела прекрасный, насыщенно-зелёный цвет. Таким образом, выходит, что я, Арсен Люпен, лично виновен в возникновении Фантомаса.

— Ну, я полагаю, он никогда не страдал особым человеколюбием?

— Да, он всегда был мизантроп, с достаточно чёрным чувством юмора, но произошедшее довело свойства его характера до абсурда. Он, если можно так выразиться, стал ещё веселее.

— И как у вас теперь с дерматологией, Арсен Люпен?

— Да никак. Я сменил сферу деятельности. Я частный детектив. Кстати, схожу проверю, как там наш комиссар.

— Я с вами! А то никогда с вами не знаешь: выйдете из кабинета вы, а вернётся Фантомас в вашей маске. И чаю на вас двоих не напасёшься.

Комиссар Жюв уже пришёл в себя, вдвоём Тони и Арсен Люпен отвязали его и напоили чаем, убедив, что злодей уже далеко. Тони принесла извинения, которые были приняты на удивление легко. Дело в том, сообразила она, что комиссар Жюв не впервые попадает в ловушку Фантомаса и уже привык выглядеть смешным. Его это не убивает. Он просто поднимается на ноги и вновь продолжает погоню.

— Одного не понимаю, — сказала она. — Почему Фантомас не убил вас, комиссар, когда вы были в полной его власти?

— Видите ли, мадемуазель, — простим ему это обращение в силу возраста и чина, — Фантомас довольно часто эээ... имеет такую возможность. Мне кажется, для него это игра, нечто вроде «полицейские и воры».

— И он готов поджечь Париж в качестве хода в этой игре?

— Ну да, у него довольно своеобразное представление о масштабе собственной личности. Думаю, он числит меня своим постоянным партнёром-противником. Он даже в какой-то степени ко мне привязан.

— А вы сами? Простите, если мой вопрос неудобен, но я задаю его совершенно частным образом, и он ни на что вас не обязывает... не потому ли Фантомас до сих пор не пойман и не приговорён, что вы испытываете к нему сходные чувства? Конец Фантомаса будет концом комиссара Жюва?

Комиссар задумался, но ненадолго. Он был человеком действия.

— О да, в день, когда Фантомас будет гильотинирован, я со спокойной душой уйду на пенсию. Беда в том, что если его удастся довести до исполнения приговора, я буду уверен, что мы казнили кого-то другого. Если Фантомас с демоническим хохотом не исчезает в небе, будьте уверены — это не Фантомас!

Немного слишком хвастлив, немного слишком самовлюблён. Должно быть, он и в самом деле лучший полицейский Парижа.

— Интересно, — спросила Тони, — а кто из вас, месье Люпен, дежурил за меня в рождественскую ночь? Вы или Фантомас?

Арсен Люпен открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверях собственной персоной возник главный врач Отеля Дье.

— Мадам Дюнуа, — сказал он, — мы только что получили пожертвование, и я, право, не знаю, что сказать. Сумму такой величины мы не видели, пожалуй, со времён Генриха IV.

— А как вы её получили? — вскинулся комиссар Жюв. — Рождество, банки закрыты.

— Банки тоже так думали, — мрачно сказал главный врач. — Но управляющего под дулом револьвера заставили принять корзину с наличными, угрожая в противном случае раскидать деньги над Елисейскими полями. И да, там было вот это.

Он положил на стол зелёную карточку с витиеватой надписью:

Благодарите мадемуазель Дюнуа. Ф.

Комиссар Жюв и Арсен Люпен оба встали.

— Мадемуазель Дюнуа, — начал комиссар, — я вынужден официально задать вам несколько вопросов. Как давно вы знакомы с Фантомасом, и какого рода отношения вас связывают?

13. Письмо, подписанное буквой

Безумный день на этом не закончился. Когда Тони добралась, наконец, домой, консьерж с поклоном вручил ей письмо в запечатанном конверте и корзину белых роз. Как примадонне какой-то, ей-богу. Тони уже поужинала у Доминика и мечтала только о ванне и постели. Вместо этого она тщательно проверила розы на предмет затаившейся там гадюки и, не найдя ничего подозрительного, распечатала конверт.

Дорогая мадемуазель Дюнуа, благодарю Вас за чай, он и в самом деле был очень недурён, и я получил искреннее наслаждение от этого вечера. Не скрою, изначально всё замышлялось иначе. Мне нужен был труп, и я выбрал Вас .В качестве жертвы Вы выглядели достаточно перспективно: Ваша фамилия, Ваше происхождение, Ваша научная репутация заставили бы парижан долго обсуждать это дело, и оно минимум неделю не сходило бы с первых полос столичных газет. Было бы также весьма любопытно заставить комиссара Жюва и месье Люпена взаимно обвинять друг друга в убийстве и смотреть, как они из этого выпутаются. Правильно и вовремя подложенный труп очень оживляет повествование. Однако я очень рад, что не стал торопиться. Вот так убьёшь, бывало, человека, и навсегда лишишь себя радости общения с ним.

Как Вам, вероятно, известно, я преданный адепт Хаоса. Мои перфомансы можно считать религиозными актами, вроде крёстного хода, к примеру, или пасхальной мессы. Я надеялся сделать Ваше убийство центральной частью этого рождественского представления, но я получил бездну удовольствия от того, как Вы решительно упокоили комиссара Жюва. Оказалось, что Вы способны внести немалую лепту в дело моей жизни: вы отлично провоцируете Хаос.

А посему я не хотел бы, чтобы Вы жили в страхе. Я беру Вас под своё особое покровительство, Вам не только ничто не грозит от моих рук, но любой, кто посягнёт на Вашу жизнь, достоинство или имущество, будет иметь дело со мной, и поверьте, это не пустые слова. В Париже нет и не будет злодея страшнее меня.

Я не прошу ни Вашей руки, ни Вашего сердца. Первое составило бы для меня некоторые затруднения: я привык к свободе манёвра, и никогда не был связан обязательствами. Что же насчёт второго, то в силу Вашей профессии — сердце всего лишь орган, движущий кровь по жилам. Оно вам и самой пригодится.

Я не прошу даже Вашей дружбы. Вероятно, это за пределами Вашей этики. Однако я бы хотел, чтобы где-нибудь — а почему не в Париже? — была клиника, в которой не отказывают в помощи никому, даже осуждаемым обществом книжным злодеям. На мой взгляд, есть что-то очень обнадёживающее в правилах Отеля Дье, но я имею в виду частную клинику. Я бы взялся спонсировать это предприятие, разумеется, анонимно.

На этом позвольте мне закончить, дабы не испытывать Ваше терпение.

С искренним уважением

навсегда Ваш Ф.

PS. Насчёт мсье Люпена истинная правда, дерматолог он паршивый. А вот в качестве сыщика подаёт определённые надежды и, может быть, ещё станет легендой Парижа.

PPS. Передайте мой нижайший поклон мисс Уэйнрайт, я глубоко восхищён её вкладом в наше общее дело. Я, разумеется, о Хаосе.

14. «Улей»

На второй день Рождества это был как будто совсем другой Париж, тревоги вчерашнего дня словно полночь сожрала, и люди отправились по гостям вручать подарки. Профессор Дюнуа получила уведомление, что до окончания разбирательства дирекция Отеля Дье просит её воздержаться от исполнения профессионального долга на территории госпиталя, а бульварные газетёнки и вовсе называли её Женщиной-Фантомасом. Спасибо, что не подружкой Фантомаса. Тони предположила, что он и это просчитал. Разбираться со всем этим в Медицинской Академии было не ко времени, та стояла тиха и пустынна, а возле Академии Изящных Искусств, что расположена в том же квартале, напротив, царила суета.

Было морозно, ветер стих, и творческая молодёжь, одетая причудливо и пёстро, проводила у Академии какую-то акцию. Тони особенно нечего было делать этим утром, и она подошла послушать и посмотреть.

Как оказалось, недовольство у дверей Академии выражали художники, не попавшие в списки Салона парижских художников.

— Весь «Улей» здесь! — флегматично заметил какой-то прохожий. — И чего бы им у себя на Монпарнасе не выступать? Они думают, тут они заметнее.

Он обратил внимание, что Тони прислушалась к его словам, и приподнял шляпу, приветствуя её.

— Простите, — сказала Тони, — я чистый лист.

— Значит, не предвзяты и открыты для всех мнений. Я, признаться, уже было решил, что вы из новой волны. В последние десятилетия у нас появились не только дамы-художники, но даже дамы-скульпторы. Камилла Клодель, к примеру, очень хороша. Многие полагают её лишь тенью, отброшенной Роденом, но я слишком хорошо знаю, что это не так. Вы ведь знаете Родена, мадемуазель?..

— Дюнуа, Тони Дюнуа. Да, я знаю, кто такой Роден. Но, боюсь, не больше того.

— Простите. Моя фамилия Буше1, я, некоторым образом, принимаю участие в судьбе этого крикливого птичника.

— То есть вы всех знаете?

— Вежливость предполагает сказать, что вы мне льстите, однако так и есть. В этом году мы пытались протолкнуть на Салон Моди2 с его африканскими головами. Он не видит ничего, кроме Африки. Правда, мне всё время кажется, что это у него детская болезнь.

— И где это можно будет увидеть? И когда?

— Как обычно, в Гранд-Пале, таком большом здании со стеклянной крышей на правом берегу, в восьмом округе, в начале февраля. Эти Салоны существуют с семнадцатого века, основаны ещё при Кольбере, но уже тридцать лет Академия не имеет к ним никакого отношения, при последнем императоре решение вопроса было передано Обществу французских художников, и это к лучшему, я полагаю. Это, знаете ли, была революция в искусстве. При академиках на работах, не одобренных ареопагом, ставилось клеймо... я не шучу!.. что затрудняло их продажу. В 1881ом году Союз французских художников отнял у Академии право проведения Салонов. Дальше — больше, постимпрессионисты организовали собственный Салон. И есть еще Салон Отверженных. Пусть расцветает сто цветов, не так ли?

— Мне остаётся лишь порадоваться, что в нашей Академии царит большее единство. Я врач, хирург. Мы довольно косные люди.

Господин Буше снял шляпу и поклонился.

— Вы не праздный человек, мадам. Надеюсь, и вы нас таковыми не считаете.

Медленно, прогулочным шагом они двинулись в направлении набережной. Париж вокруг них слагался из теней, накладываемых одна поверх другой, словно был гигантским театром, в котором невидимые механизмы опускали и поднимали расписной задник над сценой, и этих задников была сотня и больше. Говорили об академической школе и о новомодном кубизме, о Камилле Клодель и Пабло Пикассо; о том, насколько к лучшему преобразился Париж при бароне Османе и о личности Наполеона III,первого президента и последнего императора Франции, коего весьма ценил её собеседник, невзирая на франко-прусскую войну, Коммуну и потерю Эльзаса и Лотарингии; о пневмотораксе и применении торакопластики в лечении туберкулёза, о перспективах метода Зауэрбруха3 и ценах на коммерческую недвижимость в Париже.

В Париже, как догадалась Тони, легко погрязнуть в праздности. Париж располагает к неспешным прогулкам в Люксембургском саду, к пирожным и кофе, к звукам аккордеона в ночных ресторанчиках, к покупкам на Елисейских полях, к великолепным фейерверкам в ночном небе. Быть же непраздным трудно везде.

— Очень плохой человек, — сказала она, — предложил мне очень хорошее дело. Чем больше я размышляю на эту тему, тем больше нахожу аргументов «за», и тем дешевле выглядят аргументы «против». По крайней мере, в моих собственных глазах.

— В каком смысле — предложил? Идею или финансирование?

— То и другое.

Мэтр Буше аж тростью взмахнул:

— И вы ещё думаете?

— Думаю. У меня, знаете ли, принципы имеются, и я не хочу строить свою жизнь под диктатом чужой воли. А он диктатор. Вы помните вчерашний день?

— О! Тогда я вас, конечно, понимаю. Однако если очень плохой человек способствует очень хорошему делу, не значит ли это, что он становится чуточку лучше? — и снова привёл в пример НаполеонаIII. — Или он хочет что-то получить взамен?

— Пока речь не идёт ни о чём, кроме частной хирургической клиники. Однако такая клиника дело непростое: до сих пор я работала исключительно в крупных государственных госпиталях. Хирургия это не отрасль общей практики, где врачу достаточно иметь стетоскоп и перо, тобы выписывать рецепты. Потребуется персонал, оборудование, и помещение тоже не всякое подойдёт. Мне, знаете ли, не хотелось бы, чтобы у господина Ф. были рычаги воздействия. Поэтому, конечно, мне придётся покинуть место службы в государственной клинике: в случае неповиновения я подвергну опасности слишком много людей. Он очень опасен и совершенно беспринципен. Я даже полагаю, что он Бессмертный.

— Это значит, — решительно сказал мэтр Буше, — что вам необходимы друзья. Много. И желательно тоже Бессмертные. И знаете... я вам таких подгоню целую толпу.

Он достал визитную карточку:

— Приезжайте к нам в пятнадцатый округ, в Данцигский тупик. Это Монпарнас, старинный медицинский район, у нас даже кладбище своё есть. Простите, это шутка. Но в нашем районе, в самом деле, уже есть клиники с репутацией, и вы не будете там белой вороной. К тому же это окраина, недвижимость там намного дешевле, я знаю, я сам там купил полгектара. В общем, спросите «Улей», а в «Улье» — Альфреда Буше. И ещё, я знаю людей, кто рад был бы оформить это ваше помещение под ваши нужды, и сделать это достаточно дёшево.

— А почему вы заинтересованы?

Господин Буше помолчал.

— Эти мои подопечные... молодые художники, они живут бедно и весело, и не всегда праведно, экономят на отоплении и на еде, чтобы хватало на вино и гашиш. У них там велик процент лёгочных болезней. Тот же Моди совершенно безответственно относится к своему здоровью. Да, слава некоторых будет жить вечно, но нам не помешал бы свой врач под боком.

* * *

Франсуа Пулен знал про Данцигский тупик, и «Улей» тоже знал, он и рассказал Тони, что «эта штука» стояла на Всемирной выставке на Марсовом поле, в качестве павильона для демонстрации бордосских вин, и спроектировал её тот самый Эйфель, что поставил Башню. А кованые ворота тоже оттуда, только они были перед «женским» павильоном. Тупичок был тихим и серым, летом увитым кипенной зеленью, но сейчас по зимнему времени все лианы имели жалкий вид. Трёхэтажная ротонда, та самая «штука» высилась в глубине двора, пахло краской, и в открытом окне кто-то шумно ссорился, но Тони проводили не туда, а в маленький коттедж чуть поодаль, в той же ограде. Мэтр Буше уже ждал её.

— Каковы требования к помещению? — он сразу перешёл к делу, словно был не скульптором, а опытным торговцем недвижимостью. Впрочем, Тони решила, что мэтр Буше — она тоже постаралась разузнать о нём за истекшие сутки! — имел всеобъемлющее представление о пространстве и был весьма успешен в делах.

— Мне нужно два этажа. На первом фойе с гардеробом и ресепшен, приёмная и операционная, также необходимо складское помещение или место для больших шкафов. На втором — палаты для послеоперационных больных и помещение для сестёр. И жилая комната для меня, по возможности с ванной.

Ну да, ведь квартиру на улице Жакоб придётся освободить.

— Кухня?

— Место для керосинки в сестринской, при условии, что рядом есть недорогие рестораны...

— Они есть. Покупка или долгосрочная аренда?

— Аренда.

— Намерения господина Ф. серьёзны? Он не бросит вас на произвол судьбы? В том смысле, не окажется ли так, что мои люди будут работать бесплатно?

В ответ Тони порылась в сумочке и положила перед мэтром Буше конверт, подписанный буквой. В конверте обнаружилось уведомление банка о том, что на имя мадам Дюнуа открыт счёт, а сумма на счету заставила мэтра Буше поднять брови. Чековая книжка прилагалась.

— Это я вчера набросала примерную смету и утром получила ответ.

— Как вы с ним связываетесь, если не секрет?

— Просто оставляю консьержу конверт для господина Ф. Кто его забирает, ума не приложу. Консьерж тоже. Должно быть, у него везде свои люди.

— Вы меня пугаете. Впрочем, неправда. Вы меня не пугаете. На самом деле ребята уже разузнали насчёт подходящих помещений, и если вы располагаете временем, мы можем с вами прогуляться и посмотреть.

Предложение насчёт прогулки в Париже Тони всегда принимала охотно. Этот город проникал в её кровь, как алкоголь.

Первую квартиру Тони забраковала: переулок оказался слишком тесным, а её пациенты, вероятно, не всегда придут в больницу на собственных ногах. Нужно место для проезда и разгрузки автомобиля. Второе было уже лучше, однако конструкция помещения не подразумевала устройства подъемника на второй этаж, в палаты. Зато третье подходило так идеально, будто к его освобождению приложил руку сам господин Ф. Покрутив эту мысль в голове, Тони так и не нашла повода к отказу. Идея завладела ею, мысль устремилась вперёд, боковые её ветви-сомнения из разряда «а может, не надо?» и «что, если я не справлюсь?» засохли и отвалились. В сопровождении клерка, оформлявшего аренду, Тони поднялась в мансарду, выходившую на север, и вид из окна поразил её. Париж перед её взором падал вниз, скатываясь с холма Монпарнас, и вновь поднимался на Монмартр, на вершине которого высилось белое здание строящейся базилики Сакре-Кёр.

«Я буду ждать весны», — подумала Тони. И ещё: «Меня будто привили к стволу Парижа».

Мансарда оказалась приятным бонусом к её предпочтениям, в мансарде можно было поселить уборщицу и прачку. За домом был небольшой сад с террасой, тут можно оборудовать летнюю зону для отдыха постоперационных больных. Не специализированный санаторий, однако прекрасный мотив для фотографии на рекламный буклет клиники.

Тони подписала договор и получила ключи, и буквально тут же оказалась посреди толпы архитекторов и дизайнеров, готовых исполнять работы маляров и штукатуров. Главными пунктами их интереса, разумеется, стали фойе и приёмная.

Самым удивительным для неё оказалось то, что среди них не было ни одного француза. То есть она сама была тут единственной француженкой, если не считать Альфреда Буше, ехидно кашлявшего в кулак. Напористый мексиканец4, огромный, как бык, и обладавший той же манерой, подавлял всю прочую команду, словно те были против него сворой мелких собачонок. Его размашистые жесты подразумевали поверхности куда большие, чем эти простенки, ему по мерке было разве что вокзал расписывать, или, скажем, Национальную библиотеку. Он ратовал за гигантские, во всю стену, многофигурные фрески с изображениями великих эскулапов. С его языка слетали имена Парацельса и Авиценны, и Гиппократ уже шагал между ними уверенной поступью в белоснежном хитоне. Больше он, кажется, никого не знал — и это к счастью.

Окажись Тони с ним один на один, дело, вероятно, кончилось бы ссорой. Но свои, видимо, привыкли к деспотизму и агрессивности Риверы, и, к примеру, высокий красавец с припухшими и покрасневшими веками, с буйными чёрными кудрями, от которого очень сильно пахло дешёвым вином, по виду скорее модель, чем художник, осмеливался противостоять гиганту. Этот явно был итальянского происхождения5, он утверждал, что в искусстве нет ничего значительного, кроме Африки, и претендовал на простенки, чтобы заполнить их негроидными кариатидами, воплощающими свободу, силу и здоровье.

В этот момент в самую гущу ворвалась маленькая белокурая женщина с круглым личиком, в широкополой шляпе, увешанная крупными бусами, и оказалось, что эта русская6 тут главная. По крайней мере, остальные притихли, когда она возвысила свой голос.

—Только кубизм! — восклицала она. — Кубизм и пуантилизм, потому что только пуантилизм при использовании крупных элементов даст вам выигрыш в пространстве, тогда как эти ваши Гиппократы и Авиценны с их торжествующей поступью не оставят места ни пациенту, ни доктору. Если твои кариатиды, Моди, могут быть выполнены пуантилизмом по светло-голубому фону и будут знать своё место...

—Но я не кубист! — возмущённо воскликнул красавец. — Хотите кубизма, зовите Пабло!

—К чёргу Пабло! — взревел Ривера. — У вас есть я.

—Да в общем-то и я, — спокойно заметила Васильева. — Кубизм это актуально, а доктору надо показать с первого же шага, что она в курсе современных тенденций.

—Можно изобразить на стенах стадии операций, — вмешался самый юный, страшно некрасивый7, с огромными жёлтыми зубами. — Вскрытая грудная клетка, удалённая почка, трепещущая печень... Я бы взялся.

Тони показалось, будто бы он облизнулся.

—Хаим, подите вон с вашим тухлым мясом! — заорали на него хором. — Больным нужен покой! Больной не должен представлять себе, как доктор обедает его почкой!

—Дорогая доктор, — Васильева протолкалась к Тони и взяла её за локоть. — На два слова. Нет, я не за себя хочу ратовать, я хочу предупредить насчёт Риверы. Он наверняка попытается навязать вам отношения. Гоните его в шею, он в этом смысле полнейшая сволочь8. Да и Моди не лучше, он только что расстался с этой прекрасной, чрезвычайно фактурной Анной и тут же завёл себе не менее прекрасную Беатрис. Моди сущий альфонс, его вечно кто-то содержит. Он, однако, выбирает, кто его будет содержать. Сутин просто ээээ... неудобен. И вообще, постарайтесь не связываться с гениями.

Гении, тем временем, вытолкав за дверь любителя сырого мяса, обсуждали предложенные Цадкиным витражи, вполне кубистические, но тут Тони сочла нужным вмешаться.

—Никаких витражей в операционной, мне нужен чистый свет, и чем больше, тем лучше. Если добудете хорошие мощные лампы, одобрю. И вообще, мне нужно, чтобы ничего не отвлекало от дела. Стекло и металл везде, кроме фойе и приёмной. И белый фарфор. Ладно, если правильно «фаянс», пусть будет фаянс. Я не хочу видеть оформление! Если это называется пуантилизм, пусть будет пуантилизм. И если какой угодно Парацельс будет навязывать мне своё присутствие и свой авторитет, пусть идёт и открывает свою клинику!

—Вот это по-нашему, — буркнул Ривера. — Мария, придержите этих ваших витебских евреев, они... нарисуют!

—И нарисуют, и наваяют, и ещё мемуары напишут! — Васильева встряхнула шляпкой и бусами, послала Тони воздушный поцелуй и выкатилась из дверей клиники как некий Колобок из русской сказки.

* * *

Дорогая мадемуазель Дюнуа, — пишет Фантомас. — Не успел я обрадоваться тому, что Вы приняли моё предложение, как вновь имею повод для ещё большего восторга. Я не мог и надеяться, что Вы возьмётесь за дело с таким энтузиазмом, и вложите в мою идею столько прекрасной творческой энергии.

Я обожаю этих ребят!

В самом деле, Парижская школа вносит в мир столько хаоса, что я завидую и скромно отхожу на второй план, принимая роль богатого дядюшки-ментора. Вы можете всецело рассчитывать на меня.

Ваш Ф.

PS.Я слышал, что Модильяни серьёзно болен. Как Вы думаете, мы сможем ему помочь?Или вы полагаете, что лечить Модильяни — только портить?

1 Вот тут Тони повезло так повезло, это сам Альфред Буше, неоднократно получавший награды Парижских салонов, меценат, основатель общежития художников на Монпарнасе.

2 Семь африканских голов Модильяни были выставлены в 1912м году на Осеннем Салоне.

3 Фердинанд Зауэрбрух — немецкий хирург, один из основоположников грудной хирургии. Основные труды посвящены хирургическому лечению туберкулёза, рака лёгких, болезней пищевода и средостения.

4 Диего Ривера, известный советскому зрителю как супруг Фриды Кало.

5 Амедео Модильяни, в образах кариатид которого, как говорят, всю жизнь читалась Анна Горенко (Ахматова).

6 Мария Васильева, едва ли не центральная фигура «Улья»: жила там, работала и опекала товарищей. Даже кормила.

7 Хаим Сутин, странный среди странных, излюбленным мотивом его было свежее мясо, да и вообще он часто рисовал свою еду.

8 Дочь Марику, рождённую русской художницей Моревной, Ривера так и не признал.

15. Полёты во сне и наяву

Всю эту ночь и в некоторые из последующих в ночных кошмарах Тони являлись кубические кариатиды в технике пуантилизма. Днём она про них забывала, потому что появилось множество дел, которые следовало утрясти по французским бюрократическим инстанциям, но всё понемногу как-то делалось. Если за прохождением её дела стояли взятки и угрозы господина Ф., Тони об этом и понятия не имела. По крайней мере, полиция её больше не беспокоила, а встреченный как-то на пересечении дорог Арсен Люпен передал ей поклон от комиссара Жюва.

В начале февраля она, как и обещала, отправилась на Салон в Гранд-Пале, и уже на подходах была удручена огромным количеством автомобилей и толпами нарядной публики, стремящейся туда же. Ей показалось, что она увидела Альфреда Буше, но подойти к нему не смогла: он был из тех, кто царил на этом Олимпе. Вздохнув, Тони бросила эту затею, понимая, что из-за спин всё равно ничего не увидит, а для того, чтобы почувствовать себя участником светской тусовки, право же, не стоило уезжать из Лондона. Она уже развернулась, чтобы идти прочь, как вдруг её несмело окликнули.

— Мадам не желает сделать свой портрет?

Это было сказано несколько неуклюже, и его французский язык показался ей не очень правильным, но голос вызвал внезапную симпатию, и она обернулась.

Кудрявый юноша определённо семитского типа в зелёной куртке, в шарфе, артистически намотанном вокруг шеи, в шляпе с полями, явно «из этих». Розовый от весеннего резкого ветра. Наверняка ещё один голодный питомец Марии Васильевой. Тоже приехал завоёвывать мир. Где ещё и завоёвывать, как не в Париже. Разве что в Нью-Йорке?

— Этой осенью я сам буду тут выставляться! — упрямо пообещал он. — Если вам не понравится, вы можете не платить.

Ну ладно, она не такая сволочь. Будем надеяться, что он не кубист, хотя кто сейчас не кубист?

Так что Тони села перед ним на брезентовый раскладной стул, повернулась вправо, влево, а выпуклые чёрные глаза требовательно смотрели в её лицо, и пальцы, жившие сами по себе, ловили углы и пропорции, пока жест ладонью не указал ей — вот так хорошо.

— Как бы вы нарисовали Париж? — спросила Тони, выждав десяток минут, когда, по её мнению, основные очертания уже были нанесены, и художник занялся проработкой теней.

Парень задумался, потом посмотрел на неё с внезапным интересом.

— Париж я бы написал в оттенках полупрозрачного серого. Один вид поверх другого, А поверх всего зелёная дымка, будто отсвет. Никаких узнаваемых объектов, никакой Эйфелевой башни, Нового моста, Оперы, кафе этих на Монмартре... Мулен Руж! Нет никакой Мулен Руж, разве... разве оборки юбок, вздымаемые канканом, по краю... как складки реальности, вы понимаете? То есть сама реальность как оборки! И так должно быть ясно, что Париж. И чьё-нибудь лицо, как человека, который грезит Парижем. Хотите, это будет ваше лицо?

— Как будто я лечу во сне?

— Да! — он взмахнул карандашом. — И оно должно выглядеть просто, как... как пересказ ребёнка!

— Я повешу этот портрет в кабинете, — сказала Тони, рассматривая свое лицо, умеренно кубистическое, и как будто даже не вполне её. Вы подпишете?

— Конечно, — юный рисовальщик сделался убийственно серьёзен. — Мовше Шагал. Или, как вы думаете, может, лучше Марк?

* * *

В глубокой задумчивости Тони Дюнуа пешком поднималась на холм Монпарнас. Париж смотрел ей в спину. Из дверей её клиники два перепачканных известью питомца «Улья» выносили строительный мусор. В фойе Модильяни, расположившись между двумя широкобёдрыми кариатидами — каждая в своём простенке — выполненными красными и синими точками, рисовал вывеску клиники. Рамка была уже готова, её изгибистые линии перекликались с бёдрами кариатид, оставалось вписать название.

— Пусть будет «Уайтвуд», — решила Тони.

Эпилог. Письмо из Массачусетса

В первое воскресенье мая профессор Багатель известил Тони о том, что получил от Абигайль письмо, и если она по-прежнему принимает участие в судьбе сфинксы, возможно, ей будет интересно узнать новости. Тони было интересно, и, позвонив Франсуа Пулену, попросила отвезти её сперва на улицу Амели. Там забрали профессора с корзинкой для пикника и поехали в Булонский лес.

Конечно, не одни они оказались такие умные, всё вокруг пестрело зонтиками и звенело голосами, но Багатель справедливо заметил, что Булонский лес входит в обязательную программу для ознакомления с Парижем. Тони, между делом изучавшая карту, заметила, что в этом городе нет, кажется, ни одного человека, в честь которого не назван был какой-то топографический объект. Франсуа Пулен радостно с этим согласился, а Багатель улыбнулся скромно, но гордо1.

Профессор выглядел похудевшим, в петлице у него торчал цветок, и он с огромным интересом выслушал приключившуюся с Тони историю с Фантомасом.

— Это ведь сравнительно новый бульварный роман, — сказал он задумчиво. — Неужели он в первый же год претендует на собственный эпос? Я бы его и не заметил.

Сперва они разделили на троих восхитительный лимонный пирог на песочном тесте, выпили кофе из гигантского термоса, а после Багатель достал письмо, которое оказалось напечатано на машинке.

Здравствуйте, мой дорогой профессор. Пишу к вам, едва устроившись на новом месте, чтобы вы не переживали за мою судьбу. Как видите, Жак-Луи достал для меня пишущую машинку, и я могу не опасаться творческого молчания, но, сказать по правде, пока у меня полно других забот.

Семья Жака-Луи прелестные доброжелательные, немного навязчивые люди... ну то есть не люди, конечно, но какая разница? И вообще тут полно волшебного народца, в основном с шотландскими и немецкими корнями, они чинятся меж собой, кто тут более старожил, но никто не может равняться с Гамбонами, прибывшими на «Мэйфлауэре». Фэйрхэвен милый маленький городок, слишком маленький при моей привычке к Парижу. Америка прекрасна, её огромные пространства... да тут всё такое огромное! Это возбуждает вдохновение. Одно обстоятельство слегка огорчает меня: тут всё такое новое! Никакой памяти вещей. Правда, я читала, что в южных штатах есть какие-то индейские курганы, и я подбиваю Жака-Луи съездить туда, но он отговаривается тем, что тамошнее население — оголтелые расисты, и он не сможет гарантировать безопасность для нас с малышом Тео.

Профессор прервался, чтобы промокнуть глаза:

— Они назвали котёнка в мою честь!

Так что я всё же не отказываюсь от идеи перебраться в Барселону на этот новый собор, который возводит Гауди.Однако прежде всего я хочу рассказать вам, дорогой профессор, о наших приключениях в дороге. Признаться, я натерпелась такого страха, что едва ли в ближайшем времени отважусь вновь ступить на палубу корабля, даже такого огромного, как «Титаник».

Пройти билетный контроль в Саутгемптоне нам помог один человек, вероятно, знакомый мадам Дюнуа, пользуясь случаем, передаю ей от него привет и поклон с кодовым словом «Уайтвуд». Он предъявил наш билет в каюту второго класса, куда мы потом подлетели, а сам собирался отправиться в третий, как он сказал, сообразно своему статусу, но мы, разумеется, не могли этого позволить. Там, в трюме, даже нет кают, только двухярусные койки для мигрантов. Мистера Лео, как выяснилось, несколько раз превращали в кота и обратно, и в результате он обнаружил, что способен перекидываться по собственному желанию, и даже фазы луны тут не играют особой роли. Так что он поехал с нами, но это не создавало никаких неудобств, поскольку большую часть времени он проводил на палубе, прикидываясь корабельным котом, и даже сам господин второй помощник Лайтоллер изволил однажды почесать его за ухом.

Однако перехожу к драматическим событиям ночи на 15 апреля. Она выдалась на редкость холодной, и нас всех охватило предчувствие беды. Жак-Луи, обычно несший ночную вахту в миле по курсу корабля... я имею в виду морскую милю, которая, как вам известно, на двести ярдов длиннее сухопутной...

— Абигайль никогда не может удержаться, чтобы не щегольнуть термином, — с умилением заметил Багатель.

...так вот, Жак-Луи был озабочен тем, что у вахтенных даже нет биноклей. По его совету я посадила малыша Тео в сумку, выбралась на нос корабля и была готова к эвакуации, хотя понимала, что расстояние до берега слишком велико даже для великолепных крыльев Жака-Луи. Он утешал меня тем, что на пути наверняка встретятся какие-нибудь острова или просто куски льда, где он сможет передохнуть и подкрепиться рыбой, словом, обещал доставить нас невредимыми, какая бы судьба ни постигла этот великолепный корабль, но я мать, и не могла не беспокоиться.

Дальнейшему я стала непосредственным свидетелем. Мы увидели айсберг, который пёр прямо на нас. Жак-Луи взвился в воздух и полетел навстречу, вопя: «Отворачивай! Отворачивай! Расходись правым бортом!» А эти идиоты на айсберге — то ли пьяные, то ли укуренные! — только улыбаются и машут. Лео побежал будить господина Лайтоллера. Сверкающая глыба льда прошла рядом с бортом настолько близко, что я могла бы перепрыгнуть. Жак-Луи плюхнулся на палубу совершенно обессиленный, и первое, что я услышала от него, было: «Хотел бы я знать, откуда тут взялись пингвины!» Пришлось напомнить ему, откуда тут взялся он сам, это немного примирило его с действительностью, пошедшей, по его словам, вразнос.

Так что мы благополучно прибыли в Нью-Йорк, где очень тепло простились с мистером Лео, и далее поехали поездом... ну то есть на крыше поезда... в Фэйрхэвен, а о том, как нас там встретили, я отсылаю вас к началу моего письма.

Всегда ваша Абигайль

— Абигайль сфинкс не только сумчатый, но и самобранчатый, — напомнил профессор Багатель. — Учитывая богатство буфета первого класса, наши друзья в дороге явно не голодали, а на корабельной кухне едва ли заметили недостачу. Однако она была бы крайне оскорблена, когда бы мы сказали ей, что она подворовывает.

— Значит, Лео теперь в Америке, — задумчиво сказала Тони. — Иезавель в Австрии, Робинсы ещё при мне переехали в Швейцарию... кстати, довольно близко до Иезавель, наверняка они видятся. Виктор недавно писал мне из Петербурга. Выходит, в отеле никого не осталось из наших? Как там Грейс? Может, ей одиноко?

— Напишите ей, — посоветовал Багатель. — Мы не должны терять друзей только от того, что живём в разных странах, и даже на разных континентах. И мне кажется, что «Уайтвуд» становится международной торговой маркой.

1Парк Багатель является частью Булонского леса.