Хроники отеля "Уайтвуд". Переполох в Альпах

Титул

Переполох в Альпах

Марии Ровной в благодарность за дружбу и поддержку

Термин «цербернар» предложен Анной Оуэн

1. Бернские фонтаны

Немолодая пара прогуливается по улочкам Берна. Они выглядят как праздные туристы, а их речь выдаёт в них англичан. Вот они останавливаются перед одним из фонтанов, долго смотрят на него снизу вверх, и их внезапное и затянувшееся молчание весьма красноречиво.

– Значит, всего их одиннадцать, – голос дамы холоден, как горный родник, но, в отличие от родника, полон яда. – И на этом тему швейцарского городского дизайна можно считать закрытой?

– Не будь так строга, дорогая Молли. Эти скульптуры на столбах – лучшее, чем гордится этот город! – стоят здесь с середины XVI века, выполнены немецким скульптором Гансом Гингом и не так давно отреставрированы к семисотлетию города. Существует особая служба для поддержания этих фонтанов в порядке, и основана она тоже в шестнадцатом веке.

– … и раскрашены они весьма аляповато. Ну я допускаю, конечно, что так было модно в шестнадцатом веке, но вот это...

– Да, дорогая, это определённо не Бенвенуто Челлини. Челлини работал за другие деньги, городскому совету Берна нечем было его заинтересовать. Будем в Риме, пойдем смотреть Челлини, ну а пока мы здесь, придётся сделать заинтересованное лицо и утешиться раклетом. Мне дали один адрес на Цветочной улице, надеюсь, тебе понравится.

Молли фыркнула.

– Да Челлини этакий монстр в страшном сне бы не приснился. У Челлини был художественный вкус. Я ещё понимаю их Волынщика, Знаменосца, Стрелка и Гонца, Анна Зайлер мне даже симпатична, мы с ней определённо дамы одного круга. Моисей как Моисей, Самсон ужасен, но он всегда ужасен. Фемида такая, мясо-молочная, хорошо откормленная швейцарская Фемида, с ней всё понятно. Медведь... ну, Медведь для них, допустим, геральдически значим. Но что символизирует Пожиратель детей?

– Вероятно, Время? Кронос?

– Ну-ну, перескажи жителям кантона Берн космогонические мифы Древней Греции! Уверена, они смотрели на жизнь намного проще. Я полагаю, это чудовище, перекусывающее пополам голенького младенца, играло в их жизни воспитательную роль. Как-то же они заставляли своих детей быть послушными!

Сделаем шаг назад, чтобы рассмотреть наших героев так же пристрастно, как они сами рассматривают фонтан XVI века.

Мужчине за семьдесят, он несколько грузноват, как говорится, полон достоинства. Он воплощает собой излюбленный фельетонистами типаж сельского сквайра, постигшего все тайны мироздания посредством утреннего новостного листка. Супруга его существенно моложе, на первый взгляд слегка за сорок, и мы с глубоким уважением отнесёмся к усилиям, которые она предпринимает на этот счёт. Она из тех дам, кто любую особу моложе себя называют «милочкой», и своим лучащимся самодовольством вызывают сильное раздражение у всех, кому не посчастливилось узнать их с лучшей стороны.

Для супруга, Джорджа Робинса, Молли была светом единственной звезды, и в недалёком прошлом им привелось пережить одно довольно необычное совместное приключение1. Это был благословенный союз, единству которого ни в одном из миров ничто не угрожало.

Рука об руку, Робинсы спускались вниз по Цветочной улице, и Джордж рассказывал Молли про Зондербундскую войну, которая случилась между католическими и протестантскими кантонами в 1847 году, продолжалась двадцать семь дней и завершилась победой протестантов и британской дипломатии, которая не позволила Франции и Австрии обострить конфликт, ввести войска и создать перевес в пользу католиков.

— Один из случаев, когда нам бы следовало гордиться нашим правительством, — заметил Джордж.

Молли напомнила, что им надо ещё купить требухи для Монстра.

— Прелестный городок, — резюмировала она, — и прекрасная страна. Сыр и шоколад, мясо и мёд, молочные реки в кисельных берегах... Я хочу сказать, их кухня определённо полезна для тебя, дорогой. Здесь всё такое игрушечное, даже война. Сколько, ты говоришь, жертв было в той войне?

— Двадцать шесть человек со стороны католиков и шестьдесят — со стороны протестантов.

— Да, мне нравится эта страна. Эти булыжные улочки, эти острые крыши, эта свежесть в самый разгар лета... эти вот цветы на подоконниках! Что у них там, герань?

Прохожий, обгонявший нашу пару по улице, взглянул в направлении, которое указала Молли, внезапно переменился в лице и поспешил дальше: шёл он как-то странно, бочком, чуть подпрыгивая. Молли запомнилось, что был он лысоват и носил очки в тяжёлой черной оправе2. Она ещё почему-то решила, будто он немец. Может, из-за плаща? Здесь таких не носят. Берлинский стиль.

Ресторанчик обнаружился в паре шагов, в переулке, в цокольном этаже. Робинсов усадили в глубокой нише, придавленной массивной аркой из неоштукатуренного камня. Принесли жаровню с куском сыра, уложенным таким образом, чтобы он плавился и подтекал с одного бока, и серебряную лопаточку — чтобы соскребать подтаявший сыр. Джордж взялся следить за сыром, в то время как Молли попивала помаленьку рислинг и выглядела непривычно задумчивой.

— Не идёт у меня из памяти выражение его лица, — наконец сказала она. — Думай, что хочешь, дорогой, но мне кажется, что здесь живёт зло.

— Здраво посмотреть, так где оно не живёт?

1 Собственно, Джордж сходил за Молли в царство смерти, эта история рассказывается в повести «Тайны отеля «Уайтвуд». В качестве сувениров Робинсы привезли с собой Цербера и новое молодое тело для миссис Молли.

2 Автор убеждён, что каждый русскоговорящий телезритель узнал этого профессора, для которого было делом жизни и смерти вовремя рассмотреть этот горшок с геранью.

2. В три горла

На исходе дня Робинсы вернулись в свой мотель, на лужайке которого был запаркован их фургон. Молли отправилась на кухню, чтобы попросить хозяйку сварить кашу с требухой, а Джордж пошёл проверить Монстра.

Хозяйский сын встретил его возле фургона.

— Ну как они? — спросил Джордж. — Не сильно скучали?

— Сначала поскуливали, — серьёзно ответил восьмилетний страж. — Потом чёрный собрался было завыть, но я, как вы сказали, поиграл ему на дудочке, и он вроде утих. Потом я поговорил с рыжим, а белого я, кажется, даже не видел сегодня. Белый самый тихий.

В двери фургона, в футе над порогом прорезано было квадратное отверстие, в котором прямо сейчас торчала мохнатая собачья голова. Судя по одной только голове, пёс был очень крупным. Джордж дал хозяйскому сыну монетку, и тот радостно убежал по своим делам.

— Ждать надо молча! — внушительно заявил Джордж. — Собака должна уметь терпеть.

С этими словами он отпер фургон и скрылся внутри, приветствуемый счастливым собачьим визгом. Там, в фургоне, он разговаривал с собакой все время, пока Молли не явилась с тазиком еды.

— Никак не могу понять логику этого существа, — сказала она. — Жрёт в три пасти, но желудок-то у него один? Или три?

Три пасти питались в очередь, причём не сказать, чтобы очередь эта соблюдалась так уж справедливо. Белая голова была скромнее прочих, зато ей, как обиженной, чаще доставались вкусняшки от хозяев. Чёрная была авторитетнее, а рыжая, соответственно, вороватее и наглее. Хотя в целом цербер вёл себя очень прилично и всей собакой показывал, как он хозяевам рад.

— Более того, и не скажешь, что он по сути своей явление нематериальное, — откликнулся Джордж.

Цербернар увязался за ним с того самого дела, когда Джордж ходил за Молли в Царство мёртвых. Джордж, как выяснилось, любил петь, а Цербер согласен был это слушать: таким образом они нашли друг друга. Нематериальная же сущность Монстра выражалась в том, что непричастные могли видеть одновременно только одну его голову: причём разные люди — разную, и никто, даже Джордж, не мог угадать — какую. Некоторые вообще считали, что у них три собаки. Молли, когда кормила его, тоже утверждала, что его три. С другой стороны, если он такой нематериальный, с чего бы ему столько жрать?

Конечно, не всякая гостиница бывала настолько дружелюбна к питомцу такого размера, но и не всякая гостиница готова была разместить на своей территории большой фургон, в котором путешествовали Робинсы, так что к вопросу ночёвок автотуристам приходилось подходить ответственно. Обычно их устраивали те же отели, где останавливались альпинисты: те тоже путешествовали с большим количеством оборудования. Лет десять назад все вдруг кинулись на Маттерхорн. Чаще всего бывало так, что Молли располагалась со всеми удобствами в номере на двоих, а Джордж оставался в фургоне с собакой, и не заметно было, чтобы он об этом так уж сожалел.

Это был тёплый весенний вечер, сна ни в одном глазу. Джордж вынес из фургона раскладной стул, столик, лампу, раскрыл перед собой пояс с инструментами. Собака завалилась рядом на бочок, всеми тремя мордами выражая крайнюю степень удовлетворения. Джордж выбрал подходящую болванку с уже размеченными чертами лица и принялся детализировать голову будущей куклы более тонким резцом.

За этим его застала Молли. Она выбралась из дома и тоже имела в вечеру вид сказочно театральный: пряди её волос были намотаны на разноцветные лоскутки и завязаны бантиками. Как есть фея.

— Смотри, — гордо показал ей Джордж, — правда, какие замечательные подглазные мешки?

Молли оттопырила губу:

— Что бы тебе не делать юных красавиц? Всё-то у тебя характерные персонажи. Тот буддийский монах, как вспомню, до сих пор вздрагиваю.

— Юные красавицы хороши, когда их покупают мамы дочкам, — возразил Джордж, ничуть не обидевшись. — Играть и наряжать, сажать за кукольный столик пить кукольный чай. А для театральной марионетки важен характер, потому что она участница истории. Это, например, сеньор Панталоне, а? Старый скаредный папаша, которого дурачат юные влюблённые?

Молли улыбнулась.

— Джордж, — сказала она, — ты открываешь для себя мир комедии дель арте, когда всем на свете он уже наскучил.

– Ну и что? Я-то ещё не соскучился.

– Это хорошо, – согласилась она. – Это тем более хорошо, что нам, кажется, отныне всё позволено. О нас забыли... там. Пусть бы так и было, да?

– Так и есть, – сказал Джордж с непоколебимой уверенностью. – У меня уже лет десять ничего не болит, и в мире нет ничего такого, что я не мог бы себе позволить. Я могу научиться всему, попробовать всё, побывать – везде. Ничто меня не остановит.

– Жить в три горла?

– Ну а почему бы нет?

3. На горной дороге

Утром после завтрака Джордж выгнал со стоянки фургон, и на том его борту, что был теперь обращён к зрителю, открылась надпись:

Кукольный театр «Уайтвуд»

представления на английском языке

Насчёт английского языка уже устарело, и Молли время от времени порывалась замазать эту дезинформацию, опасаясь, что в царстве франко-, германо- и италоговорящих зрителей ограничение по языку снижает их доходы. Джордж вполне мог объясниться по-немецки, сама она с юных лет трещала по-французски, будучи лучшей ученицей своей сельской школы. Правда, всегда оставался вопрос, понимают ли её при этом сами французы, но Молли в силу счастливого характера совершенно не портила себе этим кровь. Во всяком случае, это были неправильные французы, швейцарские, а кукольный театр бывал в местных горных деревушках событием настолько исключительным и вдохновляющим, что местные дети совершенно не обращали никакого внимания на такую глупость, как язык представления. Скорее приходилось принимать меры, чтобы никто из них не уехал с театром, спрятавшись в фургоне среди скарба. Ответственность за своевременный отлов «зайцев» возложена была на цербернара, но оказалось, что эти негодяи обладают способностью договариваться и берут взятки.

Больше всего Джорджу нравилось выезжать. Выезд из любого швейцарского городка, независимо от кантона, выглядел так: ухоженная двухполосная дорога весьма недурного качества, стиснутая по бокам правильными кукольными домиками и кукольной же церковью, казалось, упиралась прямо в отвестную гору. Это потом, вблизи, начинались петляния, экивоки, кадриль... Но горы стояли стеной, и машина шла прямо в эту стену, словно ожидая, что в ней волшебным образом откроется путь. Иногда и открывался: по части строительства тоннелей под горами местные превзошли всех.

Их путь из Берна лежал на юго-восток, Джордж рассчитывал неспешно проехать за день что-то около ста миль с перерывами на ланч, обед и полдник, чтобы посмотреть «тот самый водопад». К самому водопаду подъездная дорога не шла, там придётся подниматься по тропе, с альпенштоком и в горных ботинках, так что прежде следовало заселиться в ближайшую гостиницу, договориться насчёт парковки «театра» и решить ещё, брать ли с собой собаку. Поклониться Райхенбахскому водопаду их просил один человек в Лондоне, частный детектив. Говорил: на редкость красивое место. Стоит увидеть, прежде чем умереть.

Что до Молли, она огорошила супруга сообщением, что городок Майринген поблизости от водопада — родина безе. Нет, не композитора, а пирожного безе, и он как хочет, а она намерена попробовать, потому что безе на родине безе это всё равно, что... что...

— Хаггис в Шотландии?

— Тьфу. Вот взял и всё опошлил.

В ответ на это Джордж смачно выругался выругался и выкрутил руль так, что зацепил бампером скальную стену слева.

—Осторожнее! — воскликнула жена, но сообразив, что причиной инцидента случился вовсе не хаггис, поспешно опустила окно со своей стороны и высунулась чуть не по грудь.

— Молли, вернись в машину! — рявкнул Джордж. — Мы на встречной полосе!

— Но, Джордж, там стреляют!

— Я заметил, — прорычал супруг. — За такое вождение и я бы стрелял... Э, да у него английские номера. BMT 216A1.Я запомнил, и сдам его полиции, как только...

— Джордж, дорогой, мне кажется, нам стоит отнестись к нему лояльнее, ведь это по нему стреляют!

— Ну и пусть бы стреляли друг по дружке, — пробормотал Джордж. — Не одни они на горной дороге. А что за машина, хотел бы я знать?.. Впервые вижу такую модель.2

— Джордж, но если это англичанин, не должны ли мы ему помочь?

— Каким образом? Поставить фургон поперёк дороги? Или, может, ты предлагаешь столкнуть их в пропасть нашей машиной?

— Ну, не так радикально, конечно... что ты там сказал насчет поперёк дороги?

— Молли, дорогая, они по нему стреляют! На горной дороге, как уже неоднократно замечено. Если они упустят его из-за нас, ничто не помешает им стрелять в нас. К тому же становиться поперёк дороги нет никакого смысла, они уже проехали.

— А. Жаль... Может, если мы поедем потихоньку, это будет достаточно безопасно? Ну, я имею в виду, они уже далеко умчались.

Джордж согласился, что из всех поступивших предложений это самое здравое, осторожно завёлся и тронулся, не будучи уверен в том, что машина, остановленная так грубо, полностью ему подчиняется. Как выяснилось, это было правильное решение. Впереди дорога была перекрыта: два автомобиля перевернулись, воткнувшись друг в друга, большой участок трассы был усыпан обломками и битым стеклом, снизу, справа, поднимались клубы маслянистого чёрного дыма, и там уже орудовала полиция. Джордж осторожности ради остановился за несколько десятков метров и пошёл выяснить, в чём дело и дать показания, буде понадобятся.

— Вот что может натворить один англичанин в стране с правосторонним движением! — заявила Молли. — Я всегда говорила тебе, чтобы ты был осторожен.

— Там вся дорога маслом залита, — буркнул Джордж, возвратясь. — Движение закрыто, пока не смоют. Сидим, ждём.

— А что с нашим англичанином? Кто он? Сильно он пострадал?

Джордж злобненько ухмыльнулся:

— А нашего среди пострадавших нет. Я его номер полиции назвал, так знаешь, что они мне сказали? «Ах, этот!» Вот это вот всё натворил — и фьюитть! Хочу такую машину.

— Зачем она тебе? По крышам уходить? Мы будем грабить банки?

Джордж Робинс посмотрел на жену с теплотой:

— Я обожаю тебя, Молли, за то, что ты всё понимаешь и схватываешь суть!

1 Автор, будучи страстным поклонником бондианы, полагает, что этот номер не нуждается в представлении.

2 Немудрено, Астон Мартин DB5 из «Голдфингера» выпущен в 1963ем году.

4. Тот самый водопад

Ожидая, пока будет расчищена дорога, Робинсы потеряли много времени, и за ними скопилось ещё несколько машин и телег, так что до гостиницы «Эдельвейс» они добрались уже затемно, покормили собаку, перекусили из собственных запасов и устроились спать прямо в фургоне, потому что хозяева уже спали: в деревенской Швейцарии не было принято, чтобы люди приезжали ночью.

На самом деле они не сразу завалились спать. Пока Молли раскатывала матрасы и доставала одеяла, Джордж сидел на ступеньках и любовался горными вершинами, обведёнными по контуру светящимся силуэтом, как карандашом. Небо было высоким, хрустальным. Как ни странно — довольно тепло. Цербер, изгнанный из фургона, пришёл лежать у его ног.

— Мы увидим Юнгфрау, — пообещал ему Джордж. — И Маттерхорн. И Монте-Розу.

Молли высунулась из фургона.

— Даже не думай, — предупредила она. — Я знаю эту историю с экспедицией Эдварда Уимпера, когда вершину-то они покорили, но на спуске четверо погибли. Поглядим издали, сравним с репродукцией Рёскина, купим фотографию, если тебе так надо.

— А тебе не надо?

Молли помолчала.

— Да, он красивый. Волшебный. Страшный. Как ты думаешь, этот швейцарец, гид, Таугвальдер-старший, в самом деле обрезал верёвку?

— Все трое выживших утверждают, что верёвка оборвалась, но, Молли, в той ситуации, я полагаю, это было верным решением.

Жена его зябко передёрнула плечами.

— Сорвался человек, шедший вторым, в падении он сбил первого. Третий и четвертый не смогли удержать совокупный вес товарищей и присоединили свою массу с нагрузке. Пятым шёл самый опытный гид, Петер Таугвальдер. Уж кто-кто, а он прекрасно понимал разницу весов. За ним в связке был руководитель экспедиции, а последним шёл его сын. Они бы не удержали связку. К чести Уимпера, на следующий же день после спуска он организовал поисковую экспедицию, которая нашла тела в тысяче метров ниже места, откуда они сорвались. Маттерхорн не дал бы им ни единого шанса.

— Я видела рисунок Гюстава Доре, Джордж, я представляю себе всю эту картину. Скажи, ты бы на его месте тоже обрезал верёвку?

— Дай Бог мне никогда не узнать ответа, Молли. Надеюсь, я бы её обрезал, если бы за мной шла ты. Надеюсь, я обрезал бы её даже не перед собой, а после себя. Может быть, лорд Дуглас, последний из сорвавшихся, так и сделал. Его тела не нашли вместе с теми тремя, видимо, траектория его падения была другой. Или же верёвка и в самом деле оборвалась, если попала на скальное ребро. Расследование было проведено, суд полностью оправдал Таугвальдера-старшего. Думаю, нам не стоит вновь поднимать эту горестную тему.

* * *

Утром Робинсы договорились в гостинице, позавтракали, и хозяйская дочь по имени Тринеле, угрюмая и решительная девочка, взялась проводить их до водопада по тропе. Молли попыталась разговорить её, но получалось плохо: обычный снисходительно-доброжелательный подход с нею не работал. Джордж добился большего успеха, заведя с ней речь о восхождениях: очень уж ловко барышня скакала с камня на камень. Оказалось, она бы хотела стать горным гидом. Маттерхорн? Нет, Маттерхорн сложный, хотя одна англичанка туда уже забралась, а чем она, Тринеле, хуже? Но одно дело туристка, которой руку подают, а гид — это совсем другое. Вот на Юнгфрау она бы хотела. Там потрясающий ледник, и есть одна сказка... далее последовал короткий и весьма безэмоциональный пересказ «Ледяной девы» Андерсена, в котором не было ни слова про Руди и Бабетту, но множество подробностей о самой Деве, живущей во дворце под ледником Алеч1.

Тринеле предупредила, чтобы были осторожны: в горах идёт таяние снегов, воды много, она холодная и быстрая, земля пропитана влагой. Лучше смотреть на водопад со стороны и не подходить близко к краю: может случиться сель.

У них в гостиной висит фотокарточка одного англичанина с его подписью: он тут был и какую-то книжку про их водопад написал. Нет, сама Тринеле книжку не читала, а только он хорошее дело сделал: после этой книжки к ним часто стали ездить другие англичане.

Слова про сель встревожили Молли, она стала посматривать вверх, опасаясь, что если склон вдруг поползёт вниз, то им не спастись. Заметив это, Тринеле указала, что и под ноги тут тоже надо глядеть внимательно: сель-то может и не пройдёт, а лодыжку она подвернёт тут запросто. В общем, когда они добрались наконец до водопада — у них ушло на это не меньше трёх часов — ей уже не нужно было никаких красот.

Джордж оставил супругу отдыхать на подходящем камне, под прикрытием скального карниза, который показался ему достаточно надёжным, а сам, в сопровождении Тринеле вышел на усыпанную гравием площадку, обращённую на самый грохочущий поток Райхенбахского водопада.

— Эй! — предупреждающе закричала Молли. — Осторожнее! Джордж, право, лучше бы тебе отойти от края подальше! Ничего, и отсюда тоже неплохо видно!

Игнорировать эти продолжающиеся вопли было тяжело, Молли была способна издавать звуки в самом непереносимом диапазоне — и сколь угодно долго. Тринеле посмотрела на Джорджа вопросительно: по её мнению место было подходящее для того, чтобы раз и навсегда избавиться от этой проблемы.

Райхенбахский водопад изливается в несколько каскадов, общая высота его около 250 метров, во время весеннего половодья грохота и водяной пыли тут больше, чем это было бы комфортно для парочки европейских пенсионеров. Горные склоны, окутанные облаком свежей зелени, были покрыты мельчайшей росой, от чего краски всей картины казались необыкновенно свежими. Над водопадом висела восхитительная радуга, и Джордж обернулся, чтобы подозвать Молли полюбоваться: с её места радугу бы она точно не увидела.

Однако тут он увидел нечто такое, что изумило его до глубины души. В землю был вбит колышек, а на колышке — табличка с надписью, сделанной по трафарету. Надпись гласила:

Водопад имени профессора Мориарти

— Молли, дорогая, кажется, ты была права, — сказал Джордж. — Здесь живёт зло.

1 Ледовый дворец в толще ледника Алеч на самом деле есть, но к его строительству приступили только в 1934м.

5. Актёры и зрители

В гостиницу вернулись к полднику и только вознамерились лечь отдыхать, как явилась Тринеле с парой соседских ребятишек, и они, помявшись, спросили, будут ли мейстер и мистрисс «показывать театр», или они только в городе развернутся. Потому что в город родители поедут только на Троицу, и то не у всех. В гостинице же должен кто-то оставаться, потому что туристы как раз на Троицу поедут смотреть водопад. Ну и ферму надолго не оставишь, коров надо доить.

— Давайте обсудим, — взялась за дело Молли Робинс. — Сколько народу вы сможете собрать к вечеру? Если меньше пятерых, то подходите, я покажу вам кукол, дам их подержать, и даже покажу, как заставить их двигаться. Если придёт больше пяти, мы покажем представление. Джордж? Что мы можем показать вот прямо сегодня, без подготовки?

— «Сон в летнюю ночь»? — предположил Джордж. — С Обероном, Титанией и ослиной башкой?

— Я обойду окрестные фермы, — предложила Тринеле, — и толпу народа приведу, вот увидите. А можно тогда завтра утром мы придём посмотреть на кукол, и как вы ими управляете, и ещё — как вы их делаете?

Торговаться наследница гостиницы «Эдельвейс» умела в совершенстве. На том и согласились: Тринеле убежала собирать детей, а Джордж поплёлся разворачивать сцену.

Для этого опустили борт, зафиксировав его в горизонтальном положении: над ним организовали навес, все лишнее заслонили ширмами. Молли достала из сундука кукол и тщательно распутала их нити. Джордж проверил каждую: нет ли обрывов. Разумеется, они не собирались показывать комедию Шекспира целиком. У них была лайт-версия, аккумулирующая «всё волшебное»: как правило, этого хватало.

— А ты помнишь, с чего всё началось? — спросила Молли. — Вот с этого. Странно, правда?

Она прижимала к груди забавную уточку, связанную крючком из толстой оранжевой шерсти. У уточки был хохолок из настоящих перьев, бархатный клюв и такие же лапы, которые она умела поджимать.

Джордж тем временем «разминал кости» королевы фей, вспоминая особенности её волшебной пластики.

— Дорогая, покажи, как ты делаешь это вот движение кистью?

Молли показала: движение было кокетливое, особенное. Джордж угрюмо созерцал его, потом укоротил нить, ведущую к руке Титании, и заставил куклу повторить жест. В левой руке у него была основная крестовина с управлением руками и ногами куклы, в правой — тонкая крестовинадля мелких жестов, тех самых, что заставляли куклу выглядеть живой. В его руках Титания вышла на сцену и сделала реверанс, придерживая юбку кончиками пальцев. Наряд у королевы фей был истинно королевский, из переливчатой органзы, с прозрачными голубыми крылышками за плечами, волосы — из серебряных нитей. Молли проводила уйму времени, выискивая у модисток обрезки тканей, и возила в фургоне целый тюк лёгкого, тонкого, шелестящего лоскута. Джордж подозревал, что одетых ею кукол можно представлять к королевскому двору. А волосы она приспособилась делать из козьей шерсти: они получались серебристые, невесомые, словом, то, что надо для эльфов и фей.

Они ориентировались на летнюю продолжительность дня, но совершили ошибку, не принимая во внимание горы. Солнце, стоявшее ещё довольно высоко, ушло за гребень, и долина сразу погрузилась в лиловые сумерки. Пришлось организовать два фонаря по обеим сторонам сцены.

На этапе расстановки «софитов» в «театр» повалили зрители. Тринеле, взявшись за дело со швейцарской добросовестностью, обошла все окрестные фермы, и вернулась во главе целой процессии: заодно предоставилась возможность оценить, насколько многодетны местные семьи. Старшие несли младших на руках, а Тринеле кружила вокруг, как пастушья собака, следя, чтобы никто не отбился и не потерялся. Она же взяла на себя суровый труд взимания платы. Никто не упрямился, фермерские дети, выросшие в горах, оказались на удивление честны. Зрителей набралось больше двух десятков, Тринеле с мальчишками притащили из дома скамейки и табуреты, кто-то расстелил на траве пледы и уселся прямо на траве. В какой-то момент Молли просто перестала их считать, потому что свет сцены до зрителей не добивал.

На сцене Оберон спорил с Титанией за индийского ребёнка, ткач Основа обзаводился ослиной головой, всё шелестело и переливалось, доверие зрителей было полным. Словом, это было идеальное представление в идеальном месте. Все длинноты и взрослый юмор Джордж выкинул без сожаления, его Оберон переругивался со своей царицей на немецком языке, та отвечала по-французски, что, очевидно, не способствовало взаимопониманию в семье, но, как оказалось, сюжет и вовсе никому не был нужен. Детям, даже старшим, хватило волшебства.

Молли вымоталась за день и была почти счастлива, когда куклы раскланялись перед зрителями, и дети потянулись по домам: младшие уже совсем засыпали, но ни за кого не было страшно. Ни одна семья не ограничивалась единственным ребёнком, все — связками, было кому присмотреть. Джордж гасил фонари, его супруга спустилась со сцены, чтобы дать ему возможность поднять и закрепить борт. В этот момент из густой полутени вынырнул ещё один ребёнок, белокурая девочка, и, избегая смотреть Молли в глаза, поставила на сцену глиняный горшочек.

— Спасибо, милая, — ободрила её Молли. В конце концов, не у всех есть деньги, и не гонять же с поляны детей, кому родители пожалели медную монетку на театр... Да и бродячим артистам негоже воротить нос от любого прибытка, будь он хоть кашей из проса. — Ты далеко живёшь? Надо ли проводить тебя до дома?

Молли, само собой, не пошла бы провожать сама, но она могла отправить с одиноким ребёнком Джорджа с собаками... Однако «ребёнок» рассмеялся, сухо, по-взрослому, с нескрываемым сарказмом, из горшочка полыхнуло огненным золотом, а волосы и глаза «девочки» рассыпали в ночь облако серебристых искр. Лицо её, когда она его подняла, оказалось совершенно не детским, и даже пугающе старым.

— Ооо, — только и сказала Молли, присаживаясь рядом на край всё ещё опущенного борта. — Кажется, я знаю, что это за золото. Вы из лепреконов?

— Не, лепреконы это у вас там, — существо махнуло тонкой ручкой куда-то наугад, за пределы долины. — Мы кобольды.

Молли подержала ладонь над горшочком, словно над углями её согрела.

— Они станут листьями, верно?

— Конечно, к утру или чуть раньше. Вы показали нам иллюзию чуда, мы заплатили вам иллюзией денег. Разве не справедливо?

— Почему бы и нет, — как-то глупо ссориться с кобольдами из-за денег. — Много вас пришло? Вам понравилось?

— Ну если бы не понравилось, мы бы и не платили. Вы бы и не узнали, что мы были здесь.

— Я польщена. Джорджу можно про вас сказать?

— Да пожалуйста, и против воспитанных собак мы тоже ничего не имеем.

— Вы местные? Здесь живёте?

— Нет, у нас гнездо дальше к югу, в долине Симплоны. Тут для нас маловато камня, да и шумно стало. На Маттерхорн лезут, на Юнгфрау железную дорогу проложили. А у нас вообще взрывают, вы только подумайте! Тоннель им, видите ли, понадобился в Италию. И не просто тоннель, а самый длинный в мире. Баловство это, я считаю.

— А как вы сюда?.. Или у вас есть волшебные средства, чтобы перемещаться в толще скал?

Маленькая дама залилась смехом.

— Волшебные! Скажешь тоже. Нет, способы, конечно, есть, но зачем? Мы на поезде приехали! Родня у нас там, при котлах, гремлины. Вы в наши места не собираетесь? Может, и у нас представление покажете?

— Отчего ж не показать? — согласилась Молли. — Но мы двигаемся неспешно, хотим всё по пути посмотреть, так что едва к лету доберёмся.

— А вы двигайтесь в свою силу, — согласилась среброволосая гостья. — Мы узнаем, где и когда вы будете. Фургон с кукольным театром, знаете ли, не прозеваешь. О вас нынче все горы звенят. Ну да ладно, поболтали и хватит, вы люди дневные, вам пора отдыхать, а нам — веселиться и пакостить. Увидимся...

— Постойте, мистрисс... как вас там... как ваше имя, как к вам обращаться?

Лёгкий смешок повис с воздухе, как трепет прозрачных крылышек.

— Как хочу, так и зовусь. Пожалуй, сейчас мне нравится это имя — Титания!

— Ваше Величество? — уточнила Молли.

Веселье, разлитое в воздухе, стало почти нестерпимым.

— Королева, уморили! Королева... ну какие же у нас тут королевы? Председатель коммуны, не больше и не меньше. В Англии у себя ищите королев.

Может, и найдём, подумала Молли. Хотели бы вы, госпожа председатель, встретиться с некоей Маб? Кто кого сборет?

6. В горах моё сердце

От Майрингена поехали на юг, к границе. Новая цель Робинсов находилась между кантонами Берн и Вале, Джорджа манили заснеженные вершины четырёхтысячников, Юнгфрау будоражила его воображение. Не то, чтобы он не мог спать... ну то есть, нет никакой гарании, что он не мог спать именно поэтому, и Молли, поедая из коробки майрингские безе, время от времени втыкала благоверному булавочки в мозг.

Коробку с безе они обнаружили утром, в день отъезда, она стояла на том же месте, куда вечером поставили горшочек с «деньгами» кобольдов. Безе выглядело настоящим, и на вкус было совсем как настоящее, и Молли решительно взялась его употребить прежде, чем сладости превратятся во что-нибудь безвкусное и не имеющее никакой ценности.

— Мы доедем до Клайне-Шайдегг, — сказал Джордж, — а там оставим фургон на стоянке и...

— ...пешком я не полезу! — категорически заявила Молли.

— Пешком бы и я, увы, полез разве что в молодые годы. Нет, там буквально только что построили горную железную дорогу, так что мы с тобой поедем с комфортом, как пенсионеры.

Молли даже забыла про безе.

— Горную? Это с зубчатыми рельсами, да?

— И с зубчатыми колёсами. Я читал, они хотели дотянуть её до самой вершины Юнгфрау, но отказались от этой мысли. А из окон поезда мы с тобой будем любоваться самыми романтичными видами Альп.

— «Ледяная дева» Андерсена это ведь там?

— Именно. Кантон Вале, Юнгфрау, Алечский ледяной язык. Заповедные места Ледяной девы. Может быть, мы увидим её дворец.

— Надеюсь, не увидим, — фыркнула Молли. — Если верить Андерсену, в земной жизни в этот дворец нет доступа. Может, у Бабетты она и сумела отнять Руди, но со мной подобные штуки не пройдут.

— У нас есть Монстр, — напомнил Джордж, которого всё это забавляло. — Он будет сражаться за нас как три собаки.

— Как три адские собаки, — согласилась Молли. — Я очень надеюсь на здравый смысл Монстра...

В этот момент у них просело колесо. Молли проследила в подробностях, как менялось выражение лица Джорджа.

— Дорогой, что бы я могла сделать такого, чтобы это было правильно?

— Посмотри в окно, дорогая, и скажи, можешь ли ты выйти?

Опустив стекло, она посмотрела вниз и не увидела низа.

— Мы ещё не в пропасти, — спокойно сказала она. — Но мы прямо над ней. Если я и смогу выйти, то только через твою дверь. Так что ты выходишь первым.

— Исключено. Если я выйду первым, есть вероятность, что машина упадёт вниз. Как нас предупреждали у водопада, обочины тут не слишком надёжны. Прости, Молли, я не могу не думать, что если бы это была нормальная английская праворульная машина, мы не вляпались бы в такое...

— На английской машине мы вполне могли вляпаться в другую обочину, причём даже не покидая Англии, — со всем возможным спокойствием парировала Молли. — Мне придётся лезть через тебя. Готов?

— Как только выйдешь, выпусти собаку. Как нематериальной сущности, Монстру, возможно, ничего не сделается, но рисковать я не хочу. Потом я выберусь, и будем надеяться, что до тех пор обочина продержится.

Пыхтя и скрипя зубами, Молли перебралась через Джорджа, и, видит Бог, это был тот ещё подвиг.

— Похудеть бы тебе, дорогой.

— Непременно. Как только выйду из этой машины, сразу начну.

— Зачем ждать так долго? Начинай прямо сейчас.

Джордж задержал дыхание, и шумно втянул в себя воздух, как только Молли оказалась на земле.

— Ну что там?

— Ничего хорошего, — откликнулась жена. — Тут недостаточно места, чтобы менять колесо, а если ты станешь газовать, чтобы отползти, будет только хуже. Давай вылезай, а то что-то мне беспокойно.

Она открыла заднюю дверь, Монстр выпрыгнул на дорогу. Джордж угнетающе медленно вылез с водительского места. Молли перевела дух.

— Надо подождать, пока кто-нибудь проедет, — сказала она. — В любую сторону. Пусть с ближайшего телефона позвонят и вызовут аварийную службу. У них в Швейцарии это дело хорошо поставлено, из ближайшей деревни подъедут. Так что наше дело сесть и ждать. Можем перекусить... Хм. Нет, Джордж, я не думаю, что лезть в фургон за ветчиной — хорошая идея. Что это? Ещё и снег пошел!

Молли обошла фургон, стараясь не приближаться к отвесной обочине, и тут из-за поворота вынырнул грузовичок, полный весёлых юных солдат, румяных и загорелых альпийских молодцоа. Водитель нажал гудок. Было совершенно очевидно, что им не проехать, пока «Кукольный театр» перегораживает им дорогу.

— Что у вас стряслось? — спросил паренёк с погонами вахмистра, свесившись из кузова.

— Да вот... вовремя остановились, — Джордж широким жестом показал на колесо.

Из кузова засвистели на все лады.

— Мимо нас вам не проехать, — сказал Джордж. — Развернуться в этом месте, чтобы вернуться, вы тоже не сможете, разве только задом. Сможете вы нас вытолкать или хотя бы оттянуть так, чтобы я колесо мог поменять?

— Не вопрос.

Вахмистр, которому и самому было чуть больше двадцати, дал знак, и его ребята посыпались из кузова на дорогу.

— Откуда вы? — спросил Джордж.

— Военная школа в Андерматте. Едем на альпийскую тренировку на Юнгфрау. Нас там ждут уже. Ну подождут, помощь в горах это святое дело. Эй, парни, вы только гляньте — кукольный театр!

Парни выразили восхищение, взялись со всех сторон — их человек пятнадцать было! — Джорджа отогнали, чтобы не мешал, и вообще в силу почтенного возраста. Раз-два, и поставили машину на дорогу. Ещё и колесо поменяли.

— Ребята, я должен вас угостить, — настаивал Джордж.

— Никаких угощений, господин Робинс, мы и так задержались. Всё угощение только после спуска, не хватало ещё в гору лезть угощёнными! Там проводники нас, наверное, клянут. Нет-нет, за помощь в горах деньги не берут. Это неправильно.

— Спасибо, ребята, — поблагодарила их Молли. — Судя по тому, что я слышала о швейцарской военной доктрине, я вообще не знала, что в Швейцарии есть армия.

Ребята засмеялись.

— Это обучение, а так-то наши парни служат по контракту в других странах. Весьма высоко ценятся. Если повезёт, так можно даже в Ватикан попасть, папа хорошо платит.

— Да, но разве Ватикан хорошее место для таких молодых и здоровых ребят?

— Ну Ватикан он Ватикан, а во время увольнительной сразу за проходной — Рим. А Рим хорошее место для молодых и здоровых ребят. Ну что, мистер, вы на ходу? Заведётесь, или подтолкнуть?

Машина завелась, и так они и поехали дальше: Робинсы впереди, армейский грузовичок следом, время от времени подбадривая «пенсионеров» длинными гудками. На Клайне-Шайдегг Джордж оставил свой фургон, а служивых встретили горные гиды, с которыми был заключён договор на сопровождение, и затеяли долгий разговор, который продолжался всё время, пока Робинсы ходили за билетами.

— Кажется, мы никуда не идём, — огорчённо поделился с Молли юный вахмистр. — По нашему маршруту лавина сошла, кто бы мог подумать. А если подумать, так мы с парнями вам должны быть благодарны. Не опоздали бы, так в самый раз в неё бы угодили1. А вам удачи. Железка, говорят, не пострадала.

Молли нервно оглянулась, взгляд её упал на большие круглые часы над перроном. Смешной горный паровозик уже ждал своих пассажиров. Смотритель на перроне оглядывался на них и уже сделал пару приглашающих жестов.

— Мы, наверное, и не увидим ничего из-за облачности?

— Увидим, — «утешил» её муж. — Высокогорные станции находятся выше уровня облачности. Ты увидишь бескрайнюю изнанку облаков. В худшем случае. А в лучшем — всю горную страну, как будто паришь на орле: долины, пики, ледник. Даже Тунское озеро. Ну или ты можешь подождать меня в гостинице, если хочешь.

— Ну уж нет! — решительно заявила Молли. — Вон у них тут лавина сошла. Мало ли что может с тобой случиться, лучше уж я буду рядом. Кто-то должен о тебе позаботиться.

Она решительно вошла в вагон, Джордж обрадованно последовал за ней, состав тронулся, и никто не увидел, как станционный смотритель, всё ещё озираясь, поднял трубку телефона.

— Алло, господин Мюллер, здравствуйте. Это Хубер со станции Клайне-Шайдегг, да, смотритель. Они здесь. На фургоне написано «Уайтвуд».

Он выслушал ответ.

— Уехали на перевал в направлении Юнгфрауйох. Должен ли я что-то предпринять? Хорошо, господин Мюллер, выполню ваши распоряжения в точности. Я всегда на связи, господин Мюллер.

1 Группа рекрутов военной школы Андерматт попала в лавину в июне 2007 года. Шедших в первых двух связках (пятеро рекрутов и вахмистр) смело в тысячеметровый обрыв, остальные две связки протащило, но люди остались живы. В 2009м судебное разбирательство оправдало проводников, потому что летом не выпускается ежедневный бюллетень состояния горных трасс.

7. Железный порядок

— Дорогой, а ты не говорил, что тут две железные дороги!

— Ну да, две, только первая, Венгернальп, идёт по перевалу и соединяет две населённые долины, а на Юнгфрау идёт та, которой мы пользуемся сейчас, шедевр инженерной мысли и воплощение мечты Адольфа Гуйер-Целлера. Правда, он хотел дотянуть её до самой вершины, потому что считал, что каждый человек должен иметь возможность увидеть эту красоту. Но оказалось, что красоты тут достаточно и ниже. Тут другая ширина колеи, другая конструкция зубчатого колеса, и ток не однофазный, а трёхфазный. Да, никакого угля, поезд движим электричеством. Ничто не пятнает эту белизну. Гуйер-Целлер умер через три года после начала строительства, дело продолжили его сыновья, строительство оказалось, как это всегда бывает, более затратным и более трудоёмким... да, несчастные случаи тут тоже имели место: это горы, и это взрывчатка.

Первые два километра поезд, как гусеница, взбирался по летнему альпийскому склону: вокруг зеленело и цвело, ничто не мешало Джорджу излагать историю этого потрясающего строительства.

— Первоначально они хотели запускать по станции в год, и пассажирский поезд ходил с момента пуска самой первой станции, Айгерглетчер, открытой ещё при жизни Гуйер-Целлера. Минуя её, мы окажемся в тоннеле, и начнётся самое интересное. Дорогая, ты достаточно тепло одета?

Молли отмахнулась.

— И далеко ли мы заедем вот так, сидя в удобных креслах?

— В феврале этого года была достигнута конечная точка, перевал Юнгфрауйох, но станция ещё официально не открыта, так что приедем сюда через год. Или осенью, как получится. Пока же мы с тобой увидим панораму долины Гриндельвальд со станции Айгерванд, а после — чудесный вид на ледники со станции Айсмеер, что означает «ледяное море». Там будут только скалы, покрытые льдами.

— И тот ледник, верно?

— Да, и дворец Ледяной девы. Как ты думаешь, Клайне-Шайдегг подходящее место, чтобы показать спектакль по сказке Андерсена, или лучше забраться выше, чтобы прямо вот... на местности?

— Там выше довольно холодно, Молли. Нельзя заставлять людей мёрзнуть дольше, чем они к тому готовы. Да и нам с тобой тоже для дела важна подвижность пальцев.

Молли передёрнула плечами: альпийский высокогорный холод уже добирался до неё.

— Нет, спектакль можно отыграть, но лучше сделать это в долине Гриндельвальд.

— Долго нам ещё тут?..

— Маршрут рассчитан на час, а швейцарцы, ты знаешь, очень пунктуальны. Часы, можно сказать, национальный фетиш. О, напомни мне, чтобы я рассказал тебе про часы...

Они вышли на станции Айсмеер и, стоя в молчании в толпе других туристов, долго смотрели на сверкающие льды Альп. Ну то есть это им показалось, что долго: на самом деле остановка длилась несколько минут. Гид называл по именам горные вершины, которые они отсюда могли видеть: на их склонах оставили цепочки следов те, кого Ледяная дева сочла бы достойными своих чертогов.

— Это так прекрасно, что трудно дышать, — наконец сказала Молли, и совершенно другим тоном добавила:

— Дорогой, это был такой пафосный момент, что мне просто через силу захотелось зашуршать шоколадной обёрткой! Как ты думаешь...

— Я бы тебя не осудил, — запротестовал Джордж. — Я даже не возьмусь судить, что с этих местах пафоснее — горные вершины или шоколад! Напомни мне, чтобы я рассказал тебе про шоколад...

— Да уж напомню. Надо непременно выпить горячего шоколаду внизу, на станции!

Джордж держал жену за руки всё время на пути вниз, пока Молли в глубине души не признала, что ради этого стоило немного помёрзнуть. Они выпили горячего шоколада в буфете на станции — в этом они оказались не одиноки! — и пошли к машине, сходясь во мнении, что лучше всего им переночевать в гостинице в Гриндельвальде.

Цербернар встретил их, заходясь лаем и по очереди высовывая головы в заднее окошко фургона, Молли выпустила пса, и они вместе пошли искать Джорджа, который где-то застрял.

Они обнаружили его возле кабины, с недоумением рассматривающего листок бумаги, подсунутый под стеклоочиститель.

— Нам выписали штраф? — изумилась Молли, не читавшая по-немецки.

— Ах если бы. Тут написано: «убирайтесь отсюда», ни больше, ни меньше.

Молли лишилась дара речи. Право, нашлось бы некоторое количество общих знакомых, кто охотно бы посмотрел на этот феномен, но в данный момент Джорджу было не до шуток.

— Мы кому-то сильно не нравимся, — задумчиво сказал он. — Кому-то мы перешли дорогу. Хотел бы я знать...

8. Конкуренты

Джордж сидел в участке напротив полицейского офицера и тыкал в листок, требуя объяснить ему, как это понимать, часто ли у них такое вот практикуется, и чьих грязных лап это дело. Молли делала вид, будто всеми силами желает смягчить резкость супруга, но ей это не слишком удавалось. Вид у полицейского был измученный: ничего определённого он сказать не мог, делать какие-то предположения не имел права, и вообще выглядел так, будто это он тут пострадавшая сторона. Он даже попытался сделать вид, что недостаточно хорошо понимает Джорджа...

Так что дело кончилось ничем, более того, Джорджу пришлось оставить в участке свои данные, уведомить о дальнейшем маршруте и выслушать предупреждение насчёт благопристойности публичных выступлений. Участок Робинсы покинули совершенно ошарашенные: складывалось ощущение, будто это они тут главные правонарушители. Молли хотела уехать от греха, Джордж — найти злоумышленников и выяснить их мотивы, а Монстр хотел жрать, и они потратили некоторое время, чтобы привести эти дроби к общему знаменателю.

То есть, когда они увидели, как внизу, в долине воздвигается купол цирка-шапито, то переглянулись, взяли цербернара на короткий поводок и отправились нанести визит «взаимной вежливости».

Это оказался итальянский семейный цирк. Молодые атлеты вываживали красивых гладких лошадей — лошадей было много! — лошадь, как с умным видом заметил Джордж, животное циркообразующее. Несколько юных девушек выполняли акробатические упражнения на траве. В целом народ будто бы занят делом: спокойно, расслабленно, без особой концентрации. Робинсов встретили любезно, но энтузиазма не выказали, тут привыкли к зевакам, навязывающим своё общество экзотическим гостям. Джордж попросил представить его директору, и его проводили к главе семейства, который назвался Гаэтано Чинизелли1, и был весьма любезен, когда узнал, что его посетили не праздные зеваки, но представители трудовой артистической профессии.

— Это мои сыновья, Андреа, Эрнесто и Сципионе, и дочери — Эмма, Виргиния и Шарлотта. Клотильда — моя невестка. Моя жена, Вильгельмина, руководит финансовой стороной дела. Я же со всей моей страстью предан дрессировке лошадей.

— Швейцария слишком маленькая страна для такого предприятия, как ваше? — рискнул предположить Джордж. — Я, кажется, помню ваши лондонские гастроли!

— О да, мы поездили по свету, такова судьба циркача. Признаться, я мечтаю о постоянном месте: перевозить лошадей в нашем количестве — задача трудоёмкая и очень дорогая, был бы намного лучше, чтобы публика шла к нашим лошадям, а не лошади искали по всему свету, где бы показать себя во всей красе.

— Как в театре, — ввернула Молли. К её удовольствию мэтр Чинизелли прекрасно говорил по-французски, своё искусство наездника он постигал в парижском цирке у Франкони и Боше.

Мэтр Гаэтано любезно поклонился в её сторону. Он был, без всякого сомнения, очень красивым мужчиной, и даже островок возрастной лысины совершенно его не портил.

— Как в театре, — эхом отозвался он. — Но Лондон и Париж не потерпят конкуренции, в Лондоне цирк Астлея, в Париже тоже правят бал местные семьи. Это великие люди, и я не хочу отвоёвывать место в их кругу. Я мог бы сам создать центр мирового циркового искусства. Признаться, я рассчитываю снова вернуться в Россию, там у брата Вильгельмины есть небольшое предприятие. Собственно, мы там уже были, но тот опыт вышел не слишком удачным. Так что у вас за дело?

Настроение у Джорджа испортилось, он выложил на стол перед мэтром Гаэтано записку с требованием убраться из занимаемой местности.

— Вы не сталкивались с подобным отношением? Что вы об этом думаете?

Мэтр Гаэтано прочитал анонимное требование и задумчиво почесал лысину.

— А у вас точно кукольный театр? — спросил он. — Ничего... эээ... незаконного и аморального?

— Мне обидеться? — поинтересовалась Молли.

— Ни в коем случае не хотел вас обидеть, — мэтр Гаэтано не стал ударяться в панику. — Нет, впервые вижу такое хамство в адрес коллеги. Я бы мог предположить, что это протестантская церковь против суетных заведений, но согласитесь, что в подобном случае первой их мишенью стали бы мы. Мои наездницы одеты достаточно легко, чтобы это нравилось публике: это цирк. О, Шарлотта!

На оклик через окно обернулась маленькая девочка в гимнастическом трико, стоявшая на одной ноге на спине флегматичного пони.

— Шарлотта, кариссима, позови ко мне Андреа!

Девочка выполнила артистический соскок и убежала.

— Простите, я вынужден спросить, — сказал Джордж с видимой неловкостью. — Не может ли эта досадная записка быть чем-то вроде... ну, конкурентной борьбы за внимание зрителя?

Лицо мэтра Гаэтано выразило вежливое недоумение.

— Убеждён, что это невозможно. Видите ли, синьор Робинс... мне тоже неловко говорить об этом, но сравните ваш театр и мой цирк. Нет никакой конкуренции. Я не знаю никого, кто выбрал бы вас, когда тут стоим мы. Я кавалер девяти орденов различных держав, в том числе ордена Короны Италии, почётный шталмейстер короля Италии, у меня есть личный герб, и мои дети меня достойны. Просто приходите, посмотрите, что такое цирк Чинизелли.

Вошёл Андреа, старший, быстро поклонился всем сразу, вопросительно глянул на отца. Чинизелли-старший показал ему записку.

— Что ты об этом думаешь? Никто из наших к этому не причастен?

— Ручаюсь, нет. Младшие, я думаю, захотели бы посмотреть кукольное представление. В любом случае, зачем бы нам писать по-немецки?

— Замечательно. Тогда для того, чтобы показать мою добрую волю и пресечь злые толки, я предлагаю отправить своих маленьких смотреть кукольное представление. Вы ведь собираетесь играть ва-банк, синьор Робинс?

— Да, трусливо поджимать хвост, как бы сказать, не в национальном духе. Когда ты заявляешь о себе, первым делом возникает кто-то, кому ты не по вкусу.

— Ваша сегодняшняя постановка, надеюсь, подойдёт детям дошкольного возраста? Это не Шекспир? Шарлотте пять лет, а Сципионе всего три.

— Мы хотели поставить «Ледяную деву», но вы правы, синьор Чинизелли, пусть лучше это будет «Снежная королева», там главные герои дети, а финал оптимистичен.

* * *

— Знаешь, Молли, мне не очень понравилось, как ты кокетничала с этим итальянцем.

Супруга Джорджа всем своим видом выразила «пфе», но, против ожидания, не стала шумно протестовать.

— Кокетство — слишком громкое слово, дорогой. Я всего лишь немного развлеклась, на пользу своему душевном равновесию. И не могу не признать, у него такая великолепная фигура...

— Он акробат, фигура его рабочий инструмент!

— Он уже не выступает сам, только как дрессировщик, но видишь, ему удаётся держать себя в великолепной форме. Может, и ты мог бы немного...

— Достаточно! — рявкнул Джордж, и Молли сочла за умное придержать язык. Джордж и так был в дурном расположении духа, и не следовало усугублять. Её смирение было вознаграждено: спустя минуту Джордж сказал:

— Я ведь и правда слышал о цирке Чинизелли, когда они гастролировали в Лондоне: Гаэтано Чинизелли блистал на арене, и все были в него влюблены. Только знаешь, дорогая... это было шестьдесят лет назад. Ни люди, ни кони, ни даже цирковые династии столько не живут.

— И как мы это истолкуем, дорогой?

Джордж хмыкнул.

— Да так же, как всегда. Что нам дивиться на Чинизелли, когда сам сэр Ланселот завтракал с нами за одним столом. Мы — «Уайтвуд», дорогая моя. Нам время не указ.

— Не может ли быть так, что кому-то не нравится «Уайтвуд».

Тему развивать не стали, чтобы не портить себе настроение. Вернувшись к фургону, они откинули борт, на скорую руку обустроили сценическое пространство и освещение, и без особого азарта отыграли «Снежную королеву».

Зрителей было мало: Чинизелли был сто раз прав, когда говорил, что местные предпочтут живой цирк кукольному театру. Его собственные младшие дети, отпущенные им на спектакль в количестве трёх человек, приведённых Клотильдой, женой Андреа, не особенно вдавались в подробности истории, поскольку были слишком малы. Наибольшее удовольствие им доставила вязаная оранжевая утка, которую Молли заставила плясать канкан. Сципионе весело смеялся и тянул к утке пухлые ручки, Молли вздохнула и позволила Шарлотте взять утку, и даже показала, как заставить её двигаться. Ей хотелось верить, что кобольды незримо присутствуют на представлении, Молли казалось, что она видит какой-то трепет на периферии зрения, но так явно, как в прошлый раз, горные эльфы ей не показались.

Зато среди зрителей оказалась одна довольно молодая дама, одетая по-спортивному и обутая в дорогие горные ботинки: видимо из высшего общества. Многие теперь увлекаются альпинизмом. Дама отлично поладила с итальянскими детьми, сидела в их окружении и помогала удерживать их внимание, когда с этим уже не справлялись приключения Кая и Герды. Полноценно отработала волонтёром «в зале», а после положила в шляпу купюру в двадцать франков.

— Давайте, я отведу детей обратно к Чинизелли? — предложила она, когда представление закончилось. — Клотильда занята в представлении, она наверняка ещё не освободилась.

Молли посмотрела на неё, о чём-то там себе подумала и возразила:

— Я обещала привести детей сама, получится неловко, если Чинизелли увидит, что я передоверила его детей другому человеку. Но если вы хотите, вы можете прогуляться с нами вместе.

Она дала бы этой особе лет тридцать, худощавая блондинка с выражением лица «у меня всё есть» или «я всё могу», не важно. Прямо с обложки журнала. По мнению Молли, дамы этого сорта равнодушны к детям и стараются избегать их общества, и не заводят своих, а если заводят, считают их «ошибкой молодости». А этой же было прямо мёдом намазано!

— Странно, что вы решили играть «Снежную королеву», а не «Ледяную деву», — заметила незнакомка. — Казалось бы, в такой близости от собственной натуры сам Андерсен выбрал бы «Деву».

— Мы думали об этом, — согласилась Молли, пока ноги сами несли обеих вниз, в долину, — но для «Девы» контингент слабоват, в «Снежной королеве» герои — дети, и больше волшебства, которое можно показать. Знаете, вот если условно свести каждую из этих сказок к противостоянию холодной и тёплой стороны, то в «Деве» побеждает холодная ипостась, а в «Королеве» — тёплая. Это ещё одна из причин, почему мы сделали этот выбор.

— Вы ведь были на леднике?

— Да, сегодня поднялись на поезде, как пенсионеры. Я как раз размышляла о Ледовом дворце. Видите ли, если отвлечься от достоинств Герды, и от её приключений, более всего будоражит моё воображение дворец Снежной королевы. Полагаю, не только моё. Он воплощает в себе всё самое прекрасное, созданное чистым разумом, математический абсолют, некий серебряно-голубой фрактал, пусть даже недоступный человеческому пониманию и не предполагающий теплокровной жизни в своей среде.

— Но то в Лапландии!

— А если бы нечто подобное существовало здесь... или хотя бы было воображаемо здесь, каково бы оно было? Вы никогда не представляли себе?

— Дайте подумаю, — незнакомка наморщила безупречный нос. — Как систему тоннелей и пещер, вырубленных в толще ледника? Круглые залы, украшенные ледяными скульптурами? Может быть, музей снега и льда во всех их проявлениях, с образцами, хранимыми в их естественной среде? Может быть интересно. Думаете, окупится? Эти альпийские проекты вечно выходят дороже сметы.

* * *

— Нам нужны сказки попроще, — заметила Молли, сворачиваясь. — А смотри, никто не пришёл сегодня вечером, чтобы нас освистать и закидать яйцами.

— Я бы даже сказал, не столько попроще, сколько почудеснее. Надо чем-то поражать воображение, причём не только малых деток, но и их родителей. Дорогая, ты что-то хочешь сказать?

— Джордж, я хочу в Женеву.

1 Цирковая династия Чинизелли сыграла огромную роль в становлении циркового искусства России, в частности, цирк на Фонтанке был построен трудами Гаэтано Чинизелли и стал первым стационарным каменным цирком в России. Мэтр Гаэтано был выдающимся конным акробатом и до конца своих дней занимался дрессурой лошадей.

9. Маттерхорн

Назавтра ехали весь день, петляя по горным дорогам кантона Вале, засветло добрались до Церматта. Молли успела до закрытия в книжную лавку и вернулась с альбомом Гюстава Доре, посвящённым Маттерхорну вообще и экспедиции Уимпера в частности. Церматт был переполнен альпинистами, готовыми устремиться на штурм по северному, швейцарскому ребру. Джордж предполагал, что на итальянской стороне творится примерно то же самое. Так что они не стали искать гостиницу в городе, но остановились на берегу озера Риффельзе. Молли приготовила ужин на керосинке, а Джордж извлёк из запасов бутылку вина. Маттерхорн царил над ними своей легко узнаваемой четырёхгранной вершиной, окрашенной закатом в лилово-розовые тона. Отсюда он виден был во весь рост, и в компанию своему внутреннему ребенку Джордж обнаружил в себе внутреннего авантюриста.

— Даже не думай! — на всякий случай предупредила его Молли. — Знаю я тебя. Ты только почитай, скольких сожрала эта гора!

— Садись, — Джордж протянул ей бокал. — Если повезёт, мы можем увидеть альпийское сияние.

Он пустился в долгие и нудные объяснения, Молли не поняла и десятой части, но ей и без того было хорошо. Она сидела на раскладном стуле, вытянув скрещённые в лодыжках ноги, и наслаждалась отдыхом. Маттерхорн был просто подходящей романтической декорацией, одной из многих, встреченных ими на пути.

— Это оно? — она указала бокалом.

— Ну... я не вполне уверен, — признался Джордж, привставая и вглядываясь в гору поверх очков. — Но, вообще говоря, очень похоже. Видишь ли, это свет заходящего, то есть уже зашедшего солнца, отразившийся от нижнего края облаков на востоке...

— Ну давай тогда решим для себя, что это оно и есть, и будем об этом рассказывать как о явлении, свидетелями которого мы были, — резонно предложила Молли. — Кто ж нас проверит?

Она разложила на коленях альбом Доре, на развороте была изображена сцена восхождения: семеро крохотных человечков, намеченных только силуэтами, ползли на великолепно проработанный скальный гребень, как на кита, и первый — видимо, сам Эдвард Уимпер! — был уже наверху, и ликовал. Напротив была изображена сцена гибели: четверо нижних в связке кубарем катились в пропасть на фоне столь же проработанной скалы.

— Это, кажется, была девятая попытка Уимпера. Маттерхорн был его наваждением, как белый кит капитана Ахава. Он кидался на эту гору, как волна на утёс, вынужденный раз за разом откатываться назад. Либо он покорил бы её, либо она бы его убила.

— Этот мне британский характер, — произнесла Молли с оттенком восхищённого осуждения. — Деятельная отвага в поисках адекватного вознаграждения. Гюстав Доре не был свидетелем ни восхождения, ни катастрофы. Этот альбом — чистейшая фантазия художника, а нарисовано так, что иначе и не представишь.

— Гюстав Доре, как ты помнишь, и свидетелем пиров Гаргантюа не был, и в проделках Мюнхгаузена не участвовал. Великой фантазии был рисовальщик. Я вот размышляю, — начал было Джордж и замолчал.

— Ну?

— Уж коли мы решили, что мы «Уайтвуд», и даже единственный «Уайтвуд» в этой маленькой стране, напичканной горами и озёрами, не стоит ли нам с тобой вернуться в Церматт и посмотреть, не вынесет ли на нас экспедицию Уимпера.

— Из 1865 года, ты имеешь в виду?

— У нас случались и более невероятные встречи — тот же цирк Чинизелли.

— Но мы никогда не планировали эти встречи, дорогой. Это всегда происходило само собой. Мы не знали, что должно случиться, и никогда ничего не делали специально, чтобы оно не случилось. Ты хочешь сорвать им восхождение?

Джордж поджал губы.

— Ты так это сказала, что я в собственных глазах выгляжу подлецом. Следующее восхождение на Маттерхорн совершили итальянцы всего через три дня после Уимпера, по южному склону. Хорош же я был бы англичанин, если бы поспособствовал чужому триумфу!

— Но нам, если подумать, не нужно задерживать всю группу. Достаточно убрать из неё этого Хадоу, который поскользнулся на спуске.

— Сбить его машиной?

— Или отравить? Ну не насмерть, я имею в виду, он молодой и здоровый мужчина. Небольшое расстройство желудка, и вот он уже с ними не идёт?

— И кто знает, не сделаем ли мы в итоге ещё хуже? Будь я хирург, и то обязан был взвесить все «за» и «против», учесть все риски, но я не хирург. У меня нет никаких знаний, никаких представлений о механизме действия... У меня всего только нож есть.

Молли осторожно закрыла альбом.

— Мне было бы ужасно интересно посмотреть, как будет меняться первый рисунок... и как исчезнет второй. Но ты прав. Страшно подумать, как мы с тобой будем жить, если увидим на этой картинке, как они все шестеро катятся в пропасть... Или как итальянцы торжествуют на вершине горы?

* * *

Они не пришли ни к какому согласию, а утром, едва льды Маттерхорна засияли под восходящим солнцем, на лобовом стекле обнаружилась записка:

Убирайтесь по-хорошему!

Кажется, на спасении экспедиции Уимпера придётся поставить крест.

10. Женева

Молли благоразумно позволила Джорджу проораться, тихо занимаясь своими делами и изредка вставляя «да, дорогой», «конечно, дорогой». Когда гнев супруга выдохся, и Джордж без сил рухнул на складной стульчик, Молли подала ему завтрак и кофе.

— Если бы я хотя бы понимал, кому и почему мы так не нравимся, я мог бы что-то предпринять на этот счёт. Что общего у этих двух случаев?

Молли подумала, хотя вопрос явно был риторический.

— Мы здесь, в Церматте, даже представление не давали.

— А мы и там, у Юнгфрау, играли уже после того, как нас этим посланием осчастливили.

— Оба раза наша стоянка была в месте с видом на хрестоматийную гору. Юнгфрау, Маттерхорн... Может, дело в защите окружающей среды? Но мы же останавливались в строго отведённом месте, мусор после себя не оставляли, мы не первый день путешествуем на большом автомобиле, знаем правила и соблюдаем их.

— Может, дело в нашей национальности?

— Может, но такие вещи обычно высказывают в лицо. Никто из британских альпинистов, и просто курортников, кто ездит сюда в горные здравницы, никогда не писал о вспышках национализма в Швейцарии.

— Дорогой, — сказала Молли как могла более мягко, — я понимаю, твой гнев вызван анонимностью этой писульки. Тебя лишают возможности проявить героизм.

— Да какой там героизм! Стал бы я пробивать головой каменную стену, Молли. Это хуже, чем героизм, это образ жизни, и я его веду!

— А почерк похож?

— Я в этом ничего не понимаю, — признался Джордж, но сходил за предыдущей запиской, которую сохранил как улику. — Я бы сказал — разный. То есть это...

— Это организация, — заключила Молли. — Ну так мы идём в полицию?

— Я уже боюсь оставлять машину, — угрюмо сказал её супруг. — Испортить тормоза или перерезать топливный шланг, или ещё как-то напакостить — не труднее, чем сунуть бумажку под стеклоочиститель. Я не думаю, что в Церматте полиция окажется нам полезнее, чем в Гриндельвальде. Увидишь своих знакомых кобольдов, спроси их, кому мы поперёк горла.

— Чтобы их спросить, надо бы представление дать. Знаешь, Джордж, а поедем-ка мы с тобой дальше. Мне, признаться, поднадоели эти бесконечные горные пики, торчащие на виду каждый со своим кладбищем. Я хочу в большой город, в столицу. В Женеву.

* * *

К вечеру добрались до Монтрё в восточной оконечности Женевского озера, для представления не имели ни сил, ни желания, переночевали кое-как в курортном посёлке, оставив Монстра охранять машину, а утром, когда увидели над озером туманный рассвет, и позже, когда ехали вдоль берега на запад, красота и свежесть, и разлитое в воздухе умиротворение буквально сделали мир другим. Молли опустила стекло со своей стороны, и прохладный июньский ветер со стороны величайшего озера в Европе, полностью примирил их со Швейцарией.

— Какой радостный, необыкновенно голубой цвет! — воскликнула она. — Это Рона, стекая с альпийских склонов, наполняет озеро и вытекает из него.

— И вот они хотят, чтобы мы подобру-поздорову отсюда уехали! — буркнул Джордж. — Да я, может, всю жизнь мечтал здесь поселиться.

— Может, именно это им и не нравится, кто бы ни были эти они?

Джордж не ответил.

* * *

— Знаешь, я тебя понимаю. Я тоже хочу здесь поселиться, — сказала Молли после того, как они весь день бродили по городу и, кажется, за этот день увидели его целиком. — Я бы никогда не сказала этого про Рим или, допустим, Венецию. Я даже в Париже не уверена. Этот Дом с пионами, с его балкончиками, возлежащими на цветах... Перед ним можно простоять целый день. А эти башенки с острыми шпилями, такие... такие швейцарские. Я имею в виду, когда идёт снег, такая конструкция крыши самая разумная. И цветовая гамма приглушённая, приятная глазу.

— Ну, Жан Кальвин с тобою бы согласился: в смысле, хорошее место, чтобы здесь поселиться. А мне понравился квартал женевской коммуны. Низкоэтажный, с этими провинциальными зелёными ставнями. Кстати, ты заметила, что с набережной виден Монблан?

Молли запротестовала так энергично, будто Джордж уже предлагал ей купить дом в коммуне.

— Я уверена, что там не всё благополучно с водопроводом и канализацией, и с отоплением тоже, хотя на первый взгляд они и выглядят премиленько. Я бы предпочла квартиру в большом доме, в центре, с видом на парк...

Они только что вошли в парк Бастионов, и тропа вывела их к Стене Реформаторов. Четыре великана в церковном облачении, вырезанные из розового камня, смотрели на гуляющих величественно и мрачно, как владельцы единственной истины.

— Второй слева это Жан Кальвин, — сказал Джордж. — А крайний справа это Джон Нокс. Наш Джон Нокс. Шотландский. Идеолог низвержения Марии Стюарт.

— Мрачные ребята, — отозвалась Молли, — не смотри, что розовенькие. Отвергали они радости жизни. Знаешь, Джордж, я внезапно подумала: что, если это им мы не нравимся? Мне довольно легко представить, как Кальвин пишет нам записку на нашем же капоте, а тот же Нокс перерезает тебе тросик тормоза... или как оно там правильно называется?

Джорджа передёрнуло.

— Ну и фантазия у тебя! Это получается, мы к ним в самое гнездо влезли? Нет, не годится. Ну что может Джон Нокс смыслить в тормозах?

— Да, тормозов у него не было.

Они вышли из парка и побрели вверх по Афинской улице, любуясь классической застройкой и между делом выглядывая, где бы им перекусить.

— Вот этот дом, — внезапно сказал Джордж, указывая на красивый белый особняк, выходящий на улицу торцем и окутанный пышной зеленью начала лета. — Рю де Атене, 3. Штаб-квартира Красного Креста1. В 1859м году некий гражданский, Анри Дюнан, стал свидетелем битвы при Сольферино. Битва как битва, австрийцы против объединённых сил французов и итальянцев, пушек гром, гора кровавого мяса. Однако Дюнан не только ужаснулся происходящему, но и организовал в ближайшей церкви лазарет, где постарался всеми силами облегчить участь искалеченных солдат, невзирая на сторону, на которой те сражались. Ему помогали монахини, дети, старики и те из раненых, кто был в состоянии что-то делать. Дюнан оказался очень активным гуманистом, он написал книгу и в компании других таких же создал общество, усилиями которого должна быть оказана помощь всем жертвам вооружённых конфликтов и прочих катастроф, невзирая на их национальную и расовую принадлежность. Мы стоим перед штаб-квартирой этого общества. Его флаг — это реверс флага Швейцарии, красный крест на белом фоне вместо белого креста на красном.

— Ну да, как же! — послышалось из ветвей над их головами. — Это они просто взяли эмблему с моего щита! Как тамплиеры. Мол, символ бескорыстного служения и что-то там ещё.

— Это же Хэл2! — воскликнула Молли. — Привет! Мы уж гадали, куда вы делись, ваш отец даже собирался нанять мистера Холмса, чтобы он вас нашёл. Он вас нашёл? Что вы там делаете на дереве, Хэл?

— У меня тут гнездо. Тьфу, не у меня. Пока я был в штаб-квартире, малиновки свили гнездо у меня в шлеме. В мотоциклетном.

Хэл, от которого в кроне виднелась только растрёпанная голова, кивнул на мотоцикл, припаркованный у края проезжей части.

— Я же не могу просто их вытряхнуть! Пришлось вот лезть пристраивать.

— Галахад, так вы что, в Красном Кресте теперь подвизаетесь?

— Ну да. С прежнего места я уволился, это мне больше подходит, если они планку удержат.

Голова Хэла исчезла, зато появились ноги: видимо, он повис на руках, с тем, чтобы спрыгнуть наземь. Робинсы переглянулись.

— Галахад, вы лучше нас понимаете, что творится в этой стране. Кому мы можем настолько не нравиться? — Джордж порылся в кармане и предъявил обе записки. — Нет, простите, я начал неправильно. Где тут можно поесть, и не присоединитесь ли вы к нам за обедом?

— Охотно, — весело согласился странствующий рыцарь. — А что у вас? Кукольный театр? Серьёзно? А можно будет посмотреть? Когда у вас представление?

1 В настоящее время адрес штаб-квартиры изменился, она находится на Проспекте Мира, 19. Автор благодарит Анну Оуэн за старый адрес штаб-квартиры.

2 История о том, как сэр Ланселот и сэр Галахад останавливались в отеле «Уайтвуд» в поисках Святого Грааля, рассказывается в повести «Тайны отеля «Уайтвуд».

11. От слов к делу

Галахад увлёк старых знакомцев в кафе «Бастионы» чуть дальше по Афинской улице. Видимо, он был тут завсегдатаем, потому что двое посетителей помахали ему, и юноша приветливо раскланялся:

— Господин Бертран! Мистер Меркатор!

Старомодная рыцарская любезность Хэла выглядела несколько комично в сочетании с его кожано-мотоциклетным обликом, однако в его исполнении была настолько естественна, что вполне сходила за сознательно культивируемый стиль. Господа за столиком у окна вновь вернулись к своему разговору, и Хэл тихонько просветил Робинсов:

— Господин Бертран — известнейший швейцарский путешественник, он дважды объехал вокруг света, посещая самые экзотические страны, и, что немаловажно, сделал для общества множество фотографий. Он побывал в Индии и в Китае, поднимался в Анды и в Гималаи. Он живёт тут неподалёку, Афинская улица упирается буквально в ограду его дома1. Что касается мистера Меркатора, то он весьма известный археолог. У этих двоих общие интересы.

Обед не представлял собой ничего особенного, но вот горячий шоколад в качестве завершающего акцента весьма впечатлил Молли, и пока мужчины обсуждали анонимные послания, она почувствовала себя вполне уютно и даже слегка задремала.

Когда она вернулась к реальности, оказалось, что господин Бертран уже ушел, а Хэл попросил мистера Меркатора присоединиться к компании, мотивируя это его бесценным приключенческим опытом. Мистер Меркатор на это только посмеялся, очевидно, был полностью осведомлён насчёт личности Галахада. К тому же оказалось, что у них есть общие знакомые: мистер Меркатор лично знал Грейс Уэйнрайт, название «Уайтвуд» кое-о чём ему говорило, и буквально в прошлом году он встречался в Зальцбурге с Иезавель Гутрунсдоттир2.

— О, это наша воспитанница. Как вам показалось, всё ли у неё благополучно?

— Она произвела на меня впечатление весьма энергичной молодой особы, и она полностью справляется со своими проблемами. К тому же у неё много друзей, на которых она может положиться.

Джордж передал Хэлу и Меркатору листки с хамскими требованиями, «приключенцы» едва не столкнулись головами.

— Почерк разный, — заметил Меркатор. — И место, так сказать, вручения — тоже?

— Оба раза в курортных городах, на стоянке с открыточным видом. Юнгфрау и Маттерхорн.

— Ну да, а отсюда виден Монблан. Не так, чтобы очень хорошо, и не в плохую погоду, но всё-таки.

— Но не Ледяная же дева нам это писала, в самом деле. И даже если так, какое бы ей было дело до Маттерхорна, когда мы подчинились её требованию и уехали от Юнгфрау? Или у них клуб Неприступных Вершин? И если так, чем мы им помешали? Мы к вершинам не лезли.

— Нам нужно их выследить, — предложил Хэл. — А для этого их нужно спровоцировать. Как насчёт спектакля в Женеве, мистер Робинс? Нет, не на полянке за городом, кто вас там увидит... Я предлагаю договориться с мэрией насчёт выступления прямо на Ратушной площади, с афишей, по-взрослому. Можно даже по радио объявить. Потянете?

* * *

Они расстались на пару часов: Галахад отправился собрать необходимые вещи: ночёвку «в поле» он решительно взял на себя, полагая, что с его опытом засад никто из присутствующих не сравнится. Судя по виду, у Меркатора было чем на это возразить3, но он не стал отбирать у Галахада его подвиг. Робинсы навестили Ратушу, где им не чинили никаких препон, а напротив, пожелали всяческих успехов, выяснили, на какой возраст рассчитан будет спектакль и обещали привести собственных детей и внуков. Джордж и Молли решили вновь ставить «Сон в летнюю ночь».

Встретились снова на Афинской. Воодушевлённый рыцарь Круглого Стола — или Красного Креста? — одетый с ног до головы в армейский камуфляж, толкал свой мотоцикл, а через седло был перекинут тючок со всем необходимым для отдыха на природе. Было видно, что к такому способу путешествовать парню не привыкать.

Меркатор тоже переоделся, из «джентльмена, путешествующего по столицам мира» он преобразился в «джентльмена на отдыхе», к тому же при нём оказалась собака, английский бульдог по кличке Тревис.

Заместитель мэра сам отправил посыльного в типографию, и к вечеру афиши были уже готовы4. Полюбовавшись плакатом, где на фоне лиловой летней ночи серебряным трепетанием крылышек фей было выведено название пьесы Шекспира, команда двинулась вниз, к берегу озера. Хэл предложил Молли занять место в седле, но она категорически отказалась: склон был довольно крут, и ей было бы совестно, когда бы Галахаду пришлось удерживать мотоцикл, обременённый её весом.

Уже пахло озером и дымом... почему дымом? И это не был ароматный дым барбекю, наполняющий рот слюной, а мысли — предвкушением, от которого желудок сжимается в спазме. Это был горький и злой технический дым... Галахад с Меркатором переглянулись, Тревис что-то буркнул себе под нос. Извинившись перед Робинсами, оба приключенца ускорили шаг, а когда супруги преодолели последний поворот, они увидели, что на этот раз их невидимые противники не стали размениваться на слова.

Фургон пылал так, что невозможно было подойти и на десять шагов, чёрный каркас был виден сквозь пламя. Молли, всхлипнув, прижалась к груди мужа. Весь инструмент, все декорации, как бы скудны и условны они ни были, все её драгоценные лоскутки... все куклы! Весь нехитрый скарб живущих в дороге. У них не осталось ничего, кроме того, что на них самих.

— Документы у меня с собой, — как будто невпопад сказал Джордж.

Молли внезапно вырвалась и побежала к нескольким зевакам, наблюдавшим пожар из благоразумного отдаления. Лицо её было залито слезами и черно от копоти, оседавшей на всё вокруг.

— Вы собаку не видели? Большую лохматую собаку с рыжей головой... или с белой! Тут была собака! Она была заперта в фургоне!

— Молли, — Джордж догнал супругу и схватил за руку. — Молли, Монстр — нематериальная сущность, они ничего не могли ему сделать!

— Откуда ты знаешь? Эмпирически? Может, они, кто бы они ни были, тоже нематериальные.

Молли осела на траву, пытаясь заставить себя прекратить рыдания. В отблесках пожара лицо Хэла отражало беспощадный и безудержный гнев.

— Тревис, — предложил Меркатор, — ты не мог бы поискать другую собаку? Возможно, она напугана... или, если я верно думаю о цербернаре, она занята крайне нужным делом.

Он спустил бульдога с поводка и двинулся следом, почти растворившись в сумерках. Занятые пожаром, друг другом и сильными чувствами, почти никто в его сторону не смотрел.

Минут через пять Меркатор вернулся в сопровождении двух собак: цербернар был обеспокоен, что выражалось в быстрой смене голов, его длинная шерсть пахла дымом. Белая голова, вылизав лицо хозяйки, даже сумела утишить поток её слёз.

— У нас есть свидетель, — сказал Меркатор, выждав приличную паузу. — Ээээ, Монстр, вы могли бы взять след этой эээ... сволочи? Простите, миссис Робинс.

Белая голова сменилась чёрной, а чёрная хищно оскалилась и выразительно потянулась к земле.

— Это моё дело, — вмешался Галахад. — Я мобильнее вас всех, а у них могла быть машина.

Он вскочил в седло, пнул педали, взревел мотор. Монстр ухмыльнулся и кинулся вперёд. Он и вправду был нематериальной сущностью, потому что скорость мотоцикла не составила для него никакой проблемы: он уверенно держался в десяти шагах впереди. Рыцарь Круглого Стола в деле, на это стоило посмотреть. Хм, это вы ещё папу его не видели.

— Четырехцилиндровый Хендерсон этого года, последняя модель, — вздохнул вдогонку Джордж. — Даёт сто шестьдесят километров.

1 Альфред Бертран унаследовал значительное состояние, что позволило ему без проблем путешествовать по всему миру, в том числе с миссионерской целью. После его смерти жена подарила городу дом и сад, в настоящее время там находится парк Бертран, а в доме располагается детский сад. Выставки фоторабот Бертрана проводятся регулярно.

2 Иезавель — один из главных персонажей повести «Тайны отеля «Уайтвуд» и главная героиня повести «Филиал» в составе цикла «Хроники отеля «Уайтвуд».

3 Маркус Меркатор, демон работы Тёрнера, может быть виден только нескольким зрителям одновременно, или же способен проявиться под взглядом «глаз, глядящих в вечность», то есть перед лицом произведения искусства.

4 Подобная оперативность является фантастическим допущением автора.

12. Запасной состав

Соседи по стоянке принесли Робинсам пледы и чайник, к тому же Галахад оставил погорельцам свой тючок, и, глядя на догорающий фургон, на отражение пламени в водах Женевского озера, Молли потихоньку приходила в себя. Меркатор рассматривал записки, которые теперь, кажется, потеряли актуальность как предлог к основательному расследованию.

— Вот это было просто хамство, — сказал он Джорджу. — А сожжённая машина — это уже уголовщина. Когда вы пойдёте в полицию?

— Сейчас не могу. Молли не в состоянии идти со мной, я не должен её оставить. Мало ли что может приключиться с ней. Они — кто бы они ни были! — весьма шустро наращивают темп устрашения. И ещё... — Джордж замялся, — у меня очень мало надежд на швейцарскую полицию. Чтобы не сказать больше. Я уверен, что прежде всего нам предъявят самовозгорание проводки. Местная полиция не приучена пошевеливаться.

Он замолчал, потому что именно сейчас к ним подошла Молли, придерживая на плечах одолженный плед.

— Джордж, — сказала она, — у нас завтра спектакль. Как мы будем играть? У нас нет ничего. Мы можем только прочитать пьесу по ролям, но это совсем не то, что ждут от нас дети.

— Люди войдут в наше положение...

Она дёрнула плечом.

— Я не хочу! Вот именно теперь мы должны как-то... я не знаю... поднять голову!

— Родная, но как?

Тревис заворчал и попятился. Вокруг сплелось и замерцало серебристое сияние. Молли опустилась на траву, стянула плед и расстелила его возле себя, будто намеревалась прилечь. Но вместо этого плед превратился в посадочную площадку для крылатого народца: словно мотыльки, они облепили шерстяную ткань.

— Госпожа президент Титания?

За пределами круга света Меркатор высоко поднял брови и на всякий случай взял Тревиса на короткий поводок.

— Да, Здравствуйте, дорогая. Вижу, у вас проблемы.

— Да не то слово, госпожа президент.

Та отмахнулась тоненькой игрушечной ручкой.

— Я могла бы предложить вам выход, дорогая, только не знаю, как вы на это посмотрите. Что, если мы сыграем вам вашу пьесу? Мы даже можем сделать это на французском.

— Джордж? Джордж! Ты слышишь?

— Я слышу, — Джордж подошёл и неуклюже поклонился президенту свободной общины кобольдов, как поклонился бы королеве. — Но как вы себе это представляете?

— У нас есть время, чтобы выработать концепцию и пару раз прорепетировать. Уверена, вас не слишком озаботит следование первоисточнику. Роль Титании я знаю. Если у нас будет суфлёр...

— Я могу быть суфлером, — предложил Меркатор.

— ...то останется только организовать сцену. Сказать по правде, мы уже между собой несколько раз разыгрывали этот замечательный сюжет, мои племянники передрались за роль Пака. Должна заметить, этот персонаж склонен к отсебятине.

— Пак всегда склонен к отсебятине. А давайте. Джордж, что мы теряем?

— А зачем вам вообще мы? — спросил Джордж.

Госпожа президент хихикнула, лучась всеми своими волшебными морщинками:

— Для легализации!

* * *

Джордж с хронометром проверял тайминг: спектакль для детей не должен был длиться дольше часа. Молли, сидя на траве, на пледе, подсказывала, как кобольдам лучше располагаться на сцене, чтобы не загораживать друг друга. В целом, это оказался довольно активный и восприимчивый коллектив. Порядка им определённо не хватало, но была определённая прелесть в этой суете.

Так что когда тишину летней ночи нарушил рёв мотора, а её тьму прорезал луч мотоциклетной фары, настроение погорельцев уже было рабочим. Монстр соскочил с седла: обратный путь он проделал с комфортом, чего не сказать о пленнике, которого Галахад свалил на песок.

— Вот этот негодяй. Допрашивайте.

13. Стрелочник

В костёр подбросили топливо: никто не собирался спать этой ночью. Исполнив своё дело, Галахад отстранился, сел в сторонке и принялся точить меч — откуда только достал его! Сам он был почти не виден в тенях, но вот длинное серебристое лезвие и точильный камень, скользивший вдоль него, попали в круг света — и завораживали.

Пленник не мог отвести глаз от этого монотонно повторяющегося движения, только зрачки его расширялись, когда рыцарь Красного Креста поднимал оружие на уровень глаз, чтобы проверить заточку. Был пленник собою невзрачен и выглядел как мелкий служащий, и наверняка стал бы всё отрицать, но эту стадию он уже миновал, пока Хэл вёз его перекинутым через седло. Ему дали очухаться, не из милосердия, а потому, что решали, собравшись тесным кругом, как заставить его говорить. Не в озеро же его макать, имитируя утопление, не ступни же ему прижигать, не сдирать же ему кожу с пяток и голеней...

— Отдайте его нам, — предложила госпожа президент Титания. — У нас он запоёт.

Молли слегка встревожилась.

— Не сочтите за оскорбление, но как у вас с гуманностью? Не нанесёте ли вы непоправимого вреда?

— Нет, дорогая, если вас это так заботит, но это последнее, что ему следовало бы знать.

Усталый мозг Молли Робинс сообразил, насколько со всех сторон неуместным было соображение о гуманности. Она отошла к озеру, скинула теннисные туфли и с удовольствием вошла по щиколотки в холодную воду Женевского озера. Когда-то давно, в юности, она так же вошла в Лох-Ломонд, а сейчас, звёздной ночью, когда только человек — и вселенная, легко было вообще отказаться от концепции времени.

Хм, придёт же в голову подобный бред. Молли умылась и вернулась на берег, где кобольды уже вовсю занимались пленником. Давешний Пак — актёр, определённый госпожой президентом на эту роль — щекотал травинкой у того в носу, и пленник чихал на отвал башки уже минут пятнадцать. Молли заметила некоторое беспокойство Джорджа по этому поводу, но Галахад делал вид, что всё это его не касается, и всё идёт своим чередом. Пришлось бы сильно надругаться над шаблоном, если предположить, что в плане гуманизма конкретно этот персонаж мог быть несовершенен.

Наконец госпожа Титания сделала Паку знак перестать, и пленник получил желанную передышку — в буквальном смысле этого слова перевёл дух. Галахад кивнул Джорджу, мол, время задавать вопросы. Джордж смутился:

— Я не говорю по-французски...

Пришлось им звать Молли.

— Спроси его, на кого он работает.

Пойманный сначала отводил глаза, ёрзал и пытался сохранить присутствие духа, однако когда Галахад похлопал его по щекам плоской стороной меча, когда он наклонился к нему, для выразительности опершись локтем о колено — начал потихоньку выдавливать из себя слова.

Оказалось, он работает на железнодорожной станции. Буквально, вы не поверите, стрелочником.

— В месте, где я получал образование, — сказал Галахад, — за то, что ты сделал, тебя бы сожгли прямо на руинах. Я полагаю, это справедливо, и я не пожалел бы на это бензина из собственного бензобака.

Путь сэра Галахада творился под девизом «милосердие», а не «справедливость», но пленный этого не знал.

— Мне обещали заплатить, — буркнул стрелочник. — А если не сделаю, другое обещали. Что работы нигде не найду. Они это могут.

— Записки ты писал?

— Какие записки? Нет, я по-немецки писать не умею, я из кантона Во. Нет, я только машину сжёг, если бы там люди были, я б не стал. Нет, я их не знаю...

Галахад сделал шаг назад и жестом разрешил кобольдам вновь приняться за их жертву. На этот раз вся труппа скопом накинулась на него, сплетясь вокруг, как рой мотыльков.

— Что они с ним делают? — встревожилась Молли.

— Щекочут, — госпожа президент была совершенно невозмутима. — Не беспокойтесь, они знают меру.

Ещё через десять минут, когда в водах Женевского озера отразились порозовевшие небеса, кобольды бросили задыхающуюся и слабо повизгивающую жертву, и откланялись, потому что белый день был не их временем. Вместо кобольдов перед стрелочником сел цербернар, принял истинный облик и улыбнулся в три пасти. За ним встал требовательный Галахад, тоже в своём истинном пресветлом облике. Меч в его руках пылал светом зари, и пленник понял, что умер, и с него спрашивают последнее и главное.

И тут он сломался. Нет, это не выглядело тягостно и не вызвало у дознавателей никакого стыда за их действия. В конце концов, для Робинсов становилось жизненно важно узнать подоплёку всего этого преследования, и стоило разобраться не столько со стрелочником, сколько с тем, кто отдал ему приказание.

Приказание отдали не ему, а начальнику сортировочного узла. Сеть, которой накрыли Робинсов, оказалась железнодорожной сетью государства Швейцария. Большего стрелочник не знал, но у него были предположения.

— Но чем мы помешали железной дороге? — недоумённо спросил Джордж и обернулся на Меркатора, потому что аналитические возможности Галахада были, кажется, исчерпаны.

— Рискну предположить, тем, что у вас на борту написано «Уайтвуд», — невозмутимо предположил тот. — Было написано. Но дело ведь не в надписи и не в том, что у вас вообще есть борт. Я бы сказал, теперь самая ваша жизнь в опасности. Некто могущественный, способный использовать в качестве инструмента железнодорожную сеть страны, считает вашу деятельность опасной.

— Но как? Кто? Почему? Думаете, он знает?

— Знает его начальник, но я пока не соображу, как добиться от него признания. Даже если мы приволочём вот этого в полицию, начальство объявит его пироманом, безумцем, да и вовсе уволенным задним числом. Мол, действовал по собственному почину на свой страх и риск, по неизвестным причинам. Да, пиромания вполне причина.

— Это Часовщик, — внезапно сказал пленный, перед внутренним взором которого внезапно развернулась картина под названием «один во всём виноват».

14. Часовщик

Швейцарские федеральные железные дороги — государственное предприятие, в 1902ом году национализированное в составе пяти самых важных дорог и впоследствии развивавшееся в этом направлении. Управляется советом директоров. Это одно из пунктуальнейших предприятий мира. Нарушить расписание движения поездов может разве что оползень или обильный снегопад, но и тогда ремонтные работы проводятся в максимально короткие сроки, потому что швейцарская пунктуальность является мировым брендом и не может быть опровергнута ни за что и никогда. Время здесь в приоритете, репутация — в абсолюте. Время тут бог.

Потому Часовщик имеет влияние почти неограниченное. Впрочем, с чего бы «почти»? Часовщик властвует везде, где течение жизни подчинено расписанию: именно потому часы на станции являются инструментом и зримым символом его власти. Именно поэтому Часовщик заинтересован в линейности и непреложности времени. Он всевластный жрец, с течением времени позабывший, кто тут слуга, а кто господин.

Нет, разумеется, поле зрения безымянного стрелочника не включало фигур столь высокопоставленных, и структура предприятия федерального уровня тоже выходила за рамки его компетенции. Все вышеизложенное последовало из мозгового штурма, устроенного Меркатором и госпожой президентом свободной общины кобольдов. Госпожа президент вообще оказалась весьма информированной особой. Выразилась она, конечно, совсем не так.

— Время для него вроде склона, по которому несётся на санках, и ясное дело, ухабы и петли его не радуют.

— Этот Часовщик, он вообще фигура материальная? — жалобно спросила Молли.

— Его доходы вполне материальны. Уверена, Джорджу есть что порассказать о швейцарских часовщиках.

— Прошу прощения, — вмешался Меркатор, — вам ведь предстоит сегодня играть спектакль на площади перед Ратушей. С вашего позволения я договорюсь с мадам Бертран, чтобы оформить сцену: уверен, она охотно примет участие в спектакле, и не останется в стороне при известии о вашем несчастье. Вам же стоит отдохнуть, а проблему обсудим после. Уверен, Бертраны с удовольствием предоставят вам комнату, где ни один Часовщик вас не достанет. По крайней мере, чтобы спланировать покушение на их территории, ему потребуется больше времени, чем мы ему позволим.

— Я постою на страже, — вызвался Галахад, — чтобы у негодяев не было возможности нанести ещё один удар. Я правильно понял, дело не в театре, дело в вас? Одно ваше присутствие создаёт для Часовщика ухабы?

— Вроде того, — откликнулся Меркатор. — Он заинтересован в том, чтобы время было послушно, предсказуемо, подчинено ему. А там, где проходит «Уайтвуд», ось времени встаёт на дыбы и начинает петлять в своё удовольствие.

— Хмм... — рыцарь Красного Креста задумался. — А что в этом раскладе будет хорошо, а что дурно? Что, если кто-то использует время, или время само использует себя, чтобы творить зло? Разве время само по себе разумно и — благонамеренно?

Молли, признаться, вздрогнула: что, если Галахад рассудит не в их пользу? Может, он сам их убьет?

— Не стоит вас затруднять, — сказала она. — На страже прекрасно постоит Цербер.

— Я бы не возражал против Цербера, если бы его зубищи были материальны. К тому же в этом вашем дивном новом мире люди научились убивать друг друга издали и исподтишка, не глаза в глаза, а выстрелом или взрывом, а то и газом, и электричеством. Я за вас опасаюсь.

— Кукольный театр — это хорошо, — решительно вмешалась мадам Титания. — Поджог — это плохо. Как можно не отличать одно от другого?

— Так-то да, — протянул рыцарь. — Но всё же это элемент хаоса, а разве не должен вский честный человек стоять за порядок, а всякий благородный рыцарь — вздымать оружие в его защиту?

— Смотря какой порядок! — вспыхнул Джордж. — Когда бы я так чтил этот ваш порядок, пошёл бы я тогда за Молли долиной смертной тени? Вы же пропустили эту историю, Хэл, а вот ваш уважаемый отец застал. Не верите, посмотрите на Монстра, он свидетель.

— Давайте договоримся так, — предложил Меркатор. — Я веду Робинсов к Бертранам и курирую их во время спектакля. Вы, Галахад, вполне можете доверить мне охрану. Вы же сопровождаете в участок вот этого персонажа с обвинением в поджоге. Какие он там даст показания и от каких своих слов откажется — нас уже не слишком беспокоит, мы знаем, кто за этим стоит, и что-нибудь придумаем. Но сегодня надо отыграть спектакль, это даст нам психологическое преимущество. Мадам Титания? Мы можем на вас рассчитывать?

— Всенепременно. Для меня это тоже важно, я хочу освоить эту область человеческой культуры.

— Осталось решить только один вопрос: где штаб-квартира этой твари?

Галахад пнул пленника: не сильно, только чтобы адресовать вопрос ему.

— В Нёвшателе, — пробормотал тот.

Судя по всему, он был уже всей душой согласен на полицию.

По дороге, чтобы легче шагалось, Джордж повествовал о швейцарских часах. Все наиболее известные семьи местных часовщиков происходили из Франции. Когда в XVI веке там надумали резать гугенотов, а после — осаждать Ла-Рошель, часовщики с семьями покинули родину и обосновались под крылом Жана Кальвина, и примерно с тех самых пор Швейцария сделалась в этом ремесле абсолютом и эталоном качества. Меркатор шёл следом за Робинсами и что-то молча обдумывал.

— Как вы полагаете, — обратилась к нему Молли, — каков должен быть наш следующий шаг?

— Если вы решитесь поступить по моему разумению, то вам надо сразу после представления отправиться в Нёвшатель. Причём на поезде, во избежание непредвиденных ситуаций. Под защитой собственных гарантий Часовщика, поскольку даже ради вас он не рискнёт пожертвовать расписанием. Мадам президент, у вас есть удобное место, где бы вы с труппой расположились на время, оставшееся до представления?

— Не беспокойтесь о нас, мистер Меркатор, сад Бертранов нас вполне устроит. Да, и мы взялись бы сопровождать мистера и миссис Робинс в Нёвшатель. Мало ли какая помощь им понадобится.

15. Кризис власти в Нёвшателе

Первым, что увидели Робинсы, сойдя с платформы нёвшательского вокзала, был замок. Прекрасный многобашенный замок на горе, все строения которого были четырёхстенными — ни единая башенка не кругла! — все крыши четырёхскатные, острые, крытые бурой черепицей. А стены белёные, но прямо сейчас — розовые в закатном солнце.

Кобольдов за время поездки Робинсы не видели, должно быть они ехали в другом вагоне — Молли полагала, что в багажном! — только перед самой станцией мадам Титания материализовалась в их купе. Их театральный дебют в Женеве прошёл на ура, и поездку в кантон Нёвшатель группа восприняла как гастроли. «Настоящие деньги», собранные на представлении, волшебный народец общим голосованием присудил Робинсам — как владельцам бренда «Уайтвуд» и как погорельцам. Сами они как будто не нуждались в платёжном средстве и цены деньгам не знали: считали деньги мусором, вроде палой сухой листвы, и умели превращать одно в другое. «Вам нужнее!» — заявила мадам президент тоном, который не предусматривал пререканий. Меркатор, который ехал с Тревисом в соседнем купе, кобольдам не удивлялся и принимал их как должное, что много сказало Робинсам о его роде занятий и жизненном опыте.

— И как мы намерены атаковать Часовщика в его логове?

— Никак. Посмотрим, что на вас вынесет, а пока — побудьте туристами. Завтра заседание городского совета в замке, вы можете присутствовать на гостевой галерее.

Робинсы переглянулись. Замок был гнездом местной власти, вероятно, Часовщика как сущность следовало искать именно там. Если, конечно, он не плетёт свою сеть, сидя на роскошной вилле на берегу Нёвшательского озера.

Так что сперва они прогулялись вдоль озера, переливающегося опаловым сиянием. Нёвшатель был длинным городом, вытянутым вдоль побережья и там смыкавшимся с соседними городами — Отрив, Пезё, Овернье.

— Стоит ли нам предположить, что в лице Часовщика «Уайтвуд» столкнулся с противником равного ранга? — безадресно вопросил Джордж. — Справимся ли мы без помощи Грейс1?

Молли ответила на это выразительным «пфе».

— Были бы мы равного ранга, с чего бы ему нас бояться настолько, чтобы действовать исподтишка? Слать анонимные угрозы, посылать «шестёрку»-поджигателя? Почему не пригласить нас в контору — или что там у него? — не поставить перед фактом? Нет, равные бьются лицом к лицу, с открытым забралом...

— Молли, ты слишком долго общалась с Галахадом. Полагаю, он-то как раз про забрало не забывает.

Молли показалось, будто Тревис хихикнул.

* * *

Утром, как и собирались, Робинсы пошли на заседание городского совета. Поднялись на гору, откуда на озеро открывался не менее прекрасный вид, чем вчера на закате, прошли под аркой исторических ворот, заняли на галерее места с видом на небольшой зал. Молли ущипнула супруга за руку и кивнула на гигантские часы в резном корпусе, установленные прямо над креслом председателя. По обеим сторонам от часов были установлены щиты с гербами князей Нёвшательских, канувших в небытие, но не в забвение.

Члены городского совета не заставили себя ждать: пунктуальность здесь была в чести, и начали было в привычном порядке разбирать какое-то рутинное дело касательно благоустройства, но их грубо прервали. На дворе рассыпалась барабанная дробь, взревели фанфары, тяжёлые двустворчатые двери распахнулись, в них двумя колоннами рысцой вбежали кирасиры. Следом вошёл человек в мундире с эполетами, в плаще на одном плече. С ним был адъютант, который и провозгласил:

— Приветствуйте своего сеньора, маршала Луи Александра Бертье, волей и указом императора Франции — князя Нёвшательского и Валанженского.

— ...чуть менее века назад заслужившего звание «покойного», — не разжимая губ шепнул Джордж. — Это начштаба Наполеона, между прочим, большого ума и исключительной организованности был человек. Началось!

Городские старейшины переглянулись между собой, оценили строй кирасиров и громкое имя Бонапарта и неторопливо поднялись, приветствуя князя. Сегодняшняя повестка определённо летела в тартарары. Джордж продолжал свою торопливую лекцию:

— Бонапарт с детской непосредственностью сделал всех своих соратников королями и князьями. Нёвшатель хоть и мал, но лаком, здесь горожане искусны в дорогих ремёслах и честны в налогах. Впрочем, Бертье недолго радовался, он тут и не бывал: он сопровождал Бонапарта во всех его военных походах, был незаменим, а в 1815м выпал из окна и убился насмерть. Не здесь, в Германии. Возможно, по своей воле.

Молли хотела что-то сказать, но в замковом дворе вновь затарахтели барабаны, а свита, вломившаяся в двери, была многочисленнее маршальской и выглядела комичнее: возможно, из-за пудреных париков с буклями и особенной «деревянной» выправки.

— Приветствуйте своего сеньора, курфюрста Бранденбургского, короля в Пруссии, Фридриха I, — вскричал герольд по-немецки, — сюзерена Нёвшателя в силу волеизъявления свободных граждан.

— Покойного двести лет как, — резюмировал Робинс.

— Но, дорогой, по-моему он об этом не знает.

Явившийся курфюрст и король был, в отличие от маршала, пышно разряжен и собою сдобен и рыхл. Насколько весь облик Бертье свидетельствовал о привычке к лишениям походной жизни, настолько Фридрих выглядел баловнем и сибаритом.

— Не так уж он и плох, — великодушно сказал Джордж, — основал Академию Наук и Академию Художеств, покровительствовал Лейбницу, воевал против Людовика XIV в союзе с императором Священной Римской Империи Леопольдом I. Давал прибежище гугенотам и прочим протестантам, за что был вознаграждён развитием промышленности. Но деньги тратил!.. Между прочим, сюда они сами его позвали. Этот тоже недолго продержался, в 1713м умер в возрасте пятидесяти пяти лет. «Великий в малых делах», — говорили про него: «малый в великих».

Старейшины Нёвшателя почтили присутствие короля Пруссии вставанием. Кирасиры Бертье очень странно смотрели на бранденбуржцев. Служители, посланные перед этим за креслом для наполеоновского маршала, скоро сбегали и принесли ещё одно, поставили их напротив друг друга, через зал. Бертье оказался по левую руку от стола Совета, Фридрих — по правую. В связи с этим возникла ещё одна заминка: пришлось переставить самый стол Совета таким образом, чтобы никто из присутствующих не сидел спиной к князьям. И вот только-только огромный и явно очень тяжёлый стол развернули поперёк...

На этот раз обошлось без фанфар. В распахнутые двери с величием парусного корабля вплыла дама в чёрном: юбки её заняли всё пространство под воротами, вдовье покрывало струилось вдоль лица и вниз, по плечам, позволяя видеть тщательно уложенные седые волосы. За семьдесят, но всё еще удивительно красива. Городской совет поднялся на ноги без напоминания.

— Кресло для княгини Нёвшательской!

Дама милостиво улыбнулась и позволила председателю проводить себя по ступенькам на возвышение под часами.

— А это что за привидение? — поинтересовалась Молли, и на сей раз ей ответил Меркатор.

— Перед вами Мария де Лонгвиль-Орлеанская, герцогиня Немура и княгиня Нёвшателя, дама поистине замечательная. Отец её, Анри де Лонгвиль, герцог Орлеанский, был одним из деятелей французской Фронды, и если рассматривать его только с позиций настоящего места — сделал очень многое, чтобы княжество Нёвшатель было объявлено суверенным и вышло из-под власти Габсбургов. Она старшая дочь, единственный ребёнок от первого брака. Богатейшая невеста своего времени, причём девушка с твёрдыми принципами. Отказала в своей руке герцогу Йоркскому, будущему королю Англии Иакову II, и даже его брату Карлу II Стюарту. Во возрасте тридцати лет скандально вышла замуж за кузена, к тому времени освобождённому от духовного сана: не абы какого, Генрих Савойсий был архиепископом Реймса, младшим из сыновей своего отца. Когда оба старших брата умерли, Генрих был разрешён от своих обетов и принял герцогское наследство. Умер через два года, не оставив после себя детей. Вторично Мария замуж не пошла.

— Второй женой де Лонгвиля, отца Марии, стала принцесса из рода Конде, она родила Анри двух сыновей. Старший из них, Жан Луи, унаследовал владения и титулы, в том числе княжество Нёвшатель. Однако общественное мнение сочло его душевнобольным, мать и старшая сестра сцепились за право опеки, и Жан Луи отправился в монастырь. Титул был передан младшему сыну де Лонгвиля Шарлю Парису, однако во время войны с Голландией тот погиб. Титул вернулся обратно, Жан Луи вышел к миру в худшем состоянии, чем был до этого, и вскорости умер.

— По завещанию де Лонгвиля в случае, если его сыновья умрут, княжество Нёвшатель переходило к брату жены принцу Конти, однако Мария Немурская успела раньше. Мачеху и её родню она ненавидела. Она триумфально въехала в княжество, и... принца Конти в город не пустили. Таково было волеизъявление граждан, которым де Лонгвиль дал почувствовать свободу. При королевском дворе Франции это вызвало скандал, Король-Солнце отказал Марии от двора. Если для Бертье и Фридриха этот замок просто очередное официальное здание, то для герцогини Немурской это родной дом на многие годы. Ей было уже шестьдесят девять лет, когда она здесь воцарилась, и занимала этот трон дольше остальных здесь присутствующих. Тринадцать лет. Кроме всего прочего, выдающаяся мемуаристка.

— Та ещё акула, — прокомментировала Молли, — хоть и Золушка.

Джордж испуганно оглянулся.

— И когда она оставила земную юдоль?

— Княгиня скончалась в 1707ом, в возрасте восьмидесяти одного года. Чтобы оставить княжество в семье, она завещала титул бастарду своего дяди по матери из Суассонов, однако всё пошло немного не так. Город не принял новоявленного князя, так что титулы за ним остались чисто номинально. Город пригласил Фридриха Прусского, вот этого самого: в ту пору им было важно, чтобы их сюзереном был протестант. Мария Немурская была католичка посередь протестантского кантона. Так что если эти трое начнут выяснять, кто тут главный, будет как минимум забавно. Лишь бы до стрельбы не дошло. Пруссаки и французы с оружием, но французские ружья современнее.

Он прервался, так как внизу, у входа служитель затеял какой-то разговор с вновь входящей дамой...

— Боже, Джордж, это же Тони! Наша Тони, Тони Дюнуа2! — Молли вскочила на ноги и замахала рукой, но Джордж и Маркус Меркатор с двух сторон посадили её почти насильно. Это шоу следовало досмотреть.

— Я приехала сразу, как только получила телеграмму, — сказала Тони, прорвавшись сквозь заслон у входа. — Мне назначено сюда, но я не представляю...

Мария Немурская поднялась на ноги с лёгкостью, какая обычно не предполагается в этом возрасте.

— Дорогая, вы захватили ваши документы?

Тони похлопала свободной рукой по объемистой сумке.

— Это вы мне писали? Мадам, я польщена, но не имею чести...

— Ах, дорогая, вы потомок моей дорогой Луизы-Леонтины, де Лонгвиль и де Дюнуа!

— Я протестую, — подал голос Бертье. — Во Франции титул не передаётся по женской линии, мадам не может его завещать, да и сама мадам, при всём моём почтении всего лишь дочь де Лонгвиля...

— Я лишена французского подданства! — Мария Немурская вскинула гордую голову. — Я вне действия салического закона. Перед вами моя наследница. Я вам покажу, что такое «всего лишь дочь»!

Фридрих Прусский переводил взгляд с одного оратора на другого и, кажется, чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Хотя он потомственный пруссак, подумал Джордж, для этих всякая тарелка — своя.

Тони заговорила было о том, что не претендует на герцогское наследство, французы и пруссаки вспомнили взаимные обиды, княгиня Нёвшательская продолжала метать с возвышения лозунги радикального феминизма, однако ударили часы, и посередь суматохи и гвалта появился человек, одетый довольно странно, с какой эпохи на него ни взгляни. На нём были чёрные брюки простой формы, чёрный же свитер с высоким воротником и белая обувь на мягкой подошве, более всего напоминающая теннисные туфли. Серебряные волосы его были острижены под ёжик.

— Это и есть Часовщик? — спросила Молли.

На это ответил сам Часовщик, глядя снизу на галерею, прямо туда, где они сидели.

— Немедленно прекратите это! Что вы хотите?

— Мы сидим на отведённом для гостей месте, — ответил Джордж, воздвигаясь на ноги. — Мы просто свободные граждане, которые едут куда хотят, имея свой маленький бизнес. Никто не вправе нам препятствовать, пока мы чтим законы и платим налоги. Мы требуем компенсации ущерба и прекращения преследования. И извинения неплохо бы получить, сударь!

Молли перевела на французский.

— Вы не понимаете! — воскликнул Часовщик. — Время не может и не должно так себя вести. Время — единственная непреложная истина, единственная сила, довлеющая над живым и неживым. С течением времени многое может быть построено, и всё — разрушено. Время дОлжно держать в узде, иначе цивилизация не может существовать в его потоке!

— Знаете, — сказал Меркатор, поднимаясь на ноги по другую сторону от Молли, — до недавних пор математика знала лишь евклидову геометрию, где довлели законы основателя. Но совсем недавно — по историческим меркам, конечно — Николай Лобачевский опроверг догму и вывел эту тему из абсолюта. Рекомендую также ознакомиться с Бернхардом Риманом, если вы не верите в русскую науку. Вы можете представлять себе время в виде скульптуры бернского фонтана, Пожирателем детей, но что, если время — против?

Часы ударили снова, и Часовщик вздрогнул, потому что явно было не время им бить. Все взгляд обратились на циферблат, а сам циферблат сложился в схематическую ухмыляющуюся рожицу.

— Я вообще побочный продукт Большого Взрыва, — сообщили часы. — Лет через десять узнаете, если будете следить за современными научными теориями. Однако я полагаю, что тот, кто призывает меня держаться в рамках, сам должен быть благонамерен и добропорядочен. Тем способом, что вы, Часовщик, избрали, вы дела не решите. Ну уберёте вы помеху... даже если за этим словом скрывается «Уайтвуд»... но что вы станете делать с множеством вновь образованных связей? Рубить, как головы Гидры? Я не против считаться всевластной силой, но рабом я быть не хочу. Время рабства прошло, и мне нравится теория осознанной необходимости. Посему, если вы хотите мира, договаривайтесь по-хорошему. Я всё сказал.

Часовщик покачал серебряной головой. Он был готов приводить в свою пользу аргументы общего блага, но против себя эти аргументы серьёзными не считал.

В этот момент действующих лиц на сцене прибавилось. Появился клерк, представившийся служащим банка.

— О, я, право, ждал, когда в игру вступят швейцарские банки, — самодовольно заметил Джордж.

Клерк направился прямиком к Часовщику, а акустика зала собраний была настолько хороша, что разговор их немедленно сделался достоянием гласности.

— Сударь, — напористо заявил банковский служащий, — Советом Директоров мне поручено передать вам, что Банк разрывает с вами договор хранения денежных средств, поскольку мы не можем соблюдать верность сторон в отношении недобросовестного вкладчика. Что за деньги вы внесли в наш банк, и во что они превратились, вы можете увидеть сами, если проследуете за мной в отделение банка. Мы не вымели этот мусор только для того, чтобы вы смогли воочию его увидеть!

— Что вы несёте? — возмутился Часовщик. — Вы утратили доверенные вам на хранение деньги, а теперь пытаетесь обвинить меня в ваших же махинациях?

— Швейцарский банк против швейцарского часовщика — кто кого сборет? — легкомысленно прокомментировал Джордж.

— Я подам на вас в суд и выиграю! — повысил голос Часовщик, потрясая какой-то бумагой, взятой им, видимо, из воздуха. — Вы думаете, деньги — это золото? Нет, деньги — вот они, деньги — это ваше обязательство по их сохранению.

Буквально в его руках бумага истлела и осыпалась крупными клочками.

— Да-да, — ехидно прокомментировал клерк, — вот именно так. Как будто время их сожрало.

Как явившийся на сцену позже всех, он не был в курсе актуального конфликта, однако же ухитрился попасть в больное место.

— На самом деле, — шепнула Молли, — я думаю, что это госпожа президент Титания подсуетилась. Мусор в деньги, деньги в мусор — это её стиль. Кстати, если это были настоящие деньги, через некоторое время они могут снова стать деньгами. Но ему об этом пока рано знать.

* * *

— Ну и куда мы теперь? — спросил Джордж, когда они с Молли, Меркатором и Тони Дюнуа покинули Нёвшательский замок.

Молли рассмеялась:

— Ты ещё спрашиваешь! Конечно, в Давос. Там Роберт Льюис Стивенсон пишет «Остров сокровищ»!

18.01.2024

1 Грейс Уэйнрайт, хозяйка отеля «Уайтвуд».

2 Антиноя «Тони» Дюнуа, один из главных персонажей повести «Тайны отеля «Уайтвуд», главная героиня повести «Рождество в Париже» из цикла «Хроники отеля «Уайтвуд».