Хроники отеля "Уайтвуд". Париж, 44

1. Темные ночи, ветреные дни

Антиноя Дюнуа смотрела в щель между портьерами и размышляла о том, что февраль — самый невыносимый месяц в любом городе мира, но в этом году, в Париже, он без меры отягощён ожиданием, а потому особенно мерзок. Оконные стёкла из соображений здравого смысла были крест-накрест заклеены бумажными лентами, тёмное небо над Монмартром полосовали прожекторы ПВО, скрещиваясь над белой игрушкой Сакре-Кёр, ревели сирены. Отсюда, из окна клиники «Уайтвуд» на холме Монпарнас, Монмартр был отлично виден. Днём-то в ясную погоду и весь Париж между ними можно было рассматривать как сложную миниатюру в средневековой книжке. Сейчас города между северным и южным холмами как будто и вовсе не существовало: режим светомаскировки, объявленный в Париже, поглотил его весь, и Сакре-Кёр висела напротив окна, словно из другого мира, видимая в просвет небес. Профессору Дюнуа редко выдавался случай предаться такому вот бесцельному разглядыванию.

Анекдотичность ситуации была в том, что бомбы были «наши», а зенитки на Монмартре — немецкие, и честному французу полагалось благословлять эти бомбы, даже летящие ему на голову. Профессор Дюнуа называла это смешанными чувствами.

У Парижа давние счеты к немцам. Там, на Монмартре, сочились ненавистью даже булыжники мостовой. Каких-то семьдесят лет назад этот город пылал, охваченный ненавистью, и вот теперь снова те же и там же. И оттого, что ненависть бессильна, она не становится слабее.

Темнело рано, до комендантского часа оставалось еще часа три. Фламели сидели в гостиной при свечах, как это вошло у них в привычку в последние шестьсот лет. Принимать гостей и ходить в гости в последние годы стало роскошью. Особенной роскошью было доверять гостям — и видеть, что они доверяют тебе.

Фламели не ели мяса, но принесли с собой бутылку старого вина, которую могли бы продать на чёрном рынке намного выгоднее, чем просто распить его в компании своего врача, наблюдавшего их последние тридцать лет. Симону Фламель, беленькую и хрупкую, с лицом состарившейся куклы, безумно пугали приметы нового времени: Тони даже удивлялась, как Николя удалось вытащить её из дома в гости. Правда, эти «гости» совмещались у них с ежегодным медосмотром.

— Вы знаете, Тони, что полковник Роль1 в Париже? Гестапо землю роют, но полковник Анри всегда на шаг впереди.

— Мы слушали де Голля этой ночью. Готовится перелом во всём этом деле. Дожить бы…

В устах Николя Фламеля это вот «дожить» звучало комично, но никто не улыбнулся.

— Не стоит недооценивать гестапо, — сухо сказала Тони.

Париж звучал, но музыка его нынче была другой. Новая музыка Парижа спускалась с неба на чёрных крыльях, отзывалась вибрацией в костях. Её тень накрывала весь город. Её рефрен возникал внезапно в любое время, профессор Дюнуа, Тони Дюнуа, просыпалась ночью, потому что внутренняя музыка будила её. Первые тридцать лет жизни она была англичанкой французского происхождения, вторые тридцать она прожила в городе, где стала тем, кем должна была стать. Она научилась жить в Париже со всеми призраками, что тревожили её по ночам: с пламенем, пожирающим Тюильри; с выстрелами в подземельях Оперы Гарнье; с нагими телами гугенотов, сваленными в кучу; с кострами тамплиеров; с толпой, беснующейся у подножия гильотины. С Робеспьером торжествующим и Робеспьером поверженным, с выступающей в русский поход армией Наполеона и с казаками Александра, вступающими в Париж. Со страстностью Гюго, с задумчивостью Монтеня, с романтизмом Стендаля и цинизмом Мопассана. Все это разнообразное «когда» существовало во вполне определённом «где», и в этом «где» она была самой собой, ни на секунду себе не изменяя. Таков был дар и таково проклятие «Уайтвуд».

— Мы непременно доживём, дорогая Симона, — сказала она. — Я вам обещаю. Вы ещё обнимете полковника Роля и бросите де Голлю цветок. Помните, в том году храбрецы подняли на Башне флаг свободной Франции? В Англии говорят: самый тёмный час — перед рассветом.

1 Полковник Анри Танги (Роль — псевдоним, взятый в память погибшего друга) — глава французского Сопротивления «на месте». Шарль де Голль руководил Сопротивлением из-за рубежа как глава правительства в изгнании.

2. Люди в чёрном

— Мадам Дюнуа, будьте любезны, оставайтесь на месте. Гестапо стало известно, что вы укрываете евреев. Это серьезное преступление.

— Гестапо известно больше, чем мне самой, герр гауптштурмфюрер. Какие евреи в Париже в марте сорок четвертого? Вы всех вывезли в Польшу.

Офицер ухмыльнулся ей в лицо, он был молод, красив и развязен, а Париж принадлежит немцам. Для них красятся девушки на Пляс Пигаль, для них пекут утром хрустящие булочки и открываются кафе. По крайней мере, они сами так думают. Если их не злить, они демонстрируют прекрасные манеры.

— Это же евреи, мадам. Они всё время заводятся буквально ниоткуда. Уверен, вам знакомо имя Хаима Сутина? Художник, вроде как с мировым именем, хотя с моей точки зрения — какой он художник? Рисует еду, предпочитает мясо. Эти мне постмодернисты, насмешка над подлинным искусством… Но вы наверняка знаете.

— Знаю. Я была штатным врачом «Улья» почти всё время его существования, и в искусстве разбираюсь меньше, чем в лёгочных болезнях. — Этот, видимо, судит о ценности картины по тому, насколько красива изображённая на ней женщина. — Почему вы решили, что Сутин у меня?

— На рынке появились его картины. На чёрном рынке, ну, вы понимаете. Их меняют на еду и сигареты. Само по себе явление не стоило бы внимания, французы с их склонностью к мелким контрабандным радостям могут служить ссылочным примером, но картины появились в большом количестве — и это новые картины. Их нет в каталогах. И ещё — они подписаны. Подпись стоит дороже, чем сама мазня. А ниточки ведут к вам.

— Сутин? Вы шутите? Он же умер в прошлом августе?

Офицер снисходительно улыбнулся. Она в самом деле надеется его провести?

— Мы столкнулись с такой изобретательностью этой подлой нации, что они и высокое таинство смерти превратят в фарс. Не исключено, что его друзья — эти вот Пикассо и Кокто! — вывезли его в гробу за пределы Парижа. Кокто, он же вроде драматург, пьески пишет.

Вот кто бы упоминал высокое таинство смерти! Во что вы его превратили? Но если бы ему удалось подтвердить свою версию, Пикассо и Кокто, шедшие за гробом друга, оказались бы в большой опасности.

— Ну что ж, — ответила она. — Ищите. Найдёте Сутина — он ваш, но если не найдёте — всё прочее останется на своём месте. Я всё ещё профессиональный хирург и исповедую принцип «медицина без границ». Ваших это тоже касается: получите пулю в живот — обращайтесь, помогу, чем смогу.

По умению владеть собой профессор Дюнуа даст сто очков этому борзому щенку.

— Я ещё раз прошу вас, мадам, не двигаться с места: ведь если мы найдём Сутина или следы его пребывания, то станем и дальше искать. У вас не должно быть возможности уничтожить улики. Документы, например, или рацию.

— С каждым вашим предположением, герр гауптштурмфюрер, я расту в собственных глазах. Может, мне просто пойти с вами? Заодно предостерегу: некоторое оборудование в клинике довольно ценное.

Гестаповец галантным жестом пропустил её вперёд, но на пороге палаты — в «Уайтвуде» было три палаты для послеоперационных больных — сделал знак остановиться и распахнул дверь.

Вытянулся в струнку, щёлкнул каблуками, выбросил руку в штатном приветствии:

— Хайль Гитлер! Гауптштурмфюрер Цобель, гестапо, провожу предварительное расследование в поисках террористов и врагов рейха.

— Хайль, — добродушно ответил ему второй офицер, старший по возрасту и званию. Этот второй задумчиво блуждал между холстами, в кажущемся беспорядке расставленными по комнате. Некоторые были развёрнуты к стене, другие, напротив, извлечены на свет. Разные по размеру, на подрамниках и скатанные в рулоны, они загромождали почти всю комнату. На полу громоздились папки, разбухшие от рисунков, набросков, этюдов. Ни одного еврея при них не наблюдалось.

— Запасник «Улья», — констатировал старший. — Парижская школа. И кого тут только нет! Кроме Сутина ещё и Цадкин, и Шагал… да и сама комната небезынтересна: эти вот кариатиды в простенках — ранний Модильяни. Когда-то вся эта братия расплачивалась своими картинами за еду и жилье, видимо, за медицинские услуги — тоже. Какой-нибудь Рокфеллер купил бы эту коллекцию вместе со зданием. Да за такую коллекцию и убить можно. Шестой отдел РСХА, — запоздало представился он, а фамилию называть не стал. Тут пролегала граница сфер, Гауптштурмфюрер Цобель не имел полномочий её нарушить.

Политическая разведка, человек Шелленберга. Эти ведь и проверять могут!

— Это всё евреи. Расово неполноценное искусство. Модильяни ещё туда-сюда, он хотя бы женщин рисовал, и то кривых каких-то. Вот этого Сутина, на мой взгляд, только какой-нибудь американец купит. Ни гармонии, ни стиля, цвета неестественные, перспективы нет.

— Далась вам эта перспектива.

— Вы интересуетесь искусством, герр штурмбаннфюрер?

— Не в той мере, чтобы вам мешать, гауптштурмфюрер. Ваши люди уже здесь закончили? Что-нибудь весомое — грубое — зримое нашли? Я имею в виду бланки для фальшивых паспортов или рацию в подвале? Чем-то же эта клиника привлекла внимание гестапо?

— Я шёл за картиной, с чёрного рынка, — признался младший. — Думал на другом конце найти художника. А вы?

Всё-таки он был ещё слишком неопытен, чтобы лавировать в сильных течениях. Люди Шелленберга играют в другие игры.

— Пойдёмте выпьем, — сказал на это старший. — Оставьте тут человека для наружного наблюдения, если выводы вас не устраивают, а я приоткрою для вас завесу этой тайны. Мы не противники гестапо, и не хотелось бы осложнять дело недопониманием между службами.

* * *

Они покинули клинику, гауптштурмфюрер отослал свою команду обратно в казармы парижского отделения гестапо и последовал за человеком Шелленберга в подвальчик, где, по словам нового знакомого, хорошо кормили. Это значило, что тут подавали мясо и вино, хотя гауптштурмфюрер лучше понимал в пиве. От Парижа следовало взять всё самое лучшее. Этот, из политической разведки, знал толк в хорошем и лучшем, умел вести себя в обществе и за столом: мама одобрила бы такое знакомство. Если её Андреас был хороший мальчик из приличной семьи, то этот вот — из высшего общества. Приятное широкое лицо, уверенные манеры. С ним было… комфортно. Грех пренебречь такой ступенькой.

— Это даже не нашей службы дело, — сказал штурмбаннфюрер, пока они ждали свой заказ. — Это Аненербе.

— Что? — вытаращился гауптштурмфюрер. — Вы серьёзно?

— Вполне. Отдел Левина. Так что не советую перебегать им дорогу. Оставьте пока хозяйку, за ней есть глаз и без вас. В самом простом случае она всего лишь превращает свой чердачный хлам в материальные блага. Грешок простительный и мелкий, весь Париж меняет наследие предков на консервы, вино и сигареты. Особенно сейчас, когда столь многие состояния в одночасье лишились владельцев. Что было еврейское, то не украдено, ведь так?

Андреас помотал головой, будучи ошарашен.

— Но, штурмбаннфюрер… я слышал, что отдел Левина разогнали ещё в январе, после того, как он провалился на защите докторской. Зондеркоманда H больше не существует. Или?..

— Или, — внушительно ответил штурмбаннфюрер. — Есть такая формулировка: «перевести в резерв». У зондеркоманды H весьма впечатляющие наработки, одна их картотека занимает несколько комнат в хранилище, а где это хранилище, не знаем ни мы, ни вы. И Левин тоже на нелегальном положении. У Рейха есть секретное оружие.

— Неужели вы в самом деле верите в это вот всё?..

— Во что именно? В величие германской расы и её особое предназначение?

— Ну это конечно, но… отдел Левина, это же ведьмы, руны, таинственные цивилизации!

— Неважно, во что верю я, друг мой, — под дружелюбным взглядом визави Цобель внезапно почувствовал себя так, словно ему направили в лицо лампу в допросной, захотелось ослабить воротничок, но это было бы моментом стыдно. — Важно, что Левину верят там. Если ему покровительствует рейхсфюрер, мы позволяем ему делать его работу. Главное, чтобы не во вред. Сам Левин сильно возражает, когда область его исследований сводят только к ведьмам: он исследует так называемые места силы, их энергетику и способы оттуда почерпнуть.

— Простите мои сомнения, штурмбаннфюрер. Просто я представил, как эта профессорша, голая, на помеле, летит на встречу с де Голлем, чтобы получить от него агитационные материалы…

— Если вдруг Левин действительно выйдет из милости, приберегите эту фантазию для карикатуры. Но пока позвольте тому делу идти своим чередом. Если Левин ищет ресурс — и если он полагает, что нашёл его! — вполне может статься, что и мадам станет сотрудничать без принуждения. Пережать в этом деле нельзя. Вам не простят, если возможный союзник переметнётся к врагу. Она, кстати, герцогиня Нёвшательская, вы не знали?

— Где это? А, Швейцария, нейтральная страна. Им там, похоже, и без герцогини неплохо. Но вы правы, штурмбаннфюрер, — согласился Андреас, чувствуя, как вместе с этим данным от души согласием падает с души камень. — Я не буду ставить наружное наблюдение без прямого приказа сверху. Руководство имеет пунктик насчёт аристократии: теперь вот с принцессой Оболенской1 нянчатся. Благодарю вас за предупреждение. Буду рад оказать содействие, если таковое будет в моей компетенции.

А выйдя из ресторанчика и распрощавшись, вдруг встал, как вкопанный, весь в холодном поту. Что, если профессорша в самом деле ведьма, а штурмбаннфюрер — сам дьявол, и они заодно?

1 Вики Оболенская, активный участник французского Сопротивления, была арестована в декабре 1943 года и гильотинирована в тюрьме Плетцензее в августе 1944.

3. Женщина работы Модильяни

День подошёл к концу, безрадостный и не заполненный ничем, кроме рутины: про такие дни желаешь только, чтобы они как можно скорее завершились, даже с учётом бренности и краткости жизни.

— Софи, — сказала Тони, — прошу вас, задержитесь.

Молодая женщина в хиджабе, проходившая по документам, выданным Парижской соборной мечетью, как Зейна бинт Азедин, не спеша завершила дело, которым занималась: она мыла пробирки миниатюрным ёршиком. Зейна работала в клинике «одна за всё» — санитаркой, горничной, медсестрой. Нынче трудно найти квалифицированный медперсонал.

— Сперва по вашим анализам, — продолжила Тони. — Хочу вас обрадовать, ваша наследственная склонность к туберкулёзу пока никак себя не проявляет. Если мы будем продолжать в том же духе и не сделаем какую-нибудь фатальную глупость, у нас есть шанс победить этого врага.

— Продолжать в том же духе? — лицо «Зейны» выразило презрение, изломались густые черные брови. — Хорошо питаться и спать в тепле? Пока Франция сражается?

Тони вздохнула. Когда семья Софи покидала Францию по лучшим документам, какие смогла выправить Вера1, это возвышенное и пылкое дитя, младшая дочь, наотрез отказалась ехать в Перу.

— У меня письмо для вас от вашей матери, — сказала она. — Сегодня Шарль принёс. Прочитайте, мне тоже интересно. В конце концов, ваш отец — мой давний пациент, мне следует знать, каково его состояние.

— Да так же, как и моё, — фыркнула «Зейна». — Хорошо питается, спит в тепле. Признанный гений, в Америке идёт нарасхват.

Всё было так. Операция, которую финансировал господин Ф2., прошла успешно, гораздо труднее оказалось отучить Модильяни от алкоголя и наркотиков. Каким-то образом Тони удавалось держать его в узде, а потом, когда во второй половине 20х на него нахлынула всемирная известность, оказалось, что он не так уж нуждается в расширении сознания. Тони хотелось надеяться, что теперь, когда она не имеет возможности непосредственно контролировать Моди, он не ударится вновь в эту пагубу. Вся её надежда в этом деле возлагалась на Жанну3, которой из влюблённой юной дурочки, вечно ведомой в паре, пришлось сделаться кормчим этой ненадёжной лодки под названием «семья Модильяни в эмиграции».

«Зейна» стянула ненавистный хиджаб и волшебно преобразилась: буйная грива чёрных вьющихся волос упала на её плечи. Она унаследовала всемирно известное лицо своего отца, прославившегося как первый сердцеед столетия. Оно, это лицо, было известно настолько, что пограничный контроль Модильяни пришлось проходить в чужом «лице», любезно предоставленном господином Ф. Господин Ф. терпеть не мог функционирование любой государственной машины в принципе, называя себя адептом хаоса, и нацистская государственная машина вызывала у него не лучшие чувства, нежели любая другая. На господина Ф. можно было положиться. Тони подозревала, что и популярность Моди пошла в гору благодаря его негласной поддержке.

— У них всё не так уж плохо, — сообщила Софи, опустив на колени руку с письмом. — У отца «перуанский» период, он пишет индеанок в многослойных нарядах, фетишизирует их босые ноги. Очарован идеей затерянных в сельве городов. Полюбил крупных змей: говорит, за линию. Да, пробовал курить какую-то местную гадость, мать это тревожит, но она пишет, что в привычку ещё не вошло. Недавно встречались с Цвейгами4, эти вовсе в упадке духа. Деньги у них есть. Какое странное чувство, мадам, когда твой отец гений, и ты должен ему это простить. Сейчас не время для гениев. Сейчас в цене неизвестный солдат.

— Что с документами на Хаима?

Софи кивнула. Она превращалась в совершенно другого человека, когда дело касалось её собственной работы, а не отцова наследия и её отношения к нему.

— Да, вроде всё в порядке. Конечно, это не Вера оформляла, это другие ребята, они работают за деньги, и если их прижмут, они геройствовать не станут. Но на сегодняшний день это лучшее из того, что мы имеем. Завтра ближе к вечеру Хаим будет ждать вас у входа на кладбище Монпарнас, а дальше уж вы, раз вы там не впервые.

Тони кивнула, желая ощутить на деле уверенность, какую ей приходилось изображать. С другой стороны, если ты не овладел этим искусством, тебе нечего делать в хирургии.

1 Вера Макарова, она же Вики Оболенская.

2 Намёк на операцию Модильяни был сделан в повести «Рождество в Париже».

3 Жанна Эбютерн, которая в данной реальности не покончила с собой, будучи беременной, на второй день после смерти Модильяни. Соответственно Софи — дочь, спасённая альтернативной версией истории.

4 В обыденной реальности Стефан Цвейг с супругой покончили с собой в Бразилии 22 февраля 1942 года. Ремарк так написал об этом трагическом эпизоде в романе «Тени в раю»: «Если бы в тот вечер в Бразилии, когда Стефан Цвейг и его жена покончили жизнь самоубийством, они могли бы излить кому-нибудь душу хотя бы по телефону, несчастья, возможно, не произошло бы. Но Цвейг оказался на чужбине среди чужих людей».

4. Оживлённое и многолюдное место

Стоя на площади Данфер-Рошро в вечерних сумерках, Тони смотрела на статую Бельфорского льва, как прозвали инженера, который был генералом больше, чем Наполеон III был императором. Она думала о том, что сама эта статуя была символом Сопротивления1.

Площадь была пуста, только грузовики с солдатами вермахта пересекали её. да время от времени к двухэтажному павильону из белого камня подъезжали чёрные машины. Этот павильон, как столь многое в Париже, напоминал о деятельности барона Османа и был выстроен в помпезном стиле второй половины XIX века для таможенной службы Парижа. Неподалёку высился его брат-близнец. Наполеон III считал парижские катакомбы удивительно стильным местом, по его распоряжению туда провели электричество и благоустроили некоторые зоны, где император не брезговал принимать избранный круг.

Германская оккупационная администрация была, конечно, осведомлена насчёт парижских катакомб. В главном портале на площади Данфер-Рошро находился пост, а сами «крысиные норы» гестапо считало естественной тропой Сопротивления. Прорваться с этой стороны можно было только с боем: то есть, нечего было и думать.

Хаим Сутин, облачённый в чёрное, как вдовец, с парой белых цветочков для конспирации, ждал Тони у входа на кладбище Монпарнас. Они были знакомы давно, и время не прибавило ему привлекательности: все так же мал и худ, с кривыми желтыми зубами. Только теперь ещё и сед, и руки у него дрожат2.

Малый вход в катакомбы вёл из крипты кладбищенской часовни, и таких ходов было множество. В сущности, в катакомбы можно было проникнуть в каждом квартале города, Париж в этом плане и вправду напоминал источенный крысами сыр, а тридцатилетний опыт общения со странными фигурантами французской столицы научил Тони тому, что все нужные люди знакомы друг с другом, и всякий готов одолжить ключи: по дружбе или за небольшую мзду. Какой способ выбрала Зейна, неизвестно, но каноник отпер для них дверь часовни и проводил вниз, в сводчатый подвал.

— Тяжесть веков, — поёжившись, пробормотал Сутин. — Кокто сказал бы: «это дверь, через которую Париж затапливает смерть».

Тони только плечами пожала. По её мнению, Кокто придумал бы что-нибудь позабористее, но Сутину виднее, он с Кокто дружил. Никакой тяжести веков на кладбище Монпарнас она не ощущала, оно было сравнительно новым, едва отметившим сто лет, дорогим и модным местом упокоения знаменитостей и богачей. Здешняя скульптура не была старой, но она бывала старообразной, вот, например, как этот саркофаг со сдвинутой плитой, в который им предстояло спуститься. В дне саркофага открывался люк. Спасительный ход, порождённый не потрясениями былого, когда гугеноты спасались от католиков, а аристократы — от парижан, а скорее потребностями современного криминального мира. Виски и сигареты — и свинину с пригородных ферм! — тут протаскивали намного чаще, чем выносили шкатулки с фамильными ценностями и послания, написанные шифром на пожелтевшей бумаге.

— Давайте, Хайме, вам не привыкать, — подбодрила Тони своего спутника, медлившего, прежде чем шагнуть в мир мёртвых. — Вы уже однажды проехали половину Парижа в гробу.

— Пожалуй, вы правы, мадам. Я в самом деле начинаю привыкать. Скоро, пожалуй, начну находить в этом своеобразное удовольствие.

Он посветил под ноги фонариком.

— Поверите ли, я никогда в жизни не был в катакомбах. Они меня пугают.

— Это ваша артистическая натура, Хайме. Лично я предпочитаю рассматривать катакомбы с точки зрения практической, и ещё — медицинской. Вы знаете, что в основе своей это каменоломня? Отсюда брали камень, из которого построен весь старый Париж.

— Да, но… мёртвые? Кости шести миллионов парижан свалены там грудами, в костях кишат крысы…

— Крысам там уже давно нет никакой поживы. Все эти кости не только очищены от плоти, но и продезинфицированы. Шесть миллионов парижан вывезены на телегах со старых кладбищ, когда в этом возникла санитарная и коммунальная необходимость. Такие вещи делаются без благоговения, можете мне поверить. Когда череп вываливался из рваного мешка, мальчишки пинали его по улице. И каменщики, складывавшие стены Нотр-Дам, и землекопы, расчищавшие парижские кладбища — все они работали без трепета. Костехранилище разделено на секции, секции помечены табличками: ближайшая секция это кладбище Невинных. Здесь порядок. Кстати, сложены они аккуратно: этим занимались монахи.

— Да, до тех пор, пока Париж не истребил и монахов.

Тони вздохнула: есть у Парижа такая особенность — истреблять во имя чего-нибудь. Живём с этим.

Сейчас, в марте, под землёй было даже тепло: ни сырости, ни ветра, а температура выше, чем на улице. Летом они бы тут замёрзли. Тони чувствовала себя вполне уютно. Нервность спутника беспокоила её намного больше, чем театр смерти вокруг. Чтобы его развлечь, Тони пересказала ему последнее письмо от Жанны Эбютерн: с Модильяни Сутин дружил не один десяток лет и был рад услышать новости.

Тяжёлые шаги они услышали прежде, чем увидели человека в скудном свете своих фонариков. Точнее, двух человек: кряжистый мужчина примерно в возрасте Тони подсвечивал себе дорогу факелом, который чадил и вонял. На плече он нёс тело, и хотя сам был мощно сложен, его пошатывало от усталости. А ещё от него узнаваемо пахло канализацией. Спрятаться было негде: как раз сейчас справа и слева тянулись гладкие стены.

— Я вас не видел, — хрипло сказал он. — Вы меня — тоже. Я не хочу, — они оценили размер его кулачищ, — творить зло.

Пока он говорил, к его ногам капала кровь.

— Постойте, — сообразила Тони. — Если бы вы были злодей, зачем бы вам было тащить тело с собой? Окружение тут такое, что избавиться легко, никто не найдёт и не спросит. Вы его спасаете?

Грубое лицо незнакомца исказилось гримасой, как будто мысль и чувство пытались изнутри преобразить каменную глыбу.

— Да, его ранили на баррикадах. Так-то мне всё равно, но моя дочь любит этого вертопраха. Она будет плакать.

Тони не читала романов, даже великих.

— Выйдете отсюда через кладбище Монпарнас, найдите клинику «Уайтвуд». Она там рядом. Скажите горничной, что вас послала профессор. Я вернусь через час и прооперирую мальчика. Не теряйте времени, оно дорого для него.

— Я заплачу, — неожиданно согласился незнакомец. — Мы не бедные.

Это странно контрастировало с его одеждой и манерой речи, и с общей повадкой, в которой сквозило что-то крестьянское. Тони отмахнулась:

— Сочтёмся как-нибудь.

Незнакомец коротко кивнул и скрылся в темноте: похоже, он неплохо ориентировался под землёй.

Пошли дальше.

— Как вы тут ориентируетесь? — спросил, наконец, Сутин. — Добро бы ещё светло было…

— Как я уже упоминала, костехранилища помечены табличками: с какого конкретно кладбища эти кости. Расположение костехранилищ и их соответствие карте верхнего Парижа известны. Иногда, чтобы не сбиться с направления, использую компас. Местами попадаются указатели на выход, и даже надписи, куда этот выход ведёт. Как в метро. Как и в метро, тут полно легенд о заблудившихся и умерших рабочих. Но такие легенды есть и в подвалах Парижской Оперы.

Она не стала упоминать, что в подвалах Оперы Гарнье бывала в свой первый год в Париже3.

— Лично я в катакомбах чувствую себя в большей безопасности, чем наверху.

— А свет? Вроде бы сюда провели электричество?

— Так и есть, но мы с вами не станем соваться туда, Там, где свет, непременно будут и немцы. Время от времени гестапо ищет здесь партизан, коммунистов и евреев.

— О! — только и сказал её спутник. — Не скажу за первых двух, но одного еврея сегодня мне было бы жаль.

— Мы над этим работаем, — успокоила его Тони.

Здесь было особенно сухо, даже покалывало кожу. Или это был какой-то электрический эффект? Местами катакомбы пересекались с парижской канализацией, кое-где тоннели «плакали» от близости воды, но сейчас всё вокруг было прах и тлен. Сутин неожиданно споткнулся и отпрянул назад, а череп, угодивший ему под ноги, покатился по тоннелю вперёд. Да и бог бы с ним, с черепом, но вслед за черепом из тьмы откуда-то снизу в свете фонарика возникло лицо, обрамлённое капюшоном коричневой рясы.

— Ходят, пинают… никакого уважения к смерти!

И кинулся по тоннелю вперед, неразборчиво бормоча и пытаясь поймать череп, который, как нарочно, от него убегал.

— Что это? — Сутин вытянул шею, глядя вслед существу с нездоровым любопытством.

Было отчего: может, впервые он увидел человека уродливее себя. Худое и морщинистое, это лицо было лишено бровей и ресниц, а кожа его в свете фонарика выглядела белее, чем кость.

— Постойте, — окликнула его Тони. — Не надо его преследовать. Это фра Антонио. Он вампир.

— Он… кто? Теперь вы мне рассказываете сказки, мадам? А всю дорогу упирали на скучный как пыль материализм.

— Он вампир из парижской легенды. Прежде я не встречалась с ним, но я его знаю. Вам не следует ни бояться его, ни преследовать. По-своему и он здесь несчастен. Видите ли, он глубоко верующее существо, и когда с ним случается этот противоестественный и богопротивный грех, он долго кается и истязает себя, клянясь, что больше никогда… Во искупление он служит мёртвым Парижа, следит за порядком в костехранилищах. Можете считать его гением места. Сейчас он сыт, а стало быть — не опасен. Будь он голоден настолько, что его грех возобладал бы над его праведностью, мы бы с вами умерли и не заметили.

Сутин сглотнул, переваривая информацию.

— А почему вы решили, что он сыт?

— Над нами Париж 1944 года. Разумеется, он сыт!

Сутин сделал ещё несколько шагов вперед, а потом вдруг сорвался с места и побежал вперед, полы его чёрного пальто при этом всплеснули, как крылья нетопыря.

— Антонио! Фра Антонио! Подождите! Постойте! Я вас умоляю, сделайте меня вампиром! Я хочу жить! Я хочу жить вечно! Я согласен вот так! Я нарисую для вас… самую сочную, самую прекрасную освежёванную бычью тушу!

Никто не отозвался, и художник упал на колени и в отчаянии закрыл лицо ладонями. Тони подошла к нему и потрогала за плечо.

— Вставайте, Хайме. Пожалуйста, не надо желать себе этой участи. Вампир — это так некрасиво.

— Да посмотрите на меня! — в сердцах воскликнул художник. — Некрасиво — моё второе имя. Некрасиво и я — это одна категория искусства!

Он заплакал, лицо его выражало такую боль, что у Тони не повернулся язык утешать его и дальше.

— Антонио мог бы совершить это как благодеяние, — глухо сказал он, и внезапно, словно он был тут всё это время, фра Антонио снова вынырнул из темноты.

— Не смей! — строго сказал он. — Не смей искушать меня моим нетерпимым грехом. Я бы желал смерти вместо сей жалкой участи.

— Но почему?

Призрак катакомб посмотрел на Тони и сказал, адресуясь ей:

— Не буду я ему ничего объяснять. Вы, мадам, где-то и сами это знаете, а он — он не поймёт.

— Всё я пойму, — решительно откликнулся Сутин. — А разве вам не нужен спутник? Друг и утешение, и собеседник в минуту отчаяния? Шесть миллионов мёртвых Парижа — большое хозяйство, я был бы хорошим помощником в этом скорбном деле. Может, не будь вы одиноки, вам было бы проще идти по стезе добродетели?

— Что вы знаете о добродетели, дитя развращённого века? Вы и Бога-то забыли! Хотя и я не вправе упоминать Его своими нечестивыми устами.

— Вы могли бы наставить меня во всём упущенном. Пойдёмте вместе, мы станем говорить обо всём… И, может быть, вы не захотите меня потерять.

Дух парижских катакомб помедлил, не давая согласия, а потом развернулся и пошёл прочь, но на сей раз не исчез мгновенно: его силуэт был виден в свете фонарика. Хаим Сутин последовал за ним, сделав в сторону Тони короткий прощальный жест.

Нелепее финала не придумаешь.

Но и это оказался ещё не финал. Впереди замелькал свет, послышались крики и выстрелы. Вот в этот замес Антиноя Дюнуа точно не желала угодить, она развернулась, чтобы исчезнуть почти так же неслышно, как ушли фра Антонио с Хаимом Сутиным, но ей наперерез выскочил человек с перемазанным лицом. Всё, что она смогла бы сказать при беглом взгляде: на нём был берет, и при нём был автомат.

— Мадам, — выдохнул тот, — вы честная француженка…

— С чего вы взяли?

— Париж, катакомбы, сорок четвёртый год. Разумеется, вы честная француженка! Нечестные дома сидят. Умоляю вас, спасите Францию. Вот человек, выведите его наружу так, чтобы он не попал в лапы гестапо. Нет, не надо мне говорить, кто вы, я не должен этого знать. Мы прикроем, уходите.

Второй человек, за которого так горячо ходатайствовали, отделился от стены, как молчаливая тень, готовый следовать за ней. Он почти не отличался от первого: такой же берет, острый подбородок, острый взгляд. Тонкие чёрные брови: в точности Пьеро, которому дали автомат, и ему понравилось. У него был пистолет, и ещё он не тратил время на глупости вроде «нет, я останусь с вами и приму последний бой». Он знал, что за него пожертвуют жизнью.

— Мадам, умоляю, дорог каждый вдох.

Тони мысленно чертыхнулась. Во владениях фра Антонио не следовало богохульствовать вслух.

— Идёмте, сударь.

За спиной послышалась лающая немецкая речь, и затрещали автоматы.

1 Полковник Данфер-Рошро во время франко-прусской войны 1870 года отстаивал французские территории Эльзас и Лотарингию. По итогам войны они отошли к немцам, но во время воинского призыва обеих Мировых войн немецкая администрация столкнулась с тем, что исконно германоязычное население обеих провинций считает себя французами. Этот забавный факт источник автора напрямую увязывает с деятельностью генерала.

2 А про печи Освенцима и Дахау широкая публика ещё не знает.

3 В компании графини де Шаньи в повести «Рождество в Париже».

5. Кухонные посиделки

Новый спутник оказался немногословен, но проблем не создавал, о своей жизни, о времени и о себе не распространялся, и за это Тони была ему благодарна. Но когда они выбирались из саркофага в крипте кладбищенской часовни, поднялся по лестнице первым и подал ей руку. В случае, если бы их там ждали автоматчики, у Тони была бы возможность скрыться.

Ждал их, однако, всё тот же каноник, который заметил, что мадам совершила выгодный обмен. Старого еврея, имелось в виду, на молодого и довольно симпатичного француза. Антиноя Дюнуа, которая за тридцать лет парижской деятельности укрывала Агриппу д’Обинье1 от Католической Лиги и Алого Первоцвета от якобинского террора, только плечами пожала. Был еще один тамплиер с непроизносимым именем, которого она про себя прозвала Гуго де Першерон, яростный католицизм которого вполне удовлетворил головорезов Гиза, когда они с ним столкнулись. Этот ещё и поучил бы их. Самое большее беспокойство вызывал Агриппа: но он был болтлив и харизматичен, как лучший адвокат из монтаньяров, его талант к словесности позволял сымитировать любое арго. Опознать в нём аристократа могли разве только по одежде, но эта проблема решалась проще остальных… Так что перед санкюлотами сошёл за третье сословие. Он вообще был совершенно головокружителен, этот отважный гуманист, фехтовальщик и повеса. Потом, при прощании он поцеловал руку доктору Дюнуа и выразил сожаление, что разыгранный фарс остался фарсом, и Тони едва не призналась во встречном сожалении. А Первоцвет от инквизиторов Филиппа Красивого просто ушёл по крышам.

Дверь клиники она открыла своим ключом, с улицы казалось, что дом стоит тёмный и тихий, однако внутри горел свет, а на кухне неуклюже поворачивался тот самый клошар, которого они встретили в катакомбах, и пахло от него всё тем же. Удивительно было одно то, что Зейна пустила его в дом. Хотя, если подумать, Зейна не из тех, кто выгонит человека на улицу в комендантский час из-за какой-то там вони. Человек из катакомб с суеверным ужасом смотрел на примус.

— Мадемуазель велела кипятить воду, — сказал этот человек, — чтобы инструменты это… забыл.

— Стерилизовать, — кивнула Тони, вешая пальто на стену и моя руки в тазу. — Закончите тут с инструментами, поставьте чайник. Пейте чай, а у меня операция. Закончу — присоединюсь. Зейна! Он там жив ещё?

Зейна, прекрасная как Иштар, свесилась через перила:

— Пациент готов к операции, мадам, но время дорого. О! — глаза её округлились, и она как будто немного сползла вниз по ступенькам.

— Зовите меня Анри, — сказал новый гость. — И давайте лучше я.

Он забрал у клошара примус.

— Я бы, с вашего позволения, уже пошёл, — заикнулся человек из катакомб. — У меня там дочь дома одна. Ей страшно, на улицах стреляют. Я, кстати, Жаном крещён.

Вот кто бы сомневался.

— Сколько лет вашей дочери? Девятнадцать? Ничего, посидит. Кругом патрули. Ловят партизан, коммунистов и евреев.

— Да я не тот, не другой и не третий.

— Значит, отправят в трудовой лагерь, и это вашу дочь тоже не порадует. Сидите до утра, утром…

— Вы, может, думаете, что я уйду не заплатив?

Об этом Тони думала меньше всего.

— Давайте, я вам своё имя и адрес напишу. Вы мне счёт пришлёте.

Насколько Тони успела разглядеть раненого, тот принадлежал к более привилегированным кругам, чем его спаситель, так что счёт, буде выживет, она предъявила бы ему или его родителям. Тащить на себе юнца через весь Париж — под Парижем! — да ещё и платить за него? Что за титан духа?

— Я не еврей, — сказал человек, которого Зейна чуть не выдала. — Но моё присутствие в этом доме может вам навредить. Мне тоже лучше уйти, но я не парижанин и плохо ориентируюсь в городе. Жан, если вы пойдёте, может, сумеете меня провести мимо патрулей?

— Сидите уже! — цыкнула Тони, поднимаясь по лестнице в операционную. — Утром уедете на такси. Или, вы считаете, за вашу жизнь дёшево заплатили?

— Мадам, — сказала Зейна, едва затворилась дверь операционной. — Он, может, против, но я считаю, вы должны знать. Это полковник Роль! А второй — Жан Вальжан. Я прямо не знаю, кто из них круче.

* * *

На ночь Жан Вальжан устроился в прихожей, на коврике у двери, как огромный пёс, и не слушал никаких возражений. Разве что умылся, но одежды на смену ему в доме не нашлось. Полковник составил вместе три стула, и ему хватило. Пистолет, как заметила Тони, он заткнул сзади за пояс брюк.

Утром спали дольше, чем могли себе позволить: ну то есть, все, кроме Зейны, которая дежурила возле мальчика с баррикад. Общее состояние его вроде бы опасений не вызывало, но Тони предполагала оставить его на несколько дней и известить родных. Из всех её сегодняшних гостей он был самым беспроблемным. Жан согласился, что так будет лучше, и тихо исчез. Зейну отправили спать, а оставшиеся пили на кухне дрянной ячменный кофе: проклинать за него оккупацию было настолько общим местом, что граничило с дурным вкусом.

Потом с чёрного хода явился Шарль, утренний поставщик новостей и приятель Зейны. Именно приятель: она с самым серьёзным лицом называла его «товарищ». Как и сама Зейна, он был связным, а ещё в силу возраста — ему вот-вот должно было исполнилось двадцать — бегал от трудовой повинности2. Вид у него был совершенно убитый, он прямо с порога протянул Тони немецкую листовку.

— Обычно я об эту дрянь руки не пачкаю, — сказал он. — Но это слишком большая беда, чтобы закрывать на неё глаза. Они разгромили наш секретный штаб в катакомбах, и они его убили. Все наши… ну, мадам, вы представляете, что у нас творится. Как будто мы снова потеряли Францию.

— Не может быть, — пробормотала Тони, пробегая глазами заметку. — Это пропаганда. Лживая пропаганда, и я могу это доказать…

Фото очень хорошего, почти студийного качества. Это они умеют. На фото группа довольных эсэсовцев и несколько тел, небрежно сваленных в кучу. И ещё одно — с лицом, взятым крупным планом во избежание любых сомнений. И это было лицо полковника Роля.

1 Агриппа д’Обинье — поэт, гугенот, соратник Генриха Наваррского. Активный персонаж романа «Молодые годы Генриха Наваррского».

2 И он подозрительно похож на Шарля Азнавура.

6. Человек с чужим лицом

Оставив Шарля в подсобке, Тони ворвалась в кухню.

— Вы не тот, за кого себя выдаёте! — с порога заявила она.

Анри опешил.

— Собственно, так и есть. Я взял в качестве оперативного псевдонима фамилию моего близкого друга, мы вместе воевали в интербригадах. Он погиб. На самом деле меня зовут Анри Танги. А разве я назвался?

— Это всё не то! — Тони брезгливо поморщилась и хлопнула фашистскую листовку ему под нос. — Или это не ваше лицо?

Брови полковника выразительно поднялись.

— Право, я не представляю, как они могли это сделать. Хотя вижу — где.

— Да, я тоже вижу. Это возле стены таможенного павильона на площади Данфер-Рошро. Я жду объяснений, каким образом вы можете одновременно сидеть здесь и лежать там. Ну то есть сейчас вы лежите в фашистском морге, но не суть. В какой момент и где вас подменили? И с какой целью? Давайте рассказывайте мне всё с самого начала, иначе я выложу вам свою версию, и она вам не понравится.

— Моя откровенность влечёт несколько большие риски, чем ваша, мадам. Так что давайте начнём с вас. У меня-то, сказать по правде, никакого объяснения этому фото нет.

— Хорошо, — Тони вдохнула и выдохнула. — У меня есть знакомство, которым я не горжусь. Я его не афиширую. Тем не менее, вся эта клиника финансируется из нелегального источника человеком, который… в общем, этот человек имеет способность имитировать любую внешность.

— Фантомас что ли? Я зачитывался этими книгами в детстве.

Тони покраснела и почувствовала себя дурой.

— Могу предположить, что зачем-то Фантомасу захотелось прибрать к рукам ресурс и связи полковника Роля. Вас мне подкинули, предложив додумать всё, что осталось за кадром, а потом, выйдя отсюда, вы станете распоряжаться Сопротивлением…

— В таком случае, очевидно, господин Фантомас уверен в победе Сопротивления?

— В случае Фантомаса мне ничто не очевидно. Может, он вообще работает на гестапо и приведёт организацию к гибели. Снимайте маску, я не могу позволить, чтобы Сопротивление использовали втемную.

В этот момент ей было совершенно всё равно, что сзади за пояс брюк у него заткнут пистолет. Впрочем, если он её застрелит, Шарль из соседней комнаты успеет убежать и рассказать, кому надо.

Анри с задумчивым видом подёргал кожу у себя в районе нижней челюсти. Потом достал пистолет и толкнул от себя по столу.

— Можете попытаться разрезать эту проклятую каучуковую маску, — предложил он. — Потому что сам я её снять не могу. Если вы вдруг ошибаетесь — придётся меня зашивать. Заодно оставите мне особую примету.

Тони взяла пистолет, но не придвинулась ни на шаг. Никакого физического контакта!

— Рассказывайте всё, чему я не была свидетелем, — приказала она. — Что там было до того, как вы вывалились на меня из темноты?

— Я встречался с главами окружных комитетов на предмет согласования действий. Сами действия в интересах дела я здесь обсуждать не буду. У нас действительно есть… был штаб в катакомбах, как раз в районе Данфер-Рошро. Мы уже заканчивали, но послышалась стрельба, прибежал наш человек из охраны, настаивая на немедленной эвакуации. Сдал ли нас кто-то или это была несчастливая случайность, я сказать не могу. Руководящий состав подполья покинул штаб, а те, кто обеспечивал наше отступление, остались жечь документы. Все решения принимались в спешке. В одном месте пришлось прорываться через заслон. Мы кинули гранаты, в помещении были взрывы, мы шли буквально по телам. Человек, который выводил нашу группу, сказал, что только вызывающая наглость обеспечит нам успех. В общем, так оно и выглядело.

— Это его стиль, — пробормотала Тони. — Вызывающая наглость, взрывы и — по телам. А дальше?

— А дальше он велел нам уходить. Всё, что я знаю. Судя по стрельбе за нашими спинами, он принял последний бой. Единственное, что меня смущает — это моё лицо на этой фотографии.

— Под этим вашим «лицом» там может лежать кто угодно, — рассудила Тони. — Судя по тому, что «человек» участвовал в вашем собрании, он теперь в курсе предстоящей операции и держит в руках её судьбу. Человек на фото, кстати, совершенно не обязательно мёртв, ему достаточно прикинуться мёртвым, и вы, Анри, теперь замучаетесь доказывать свою идентичность. Фантомас обожает хаос: при любой Империи, при любой Республике, при оккупации…

— Хаос, конечно, дальше некуда, потому что если он там у них сейчас встал и пошёл, то мы получаем уже трёх Роль-Танги: меня, его и официально расстрелянного у стены павильона Данфер-Рошро. Мне впору обзавестись паранойей.

— Те, кто ставит на мертвеца, не могут отыграть назад и признать Роль-Танги живым. В их глазах поддельными будут все, кто вашим именем назовётся. Выгодополучатель — оккупационная администрация. Второй, если «встал и пошёл», существует только гипотетически, мы его только что сами придумали. Но если он вдруг существует, то выиграет от этого только Фантомас, потому что «так убили или всё-таки не убили» очень сильно ударит по репутации немцев. Если целью было проникнуть в недра вашей организации, то фото с вами убитым и победный рапорт очень сильно мешают операции. Ему не поверят, как, кстати, не поверят и вам, когда вы явитесь во плоти. У вас же там тоже наверняка есть разные политические течения? Остаётесь вы, и если не вы сами спланировали и провернули эту операцию по замене, то вы и есть настоящий.

— … или шизофренией, — продолжил предыдущее рассуждение Роль-Танги. — Мы не рассмотрели ещё одну возможность. Что, если нас теперь десяток-другой, и каждый тянет воз в свою сторону? Знаете, доктор, мысль оставить мне на физиономии особую примету кажется мне здравой. Давайте несите скальпель, иначе я сделаю это кухонным ножом.

В этот момент в кухню вошла зевающая Зейна.

— Мадам, вам тут письмо под дверь подсунули.

7. Фантомас, герой Сопротивления

«Дорогая мадам Дюнуа, простите мне это излишне фамильярное обращение. Оправдываю себя только тем, что мы с вами успешно сотрудничали последние тридцать лет и совали палки в колёса многим одиозным режимам. Было весело: одного Первоцвета вспомнить! А к Агриппе я вас даже ревновал.

Мадам, я отдаю себе отчёт в том, что вы невысоко цените мои мотивы, а также моё этическое и эстетическое чувство. Однако же признаюсь, что я правил эпохой, и мне это нравилось. Но я состарился и нуждаюсь в эффектном уходе со сцены. Я должен бы исчезнуть в снопе искр, в ослепительной вспышке, с обещанием вернуться снова. Мне нужен впечатляющий акцент. И ещё — мне нужен преемник.

Анри Роль-Танги мне подходит. Эти ребята из интербригад потеряли слишком много однополчан, чтобы относиться к человеческой жизни как к высшей ценности. К тому же он уже достиг определённых партийных высот и способен оперировать не личностями, но категориями. Он не слишком добрый парень, этот Анри. Спросите, во что он оценивает Париж. Просто никого другого у Франции сейчас нет, а из тех, кто есть, этот — лучший. Заварушка, которую он готовит, обойдётся не в один десяток тысяч жизней. Мне доставило бы определённое удовольствие наблюдать, как заискрит между ним и де Голлем, когда немцы сойдут со сцены, но место в партере я оставляю вам.

Сейчас, когда я пишу вам это письмо, маска полковника Роля лежит у меня в кармане, надеть её займет у меня долю секунды: за прошедшие годы я достиг определённой ловкости в этом деле.

К тому же, извините меня за несвойственный мне пафос, я патриот. Сам удивляюсь.

Хотелось, чтобы это письмо вы получили раньше, чем фашисты объявят о ликвидации полковника Анри: иначе ему предстоит пережить несколько неприятных минут. С другой стороны представьте, какое воодушевление сплотит Сражающуюся Францию, когда окажется, что он жив и здоров. Надеюсь, вы не успели попортить ему физиономию: простите, эта догадка напрашивалась сама собой, стоило проследить ход ваших мыслей в случае, если письмо запоздает. Что касается лично меня, я клянусь, что других Роль-Танги я не запускал в оборот, а у немцев на это не хватит чувства юмора. Тот, который у вас, единственный и правильный. Если, конечно, вы доверяете мне в этом вопросе.

Да, кстати, возможно товарищ Роль-Танги извинит меня за провал его ставки, когда узнает, что бункер Сопротивления остался цел и невредим: я вывел господ из гестапо на своё собственное подземное убежище. Да, оно тоже там, совсем недалеко, но гораздо лучше оборудовано. Стрельбу, которую мы устроили, комитет Сражающейся Франции слышал у себя, когда принял решение эвакуировать руководство.

Дорогая мадам Дюнуа, когда бы вы знали, как я сожалел о том, что родился слишком поздно, что эпоха великих потрясений меня не дождалась. И как я благодарен вам за то, что «Уайтвуд» подарил мне 1789 год — и 1794ый. 1830, 1848, 1871… За ту августовскую ночь в 1572 м. За баррикады Парижа и за его пожары. Но в этот раз, когда над Парижем вновь зазвучит «Марсельеза», уже не я призову граждан к оружию.

Что касается моего состояния. Нет, я не стану объявлять вас своей наследницей, однако доход от моего капитала будет перечисляться на счёт клиники до тех пор, пока она числится в реестре предприятий Парижа.

На этом вынужден проститься с вами, дорогая мадам Дюнуа, мои гости на подходе, и они говорят по-немецки.

Всецело преданный вам Ф.»

— Положите на место кухонный нож, Анри, — устало сказала Тони. — Я одинокая женщина, и кухонные ножи у меня тупые.

8. Дама с коляской

— Вы считаете его дурным человеком, но доверяете его слову?

— Я не доверяю слепо. Но я не представляю, как ещё я могу установить вашу личность.

— Меня ранили в Испании, — предложил Анри свой вариант. — Есть шрам.

— Об этом шраме знают люди, которые вас выносили, и врач, который вас зашивал. Значит, знает и Фантомас.

Подсознательно Тони не верила, что Фантомас работает на фон Хольтица1: это слишком противоречило всему, что она о нём знала. Но самопожертвование — и патриотизм! — это тоже было нечто настолько новенькое, что сделать серьёзное лицо просто не получалось.

— Давайте сюда ваши ножи, мадам профессор. Точильный камень найдётся? Ну, — в голосе Анри послышалось нетерпение, — я же в профсоюзе металлистов с семнадцати лет, уж нож-то я наточить сумею.

Зейна, которую счастливо миновали муки сомнения, кинулась искать ему камень и собирать по всей кухне ножи, а Тони спохватилась, что совершенно забыла о Шарле. Потому что именно в эту минуту Шарль, которого, оказывается, уже некоторое время не было в клинике, вновь переступил порог. На этот раз он явился не один: с ним вместе в «Уайтвуд» вторглась молодая женщина маленького роста, немного слишком пухленькая, да ещё с детской коляской. Сложная причёска с ленточками и локонами совершенно не отвечала простоватому лицу, так бессознательно подумала Тони.

— Я слышал весь разговор, — извиняющимся тоном сказал Шарль, — и решил, раз такое дело, следует уведомить мадемуазель Иветт2 как самую заинтересованную сторону…

— Замечательно, — перебила его новоприбывшая Иветт. — А дома-то ножи не точены! Знала бы, захватила с собой.

Лицо «Иветт», впрочем, выразило настолько явное облегчение, что даже дамы «Уайтвуда» о чём-то таком догадались. При этом Зейна надулась и изобразила выражение «не очень-то и хотелось».

— Уверен, ты что-то получше захватила.

— Разумеется.

«Иветт» вынула из коляски ребёнка, сунув его на руки Анри, потом оттуда же выложила пару гранат, которые положила на стол рядом с примусом, а следом — пачку коммюнике на подпись. Ребёнка вернули в коляску, где он завозился и захныкал. Перьевая ручка тоже была при ней.

— Разрешите представить, — с непередаваемой интонацией произнёс полковник. — Моя леди Белтам3.

— Это ваш ребёнок? — ничего более умного Зейне на язык не пришло.

— Это наша третья, — с некоторой гордостью ответила «Иветт». Мол, тут всё серьёзно, давно и навсегда.

— И во сколько жизней вы оцениваете Париж, полковник? — спросила Тони.

— А? Чем меньше, тем лучше, включая даже немецкие, — Роль бегло просматривал бумаги на подпись. «Иветт» ассистировала, Шарль ухмылялся, Зейна, за неимением более ответственного дела, осторожно приблизилась к коляске. — Если мы станем убивать немцев только за то, что они немцы, чем мы будем отличаться от немцев, которые убивали евреев только за то, что они евреи. Кажется, мои слова вырвали из контекста и обратили против меня. Я думаю, все понимают, что крайне важно освободить Париж своими силами, до подхода союзников. Потому что все примерно представляют, как будет работать союзная армия: авианалёты, артподготовка… Из их рук мы получим свободный Париж в руинах, а разговоров-то потом будет… Союзники придут, они ведь так просто не уйдут, за дверь не выставишь. Поэтому да — двести тысяч я готов заплатить. Но я буду очень рад, если фон Хольтиц проявит здравомыслие, и готов его к этому принудить всеми имеющимися средствами.

— У фон Хольтица пушки. И он может запросить танки в любой момент, — как бы между делом заметил Шарль,

— Будут у меня танки, — ощерился Роль-Танги. –Леклерк в Чаде ждёт отмашки.

— Танковые бои в Париже? — ужаснулась Тони.

— Вот чтобы до них не дошло, наши люди должны постараться. Ладно, дамы, мне пора: меня нынче ноги кормят. Нам с Сесиль лучше выйти порознь.

— А если проверят документы?

— Ну пусть проверят. Ксавье Марешаль, слесарь судоходной компании Сены. Посещал клинику на предмет лёгочной болезни.

— Пистолет?

— Ну должен же я из чего-то застрелиться при угрозе ареста?

* * *

Зейну отправили сидеть с раненым, Шарль ушёл с полковником, а Тони и Сесиль Танги сели допивать кофе, чтобы избыть время.

— Говорят, что де Голль увёз с собой честь Франции, — сказала Сесиль. — А вот это тогда что только что за дверь вышло?

— Согласна, — задумчиво откликнулась Тони. — Честь Франции никуда не уезжала. Бегала по явочным квартирам, кидала листовки, устраивала акции неповиновения и террора. Прятала евреев и партизан, оформляла на них фальшивые документы. Простите за глупый вопрос, но это фото в листовке всё ещё меня беспокоит. Вы уверены, что это Анри?

— Это фото всего лишь фото. «Человек, похожий на Анри Танги». Кого-то, мельком знакомого, могли и обмануть, но мы женаты пять лет. Эти каучуковые маски так смешны и наивны. Я знаю, что Анри не умеет держать ребёнка, но я знаю, как именно он не умеет. У него такое подвижное лицо: какая маска сможет повторить все эти мелкие гримасы? Опять же, — она вздохнула, — если двойник станет делать всё то же самое, чего ждут от полковника Роля, никому, кроме меня, нет разницы, Анри ли это или кто-то чужой. Смешно, но этот ваш Фантомас мог просто обо мне не знать. К моменту, когда Анри попал в поле его зрения, мы уже скрывали наши отношения. Анри очень мелкобуржуазно боится за свою семью: он полагает, что гестапо могло бы взять нас в заложники.

Ну да, отношения скрывали, а двоих детей за время оккупации на свет произвели. Воображение нарисовало Тони лидера французского Сопротивления, лезущего по водосточной трубе в окно родной жены.

— Я ненавижу Париж, — призналась Сесиль после короткой паузы. — Я помню чёрный дым над городом в дни перед оккупацией. Наша первая дочь умерла за два дня до того, как немцы вошли в Париж, и когда я думаю о ней, я вспоминаю этот чёрный дым и ставлю в вину врагу эту смерть. Моего отца отправили в Освенцим, мы не получаем от него вестей. Старшая девочка сейчас у моей матери, как с самого начала настаивал муж. Анри обещал, что когда это всё закончится, мы уедем куда-нибудь на юг, в долину Луары, где кругом сады, а в реках чистая вода. С другой стороны, мы ещё слишком молоды, чтобы стремиться к такому мещанскому счастью4.

1 Фон Хольтиц — немецкий губернатор Парижа, после Парижского восстания подписал акт о капитуляции. Акт приняли Анри Роль-Танги и генерал Леклерк.

2 Иветт — один из рабочих псевдонимов Сесиль Роль-Танги, урождённой Ле Биян.

3 Леди Белтам — спутница и подруга Фантомаса, более жестокая и циничная, чем он сам. Следует иметь в виду, что партийный стаж у Сесиль Ле Бьян даже больше, чем у супруга, несмотря на то, что Анри на одиннадцать лет старше. Она родилась в семье одного из создателей ФКП, и её мировоззрение полностью сформировано личностью отца и его деятельностью.

4 После освобождения Парижа Анри Роль-Танги вступил в ряды Французской армии и оставался на службе до 1962 года. Ему были вручены высокие награды Республики, но ответственных постов ему никогда не предлагали. Он так и остался в звании полковника. По одной из версий правительство де Голля не могло простить ему то, что Париж был освобождён коммунистами. Семья Роль-Танги действительно переселилась в долину Луары. Сесиль на протяжении всей жизни принимала участие в деятельности различных общественных организаций и комитетов. У них родилось ещё двое детей: дочь и сын. Анри умер в 2002 году в возрасте 94 лет и похоронен с воинскими почестями. Сесиль скончалась в 2018, в возрасте 101 года.

9. Профессор Багатель оппонирует

Профессор Багатель чувствовал себя не в своей тарелке. И дело было даже не в том, что ему восемьдесят пять лет, что на дворе мировая война и оккупация. Ему казалось, что он вызвал демона.

Горькая правда состояла в том, что демон явился сам, в сопровождении двух младших чинов, и сейчас сидел в гостиной Багателя, в кресле, и самого Багателя называл коллегой.

Это был Рудольф Левин собственной персоной, молодой1 и амбициозный этнограф на службе Рейха, заведующий отделом Аненербе. Правда, в январе этого года его отдел официально перестал существовать, а сам Левин не смог защитить диссертацию. Деятельности Аненербе покровительствовал Гиммлер, а фюрер терпеть их не мог со всем их оккультизмом и демагогией, и считал безответственной трату средств, когда эти самые средства следовало направить на более насущные нужды. Но это была не та тема, которую хозяин станет обсуждать с гостем, особенно в присутствии автоматчиков. Гость был любезен и чувствовал себя хозяином положения. Это раздражало.

Багатель сморгнул и усилием воли заставил себя вернуться к теме. Ключевой темой Левина были ведьмы: с середины 30х годов он и его сотрудники, выдавая себя за студентов-этнографов, собирали данные по ведьмовским процессам Европы, картографировали места казней и собирали картотеку на жертв. Достаточно неожиданно Левин принимал сторону обвинённых женщин: в качестве вывода он утверждал, что массовая истерия и охота на ведьм были инспирированы мировым сионизмом в целях демографической диверсии против арийской нации. И теперь он хотел, чтобы Багатель, учёный с мировым именем, поддержал его научные изыскания.

Багатель терпеть не мог безумцев и идиотов. Левин счастливо сочетал в себе то и другое. Безумной была его извращённая страсть и надежда овладеть тёмными искусствами, а идиотизмом — полное непонимание текущего момента.

— Я слышал, — робко сказал профессор, — в Нормандии высадились союзники, из Африки идут французские колониальные войска, на Восточном фронте картина тоже складывается для Германии неоптимистично. Едва ли вашему руководству сейчас найдётся дело до каких-то там ведьм.

Левин улыбнулся с толикой тщательно отмеренного презрения. Он старался вести себя как интеллектуал, и это было почему-то страшно.

— Нас просто вывели из фокуса общественного мнения. Перевели в резерв как ударные войска особого назначения. Если мои изыскания верны — а они верны! — фюрер с благодарностью от лица нации вернёт и отдел, и финансирование, а клеветники и завистники будут наказаны, как-то в моих силах, — он согнул и разогнул пальцы на обеих руках, движение выглядело машинальным и напомнило Багателю двух пауков, слепых и белых.

— Ещё ничего не потеряно, и я бы даже сказал, что нынешние проблемы на трёх фронтах, из которых южный является самым незначительным, можно рассматривать как ниспосланные в наказание за отвергнутую возможность.

Испытывая свое смирение, Багатель подумал о людях, кому идиотом и безумцем казался он сам.

— Еще на рынке говорят, — самым миролюбивым тоном добавил он, — было какое-то дело с покушением на фюрера, и сейчас ваша властная верхушка переживает не лучшие дни. Что много высокопоставленных офицеров арестовано, многие казнены…

— Я не имею никакого отношения к Штауффенбергу! — очень быстро ответил Левин. — Я никогда не пересекался с его кругом знакомств. Он аристократ, а я учёный. Предатели Рейха должны понести суровую кару. Эти негодяи рассчитывали, получив после фюрера власть, заключить сепаратный мир с союзниками, сосредоточиться на Восточном фронте, а там — кто знает… Вот вы говорите «ведьмы, ведьмы», а на самом деле всё намного сложнее и интереснее. Вы же читали мои научные работы по Крыму.

— Читал, и, помню, с немалым удовольствием обсуждал в переписке ваши изыскания в Мангуп-Кале. Но вы, как я помню, не смогли найти там древнегерманские руны?

— Это же не значит, что их там нет! В такого рода экспедициях всё упирается в сроки, в финансирование. В Египте мы тоже очень интересно поработали.

Багателю в Египте тоже было довольно интересно, но он промолчал, вспомнив, как бежал оттуда, словно его кусали за пятки гончие Анубиса. Другое дело, он в Египте искал исконное египетское, и был ему рад, а Левин всюду искал только древнегерманское в подтверждение права на первородство. Разница в научном подходе.

Рудольф Левин тем временем пробежал взглядом по корешкам книг, выставленных на стеллажах, а гостиной.

— Вы поклонник творчества Аманды Фруассар-Бине2? — с некоторым удивлением в голосе констатировал он. — Я полагал, у вас более научные интересы. Это же… попса!

— Это всё авторские экземпляры, подписанные для меня мадемуазель Фруассар-Бине. Я консультировал её по вопросам оккультизма.

— Места силы, — проникновенно сказал Левин. — Места её накопления и высвобождения. У меня обширная картотека и подробная картография мест, где казнили ведьм. Согласно теории, в этих местах должна аккумулироваться сила. Грубо говоря, есть круги, и есть линии связи, и всё это я считаю крайне интересным. И я полагаю, что эта энергия может быть освобождена и использована.

— Париж в этом смысле должен представлять для вас особый интерес.

— Вот, я надеялся, что вы поймёте.

Шторы в кабинете Багателя были задёрнуты, разговор происходил при свечах, как и подобало на встрече двух оккультистов. Тени сгустились, и даже книги на полках показались Багателю враждебными, словно меж их страниц материализовались задокументированные в них демоны. Багатель внезапно подумал, что при всём идиотизме и безумии этот молодой немец — в самом деле тот, за кого пытается себя выдавать. И за кого его никто не хочет принимать всерьёз. Настоящий злой волшебник. Что, правда?

Как мне не хватает рядом Меркатора! Или хотя бы Джона Ди.

В нынешней войне слишком много огня, Меркатору лучше бы пересидеть её в запасниках Национальной Галереи3. Но, насколько Багатель знал своего друга, едва ли тот стал бы где-то отсиживаться. Со времён оккупации профессор не получал вестей с той стороны и чувствовал себя одиноким и покинутым. Опять же, бывает, что приходится принимать последний обречённый бой, и не всегда есть рядом друг, за спиной которого удастся отсидеться. Что, если это бой Теофраста Багателя?

— Что вы знаете про «Уайтвуд»? — внезапно спросил гость.

— «Уайтвуд»? Ну… есть такая клиника, там оперирует профессор Дюнуа. Специализируется на абдоминальной и торакальной хирургии. Какое отношение?..

— Нумерология, — внезапно сменил тему Рудольф Левин. — Вы верите в магию чисел? Я посчитал вероятные исходы некоторых событий. Сейчас я воспроизведу для вас полный цикл, чтобы вы не заподозрили меня в подтасовке. Смотрите, профессор, следите за руками.

Он нарисовал на бумаге круг, расчертил его линиями, добавил астрологические символы планет. Рубиновое вино мерцало в хрустальных бокалах. Вино принёс гость, бокалы были хозяйские.

— Извольте видеть сами, «Титаник» должен был затонуть 14 апреля 1912 года, в своём первом плавании. Этого не произошло. Далее. Смотрите внимательно, я буду признателен, если вы обнаружите у меня ошибку. Президент Линкольн убит 14 апреля (какая роковая дата!) 1865 года. Этого не произошло. Точнее, покушение имело место, какой-то актёр по имени Бут, но там всё закончилось как-то комически. Закономерный вывод: либо нумерология не наука…

— …либо есть неучтённый фактор.

— Именно!

— Но почему вы упомянули профессора Дюнуа?

— Не передёргивйте, профессор, я упомянул «Уайтвуд». Милейшая мадам профессор лишь скромный элемент в колдовской сети, ключом к которой является «Уайтвуд». Если говорить в простейших терминах — мы с вами, конечно, выше этого! — секта «Уайтвуд» нарушает законы времени. В Швейцарии есть кукольный театр с таким названием, в Австрии — музыкальный салон, в Соединённых Штатах выходит газета «Морнинг Уайтвуд». Не говорите мне, будто не знаете. Я не против ведьм, как уже не раз подчёркивал, если, конечно, это наши ведьмы. Эта способность должна быть поставлена на службу Рейху — или уничтожена! Вот, смотрите ещё: Амедео Модильяни, линия жизни обрывается в 1920 году. Его жена, Жанна Эбютерн, умирает через день. Но этого не случается! А знаете, кто оперировал Модильяни? Профессор Дюнуа!

— Нет, ну что это доказывает, кроме того, что она хороший врач?

— А то, что у неё в книге регистрации Николя Фламель, вам о чём-нибудь говорит?

— Да какие только псевдонимы не берут себе люди?! Я не удивлюсь, если вы там найдёте эту, как её… с камелиями… Маргариту Готье! Медицинский профиль тот же.

— Казалось бы, профессор, уж вы-то должны понимать, — немец вздохнул. — Но я скажу вам, что корни этой заразы тянутся через пролив, в Лондон. Там есть пансион, как вы, возможно, догадались, «Уайтвуд», и управляет им некая дама по имени Грейс Уэйнрайт. Наша профессор Дюнуа, будучи ещё студенткой, некоторое время жила там. Англичанка привычно гадит, господин Багатель! И если я не смогу привлечь госпожу Дюнуа как сотрудника, мне ничего не стоит арестовать её как британскую шпионку. Будучи в здравом уме, вы должны бы мне поспособствовать.

— Ладно, — сдался Багатель. — Я знаю про «Уайтвуд», это вневременная аномалия, но, если я правильно понимаю — аномалия совершенно неуправляемая. Никто на моей памяти не использовал её сознательно. Насколько я понимаю, входя в соприкосновение с агентом «Уайтвуд», любая ситуация сворачивает направо — то есть оборачивается лучшей стороной.

— Как вы формализуете термин «лучшая сторона» в терминах дихотомии добра и зла? Для кого лучшая?

— Лучшая с точки зрения общечеловеческой, гуманистической…

— Вы ещё скажите — библейской?

Багатель поднял на собеседника взгляд, полный христианнейшего стоицизма.

— В Библии есть пассажи, которые противоречат моей личной норме гуманности, — твёрдо сказал он.

— Отринем Библию, — с готовностью согласился его противник. — Библия устарела, человечеству нужен новый закон. До сих пор у нас с вами, профессор, была теоретическая часть дискуссии. Сейчас я приглашаю вас на практическую демонстрацию своих возможностей. Возьмите свои лекарства, и всё, без чего вы не выходите из дома, нас ждёт машина у подъезда.

— Вы меня арестовываете?

— Можно и так сказать: в любом случае, выбора у вас нет. Поторопитесь, вы заставляете ждать профессора Дюнуа.

1 Рудольф Левин 1909 года рождения, он на год моложе Анри Танги.

2 Аманда Фруассар-Бине — псевдоним австралийской сфинксы Абигайль, под которым она выпускала бульварные романы. Правда, одно из названий (конкретно «Личный писец Анубиса») заставляет предположить, что и сам профессор не всегда был чужд этому жанру.

3 Маркус Меркатор, неизменный спутник профессора Багателя, «лакокрасочный демон» работы Тёрнера.

10. Поворот направо

Париж нуждается в грозе. Это было единственное, о чём думала Тони, когда её со всем возможным почтением усаживали в чёрную машину гестапо. Не спрашивала, за что: во-первых, было, за что; а во-вторых, эти пешки всё равно не знали подробностей. К счастью, дома не было Зейны, оставалось надеяться, что её предупредят.

Машина вырулила на площадь Данфер-Рошро, ранее именовавшуюся площадью Ада. Тони попросили выйти у входа в катакомбы, провели через пост, а дальше она бесконечно спускалась по спирали металлической винтовой лестницы: ниже канализации, ниже метро… Здесь и вправду было электричество: тянулись ничем не прикрытые провода, светили голые лампочки, слышалось лёгкое жужжание.

Путешествие закончилось раздвижной стальной дверью, за ней открылся зал, который выглядел бы уютно, не будь он почти пустым. Вся мебель имела явное канцелярское назначение: тут был письменный стол, множество каталожных шкафов и кофры, в каких обычно возят документы. Стул, на который Тони пригласили присесть, оказался довольно удобным, чего не скажешь о наручниках.

— Они серебряные, — предупредил её старый знакомый, гауптштурмфюрер Цобель.

Вон оно как!

— Какое странное место для гестапо, — сказал она, выразительно окидывая взглядом обстановку. — Особенно вход-выход. Я думала, ваша организация устраивается с большим удобством.

— Да это не наша. Это логово террористов, которое мы разгромили в марте. Герр Левин посчитал, что оно достаточно атмосферно и подходит для его целей.

Это бункер Фантомаса! Тони поневоле закрыла рот, подумав, что где-то здесь, совсем неподалёку, полковник Роль отдаёт приказы главам окружных комитетов, а девушки из подполья, которые живут здесь безвылазно, печатают на десятках машинок листовки с воззваниями. Интересно, радиоцентр у них тоже здесь? Приходилось думать не только о себе, но и о том, чтобы не навредить делу. Пусть уж лучше сосредоточатся на ней.

— Я никогда не слышала о Левине и не знаю, каковы его цели. Каковы бы они ни были, меня удивляет, что они каким-то образом связаны со мной.

— Герр Левин большой учёный, мадам, и трудится на благо Рейха. Будет лучше, если его ожидания оправдаются, а его разработки покажут реальную эффективность.

— Для кого лучше?

— Ну в первую очередь для самого профессора Левина, — Цобель усмехнулся так, что Тони сообразила — гестапо курирует не столько её, сколько этого самого Левина. Сама она — так, разменная монета.

Рудольф Левин, явившись через полтора часа ожидания, оказался молодым человеком самой обычной внешности, которого портили разве что лычки с «двойной зиг» и какой-то голодный взгляд. И ещё — общество профессора Багателя, который показался Тони перепуганным насмерть.

Профессора устроили рядом с ней, и тоже, невзирая на возраст, осчастливили наручниками.

— Прошу меня извинить, — сказал Левин, — за эту деталь, но я заинтересован в том, чтобы вы, профессор, не нарисовали на полу что-нибудь этакое. Я прекрасно осведомлён насчёт ваших познаний и способностей, мне хотелось бы исключить вмешательство посторонних демонических сущностей. Вам ни в коем случае не следует опасаться за вашу жизнь и достоинство, профессор Багатель: вы мне нужны как коллега и компетентный свидетель. Кто-то должен подтвердить мои действия, потому что я рассчитываю не только на успех, но и на признание своих заслуг. Поймите меня правильно, я не желаю материальных благ, но я заинтересован в восстановлении своей научной репутации. Итак, Цобель, зовите ваших людей, пусть они сопроводят нас к месту действия. Роль мадам я разъясню позже.

Вошли несколько человек в форме гестапо, с автоматами и почему-то с факелами.

— Никакого электричества! — пояснил Левин, — Всё должно быть аутентично.

Стальные двери раздвинулись, тёмное жерло катакомб разинулось перед ними, и Левин ступил туда первым с улыбкой радостного предвкушения на лице.

Он знал, куда идти: видимо, этот путь был ему знаком и уже размечен. Как шли, Тони не поняла, но где в итоге оказались — тут она и сама хаживала. Действительно, атмосферное место: круглый зал, нечто вроде перекрёстка подземных путей, кости в нишах, а в центре круглая низкая колонна, тоже обложенная костями, с декоративным поясом из черепов. Подле колонны, спиной к ней, стояли рядышком два стула: на них усадили обоих профессоров. Левин немедленно обвел их кругами, написав вдоль черты магические символы. Для него стула не предусмотрели, он собирался дирижировать стоя.

— Для вашей безопасности, профессор Багатель. А для мадам — исключение всякого ментального воздействия, потому что, возможно, вы считаете хорошим и правильным нечто совсем другое, нежели я.

— А буквы, — попенял Багатель, — вы используете еврейские!

— Оружие врага — всё равно оружие. Итак, объясняю: здесь и сейчас был собран и будет использован в целях пробного запуска некий механизм. В котором вы, профессор Багатель, исполняете функцию регистрирующего устройства, а вы, мадам — катализатора основной реакции, как агент «Уайтвуд». Исходя из теоретической базы, политическая и военная ситуация в Рейхе может быть изменена к лучшему, и это можно сделать в любой момент. Даже задним числом.

— А что вы собираетесь использовать в качестве энергии, Левин?

— Вы ведь уже и сами догадались, профессор Багатель. Мы с вами в месте силы, лучшем из всех возможных. Шесть миллионов мертвецов, триста километров тоннелей, наполненных смертью. Жертвы оспы, чумы и холеры, жертвы якобинского террора, жертвы Варфоломеевской ночи. Кости, потревоженные на кладбищах. Шесть миллионов человек, так или иначе убитых Парижем. И, поскольку ваше ментальное влияние я позаботился исключить, то единственным клапаном, в который пойдет этот, фигурально выражаясь, пар, будет мое личное целеполагание.

— Я старомодно верю в дихотомию добра и зла, — обречённо сказал Багатель.

— Ну вот и верьте — внутри своего круга.

— А если что-то пойдёт не так?

— На этот случай у меня есть ещё мадам. В момент, когда процесс окажется запущен, я перестану нуждаться в ней, как в катализаторе изменения и разомкну её круг. Вы помните, смерть ведьмы высвобождает дополнительную энергию. Подбросим дров в костёр, так сказать.

Для автоматчиков, стоявших по кругу, защитных кругов не предполагалось — расходный материал. Факелы чадили в спёртом воздухе подземелья. Левин воздел руки и принялся читать заклинание вызова. Тони послала Багателю вопросительный взгляд. Тот грустно покачал головой: чёртов фашист знал своё дело и вел свою партию без ошибок. Рассчитывать на его некомпетентность не приходилось.

Кости пришли в движение. Сперва по узким проходам покатились потревоженные черепа. Затем послышались сухие щелчки, нарастающий стрёкот, ропот. Подземелье наполнилось эффектом присутствия, густым, как горячие испарения. Давно умершие люди, никто из них не остался в целости, со своими собственными костями, разобранные по принципу «черепа к черепам», а прочее — как придётся. Но никто здесь и не рассчитывал на армию скелетов, Левина интересовала лишь суммарная энергия, которая ударит в ключевые точки, разворачивая исторический процесс. И это было намного страшнее, чем если бы под его руку в самом деле явилась армия скелетов. Католики и гугеноты, аристократы и санкюлоты, коммунары и версальцы, и многие-многие безвестные бедняки прошедших столетий и обитатели фамильных склепов с кладбищ, которые волей городского управления ныне оказались закрыты и отданы под городскую застройку и парки.

Однако в деле присутствовала магия «Уайтвуд», и среди миллионов людей, сведённых беспринципным циником к одному лишь колебанию суммарной энергии, глаз Тони начал выделять смутно знакомые очертания. Вот этот, с львиной головой — разве это не Дантон? А вот этот, с раздробленной челюстью1? Нет, не говорите, я и сама знаю, что это за демон. Но это наш демон, и сейчас я рада его видеть. И вас, Сен-Жюст. И вас, Камилл и Люсиль Демулены: разумеется, вы и тут вместе. Отнюдь не безгласные, отнюдь не равнодушные, вовсе не те, кого можно использовать как орудие! Потрясающие оружием, грохочущие словом, готовые убивать друг друга, стоя по разные стороны баррикад…

Один за другим по периметру вскрикивали и падали на колени автоматчики. Раздался одиночный выстрел: это застрелился гауптштурмфюрер Цобель. Тони запоздало сообразила, что там, за пределами круга, концентрация ненависти была такой, что на ней впору кафедральный собор строить. Мой Париж, Париж мёртвых.

Вплотную к её защитной черте пробился кто-то смутно знакомый: в зеленоватом призрачном свечении его трудно было опознать, но вот это пальто ещё не истлело, перчатки когда-то были белыми…

— Он думает, — его бледные губы разомкнулись в усмешке, — кроме него тут некому отделть добро от зла? Он считает, никто не переможет его вектор желаний? А как же я, старый еврей? Или он думает, у меня недостаточно воли, чтобы иметь своё представление о хорошем? Или, он думает, оно не в том, чтобы эта нечисть сгинула с лица земли, будто её и не было никогда?

— Хайме, вы?

— Да, мадам, ваш верный друг и рыцарь, который отныне счастлив здесь, ибо я там, где должен быть.

— Я понял! — заорал из своего круга Рудольф Левин. — Всё правильно! Энергия смерти работает как должно, но кто все эти мертвецы? Случайные люди, умершие по разным причинам в разное время! Это не подходит. Жертва должна быть единовременной, массовой и во имя определённой цели!

— Хайме, — сказала Тони, — если мы разомкнём этот круг, и я стану желать вместе с вами, можете выпить мою кровь, только давайте грохнем это чудовище, пока он не распространил свои идеи.

— Я не могу разомкнуть эти линии, они против таких, как я. И на вашем месте я бы не беспокоился, что он отсюда выйдет. Или сдохнет в этом своём кругу, или я приму его в дружеские объятия. Нет, мне не нужна ваша кровь: ибо в эти времена я сыт и руководствуюсь не голодом, а идеалами, которые всё ещё живы. Вы сами можете стереть эти линии, если верите моему слову и моей защите.

* * *

В этот момент в секретной ставке Сражающейся Франции, всего лишь в полукилометре от нацистского бункера, к микрофону радиостанции сел худой человек с красными от недосыпа глазами.

— Я, полковник Роль, от имени Коммунистической Партии Франции обращаюсь ко всем гражданам и патриотам. Призываю парижан начать всеобщую забастовку, покинуть рабочие места и присоединиться к вооружённому восстанию против германской оккупации. К оружию, товарищи.

Он отстранился от пульта, с которого штатный радист Сопротивления пустил в эфир «Марсельезу», взял автомат и пошёл к выходу.

По всему городу мигнул и погас свет, профсоюзы энергетиков отключили электричество. Пар подали в сирены. Из ворот немецких казарм один за другим выезжали грузовики с солдатами. В районах послышалась стрельба: сперва одиночная, затем автоматные очереди. Посыпалось стекло. Городу предстояли пять дней уличных боёв.

На календаре было 19 августа 1944 года.

1 Робеспьер попытался застрелиться перед арестом.

11. После грозы

26 августа праздновали у Багателя. Выбор пал на его квартиру на улице Амели, потому что профессор был слишком стар, чтобы куда-то идти, а без него праздник был не в праздник. Принесли кто что мог, по нынешним временам всё было роскошью. Зейна, то есть Софи Модильяни, распоряжалась на кухне, щеголяя гривой распущенных волос, и нещадно гоняла Шарля. Шарль был их основным добытчиком: он знал, где можно взять керосин.

Пришли Фламели с очередной пыльной бутылкой вина, помнившего Директорию. Забежала на минуточку Сесиль, нынче без коляски: в маскировке отпала нужда, и она оставила дочку бабушке. Сесиль смешно сокрушалась тому, что «всё веселье» прошло без неё, Анри был в самой гуще, а она застряла в бункере с другими девушками, принимая донесения и осуществляя связь между сражающимися группами, составляя коммюнике, по радио информируя парижан о ситуации на улицах города.

— Зато, когда объявили капитуляцию гарнизона, мы с девчонками устроили битву подушками!

Вчерашний день запомнился им тяжелым гулом военной техники: в Париж вошла танковая колонна генерала Леклерка, военного губернатора Французского Чада. Фон Хольтицу нечего было ему противопоставить: всё, что могли бы ему предложить оккупационные силы во Франции, уже было брошено против союзнических войск, было связано боями или вовсе истреблено. Поэтому, предварительно уничтожив все документы, как того требовал протокол военного времени, военный комендант Парижа послал к Роль-Танги парламентёра с предложением сдачи. Каковая сдача состоялась на площади перед вокзалом Монпарнас, при развёрнутых знамёнах, в виду парадного строя.

Фон Хольтиц был безупречен. Не единым мускулом лица не дрогнув, он отдал воинский салют Леклерку в парадной форме и Роль-Танги — в полевой, и подписал акт о капитуляции. Эти двое поставили свои подписи, принимая сдачу.

— Ещё один момент, — сказал немецкий генерал и протянул руку, в которую его адъютант вложил папку. — Это касается одного важного поручения, которое я имею в отношении Парижа. Так случилось, что я был поставлен перед выбором. Мой долг диктовал мне исполнить приказ, но моё человеческое желание оказалось иным. Возьмите…

Он поколебался, выбирая между генералом и партизаном, и в итоге протянул папку Роль-Танги. В папке оказался список заминированных объектов столицы. Два человека, которые без колебаний убили бы друг друга, сражались бы друг с другом до последнего бойца, встретились глазами. Каждый на мгновение увидел лучшую версию человека, каким тот мог бы быть.

— За этот жест доброй воли Франция благодарит вас, — сказал полковник Роль.

— Я люблю Париж. Считайте, это мой личный поворот направо, — ответил фон Хольтиц, сделал шаг назад и вышел из этой истории.

На следующий день весь Париж встречал Шарля де Голля, все присутствующие, кроме Багателя, были охвачены восторгом этого двухмиллионного парада, а Симона Фламль бросила генералу цветок. Всё ещё находясь под впечатлением, продолжили праздник на улице Амели.

Сесиль умчалась: в секретариате партии дел не убавилось, а прибавилось. Шарль тоже собрался и вприпрыжку, стуча башмаками и мурлыча какой-то легкомысленный мотивчик, спустился по лестнице вниз. Вечерело, но это был первый день, когда они могли зажечь свет и не задёргивать штор. Поэтому, когда в оконное стекло поскреблись, а затем постучали, это оказалось лёгкой неожиданностью для всех, а для Тони и Багателя обернулось некоторым дежа вю.

За окном, на перильцах крошечного балкона сидело чудовище с курчавой головой, на которой торчали маленькие щегольские рожки. Плечи чудовища осеняли могучие крылья, задние львиные лапы с мощными когтями держали в равновесии корпус, в верхней части вполне человеческий. И ещё — он был совершенно чёрный. В руках он держал банку кофе.

— Добрый вечер, — сказал он с сильным акцентом. — Профессор Багатель здесь проживает?

Профессор кивнул и полез в жилетный карман за таблеткой.

— Тео! — воскликнула Тони. — Это же Тео Гамбон! Малыш Тео!

Все захохотали, захлопали, освободили место за столом. Багатель громко посетовал, что нет гуся.

— На мой счёт не беспокойтесь, в армии хорошо кормят. Тушёнка, сгущёнка, консервированные бобы. Недавно вот придумали мороженое давать: мол, мы от этого становимся терпимее к военнопленным, но это больше на Тихоокеанском фронте. Вот, это мать передала вам в подарок, она прослышала, что у вас нет кофе, а тот, что есть — редкостное эээ… оно. Простите, этот армейский жаргон следует избывать, мать мне за него рога посшибает и крылья оторвёт.

— Погоди, Тео… ты в армии?

— Ну да. В авиации, где же ещё служить честной американской горгулье? Могу вам рассказать, как оно было в Нормандии1. Препогано было, кстати. А вы мне расскажите, как оно было здесь, в Париже. Матушке нужны сюжеты.

— Аманда Фруассар-Бине? — с улыбкой вспомнила Тони.

— О нет, Ариадна Фоссет-Гроув. Она нынче пишет по-английски. И вам, мадам Дюнуа, личный привет и поклон от президента.

Тони икнула.

— Мистер Рузвельт эээ… Мы никогда не пересекались.

— Да какой к фоморам Рузвельт! Макавити, наш Президент. Вы его помните как Лео Мура2. Макавити приглядит за порядком, если вдруг в верхах задумают какую-нибудь пакость.

Все снова плакали, обнимались, целовались, клялись в вечной дружбе, обещали приехать в гости, пили вино и кофе, который Софи варила по-турецки. Нормальный день Победы. Все были очень счастливы. Спустя полчаса Тони начала собираться.

— Завтра у меня трудный день. С утра плановый осмотр госпожи Ковалевской, а потом я приглашена на свадьбу Козетты и Мариуса Понмерси, мне будет неудобно им отказать.

По радио голосом торжествующего Парижа пела Эдит Пиаф.

18 июля 2024 года

Екатеринбург — Ключевск

1 И автор очень надеется, что Тео Гамбон не участвовал в дрезденской операции.

2 История президентства Лео Мура рассказана в повести «Нью-Йорк! Нью-Йорк!»