Хроники отеля "Уайтвуд". Нью-Йорк! Нью-Йорк!

Титул

НЬЮ-ЙОРК! НЬЮ-ЙОРК!

Повесть-утопия

Макавити, Макавити, таинственный Макавити! Законы наши соблюдать его вы не заставите!

Т. С. Элиот (перевод С. Маршака)

1. Гавань

Когда «Титаник» ошвартовался у пирса номер 59 гавани Манхэттена, и пассажиров первого и второго классов попросили оставаться на своих местах в ожидании таможенного досмотра, Лео открыл иллюминатор, чтобы Абигайль могла насладиться видом на остров Свободы.

Гамбоны, оплатившие его билет в Америку в обмен на их беспроблемный проезд в каюте второго класса, готовились покинуть корабль, не дожидаясь визита иммиграционного офицера, но пока было не время. Слишком светло, хотя пасмурно, ветрено, и лил сильный дождь. Жак-Луи поводил плечами, расправляя крылья и встряхивая их: все время пути от Саутгемптона он мог позволить себе полетать лишь ночью1. Абигайль же, вцепившись лапками в бронзовую окантовку иллюминатора, выражала своё восхищение открыто и излишне громко, как-то и подобает австралийской сумчатой сфинксе, автору многочисленных гламурно-приключенческих романов, творящей под псевдонимом Аманда Фруассар-Бине.

— Поймите, — сказала она, — я столько раз описывала этот вид, и теперь смотрю на него своими глазами. Тео, малыш, — покопавшись в сумке, она извлекла оттуда младенца с мордочкой, перепачканной молоком и недовольной от того, что его оторвали от дела, — смотри! Ты прибыл в Америку! Запомни этот миг!

Лео, внешним обличьем вполне себе человек, тоже постарался этот миг запомнить. Если бы не Гамбоны, ехать ему третьим классом и за свои, в общей каюте на 7-8 бессемейных мужчин, и уж тогда бы не ждал он иммиграционного офицера, сидя в удобном кресле, а в толпе таких же сходил на берег, чтобы тут же погрузиться на паром до острова Эллис, стоял бы там несколько часов в очереди в окружении многодетных ирландских семей, проходил медосмотр на предмет глазных, легочных и психических болезней, предъявлял бы к осмотру свой скудный багаж и все это время чувствовал неприятный комок в желудке. Не преступник ли он?

Тем более, что он преступник. Правда, он перестал им быть и очень хотел бы на всём дальнейшем пути на каждой развилке выбирать правую дорогу, но общество обычно не склонно давать авансы столь запятнавшим себя личностям.

Гамбоны наконец стартовали, оставив Лео короб с пишущей машинкой леди Абигайль. Жак-Луи не потянул бы его вес, учитывая, что ему пришлось нести саму Абигайль и котёнка. Когда они это обсуждали, он предложил было оставить их на пирсе и вернуться за машинкой, но, поскольку шёл дождь, договорились не рисковать. Машинку заберёт Лео, и он же доставит её на Гранд-Централ к массачусетскому поезду. Билет на поезд тоже купит он, а Гамбоны заселятся в купе уже после сигнала к отправлению и проверки документов, поскольку он оставит открытым окно и вывесит на нём платок. На этом его обязательства будут исчерпаны, и Лео останется предоставлен самому себе — и Нью-Йорку.

В обмен на эту мелкую услугу леди Абигайль согласилась пронести мимо таможни не только себя и ребёнка, но и пистолет Лео, на который он, не будучи гражданином Соединённых Штатов, не мог претендовать. Лео разрядил оружие и поставил его на предохранитель, только на таких условиях Абигайль допустила, чтобы пистолет отправился в ту же набрюшную сумку, где уже сидел её котенок. Малыш Тео был в восторге.

Надо сказать, что самобранчатый дар леди Абигайль перестал работать, когда её сумка оказалась занята младенцем. И впрямь, негоже материализовывать бутылку коньяку туда, где сидит возлюбленное чадо. Так что об этом приятном бонусе соседства с австралийской сумчатой сфинксой пришлось забыть. Впрочем, с некоторых пор Лео взял себе за правило не пользоваться неправедно добытым. То, что прибывало в сумке леди Абигайль, убывало в ближайшем магазине.

Таможенный офицер выполнил свои обязанности с надлежащей деликатностью, однако не без сомнения: Лео не производил впечатления человека, способного оплатить одиночный проезд в каюте на двоих. Лео выглядел как парень из простых, одетый в свой лучший, тщательно сберегаемый костюм. Офицеру тоже показалось, что место тому на остров Эллис в общую очередь. Тем не менее, документы его были в порядке, а это означало, что не стоит судить по одёжке. Возможно, это специалист, которому наниматель оплатил проезд.

— Мистер Мур, — спросил офицер, — въезжаете ли вы на территорию Соединённых Штатов на время или рассчитываете получить здесь работу и гражданство?

— Насчёт гражданства я бы решил позже, а работа… да, я рассчитываю найти работу.

— Если позволите дать совет, — сказал ему пожилой таможенник, — есть одно дело, куда берут смышлёных и… неброских. Если вдруг вам не представится лучшего варианта, обратитесь в нью-йоркское бюро Пинкертона. Они частники, но работают в том числе и на государство.

Брови его, похожие на двух мохнатых гусениц, на мгновение взметнулись вверх, потом вернулись на прежнее место, и Лео показалось, что офицер ничего ему не говорил. Сам офицер, несомненно, также стал бы все отрицать.

Сойдя на берег, он спросил у служащего в справочном бюро, как попасть на Гранд-Централ. Тот велел идти прямо по 42-й улице на восток до пересечения с Парк-авеню. Ну или ехать, но только прямо, потому что с «этих» станется возить кругами и содрать втридорога.

— Впрочем, — добавил он, — вы его увидите. Этакое монументальное здание с колоннами. Удачно вам добраться, мистер. Будьте осторожны, выходя за ворота порта на 11-ю авеню, мы зовем её «дорогой смерти», там ходят поезда.

42-я улица оказалась широкой, застроенной красивыми домами, освещённой в тёмное время суток, так что Лео выбрал пеший путь до вокзала, приобрёл в кассе билет в купе первого класса, чтобы Гамбонам не пришлось делить поездку с неожиданными попутчиками — могло выйти неудобно. Ехать им недалеко, в соседний штат, лишь немного на северо-восток, за ночь должны успеть добраться. Будь Жак-Луи один, он бы и на своих долетел.

Футляр с пишущей машинкой занял место на багажной полке, Жак-Луи уцепился за раму окна впечатляющими когтистыми лапами, Абигайль перебралась с его плеч в купе и заняла лучшее место на мягком диване. Жак-Луи втиснулся следом: вся комбинация очень его забавляла. Будучи холост, он не гнушался путешествовать на крыше поезда, а до Европы и вовсе добрался «четвёртым классом», в кочегарке, питаясь крысами. Он происходил из хорошей семьи, восходившей к первым поселенцам, прибывшим на «Мэйфлауэре», когда на родине пуритане начали борьбу с архитектурными излишествами, но легко проникся простотой студенцеского быта. Система параллельного сосуществования с человечеством, полагавшим, что в век науки всё познано и подчиняется рациональным законам, была у Гамбонов и подобных им отлажена превосходно. Жак-Луи за время пути морем порассказал об этом Лео достаточно. Впрочем, Жак-Луи явно считал Лео своим.

Свисток к отправлению стал для Лео сигналом покинуть поезд, и он остался в Нью-Йорке один, свободный от обязательств.

Прикинувшись только что сошедшим с поезда провинциалом, он подошёл к представителю агентства по найму квартир, имевшему стойку на вокзале, и поинтересовался, где бы ему снять недорогое жильё. Заспанный клерк, тупо моргнув на Лео и оценив его заштатный вид, посоветовал обратиться к Морин Хили на Уксусный Холм.

— Это в Бруклине. Можете взять такси, но если решитесь пешком — держитесь Второй авеню, на юг, до самого конца, и дальше в том же направлении — выйдете прямо на новый Манхэттенский мост. Пешеходы идут по второму ярусу. Перейдя мост, окажетесь в Бруклине, так примите сразу влево по Плимут-стрит, по ней доберётесь до Гудзон-авеню. Там все знают миссис Хили, она из старых, её семье принадлежит несколько домов, и она сдаёт жилье приезжим. Диаспора помогает новичкам. Должен предупредить, это ирландский район, там свои правила. Сумеете вписаться — ваше счастье. Но всё ж таки не Гарлем, там, представьте, чернокожий риэлтор своих собирает.

Поймать такси не составило бы труда, машины, несмотря на ночное время, проносились мимо центрального вокзала, но Лео, будучи практически налегке, внезапно решил идти пешком. Он обнаружил, что в Нью-Йорке на удивление просто ориентироваться. Стриты шли с запада на восток, авеню — с юга на север. Почти все были пронумерованы без затей. Возможно, дело в том ещё, что в последние несколько дней вокруг было слишком много транспорта, все рычало механическими голосами, и ему надоел запах угля и машинного масла. Бензин в этом смысле был ничем не лучше. Ночной город манил его, тем более, что это был совершенно новый город.

Новый город, новая земля, новые правила, ещё не обратившиеся в цепи. Новые надежды, не рассыпавшиеся разочарованиями. Лео любил гулять по ночному городу — он и в Лондоне это любил! — и его забавляла перспектива, сперва пересекши Манхэттен поперёк, тут же пересечь его вдоль. Ноги несли его сами, он вообще очень легко ориентировался, а ещё он привыкал к запахам Нью-Йорка. Гудзон, отсюда невидимый, пах совсем иначе, нежели Темза. Здесь было светлее, вероятно потому, что улицы были шире. Много места, здесь много места! Много неба, посеребрённого луной, и в этом свете тут и там над крышами кварталов поднимались странные для новичка металлические конструкции строгих форм. В свете луны они казались чёрными, как будто фон задника кто-то разграфил толстым карандашом. Лео сообразил, что это стальные каркасы высотных зданий, до поры мертвые в ночной тишине. С вершин этих конструкций время от времени срывались хищные птицы: видимо, они сочли эти новые утёсы пригодными для гнездования. Ночь давала Лео время пообвыкнуть, почувствовать Нью-Йорк, стирала с него труху провинциала. Здесь еще только застраивали, а в Лондоне, уже который раз ветхое сносили, и не раз ещё снесут. Лео, разумеется, знал про культурное наследие, но был далек от того, чтобы ставить его во главу каждого угла.

Наступление утра Лео почувствовал прежде, чем посветлело небо. Он уловил запах свежего хлеба: пекари просыпались раньше всех, а у него был в жизни и такой опыт. Он был на самой середине Манхэттенского моста, когда заря встала из моря Лео остановился, вдохнул полной грудью свежий ветер Атлантики и проводил взглядом величественное судно с чёрно-желтыми трубами2, проходившее в гавань. Вчерашний дождь закончился, тучи разошлись, стрижи чертили розовое небо, Нью-Йорк выглядел чисто отмытым, новеньким, и внезапно Лео всем сердцем ощутил себя спасённым во всех смыслах, включая библейский.

1 Жак-Луи Лафайет Гамбон — химера. Правда, не нотр-дамская, а с неоготического собора в Массачусетсе. Впервые появляется в повести «Рождество в Париже» из цикла «Хроники отеля „Уайтвуд“. Получал высшее образование, сидя на лицее Людовика Святого.

2 Судя по всему, Лео видит «Карпатию», черно-жёлтые трубы — отличительный знак компании «Кунард».

2. Уксусный холм

Никаких благих чудес Лео от ирландской общины не ждал, знал, что не к эльфам едет. Он только дождался, пока утро расцветёт, а улицы оживятся, потому что негоже беспокоить людей раньше, чем они проснутся и выпьют свой утренний кофе. Вообще эта часть города казалась ему более провинциальной, в строениях не было претензии и шика. Здания в три-четыре этажа росли вверх разве что вполовину лондонских доходных домов, характерной особенностью смотрелись чёрные зигзаги пожарных лестниц: было легко представить, как они дребезжат даже не под ногами, а под сильным ветром. Сейчас они были пусты, но вечером наверняка их обсядут подростки: несовершеннолетние парочки и пацаны, сбившиеся в компании… ладно, назовём вещи своими именами — в банды! Тесные проходы между домами выглядели как глухие тупики, заставленные мусорными баками. Крыши были плоскими, стены покрыты узнаваемым налётом угольной пыли. Пахло так, как пахнет в трущобах: ну то есть с канализацией тут не слишком. Что там в Гарлеме, от которого содрогался агент на вокзале, страшно подумать.

Пока Лео ждал созревания утра, он обнаружил в квартале церковь — ясное дело, католическую! — и созвездие лавчонок, и паб, и даже нечто, претендующее на название универсального магазина. Он выяснил, где находится прачечная, а рядом была баня: и это полезное знание, если окажется, что миссис Хили вместо ванны предпочитает всунуть на ту же площадь ещё одну койку, которую можно сдавать. Тут, кстати, особняком стояло отделение банка, а на берегу Ист-Ривер плескалась вполне себе портовая жизнь, ютившаяся под боком грандиозной манхэттенской гавани.

Миссис Хили оказалась миниатюрной брюнеткой, её ирландские корни выдавали только ощущение бешеной энергии, зелёные глаза и жёсткие скулы. Деловая хватка у нее — впору управлять лесопилкой. В булочной, где Лео предварительно справился о ней, её назвали «вдова Хили», с той недружелюбной интонацией, которая повсюду сопровождает успешную самостоятельную женщину.

Одна такая женщина сыграла огромную роль в жизни Леонарда Мура, воспоминания о ней наполняли его душу теплом и внушали уверенность, что он справится. В общем, чувством своей спасённости он был обязан именно Грейс Уэйнрайт. Чудо не повторится дважды, он знал это наверняка и не стал бы ждать чуда ниоткуда. Он взрослый мужчина с исключительными профессиональными навыками — ладно, не будем о тех навыках! — но чудеса лучше пусть будут в помощь одной храброй восемнадцатилетней сироте, Иезавель Гутрунсдоттир1, у которой, как он слышал, нынче процветающий музыкальный салон в Зальцбурге. Лео мельком улыбнулся воспоминанию: на самом деле ему не так много выпало в жизни счастливых моментов, и тем дороже он ценил их, и тем бережнее хранил.

— Скажите мне вот что, мистер Мур, вы ведь не рассчитываете взять в аренду комнату для её последующей пересдачи?

— Вообще-то нет, мне просто хочется иметь свой угол. А что, так часто делают?

— О, когда вы сходите с парохода, вы все думаете, что найдёте здесь работу и будете процветать. Когда розовые мечты увядают, начинают сдавать свои комнаты, меры не зная, и на каждом квадратном метре спит человек, причем днем один, а ночью другой. И среди всего этого кошмара ещё и дети, которые здесь, я вас уверяю, вовсе не цветы жизни, а для своих родителей — просто наглые прожорливые птенцы. Ни о каких библейских ценностях речи не идёт.

— А сама вы этот бизнес не практикуете?

Будучи спрошена в лоб, вдова Хили возмущенно фыркнула, но Лео продолжал держать своё самое кроткое лицо, а домовладелица привыкла, что её слово тут последнее, и что зависимые от её милости тушуются раньше.

— Ладно, — она прихлопнула ладонью стол, — есть разные дома, где у меня разные правила. Вы, я так понимаю, претендуете на чистое жильё.

— Мне и ванна в комнате не помешала бы.

— Господи помилуй, с такими запросами вам на Манхэттене селиться!

— Я бы и не против, но мне не рекомендовали Гарлем.

Миссис Хили хмыкнула, оценив юмор, и, взяв из ящика ключи, вышла из-за стойки. Идти не пришлось далеко, едва через дом. Четыре этажа, красный кирпич, ржавые, расхлябанные ступеньки пожарной лестницы. Поднялись на самый верх, прошли по коридору до самого конца, и миссис Хили отворила ключом двери угловой комнаты.

— Ну смотрите, мистер Мур, подойдёт ли вам.

Лео огляделся. Комната, кровать, стол. Справа от входа за занавеской и вправду обнаружилась ванна. Окно выходило в торец здания, через небольшой тупичок, заставленный мусорными баками и запертый решетчатой калиткой, стоял такой же дом. Под окном была площадка пожарной лестницы, она как будто приглашала к прогулке. К ночной прогулке!

— Это плюс или минус? — осведомилась миссис Хили.

— Это не помешает.

Она состроила скептическую мину.

— Как знать. Некоторым не по нраву. Говорят, добавляет тревожности.

— Что, подростки по ночам шастают?

— Добро бы подростки. Коты! Орут что ни ночь. Жильцы пробовали гонять — только разбегаются.

— Ясно. А что ж такие хоромы пустуют, как ради меня их придерживали? Отчего прошлый жилец съехал?

Очевидно, это был неудобный вопрос для вдовы Хили.

— Полиция долго не позволяла снова сдать эту комнату, — призналась она. — Последний жилец переехал в Синг-Синг, а оттуда, как обещают газеты, отправится прямо на стул, и вы знаете, за что туда сажают.

Лео не знал, но предположил, что за убийство с отягчающими.

— Нет, — сказал он. — Я не буду смотреть в эту сторону.

1 Иезавель Гутрунсдоттир — один из основных персонажей повести «Тайны отеля „Уайтвуд“ и главная героиня повести „Филиал“, первой в цикле „Хроник отеля „Уайтвуд“.

3. Тихая контора с громким именем

Большую часть этого дня Лео проспал, потому что ночь выдалась активной. К тому же ему было важно понять, может ли он спать в этом месте, или что-то не так. Благодаря тому, что комната была последней по коридору, мимо неё не так уж много ходили. Сквозь сон он слышал, как бряцали крышки баков, потом несколько раз лязгнули ступеньки пожарной лестницы. Гудзон-авеню текла внизу, сопровождаемая привычными звуками большого города. Лео не был избалован, ему ничто не мешало. К вечеру выбрался из своего логова, прогулялся, оценил, как выглядит квартал по окончании рабочего дня. Перекусил в дешевой забегаловке, где не бросался в глаза.

Когда сгустилась ночь, сна у него не было ни в одном глазу. Солнце укатилось за город, последние лучи золотили океан, на улицы — и на лестницы! — выбиралась молодежь. Лео показалось, что перед ним чисто нью-йоркское ухаживание — когда девушка и парень проводят время на пожарной лестнице, вместе говорят или молчат, делятся проблемами в семье или планами на жизнь. Завтра его ждал ответственный день: не имело смысла откладывать трудоустройство.

Он вымылся в воде, нагрев которой оставлял желать лучшего, и почистил свой лучший костюм, заодно отметив, что его комната вовсе не выглядит неприступной крепостью: проникнуть сюда при желании можно и через окно, с лестницы, и из коридора, подобрав ключи или сломав замок. Проникнуть-то можно, а вот спрятаться негде. В целом Лео полагал, что местной уголовной мелюзге он не по зубам, а крупную рыбу ему заинтересовать нечем.

Нынче утром он отправился длинным путём, потому что Нью-Йорк всё ещё очаровывал его. Он отдал дань уважения Бруклинскому мосту, потому что тот был чудом света, пока его не вытеснили с пьедестала другие чудеса, вышел на Бродвей в самом его начале и двинулся на север. В те времена начало Бродвея в народе именовалось «пароходной милей», потому что на Манхэттене заправляли гигантские трансатлантические компании. Лео миновал помпезное десятиэтажное здание с колоннами, Боулинг Грин Билдинг, в котором свила гнездо штаб-квартира «Уайт Стар Лайн», на пароходе которой он сюда прибыл. Следом на той же стороне улицы на бронзовых дверях было отчеканено «Кунард». Архитектура подчёркивала величие империи — владычицы морей — и недвусмысленно намекала на преемственность власти.

Между прочим, тут самом разгаре была предвыборная президентская гонка: явление, совершенно чуждое британцу. Отовсюду с витрин, афишных тумб и столбов смотрели фотографии кандидатов: чтобы быть в потоке жизни, Лео присмотрелся. За приз сражались некто Уильям Тафт, действующий президент США, некто Теодор Рузвельт, предыдущий президент, и губернатор штата Нью-Джерси Вудро Вильсон — единственный, кому еще не доводилось посидеть в этом кресле. Вильсон был демократ, остальные — республиканцы, и неискушённому Лео Муру это не говорило ни о чём. Следовало разобраться.

Взгляд его без интереса скользил по афишам многочисленных театров: эта сфера была ему чужда, и он совершенно не ожидал, что когда-нибудь его жизнь изменится. В конце концов, если бы он решил искать успеха в театре, стоило ли покидать Лондон?

Подходя к нужному адресу, Лео почистил обувь: он сообразил, что работодатель обратит на это внимание, и что обувь скажет о нём больше, чем «его лучший костюм». С видом полной невозмутимости и с чувством полной правоты Лео Мур вошёл в здание, на котором во всю ширину фасада на уровне четвёртого этажа простиралась вывеска «Агентство Пинкертона», Бродвей, 57.

Клерк, ведавший персоналом, не очень-то обрадовался новому лицу.

— Вообще-то мы не принимаем кого попало с улицы, — дежурно сообщил он. — Обычно мы сами предлагаем сотрудничество людям, которые нас так или иначе устраивают. У мистера Пинкертона строгие правила, а мы ничего о вас не знаем.

Лео вполне отдавал себе отчет в том, что его желание работать на Пинкертона было дерзостью, но, с другой стороны, если он не понёс наказания за прежнее, это не значило, что он не желал искупления.

— Уверен, — невозмутимо произнёс он, — агентству не составит труда выяснить моё прошлое, запросив Скотленд Ярд.

А то, что Скотленд Ярд ничего не знает о Леонарде Муре, не делает чести Скотленд Ярду.

— Мы, несомненно, сделаем это, — парировал клерк, — если наш интерес к вам побудит нас предпринять подобный шаг. Расскажите, кем вы работали и что умеете.

— В ранней юности я работал у пекаря и сохранил кое-какие навыки. Последний мой работодатель был настолько добр, что хвалил мою выпечку.

— Ну, пекарь… сейчас у нас проблемы с профсоюзами, возможно, мы могли бы пристроить вас в качестве информатора. Но, право, лучше бы у вас был опыт работы на железной дороге, на судоверфи или ещё где-нибудь в ответственной сфере.

— Я понимаю и говорю по-японски.

— Простите?

— В течение года я был личным телохранителем генерала Сигэно Итиро1.

— Вы можете это подтвердить?

Лео, чья очередь была выкладывать на стол крупные карты, вынул из кармана письмо.

— Это личная рекомендация генерала Итиро.

— На японском, конечно? — уточнил клерк, всё ещё подразумевая какую-то шутку.

— Зачем же? Генерал прекрасно говорил и писал по-английски, и эта рекомендация, по его мнению, была лучшим вознаграждением за оказанную ему услугу.

— Подождите, мистер Мур, — клерк с неожиданной торопливостью вскочил со своего места и исчез за дверью. Вместо него нарисовалась приятная барышня, предложившая соискателю кофе. Лео как раз с ним покончил, когда клерк вернулся в сопровождении начальства: крепко сбитого господина с каштановой бородой, обрамлявшей круглое лицо. Весь его вид выражал спокойную рекламную уверенность.

— Это Леонард Мур, сэр, я говорил о нём.

— Мистер Пинкертон2?

Внук основателя агентства протянул руку для пожатия: это явно было хорошим знаком.

— Могу я узнать, мистер Мур, какого рода услугу вы оказали генералу Итиро?

— Я помог ему умереть.

Пауза.

— Генерал умер по своей воле, не найдя более убедительного способа протестовать против политики своего государства и императора. Он обставил свою смерть в соответствии с традицией.

— Ненавижу японцев, — пробормотал клерк. Лео пожал плечами. Он тоже не очень-то их любил, включая страну и культуру.

— Его нельзя в профсоюз, — сказал Пинкертон. — Мы не можем разбазаривать такие дефицитные кадры по мелочи. Считайте себя принятым, но… ждите. Мы найдём для вас работу. Да, вы стрелять умеете?

— У вас ведь есть здесь тир? Если вы найдёте для меня пистолет, — о том, что у него есть свой, заикаться пока не стоило, — я покажу вам всё, на что способен3.

— А пойдёмте! — внезапно развеселился Пинкертон. — Удивите меня!

* * *

Лео не покинул нью-йоркский офис Пинкертона, пока его не внесли в платёжную ведомость. Алан же Пинкертон демократично уселся в кабинете кадровика и, попивая кофе, продолжил тему.

— Прикажете телеграфировать в Скотленд Ярд, босс?

— Непременно. Вот что я называю идеальным агентом, Ларри. Такая фигура — и без прошлого? Это слишком большая удача, чтобы здесь не было подвоха.

— И покерфэйс?

— Вот именно. И покерфэйс. Хоть сейчас выводи его на работу на высшем уровне: очень уместно он этого покойного генерала ввернул. Мол, есть опыт работы в верхах. А что, если это и есть цель?

— Какая-то очень уж скользкая рекомендация, вы не находите, босс? Помог умереть предыдущему нанимателю!

— Наоборот, Вимс. Это у них высшая степень доверия. Хоть сейчас отправляй этого молодца в охрану президента.

— Вот как. А кто у нас президент?

Пинкертон довольно ухмыльнулся.

— Это хороший вопрос. Это лучший вопрос, Вимс. Мы с вами сейчас вроде как в напёрстки подрядились играть: в чью охрану мистера Мура ставить не стоит. Забавно, верно?

— Как вы смотрите на политическую ситуацию, босс? Не может же быть, чтобы победил этот Вильсон, со времен войны не было, чтобы демократ победил.

— Да и не было бы, пожалуй, если бы Рузвельт не выдвинулся. Он отнимет голоса у Тафта и разобьёт сумму надвое. И будет у нас президент-демократ, вот увидите. Ха, вот не удивлюсь, если наш загадочный мистер Мур работает на Рузвельта!

1 Эта история подробно изложена в повести «Тайны отеля „Уайтвуд“.

2 В 1912 м году агентство Пинкертона возглавлял внук основателя, также Алан Пинкертон, которого называли Алан II. Однако человек, только что вошедший в сюжет, похож скорее на его легендарного деда. Ведь это «Уайтвуд».

3 Согласно «Тайнам отеля „Уайтвуд“ Лео попадает в цель в падении, в прыжке и в развороте.

4. Приличное общество

— Кто-нибудь знает, куда нас везут?

Этот вопрос, заданный в скученной темноте, где остро пахло шерстью, мочой и страхом, где все орали, кто во что горазд — тоже от страха, может, и выдавал новичка и идиота, но на мгновение привлёк к себе общее внимание, словно заставил разделиться на «нас» и «не нас», на общность равных, попавших в общую беду, против враждебного мира.

— К скорняку, со всей вероятностью, — буркнул кто-то в глубине. — Кошачий мех — это у них вроде норки для бедных. Стригут, красят — и вуаля, любая продавщица чувствует себя кинодивой. А если еще и дура попадётся, которая думает, что ей вправду норку продали, так вообще одна сплошная выгода. Мир жесток.

В этом последнем Лео Мур не сомневался.

— Или к больничку для опытов, — предположил сосед слева. — Лично я предпочёл бы скорняка, по крайней мере, это будет быстро. А в Чайна-тауне нашего брата вообще едят…

Фургон трясло, видимо, это был самый дешёвый автомобиль с дрянными рессорами. Возможно, и сам этот ночной ловчий бизнес не слишком ладил с законом.

— О боже, — задушено просипели от дальней стенки, — я вообще домашняя. На мне ошейник есть!

— Срежут твой ошейник, мяукнуть не успеешь, и не докажешь никому, — это снова циник с левого борта. — Сидела бы дома, сестра, раз такая домашняя.

— Да я и сидела, но как тут усидишь, когда такая луна…

Общий вздох подтвердил — как тут усидишь? На минуту прервавшийся смертный вой вновь обрушился на душу. Фургон был переполнен.

— Что, — шепотом сказал Лео соседу-фаталисту, — если я вытащу нас отсюда? Нас всех?

— Серьёзно? Ну попробуй. У них лапа… рука, то есть, набита. Умеют доставать нашего брата так, что всем вместе не ломануться в открытые двери, и когтями тоже не достать. Так-то да, если есть разумный замысел, мы поддержим, мы же тут все в одном мешке. Меня зовут Кувыркейт1, я ходил боцманом при покойном Тигрорыке. Слыхал о таком?

— Не приводилось, но уверен, вам есть, чем гордиться.

— Фартовый был капитан, убили его в Сиаме. В тот день на радостях местные власти аж выходной объявили, можешь представить, что за масштаб был у Тигрорыка. Я был на берегу в увольнительной, а Тигрорык… Тигрорык был с дамой. Собственно, от Куроедди я и знаю подробности. Ну ладно, если выгорит, я ещё расскажу эту историю. Что нужно делать?

— Давай подумаем. Для вивисекторов мы нужны живыми, этот вариант меня беспокоит меньше. А для скорняка достаточно кота, умершего недавно. В этом случае они могут пустить нам газ. Скажите кошкам, пусть проверят кузов на наличие небольшого круглого отверстия: в него могут вставить шланг с выхлопной трубы. И посмотрите под собой какие-нибудь тряпки, мусор, что угодно, чем мы можем заткнуть дыру изнутри. В крайнем случае — лапой заткнём.

Некоторое время среди пленных царила ожесточённая возня. Сыскалась пара подозрительных отверстий и пара старых перчаток: видимо, когда-то с их помощью из кузова доставали кошек. Лео хищно усмехнулся и велел за отверстиями следить: если из них послышится хоть малый звук — а насчёт звуков мы собаку съели! — и покажется шевеление шланга, немедленно затолкать туда перчатку, а по возможности ещё и сверху сесть. И всем замолчать, прикинуться мёртвыми. Нет, не сейчас, а только когда они будут уверены в себе. Да, потом будет тошнить от этой дряни, но это лучше, чем сдохнуть. Долго они газ пускать не станут, им дорог бензин. И станем всё же надеяться, что это будет не газ.

— Всем отойти. Они, кто бы они ни были, должны взять меня первым.

* * *

Спустя четверть часа Лео Мур в облике человека снял с фургона наружный запор, и пёстрая волна освобождённых пленников хлынула наружу, растекаясь по улицам ночного города и оглашая их воплями пережитого ужаса и благодарности судьбе. Кувыркейт, оказавшийся одноглазым угольно-чёрным котом, выразительно спрыснул из-под хвоста распростёртое тело живодёра.

— Вот значит как, — сказал он. — Сказал бы, что удивлён, но особо некогда. Ты, значит, можешь оборачиваться в этих. Удобное знакомство. И полезное. Стало быть, за мной должок. Ты куда теперь?

— Мне в таком виде идти по городу будет неудобно, — признался Лео. — Даже ночью. Я уж лучше на своих четырёх, зато в шкуре.

Он перекинулся обратно в кота. Кувыркейт внимательно проследил процесс.

— Ясно, — сказал на это бывший боцман. — А котом ты тут ничего не знаешь, хотя с этой ночи ты уже легенда и герой-заступник, хоть комикс про тебя рисуй. Про летучую мышь же нарисовали2. Никто из наших нынешних молчать не станет, ты уж поверь. Пожалуй, я могу тебе помочь с этой… как её по-вашему? С социализацией!

— Был бы очень признателен, — пробормотал Лео, проныривая следом за Кувыркейтом сквозь прутья оград, протискиваясь между мусорными баками и взлетая с их крышек на верх каменных заборов. Они струились сквозь ночь, и ночной кошачий Нью-Йорк безукоризненно вписывался во внутреннюю лоцию Лео, как днем — дневной человеческий.

* * *

Человеческая система оценки Лео Мура определила этот квартал как приличный, здесь не квартиры сдавали покоечно, а целые маленькие домики. Кувыркейт просочился под ворота одного из них, сдавленно мяукнул как будто не своим обычным хриплым голосом. Через лаз во входной двери на крыльцо вышла мелкая серая кошка. Её силуэт по контуру обвело светящимся ореолом, и она ни с того, ни с сего показалась Лео самым волшебным существом в Нью-Йорке.

— Здравствуй, Гризабелла3, — сказал боцман. — Том дома? Он ещё не спит? Он нас примет?

Хозяйка деликатно лизнула лапку.

— Ты не один?

— Это мой друг, и завтра ты услышишь о нём больше, чем оно было на самом деле. Завтра все наши будут говорить только о нём, даже Второзаконие4 заинтересуется. Думаю, Том рад будет с ним пообщаться.

— Если он вроде Мангоджерри и Рамплтизера5, Кувыркейт, то пообщаться он будет, конечно, рад, но вот в доме терпеть…

— Не волнуйся, Гризабелла, у него есть свой дом. Если ты нас проведёшь и разбудишь Тома, точно никто не останется внакладе.

— Том не спит, — сказала Гризабелла. — Том пишет стихи. Заходите, но только ведите себя пристойно.

В этот момент она живо напомнила Лео вдову Хили.

— Кто такой этот Том и можно ли ему доверять? И вообще, это человек или кот?

— Он вобрал в себя лучшее от тех и этих, — ответила Гризабелла. — Это мой человек, и я должна беречь его и заботиться о нём, потому что… ну, сами увидите. Он сущее дитя! Он пускает в дом котов с улицы.

На этом они вошли в столовую, где молодой человек в пижаме и халате что-то писал при свете электрической лампы. При виде гостей Гризабеллы он улыбнулся, назвал Кувыркейта по имени и помахал всем рукой. Гризабелла проводила обоих к гостевым мискам. Лео, однако, на еду не посмотрел, а сел посреди комнаты, обвившись хвостом и всем своим видом приглашая хозяина к диалогу.

1 Боцман Кувыркейт, пиратский капитан Тигрорык, леди Куроедди — персонажи кошачьего цикла Т. С. Элиота.

2 Сознательный анахронизм: Бэтмен появился только в 1939 м году.

3 Кошки по имени Гризабелла у Элиота нет, она появляется только в мюзикле «Кошки», поставленного по мотивам цикла.

4 Второзаконие — кошачий патриарх, слово которого закон в кошачьем обществе.

5 Оба кота — персонажи цикла Т. С. Элиота.

5. Старый Опоссум: молодые годы

Четверть часа спустя Лео, предупредительно облачённый в халат с хозяйского плеча, сидел в кресле напротив восхищённого Тома и отвечал на его вопросы. Том даже предложил ему чаю, и после ночного приключения это оказалось более чем уместно.

— Две вещи властвуют моей душой неизменно, — сказал Том.

— Эээ, — блеснул Лео, — звезды над головой и нравственный закон внутри?

— О нет, это слишком возвышенно, слишком по-немецки и слишком Кант. Англия1 и кошки — вот любовь всей моей жизни. А вы, мой друг — вы ведь позволите так вас называть? — в одном лице воплощаете то и другое. Удивительная ночь!

На взгляд Лео этот Том был слишком наивен и слишком восторжен, и слишком богат, чтобы в свои годы постичь суровую изнанку жизни. Том бы не понял, пожалуй, что он, англичанин по происхождению, склонен так же восторгаться Новым Светом. Но, пожалуй, чтобы довериться, не нашлось бы никого лучше Тома. Кувыркейт, сдав нового знакомца в надёжные руки, свернулся клубком на ковре и прикинулся спящим. Лео не дал бы и цента за его искренность.

— Итак, дорогой друг, как же вас зовут? Потому что у настоящего кота три имени. Леонард Мур — так назвали вас люди, но кошки, насколько мне известно, не придают особого значения человеческим именам, эти имена не признаются в сообществе. Как ваше второе, кошачье имя? Не может быть, чтобы у столь значительной персоны не было настоящего имени.

Лео задумался.

— А чего, как вы думаете, может ждать от меня сообщество?

Том слегка замялся. Он никогда не решился бы вести подобные разговоры с человеком своего круга, а напротив него, как ни крути, сидел человек… Но этот человек со всей очевидностью был котом. И даже если вся эта сцена вдохновлена шалостью повелительницы снов, воспетой Шекспиром, то право ночной фантазии позволяло Тому выйти за суровые границы пуританского вероисповедания.

— Полагаю, они ждут Спасителя, — мягко сказал он. — Им нужен заступник. Своего рода Мессия.

— Я слышал, в Штатах действует Общество защиты животных, в пределах штата Нью-Йорк располагающее официальными полицейскими полномочиями, и есть закон против жестокого обращения2.

Том пренебрежительно махнул рукой.

— Всё, что есть, могло бы быть гораздо лучше. Закон-то и у вас в Англии есть, много ли от него толку?

— С ним лучше, чем без него, но, в любом случае, это право, дарованное с позиции силы.

— То, что случилось с вами сегодня: вы рассчитываете на возмездие?

Лео помолчал, думая о большем, чем мог предположить Том.

— Объявлять войну я не намерен, потому хотя бы, что в этой войне проиграет моя сторона. Человек преуспел в истреблении биологических видов. Одни лишь крысы могут ему угрожать, но в этом противостоянии я на стороне человека. Но тот адрес я запомнил, а с остальными адресами, я надеюсь, поможет мне сообщество. Этот бизнес должен восприниматься как порочный, он должен угаснуть как невостребованный. И люди должны сделать это своими руками. В этом направлении я бы приложил усилия.

— Простите, я не спросил: возможно, вы верующий, и я невольно задел ваши чувства?

Этот вопрос вновь поверг Лео в замешательство. По иронии судьбы он действительно был верующим, но, вынужденный совмещать понятия греха и раскаяния с бывшей профессией и новой натурой, чувствовал себя на скользкой поверхности.

— Ладно, — сказал Том, — давайте считать, что я увлёкся и использовал неподходящие термины. О том, в каком качестве вас примет сообщество, вам лучше объяснит Второзаконие: полагаю, он подберёт более верные слова. Но ваше второе имя…

— Я вижу, у вас уже есть идея на этот счёт?

— Есть, — подтвердил хозяин. — Но я не уверен, что вам это придётся по вкусу. Как насчёт Макавити? Мне кажется, оно звучит представительно и по-британски.

— А третье имя? Откуда берётся оно?

— Третье имя каждый кот даёт себе сам, с этим именем кот разговаривает, находясь наедине с собой, погружаясь в мистическое самосозерцание. Вы погружаетесь в мистическое самосозерцание?

— Эээ… возможно, — не стал отрицать Лео, — но я не подозревал, что это так называется. Хорошо, пусть будет Макавити: я пока не знаю, какой шлейф будет у этого имени.

— Мы выясним это вместе, — предложил Том. — Надеюсь, вы ещё посетите меня и поделитесь вашими историями? Конечно, если откровенность не повредит вашим планам?

1 Американец по происхождению, Томас Элиот был убеждённым англоманом и впоследствии эмигрировал в Соединённое Королевство.

2 Согласно информации, полученной от Анны Оуэн, американское Общество по предотвращению жестокого обращения с животными создано Генри Бергом в 1866 году (а английское — в 1824 м, Ричардом Мартином, Уильямом Уилберфорсом и Артуром Брумом, для сравнения — акт Роберта Пиля о полиции Лондона относится к 1829му году, а создание централизованной полицейской службы — к 1850ому, это была первая правоохранительная служба Великобритании).

6. "Мы никогда не спим!"

Молодая женщина сидела напротив Алана Пинкертона: приятное круглое лицо, каштановые волосы, спокойные манеры без особой претензии на изящество. Главным её достоинством была наблюдательность, и ещё — умение не привлекать к себе внимание.

— Мы проверили ваши сведения, мисс Уорн1, — сказал босс. — Похоже, вы были правы, и нам даже удалось убедить президента принять рекомендованные вами меры предосторожности. К сожалению, он категорически отказался отменить поездку, но, не будь он храбр, он не был бы самим собой. Так что безопасность первого лица в государстве в наших руках, и я готов выслушать ваши предложения.

Мисс Уорн кивнула, она была сама сосредоточенность. Она прекрасно понимала, что вся её карьера зависит от этого дела.

— Дикси2 планируют атаковать во время пересадки президента в Балтиморе. На пути следования президента будет инсценирована уличная драка, когда экипаж в ней увязнет, а полиция будет отвлечена беспорядками, президент будет убит. Самая большая проблема, насколько я понимаю, сам президент.

Алан Пинкертон пользовался полным доверием своего президента и рассчитывал, что сумеет убедить его прислушаться к доводам здравого смысла. Помимо дружеских отношений на его руках был контракт, который поручал безопасность президента агентству, так что и его собственная карьера стояла на кону.

— Скажите, мисс Уорн, вы вполне доверяете мистеру Муру? Не сложилось ли у вас впечатление, что он ведёт двойную игру? Не может ли быть так, что доставленные им сведения — это только способ войти в элиту нашего сыска и, может быть, вплотную подобраться к президенту? Что, если именно мистера Мура мы должны опасаться в первую очередь? При поступлении на службу он продемонстрировал весьма впечатляющее владение стрелковым оружием.

— Случись такое, это было бы очень досадно. Мы проверили информацию о Балтиморе по другим каналам, она подтвердилась, вы сами, босс, начали с этого разговор. Связи мистера Мура могут оказаться полезными, я бы хотела привлечь его к предстоящей операции. К тому же он будет у меня на глазах. Если вы настаиваете, мы поставим условие, чтобы на момент операции при нём вовсе не было оружия. Или поручим ему наружное наблюдение, чтобы он видел картину издали, но не находился в непосредственном контакте с президентом?

— Пригласите его, — распорядился Пинкертон.

Лео вошёл и сел, спокойно ожидая распоряжений.

— Я хотел бы знать имя вашего информатора, — прямо сказал босс.

— Пожалуйста. Его зовут Скимблшенкс, он внештатный служащий железнодорожной компании3. С вашего позволения, он окажет нам поддержку во время переезда.

— Ему придётся заплатить?

— Он сделал бы это по дружбе и из правильно трактуемых гражданских чувств, но деньги никогда не лишние.

— Я больше верю в платные услуги, вы уж не обессудьте. Если кто-то оказывает помощь по доброй воле, всегда остаётся шанс, что ему платит противная сторона. У вас свои тайны, Мур, — прямо сказал Пинкертон. — Ваше участие в этом деле кажется мне сомнительным. Обычно мы не играем на таких условиях. Что, если вы агент Барнса4 и заинтересованы в том, чтобы мы провалили дело?

— Ваше право, босс. Однако мои тайны я использую к вашей выгоде и, честно говоря, я бы хотел получать своё жалование на постоянной основе и как можно дольше. Иначе я не представляю, как вас убедить. Если я вас подведу, в ваших силах сделать так, что я нигде не найду законную работу по моему профилю. Если, конечно, я не сверхъестественное существо.

Он улыбнулся.

— Ладно. Мисс Уорн ручается за вас, а мисс Уорн доверенный агент. Подождите в приёмной.

Лео вышел. По лицу Пинкертона было видно, что развитие ситуации ему не нравится, он не контролировал его.

— Итак, Кейт, как вы планируете перевезти Эйба через Балтимор?

— Без привлечения постороннего внимания. Без какой-либо охраны, под видом частного лица. Парик, грим.

— Президента легко узнать по фигуре, осанке, походке, жестикуляции. У него запоминающаяся манера.

— Я это продумала. Президент будет в инвалидной коляске, с пледом на коленях. Я буду сопровождать его под видом сестры.

— Мистер Мур?..

— Будет поблизости. В Балтиморе мы воспользуемся обычным наёмным экипажем.

— И вы полагаете, что этот маскарад полностью исключит любую опасность для президента?

— Ну разве что ещё один штрих, нечто исключающее представления о президенте…

— Вы точно не хотите нарядить Эйба старой дамой?

— Нет, на такой ущерб репутации первого лица я бы не пошла. Он бы и сам не согласился. Всем известно, что президент терпеть не может кошек. Так вот, на коленях у него будет сидеть кот5. Ваше дело, босс, уговорить президента.

— Ну да, — буркнул босс. — После того, как мы начали нанимать на службу женщин, китайцев и негров, взять кота — закономерный шаг. Простите, что говорю об этом, мисс Уорн, но если выяснится, что вы спите с этим Муром, это не пойдёт вам на пользу.

Взгляд Кейт Уорн стал ледяным, но никак иначе она не позволила выразиться своему гневу.

— Босс, во время этой операции я вовсе не собираюсь спать!

1 Кейт Уорн — первая в мире женщина-агент. Пинкертон нанимал женщин и представителей национальных меньшинств, потому что общественное мнение не считало возможным использование их на этих должностях. Кейт Уорн сыграла главную роль в предотвращении покушения на Линкольна в Балтиморе в 1861 году, благодаря мисс Уорн девизом агентства Пинкертона стало выражение: «Мы никогда не спим».

2 Дикси — прозвище уроженцев южных штатов, так же, как янки — уроженцев северных.

3 Скимблшенкс (встречаются разные транскрипции и даже переводы этого имени) — персонаж Т. С. Элиота, железнодорожный кот.

4 Агентство Барнса — конкуренты Пинкертона, некоторые источники утверждают, что Барнс был склонен к провокационным и противозаконным методам ведения сыска куда более, чем Пинкертон.

5 Нелюбовь Линкольна к кошкам и присутствие кота в балтиморском деле — единственные фантастические допущения данного отрывка.

7. Избирательная программа Макавити

Белый дом наводнили кошки. Даже за обеденным столом и в присутствии официальных лиц кошка по имени Табби сопровождала президента, и он кормил её кусочками мяса с её собственной золотой вилки. Разумеется, это был способ эпатировать окружающих, потому что саму Табби мясо интересовало куда больше вилки. Но Табби не была единственной. Кошки обжили дом и сад, они стали частью ближнего круга, они присутствовали на каждой официальной встрече. Такое ощущение, будто они этого Линкольна и выбрали. Пинкертон с удивлением узнал, что это — его кошки! Но, в конце концов, если бюджет Соединённых Штатов оплачивал содержание элитного подразделения преторианцев, было глупо против этого возражать. К тому же профсоюзы доставляли Пинкертону столько головной боли, что он был рад вовсе не думать ни о каких кошках. Пусть президент о них думает, если ему войны с дикси недостаточно!

Апофеозом этой истории — всей этой истории! — стало покушение в Театре Форда 14 апреля1 1865ого, когда исполненный пафоса Джон Уилкс Бут ворвался с пистолетом в президентскую ложу, готовый сыграть главную роль своей жизни, но споткнулся об Аспарагуса2, кота, жившего при театре, и был обезврежен охраной президента. После минутной заминки спектакль «Наш американский кузен» был продолжен, и президент весело смеялся над перипетиями комедии. Происшествие сочли незначительным.

Лео Мур долго рассматривал фото «старины Эйба» анфас и в профиль и высказал осторожное, ничем не подтверждённое предположение насчёт того, что «возможно, мы многое о нём не знаем3„.

В этот период своей жизни Лео много ездил по стране, сопровождая президента и прочих, кого ему поручало агентство, и он не особенно обращал внимание на смену имён и лиц. Он побывал в Вашингтоне и Филадельфии, в Бостоне и в Чикаго, ведь именно в Чикаго располагался головной офис агентства. Как Леонард Мур он был всего лишь одним из многих, хорошо выполнявших свою работу: его скромное обиталище на Уксусном Холме украсилось помещёнными в рамки благодарственными письмами Гарфилда и Мак-Кинли. Но как Макавити он играл совершенно иную роль.

Благодаря связям Скимблшенкса на железной дороге, Макавити получил поистине федеральную известность. В каждом городе организовывались встречи: сперва Макавити знакомился с местной публикой, а после выслушивал их пожелания и чаяния, а однажды сурово и публично осудил действия кота, сознательно затолкавшего дохлую крысу в дымоход человеческой семьи. «Это не наш путь», — сказал он. Томас, к которому он продолжал наведываться в Нью-Йорке, пребывал в совершеннейшем восторге и сделался его добровольным летописцем. Фантастичность историй, выходивших из-под его пера, ничуть его не смущала.

В Нью-Йорке Макавити считали местным уроженцем и числили своим, ведь именно в Нью-Йорке, фигурально выражаясь, зажглась его звезда. Здесь его встречала самая восторженная публика, но она же была и самой требовательной.

— Итак, народ, — вопрошал он, — чего вы от меня хотите?

Весь огромный подвал, бункер или заброшенный цех наливался глубинным нутряным вдохом, а на выдохе хором исторгал единое:

— Печёнки!

* * *

— Ваш конкурент из Майами сделал сильный ход: он пообещал в случае победы истребить всех собак и мальчишек, а все домохозяйства обложить данью.

— Как он намеревается это осуществить?

— Помилуйте, Макавити, не будьте так наивны! Кто же собирается осуществлять предвыборные обещания?

Эту беседу претендент вёл наедине, против него в комфортной позе расположился Бастофер Джонс, упитанный чёрно-белый кот, проживающий при элитном нью-йоркском клубе Никербокер. Бастофер считался среди своих знатоком Процедуры и испросил аудиенцию по всем правилам.

— Даже если не брать во внимание невыполнимость его фантазий, моя программа рассчитана на сосуществование видов.

— Но вы же признаёте месть, надеюсь? Потому что иначе едва ли вам удастся убедить сообщество в том, что вы радеете ему на благо.

— Признаю, но только когда она направлена непосредственно на виновное лицо. Никаких насильственных и противоправных действий против семьи или вида в целом, я буду добиваться непременного общественного осуждения подобных действий. И, ради разнообразия, я не собираюсь давать сообществу невыполнимых обещаний. Вот взять хотя бы печёнку…

— И где же вы собираетесь её взять?

— Там, где она есть. Я видел человека с тележкой, он развозит печенку и кидает куски кошкам, за которых платят хозяева4. Нам всем надо сделаться в его глазах хозяйскими кошками. Это упирается только в деньги.

— Нам нужен постоянный источник дохода, — сказал Бастофер. — Почему бы нам не издавать газету?

Макавити от неожиданности икнул.

— А что вас удивляет? Кто в любом городе первым узнаёт новости? Кто способен проникнуть в любую дыру? Или ты сомневаешься в журналистских талантах Мангоджерри и этого его непроизносимого приятеля, Рампл… тизера, кажется? По оперативности мы дали бы сто очков форы «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост». Я бы предложил детективное агентство, но мне кажется, что газета доходнее.

— Это не настолько просто. Мало первым узнавать новости — в этой способности наших братьев я не сомневаюсь! — надо владеть даром бойкого пера. Я в этом не силён, а Томас… Томас, мне кажется, работает совершенно в другом жанре.

— Это намного проще, чем ты думаешь. Мы можем нанять всех, кто нам потребуется. Даже секретаршу для тебя: отвечать по телефону, что босс в отъезде. Думаешь, типографии не всё равно, если заказ оплачен? Твоё дело — счета подписывать. Ну и отстреливаться, когда мы кому-то не понравимся. Хотя для этого тоже можно нанять человека — главного редактора! — чтобы был виноват. Чтобы газетёнка стала популярной, она не обязательно должна сотрясать основы. Капля слезоточивости, запах жареного, лёгкая гнильца чужого секрета, доверительный тон… Светскую хронику я взял бы на себя. Можем ненавязчиво ввести рубрику «У них же лапки» — Гризабелла, в конце концов, кошка литератора! — для создания положительного интереса к нашему сообществу, ну и благотворительность на наши нужды.

— Это всё на печёнку?

— На содержание приютов, на ветеринаров — народ желает безопасности, соблюдения прав личности, своевременной медпомощи, и чтобы кормили регулярно. Да-да, и на печёнку. Миром правит голод.

С этим последним Макавити не мог не согласиться.

— Пожалуй, назовём наше предприятие «Уайтвуд».

— «Морнинг», — подумав, добавил Бастофер. — Ибо утром люди более всего охочи до новостей.

* * *

В назначенное время Лео явился в назначенное место — его не удивило, что это был заброшенный пакгауз на пристани Манхэттена. Лео нёс с собой объемный пакет, вскрыл его и сел ждать. Преображаться в этот раз он не стал.

Подходили коты и кошки, некоторые с котятами: Лео знал всех и каждому надевал ошейник с медальоном и именем. На обратной стороне было выбито имя спонсора — организация «Морнинг Уайтвуд». От имени этой организации в Общество охраны животных поступал платёж, а человек с тачкой печёнки был сотрудником Организации. В принципе, Лео подумывал его перекупить, когда бы человеческая Организация от него открестилась. Только осчастливив всех, он позволил себе принять родственный своему народу облик, и боцман Кувыркейт сел рядом с ним.

Помолчали. Тьма шелестела вокруг, словно у мышей тоже была своя газета, и ушлые серые журналисты шныряли вокруг ничего не подозревающих жертв.

— Друг мой, у меня есть ошейник и для тебя. Почему ты не хочешь его надеть?..

— Я размышлял об этом, Макавити, и вот что я думаю на этот счёт. Ты желаешь всех нас сделать домашними котами. Привести нас всех в тучные земли, фигурально выражаясь. Может, в этом и есть подлинное счастье для народа. И уж конечно котёнку лучше расти в сытости. Но я никогда не был домашним котом, и мне несвойственно доверять людям. За исключением тебя, Макавити, потому что других таких нет. Но я не об этом.

— Разве ты не хочешь печёнки?

— О, я люблю печёнку, не сомневайся. Но пока у меня есть силы украсть её… или отнять у парня в ошейнике… — он подмигнул, — я предпочитаю быть свободным котом. В конце концов, жизнь стоит прожить так, чтобы день твоей смерти объявили выходным. К тому же, признаться, брезжит надежда, будто на склоне лет наш друг Том не оставит меня.

— Я уважаю твой выбор, мой друг.

1 Складывается впечатление, что 14 апреля — фатальная дата для США. В этот же день (ночь!) затонул «Титаник».

2 Аспарагус — персонаж «кошачьего» цикла Т. С. Элиота, театральный кот.

3 Возможно, автор предвзят, но в облике Авраама Линкольна ему упорно мерещится сильно истощенный лев.

4 Этого человека автор впервые увидел в рассказе Сетон-Томпсона «Королевская аналостанка».

8. Второй срок президента Линкольна

В Нью-Йорке была зима, и в Нью-Йорке была метель. Синий вечер, режущий ветер, слепящий снег, средь пелен которого светящиеся витрины казались бесконечно далёкими, а домашнее тепло — недостижимо. По Третьей авеню, преодолевая заносы, едва тащилась конка, влекомая парой муниципальных кляч — самыми несчастными на свете существами. Вагон был перегружен.1

Люди в салоне, отработавшие свой день, держались между собой угрюмо и отчуждённо, кучерский кнут уже не производил на лошадей никакого впечатления. Дрожащие и мокрые, они совершенно выбились из сил.

Внезапно навстречу конке из синей метели выступил высокий человек в длинном пальто и цилиндре. Никто из присутствующих в ту минуту не озаботился запоминанием его лица.

— Конка дальше не пойдёт! — провозгласил он, хватая лошадей под уздцы.

Лошади выразили полное согласие. Ловко, с большим знанием дела, джентльмен выпряг их, а после привёл сбрую в негодность, сделав пару разрезов в стратегических местах. Только на этом месте кучер, стряхнув в себя мутную дремоту, соскочил с козел, готовя к бою кнут. У джентльмена, однако, оказался наготове пистолет.

— Генри Берг, — представился он, — Действую на основании Закона штата Нью-Йорк о защите животных 1866 года. Ни одна конка, запряжённая парой, больше по улицам города не ходит. Только четверня.

Из вагона посыпались люди, и все они были настроены весьма недружелюбно к мистеру Генри Бергу, который отмахнулся от их претензий и двинулся в сторону Четвёртой авеню, чтобы и там проделать то же самое. В этот момент подошла следующая конка, которой обездвиженная мешала проехать, и её пассажиры оказались в том же положении.

Лео Мур соскочил с подножки вагона и бросился за Бергом сквозь метель. Тот обернулся, обнаружив, что преследуем, но Лео сделал протестующий жест: мол, я вам не враг.

— Я владелец газеты «Морнинг Уайтвуд», — сказал он. — Обращение с животными — одна из наших сквозных тем. Вам нужна помощь? Ну, например, пистолет подержать: вас же, кажется, прямо сейчас бить будут?

Генри Берг как раз тормозил конку на Четвёртой авеню.

— Нападение на меня расценивается как нападение на полицейского, потому что согласно закону от 1866 года Организации приданы полицейские функции: а стало быть, пресекая жестокое обращение с животными, я действую в рамках закона штата и согласно полномочий.

— То есть — можно стрелять? — на всякий случай уточнил Лео.

Берг как раз закончил с постромками.

— Знаю вашу газету, — буркнул он сквозь зубы. — Вы же наш донатор. Но вы в основном по котикам? Скотиной не занимаетесь?

— Мелкое не противоречит крупному, когда-то можем и начать. Важен принцип.

— Владельцы газет перемещаются на роллс-ройсах, мистер Мур, и носят на пальто меховой воротник.

— Меховой? Вы с ума сошли?

— Вы…

— …странный? Да, мне говорили. А вам?

Генри Берг, дипломатическая карьера которого в Санкт-Петербурге была прервана из-за постоянных скандалов, связанных с тем, что он в любое время готов был причинить вред человеку, который причинял вред животному, только фыркнул. Он и сам был довольно богатым человеком, унаследовавшим семейную верфь.

— Давайте парализуем этот город, мистер Мур, если нет другого способа заставить мэрию соблюдать закон штата. А потом я предлагаю вам присесть где-нибудь и выпить. В конце концов, ваша новостная газетка могла бы правильно осветить Снежную Пробку. Это в наших интересах.

* * *

Они завалились в первое же открытое заведение на Бродвее, где подавали стейк и обещали представление. Хозяин предупредил, что сегодня представление отменяется: половина девушек и почти все музыканты не добрались вовремя: застряли в проклятой пробке. К счастью, повар и мясо оказались в наличии, и уже через четверть часа Берг с наслаждением терзал сочный кусок мяса. При электрическом свете, выпутавшись из шарфа и отдав гардеробщице цилиндр, он внезапно оказался довольно пожилым человеком. У него было длинное лицо человека, положившего жизнь под идею — среди квакеров таких полно! — с обвислыми усами и выраженными мешками под глазами.

— Нам нужно как можно больше шума, — говорил он с набитым ртом. — Чтобы общество осознало смысл цены называться человеком. Мы должны внедрить в сознание новый образец, и этот образец должен быть добрым. Поэтому, вы понимаете, Мур, мы заинтересованы в прессе. Потому что все вот эти, кому сегодня пришлось поступиться своими интересами ради интересов этой пары замученных кляч — вот они все будут вопить о том, что мы преступны.

— Так и пусть себе вопят? Вам же важен любой шум? Как тогда, когда вы привели в суд осла в качестве истца по делу, а сами выступили обвинителем?

— О, видите, даже вы слышали об этом деле! Эйб только что протащил страну через ужасы гражданской войны, и мы победили, сражаясь за права чернокожих, и общество малость не готово оказалось к тому, что битва продолжится — теперь уже за права животных. Мы только начали своё сражение, Мур. Впереди собачьи и петушиные бои, правила скотоперевозки… на бойне тоже ужас что творится.

— Ваша программа как-то согласуется вот с этим? — Лео подбородком указал на останки стейка.

Берг рассмеялся.

— Этот шаг, я полагаю, ещё впереди. Ни я без мяса, ни Нью-Йорк без мяса, ни Америка без мяса — немыслимы. Мясо оно и в Библии мясо. Но должны быть правила. Я противник бессмысленной жестокости, и положил жизнь на то, чтобы таких, как я, стало как можно больше. У нас достаточно волонтёров, и, правду сказать, я предпочитаю не благочестивых старых леди — хотя от них есть прок, когда надо возбудить общественное мнение! — а ребят, способных поставить на своём, умеющих держать оружие… служивших в армии. Ну, вы понимаете. Недавно служивших. Потому что нам противостоит бизнес, а бизнес в Америке зубастый. Гуманист здесь одним добрым словом не отделается, гуманисту в Америке нужен кольт. Скажите, Мур, вы верующий человек?

Лео был верующий кот, но даже для мистера Берга это было бы слишком. Поэтому он только кивнул слегка неуверенно.

— Скажите, как вы рассматриваете изгнание из Рая в контексте бесконечной доброты Создателя?

Лео никак не рассматривал, его удовлетворял концепт в целом, но мистер Берг в его версии и не нуждался: у него была собственная.

— Я думаю, — сказал он, складывая руки в жесте, подобном молитвенному, — после того, как прародители человечества познали Добро и Зло, Господь решил, что им впору создать собственный Рай. Что имея в памяти образец совершенства, а в душе — тоску по утраченному, Человек станет сеять вокруг себя семена добра и выпаливать дурную траву зла…

— Знаете, мне кажется, что в ближайшее время они до этого не додумаются.

Берг вздохнул.

— Ну я вот додумался, представьте. И начать каждому я бы предложил с себя, уповая на то, что пример заразителен, и на естественную тягу человека к добру. Помочь тому, кто слаб, опираясь на тех, кто силён. Принудить к добру там, где не получается убедить. Создать для мира новую норму. Жестокость должна стать порицаемой и постыдной. Разве не Америке назначено нести миру новый свет?

Настала очередь Лео вздыхать:

— А что, если кто-то в рамках данной ему свободы воли не захочет в Рай?

— Ну лично для себя у него всегда есть возможность посещать БДСМ-клуб. А не пускать к Раю других права у него быть не должно. Но вернёмся же к нашим баранам. То есть буквально. Если у вас в редакции найдётся подходящий парень, почему бы ему не поучаствовать в наших акциях?

Лео подумал.

— Для нас пишет мистер Сетон-Томпсон, — сказал он. — И ещё один славный автор из Калифорнии, Джон Гриффит Чейни2, он яростно обличает собачьи бои и выступает против цирков с животными.

— Да, цирки, — кивнул Генри Берг, — я их просто не упомянул, но я их не забыл!

— А подходящий парень… сам-то я вас разве не устрою?

1 История Большой Снежной Пробки 1871 года любезно предоставлена Анной Оуэн. Блистательный пересказ истории деятельности Генри Берга с датами соответствующих законодательных актов принадлежит к числу исторических баек Антрекота.

2 Его творческий псевдоним — Джек Лондон. Правило «Уайтвуд» сводит вместе Генри Берга из 60х годов XIX века и ведущего американского писателя начала XX века. На момент смерти Берга Джону Гриффиту Чейни было два года.

9. Ограбление поезда по нью-йоркски

— Давай, отворачивай его на запасной!

Стрелочник с опаской глядел на револьвер, дуло которого недвусмысленно указывало ему, куда следует направить подходящий состав, и его непременно сделают виноватым, но он был тут один, и сам у себя он тоже был один, и, в конце концов, зачем-то он платит профсоюзные взносы. Или он переведёт чёртову стрелку, или они сделают это сами — невелика наука! — а он будет смотреть в небо пустым остановившимся взглядом, и никакой профсоюз ему тогда уже не поможет.

Грузовой состав из Айовы в Массачусетс, тяжко пыхнув напоследок, встал там, где ему отвели место, освободив пути для проходящих поездов. Это была первая станция на территории штата после границы Пенсильвании, но то, что творилось сейчас, легче представить где-нибудь в Неваде или в штате Юта.

Другие бандиты в той же манере убеждали сойти на твёрдую землю машиниста, мальчишку-помощника и кочегара.

— Отдыхайте, парни, вы тут надолго! Если нужна вода — заливайте. Нет, мы сами поможем, станционные пока под присмотром: мало ли, что учудят.

Лео Мур, опираясь на обшарпанную стойку телеграфиста, мягко сказал ему:

— Не надо! — и телеграфист послушался.

Пронёсся экспресс, от поилок его приветствовали дружным взмахом коровьих хвостов.

Станционные смотрители стояли, опустив руки, и ничего не делали, несмотря на призывы представителей владельцев, и даже вопреки их угрозам. Сами представители, сопровождавшие груз в пути, тоже не были героями настолько, чтобы противостоять нападению с оружием в руках. Пока одни держали их на прицеле, другие сбивали с вагонов запоры, открывали, выгоняли оттуда неистово ревущую, измученную скотину, качали воду, наполняя длинные желоба. Упрашивать коров не приходилось, но нужно было следить, чтобы на пути к воде сильные не затоптали слабых. Было очень шумно, не хватало разве что стрельбы, но всем казалось, что до стрельбы тут остаётся самая малость.

— Я буду жаловаться, — кричал представитель владельца. — Вы задерживаете доставку партии, мы вынуждены будем платить неустойку…

«А меня вообще уволят», — читалось между строк.

— Эта партия скота является собственностью, и владелец имеет право ею распоряжаться по своему усмотрению!

— Скажите это старине Эйбу, — почти ласково посоветовал рейнджер. — Я очень хочу при этом присутствовать. У него пунктик на эту тему: кто и что может творить со своей собственностью. В прошлый раз об это дело у нас Гражданская война случилась.

— Вы находитесь на территории штата Нью-Йорк, — сказал ему тот, кто, по-видимому, был старшим. — Перевозка скота, согласно закону штата1, должна быть прервана пятичасовым отдыхом на поение и кормление на каждые двадцать восемь часов в пути. Нам известно, что вы везёте их за полстраны, экономя время и деньги. По сравнению с этим противоправным деянием ваши финансовые и юридические проблемы не впечатляют ни нас, ни закон штата. Даже если вы везёте их на бойню! Жалуйтесь куда хотите.

По сравнению с ухоженным представителем бизнеса этот выглядел сущим бандитом: когда бы ни зелёные просторы долины реки Гудзон, легко было бы представить, что вся сцена разыгрывается на Диком Западе. Манеры волонтёров общества также оставляли желать лучшего: ковбойские ухватки, грубая речь, слюна, желтая от табака, которую сплёвывали не глядя. Едва ли кто-то из них бывал принят в Юнион Клаб. Собственно, они, как хулиганы или бесы, получали неприкрытое удовольствие, забавляясь своей безнаказанностью и бессильным бешенством противной стороны, и ещё все они демонстрировали умение обращаться со скотиной. И у каждого был револьвер. Кое-кто из сотрудников станции помогал им с водокачкой, и на этих последних представитель владельца смотрел с самой большой ненавистью. Он уже начал догадываться, что именно железнодорожные и станционные служащие, через одного — члены профсоюза! — телеграфировали в Общество о том, что через их участки следует поезд, который не останавливается на водопой скота.

— Документы на груз, будьте любезны. Мистер Коултон! — это начальнику станции, — Накормите стадо, счёт вот на это предприятие. Я знаю, что у вас нет на это людей, наши помогут. Хотя это должны быть люди владельца партии, сопровождающие груз. Ничего, приложите предписание Общества, я подпишу. Между прочим, это ваш законный бизнес. Чтобы вы знали: согласно закону штата от 1867 года, если человек вторгается на территорию частного владения, где без пищи и воды заперто животное, и жизни животного угрожает опасность; если этот человек кормит и поит животное всё время, пока владелец не обеспечивает животному должный уход, данное вторжение не считается уголовным деянием, если, конечно, при этом указанным лицом не совершено иное преступление против имущества владельца. Это я вас предупреждаю на случай, если вы решите поддержать иск владельца партии против Общества.

— Возможно, закон штата на вашей стороне, но что скажет пресса на столь явное злоупотребление?

— Да то же самое, — ответил Лео Мур. — Вы везёте их от самой Айовы, и если бы делали в пути остановки, предписанные законодательством, были бы ещё в Огайо. А и там бы не были. Вас не только пресса, вас общество не поддержит.

— А кто заплатит штраф за нарушение графика железнодорожного сообщения?

–Догадайтесь! — сказал, как сплюнул, волонтёр. — И это не последние издержки вашего босса. Я передаю дело в суд. Штат Нью-Йорк против мистера Z, — он подмигнул. — Мужайтесь, приятель, вас точно уволят. Может, даже к нам пойдёте, нам люди нужны, а общий принцип, я вижу, вы уже усвоили.

Тем временем Лео Мур уже диктовал станционному телеграфисту материал в «Морнинг Уайтвуд».

1 В 1906 году этот закон был принят в качестве федерального. Дольше всех сопротивлялся Мэриленд.

10. Детёныш крупного примата

— Слушается дело «Общество по предотвращению случаев жестокого обращения с животными против супругов Конноли».

Этому делу, рассматриваемому в суде 9–11 апреля 1874 года предстояло войти в историю судопроизводства как «делу Мэри Эллен», и ему предшествовала тщательная обработка общественности в прессе. С учётом колоссального интереса публики, заседание было объявлено открытым и проводилось в Большом зале верховного суда штата Нью-Йорк, а уж если в Нью-Йорке что-то считают большим, то оно поистине поражает гигантскими размерами. Его акустика утраивала всякий звук, как будто общество, собравшееся здесь, было втрое более многочисленным. Секретаря суда это обстоятельство крайне напрягало: он был как натянутая струна, постоянно ожидая момента, когда бы ему вызвать приставов, чтобы те навели порядок и вывели из зала самых шумных гостей.

Все печатные издания прислали сюда своих корреспондентов, и они обменивались приветствиями и комментариями поверх голов, поскольку в своей среде все знали всех. Мелькали фотовспышки. «Морнинг Уайтвуд» была, само собой, в первых рядах. Генри Берг сидел в зале, а дело вёл адвокат Общества Элбридж Джерри. Саму Мэри Эллен помощник адвоката Эмброз Монелл внёс в зал суда, завёрнутую в конскую попону.

— Она в том же состоянии, — сказал адвокат, — в каком мы её обнаружили. Кроме того, что мы её вымыли, и она сыта.

— Но простите, мистер Джерри, — удивился судья, — какое отношение ваше Общество имеет к ребёнку?

— А что это такое, как не детёныш крупного примата? — удивился в ответ Джерри. — Если нет никого, кто назвал бы себя её родителями или иначе взял на себя ответственность за её жизнь и благополучие, пусть это будем хотя бы мы.

Для Генри Берга это был скандал всей его жизни. Этот скандал в корне переменил бы отношение к Обществу: до сих пор их воспринимали как хулиганов, безнаказанно кошмарящих бизнес, и даже называли предателями собственного биологического вида. Из этого же процесса Генри Берг рассчитывал выйти светлым ангелом в сияющих доспехах. По крайней мере, последняя фраза адвоката вызвала в зале смех, а уж если ты насмешил публику — считай, ты ею завладел.

Супруги Конноли — худая женщина со злым лицом и её невзрачный муж Фрэнсис — заняли свою сторону. Было от чего злиться, они здорово попали, причём, как они сами считали — без вины, и собирались доказывать, что в отношении девчонки выступали как благодетели, поскольку других благодетелей не нашлось. Они проживали в Адской Кухне1, среди других нищих ирландских семей, денег на адвоката у них не было, а государственный защитник, скажем прямо, не испытывал к ним никакого сочувствия.

Для начала суд попытался установить степень родства, но Конноли запутались и с этим. Собственных детей у них не было, Мэри Эллен была взята из приюта в первом браке Мэри Конноли с её мужем Томасом Маккормаком. С Томасом они прижили троих, но те все умерли от болезней. Тогда пара отправилась в приют и «опознала» Мэри Эллен как незаконную дочь Томаса от любовницы, не предоставив к тому никаких документов. Томас умер в 1866 м, и Мэри Конноли осталась с ребёнком.

* * *

— Мы всё равно можем проиграть это дело, — хмуро сказал Берг вечером, когда заседание суда прервалось до завтра. — Общество считает ребёнка собственностью его родителей. Как скотину… или вот как негров на Юге до недавнего времени.

— И что, нам придётся смириться и оставить всё как есть? — ощетинился Лео.

— Если в зале суда нас обяжут передать её супругам Конноли как законным представителям, единственное, что мы сможем — это выкрасть ребёнка и передать на усыновление под вымышленным именем. Но хотелось бы создать прецедент. Это не первый такой ребёнок, увы, и не последний. Нужно правильное решение суда, нужна адекватная реакция общества, и как следствие — стандартизированная процедура.

— Знаете, Берг, кажется, я смогу вам с этим помочь.

* * *

— Мангоджерри, — сказал Макавити, — у меня к вам срочное дело. Переверните этот город, привлеките архивных мышей, обещайте им всё, угрожайте им, чем хотите, но поднимите приютские документы на ребёнка, которого в 1866 м забрали супруги Маккормак. Мне нужно имя женщины, которая отдала девочку в приют.

* * *

–Ваша честь, мы предъявляем суду документы приюта: из документов следует, что Мэри Эллен была отдана туда женщиной по имени Мэри Скор, профессиональной няней, не только не имевшей никаких отношений с покойным Маккормаком, но и никогда о нём не слыхавшей.

Суд пригласил к даче показаний мисс Скор, и та, поклявшись, как это принято, на Библии, сообщила, что девочку ей поручила некая Френсис Уилсон, обязавшаяся платить на её содержание восемь долларов в месяц. Миссис Уилсон была вдова, муж её погиб на этой войне, а вы вами знаете, что за деньги эта ваша вдовья пенсия. Миссис Уилсон устроилась горничной в отель, а после пропала и денег никаких не платила. Мэри Скор отдала ребёнка в приют.

* * *

Суд прервался на поиск миссис Уилсон, Мангоджерри и Рамплтизера ожидала ещё одна ночь беготни, мыши в архивах шуршали старыми бумагами, в приходских документах обнаружилась солдатская вдова Уилсон с дочерью Мэри Эллен, родившейся в 1864 м. Саму Уилсон найти не удалось.

–Разве только под землёй, — сказал Мангоджерри, облизывая натруженные лапы.

Хватило и этого. Мало того, что Конноли — или тогда ещё Маккормаки! — лгали и удерживали силой ребёнка, на которого не имели никаких прав. Так то еще и не был «ничей», незаконный ребёнок, то была вполне себе «правильная» дочка павшего солдата, героя войны — пусть даже на той войне он умер от дизентерии! Каждый присяжный примерил дело на себя.

* * *

— То есть, Мэри Эллен вам никто?

— Выходит, так и есть, ваша честь, — хмуро сказала Мэри Конолли. — Мы подобрали её, как котёнка, и кормили, мы делились с ней последним, что у нас было. Но Томас сказал, что его дочка, с чего бы мне Томасу-то не верить?

— Ваша честь, — ответил на это адвокат Джерри, — позвольте показать, как супруги Конноли кормили ребёнка.

Попону развернули. Присяжные ахнули. В руках Мэри Эллен был гигантский янтарный леденец, и она его не ела. Она на него смотрела, не отводя глаз, всё остальное вокруг неё не существовало.

— Мы вымыли ребёнка, — повторил Джерри, — но сорочка та самая, в какой её изъяли. Кроме сорочки на ней не было ничего. Скажите мне, уважаемые присяжные, а если не знаете сами — спросите у судебного эксперта! — сколько должен весить восьмилетний ребёнок2? Мэри Эллен вы можете взвесить прямо в зале суда. И кстати, оцените длину сорочки с точки зрения нравственности, времени года и условий квартирного отопления в трущобах Адской Кухни. Она кашляет. Знаете, что она делала, когда мы её изъяли? Она чистила кастрюли!

— Не вижу ничего особенного в том, чтобы ребёнок помогал по дому!

— Вы её били, — почти ласково заметил Джерри. — Вот карта побоев, снятая в день изъятия. Сыромятным кнутом. Ножницами. Мистер Алонсо Эванс, лично изымавший ребёнка, говорит, что Мэри Эллен забилась в угол и закрылась руками, когда за ней пришли. Голубушка, вы били её смертным боем, и есть свидетели, что — не единожды.

На лице Мэри Конноли выразилось явное желание поквитаться со «свидетелями», которые почти наверняка были её ближайшими соседями по Адской Кухне.

Её защитник, невзирая на антипатию, всё же отработал своё честно. Он указал на то, что семья Конноли влачит нищенское существование, что тяжкий ежедневный труд не позволяет им ни минуты радости, что муж миссис Конноли бьёт её…

— По пьяни! — выкрикнули из зала.

— … и она просто обращается с девочкой так, как принято в этой среде, согласно своей собственной норме. Что ребёнок, да ещё чужой, для неё больше обуза, чем подспорье, и если кто её возьмет себе — она только рада будет. А ещё лучше, если хоть сколько заплатят.

— Эк он ловко вменил грехи личности в вину обществу, — буркнул Берг. — Этак всегда кто угодно будет виноват, кроме виноватого.

Судья тоже не согласился с доводами защитника.

— Соседи по Адской Кухне обеспокоились судьбой этого ребёнка, а разве они в другой среде живут? Даже в одном обществе одни люди добрее других, — сказал он и передал присяжным право решать судьбу Мэри Эллен.

Присяжные единогласно приговорили передать ребёнка в приёмную семью, с обеспечением полицейского надзора за условиями содержания.

— Здорово вы придумали с этим леденцом, — сказал Лео Бергу. — Народ в зале глаз с него не сводил, сам судья смотрел, как загипнотизированный.

— Вы не поверите, Мур, к этому леденцу я не имею никакого отношения. Это кто-то из служителей зала суда, я даже имени его не знаю. Просто взял и купил ребёнку леденец. Видимо, у него есть дети, и он их любит. И вообще, как сказал судья: некоторые люди добрее других.

* * *

К сожалению, подлинный итог этого дела Общества во всём его значении стал известен только спустя восемьдесят два года. Мэри Эллен умерла в возрасте девяноста двух лет. Она выросла в приёмной семье, обучилась грамоте, вышла замуж, воспитала восемь детей — в том числе двух приёмных3. Генри Берг скончался в 1888 м году, и Лонгфелло посвятил ему эпитафию:

Among the noblest in the land, Though he may count himself the least, That man I honor and revere Who without favor, without fear, In the great city dares to stand The friend of every friendless beast, And tames with his unflinching hand The brutes that wear our form and face, The were-wolves ofthe human race!

1 Адская Кухня — район Нью-Йорка, в котором традиционно селились самые бедные ирландские мигранты. Прославился своими бандами.

2 Вес Мэри Эллен соответствовал норме веса трёхлетнего ребенка. Кстати, впоследствии оказалось, что ей было десять.

3 История Мэри Эллен опубликована в байках Антрекота и любезно предоставлена автору Анной Оуэн. Колоритный штрих с леденцом взят оттуда же.

Эпилог

Ночью они возвращались из театра: Аспарагус устроил им хорошие места, откуда Президент и первая леди могли прекрасно видеть и слышать мюзикл. Гризабелла была довольна и счастлива, она шла танцующей походкой, иногда кружась и напевая себе под нос: »Sunrise!Sunset! Sunrise!Sunset!1« Интонация её взлетала и падала в соответствии с движением солнца, как это и предусматривал великий создатель музыки. Она вообще была довольно музыкальной кошкой.

— Ах, дорогой, — мурлыкнула она, — как бы я хотела быть героиней мюзикла, чтобы кто-то спел голосом моей души.

— А о чём поёт твоя душа, моя дорогая? — Макавити готов был исполнить любое её желание, потому что в этом городе, на фоне этого неба она была самым драгоценным, что создал Бог.

— О моментах счастья, мой дорогой. О чём же ещё петь в мюзиклах?

— Знаешь, — сказал Макавити, — я что-нибудь придумаю2.

— Том собирается в Европу, — сказала она, когда оба сидели на крыше дома на Уксусном Холме в ожидании солнца, встающего из океана. — Возможно, он останется в Англии. Я имею в виду — в Англии своей мечты. Ты же знаешь, он идеалист. Конечно, он не бросит меня на произвол судьбы, но я бы хотела узнать твоё мнение на этот счёт.

— Что значит «не бросит на произвол судьбы»? — Макавити почувствовал себя сбитым с толку.

— Ну, постарается найти для меня хорошие руки или отдаст в приют. Может, даже возьмёт с собой, но представь, какие это проблемы. Один санитарный контроль, ты подумай. Карантин в клетке. А Том, сказать по правде, недотёпа. Какой-нибудь документ непременно забудет или неправильно оформит.

— И цена этого — твоя жизнь?

— Прошу тебя, не надо драматизировать. Такова участь каждой маленькой кошки — быть принесённой в жертву обстоятельствам. Если хозяин добр, он даже заплачет.

— Увы. Но ты — не все. Что, если ты останешься?

— Мой дорогой, я — домашняя кошка. Я не выживу на улице. Но если ты…

— Да, — сказал Макавити. — Ты будешь моей кошкой. Отныне и навсегда. Я буду о тебе заботиться, покуда смерть не разлучит нас.

Небо розовело, и солнце вставало над городом, в котором Лео Мур оказался нужен.

27.06.2024

Екатеринбург — Ключевск

1 Вообще-то написана в 1964 м году для мюзикла «Скрипач на крыше»

2 Тема «Мемори» из мюзикла «Кошки» Эндрю Ллойда Уэббера. Да и сам мюзикл, возможно, написан по заказу…