Хроники отеля "Уайтвуд". Филиал

1. Город-пряник

А музыки — хоть залейся — во всю высоту небес. И там, за рекою, флейта, и только за флейтой — лес.

За лесом, за желтополосьем, струящимся на юру, органные трубы сосен звучат на любом ветру.

Шуршат облака за лесом, снижаясь в живые дни, и музыки — хоть залейся, хоть сдохни, хоть утони...

Юрий Михайлик (с разрешения автора)

Вокзал весь был оклеен афишами, пестрели громкие имена, конные пролётки и новомодные автомобили стояли в очередь к дверям отелей, и самым популярным словом в городе было «Моцарт». Молодая англичанка, одетая в чёрное, сошла с Восточного экспресса, мельком принюхалась к ароматам вокзального буфета, одобрительно кивнув кардамону, корице и кофе, и поморщилась при звуках «Турецкого марша» из распахнутых настежь дверей. Иезавель Гутрундоттир знала, на что шла, но покамест это не доставляло ей никакого удовольствия. Матерью её была немая от рождения шведская пианистка, а отец своей фамилии ей не оставил. До двенадцати лет Иезавель была тем, что называется «не оправдывает ожиданий», однако в двенадцать она осиротела, и в её судьбе приняли участие достаточно необычные люди, которые оказались для неё подходящей компанией. Было весело. Иезавель любила кошек, и она располагала некоторым состоянием, потому что на её имя был открыт фонд, к которому она получила доступ в день своего совершеннолетия1.

Немецкий язык она не любила, однако унаследовала совершенный музыкальный слух и усвоила навык, согласно которому необходимое, даже влетевшее в одно ухо, поднималось из глубин подсознания тогда, когда в том возникала необходимость. Так что с грехом пополам она говорила и понимала по-немецки, в совершенстве владела языком глухонемых и не побрезговала бы объясниться улыбками, жестами и картинками, если бы дело пошло совсем уж плохо. Музыку она тоже не любила, по крайней мере, так она думала, как человек, который не думает, что он любит воздух или, к примеру, соль. Но она всей душой жаждала приключений, желательно в компании интересных людей. В Лондоне у неё были друзья, которые пришли бы ей на помощь, и все они полагали, что она справится.

Готический шрифт, которым злоупотребляли зальцбургские вывески и афиши, забавлял её: он выглядел так, будто буквы бегут на паучьих ножках. Первое впечатление от Зальцбурга было — «сладкий», хотя от названия должно бы делаться солоно во рту2.

— В отель, пожалуйста, — сказала она шофёру, когда тот управился с парой её саквояжей. — Лучше, если найдется недорогой, но... вы понимаете?

Тот кивнул.

— Я понимаю, нужен приличный пансион, где не зазорно остановиться молодой даме. Фройляйн приехала на конкурс?

— Вроде того, — согласилась Иезавель не слишком охотно. В рамках фестиваля проводился конкурс молодых исполнителей, и «мама хотела, чтобы я там играла». Желания мамы обычно расходились с желаниями Иезавель, и она всегда хотела для себя другую судьбу, тем паче, что на материнскую насмотрелась, но, как она сама себе сказала «надобно разобраться с этим раз и навсегда». — Интересно, найдётся в этом городе место, где мне не будут тыкать Моцартом?

— Ну это вы зря, фройляйн, — рассудительно сказал таксист. — Соль и Моцарт кормят этот город. Сначала была соль, потом начали варить пиво, а потом у мейстера Леопольда родился сын, стяжавший всемирную славу.

— То есть никак?

— Боюсь, никак, фройляйн.

Иезавель подумала, что ей нравится, когда её называют «фройляйн». Это слово было намного длиннее, чем выплёвываемое сквозь зубы «мисс», задавало языку куда больше работы и звучало почти так же фешенебельно, как «мадемуазель».

Стояла первая половина дня, потому кофейни были уже открыты, а пивные ждали своего часа, и Зальцбург выглядел аккуратным, маленьким, благопристойным. Пряничным. Моцарт и его фестиваль кричали с каждой тумбы, с каждой вывески, с каждой доски меню, из каждого ресторанного окна. Не «Турецкий марш», так «Волшебная флейта», а из распахнутых врат кирхи проезжающих окатило «Реквиемом», как помоями из ведра. Иезавель закусила губу. Она была упряма. О, вы ещё не знаете, насколько она упряма!

Шофер, видимо, тоже был этой породы, потому что в попытках заставить пассажирку примириться с неизбежным, повёз ее на Гетрейдегассе.

— Здесь родился Моцарт, — сказал он. — Ну посмотрите непредвзято, неужто это не красота?

Иезавель чинно сложила руки на коленях и постаралась пойти на компромисс хотя бы в такой мелочи.

Булыжная мостовая делала плавный изгиб, а по обеим сторонам стена к стене теснились одинаковые домики в три этажа, стены их были окрашены охрой, напомнившей путешественнице имбирный пряник. Множество одинаковых пряников в подарочной коробке. По фасаду шел лепной узор, венчавшийся под кровлей двумя симметричными, обращёнными друг к другу завитками. Кровли были двускатными, черепичными, довольно крутыми: третий этаж, стиснутый ими с обеих сторон, выглядел существенно уже. Вдоль домов ни деревца, ни травинки, цветы знали своё место на подоконниках. Чисто, как будто улицу с утра вымыли с мылом.

Иезавель показалось, что в этих идеальных домиках живут идеальные люди, причесанные дети с чистыми ушами, фарфоровые женщины с округлыми личиками и округлыми жестами, с высоко зачёсанными и напудренными волосами, с цветами в причёсках. На праздники они пекут шоколадный торт «Захер». Их мужья добропорядочны и успешно ведут дела, ужин начинают с молитвы, перед сном читают Библию, а в воскресенье ходят к мессе. Ну да, они тут все католики. Взгляд её метнулся вверх, где высоко на скале громоздился Хоэнзальцбург — резиденция князей-архиепископов, до недавнего времени совмещавших в одном лице духовную и светскую власть земли Зальцбург. И все они тут слушают Моцарта, а как же иначе. Они им дышат, они его едят.

— Проедем немного вперед, — сказала Иезавель, потому что она была путешественница, и поворот манил её тем, что скрывалось за ним. Шофёр посмотрел на неё странно, но она была не просто путешественница, она была англичанка, а всем известно, как они эксцентричны. По его мнению, за поворотом не было ничего интересного.

1 История того периода в жизни Иезавель рассказывается в повести «Тайны отеля «Уайтвуд»

2 Название Зальцбурга происходит от слова «соль».

2. Мебельный склад с мебелью

Уродливый кирпичный куб торчал посреди пряничной улочки, вызывая своим присутствием только одну мысль: «он не должен тут быть!» Причёсанный мальчик, балансируя на стремянке, прибивал над дверью табличку «Продаётся». Ещё не имея в голове никакой, даже смутно оформленной идеи, Иезавель велела шофёру остановиться.

Двери — широкие, двустворчатые, распашные — выходили прямо на улицу, никаких ворот, никакой подъездной дорожки.

— Что это за здание? — спросила она у подростка.

Тот ловко спрыгнул со стремянки и поклонился.

— Это мебельный склад моего папеньки. Моего покойного папеньки, — поправился он, позабыв добавить в голос обязательной к моменту скорби. — Маменька не может вести дела, она не знает бизнеса, и у неё нет деловой репутации, и её вынуждают продать эту недвижимость, чтобы снести этот позорный сарай и построить хорошенькие домики. Или разбить небольшой парк, в котором может выступать оркестр. Ну это в зависимости от того, кто маменьку дож... кто выиграет торги. Наша семья торговала мебелью за сто лет до ихнего Моцарта!

Иезавель внезапно почуяла в нём единомышленника.

— Можно посмотреть?

Гулкое и пыльное помещение, почти пустое, у дальней стены что-то вроде антресоли с лестницей, на которой выгородка с окном, обращённым в зал: видимо, тут у мейстера Как-его-там был кабинет. Группки нераспроданной мебели плотно сдвинуты вместе и закинуты парусиновыми чехлами. Наследник сказал, что дверь справа ведёт в реставрационный цех. Про эту дверь Иезавель выслушала вполуха, потому что один чехол привлёк её внимание. Он был огромный, словно целый корабль собою прикрывал. Предчувствие чуда, легкая поступь судьбы? Полоса света из раскрытой двери перечеркнула этот предмет, и Иезавель, на мгновение утратив голос, показала на него подбородком. Мальчик потянул за край парусины, и свету явился восхитительный лаковый бок, крышка, на которой можно было накрыть добрый стол для всех друзей, и золотой вязью выведенное имя фабрики. Её накрыло сильнейшим дежа вю. Шесть лет назад в одном лондонском отеле на неё вот так же выпрыгнул рояль, и его внезапным явлением решилась её нынешняя судьба. Может, есть на свете люди, которым достаточно более тонких намёков, но ей, Иезавели, видимо, в силу природного отсутствия такта надобен рояль! Разве что фирма была другая.

— Стейнвей? Вы шутите?

— Ну да, гамбургский. У них там с 80го года фабрика, потому что везти его пароходом из Штатов выходит втридорога, ещё ж пошлины на таможне. За такие деньги кто ж его купит?

— Как тебя зовут?

— Петер Михель, фройляйн.

— Очень приятно, — просто чудно, что не Вольфганг Амадей или, чего доброго, Иоганн Себастьян! От местных можно было ожидать...

— Там ещё четыре имени в цепочке, но в обычной жизни ими никто не пользуется, это для церкви и документов.

— Зови меня, пожалуй... Джезебел?.. о, точно, Белла! Белла подойдёт. А что же, у твоей матушки нет братьев? Или братьев у твоего покойного отца, чтобы взяли на себя заботы об имуществе до тех пор, пока ты не вырастешь?

На благообразном личике юного бюргера мелькнула гримаска рассерженной обезьяны.

— Маменька из Гарца, она тут чужая. А отцов брат, он как раз и жаждет купить всё за самую низкую цену. Думает, что родство поспособствует. Обещает маменьке содержание.... Хха!.. Говорит, что таким образом и делаются настоящие дела. Его, между прочим, вот эта табличка без ножа режет, он-то рассчитывал по-тихому кинуть маменьке обглоданную кость, чтобы она сидела в своём углу и кланялась-благодарила. Она бы, может, и продала, но за свою цену, а не так вот...

Иезавель поймала себя на том, что прикидывает свои финансовые возможности. Нет, покупка недвижимости... да тут же ещё и земля!.. И налоги.

— А твоя матушка не хотела бы этот «сарай» сдать в аренду? Факт свершившейся сделки отодвинул бы необходимость решать судьбу продажи немедленно.

Паренёк на секунду задумался. Деловую хватку в этой семье, похоже, унаследовал он.

— Он же не пустой, — сказал он с некоторым сомнением. — Папенька скончался скоропостижно, мы отгрузили то, на что были договора, но новых не заключали.

— Я бы арендовала с мебелью. Посмотрим, что сгодится на обстановку: столы, стулья, буфеты, освещение... Нужно выдержать стиль или... или то, что получится, объявить стилем! Остальное сдвинем к дальней стене и завесим полотном. Можем даже что-нибудь поверх нарисовать. Горы с небом или хоть горящий камин.

— Полагаю, — задумчиво произнёс Петер Михель, — это бы её устроило! Очень уж ей не хотелось отдавать папенькино наследство по дешёвке. Особенно... — он назвал имя. — И... — другое имя. Маменька, сказать по правде, немного слишком нервна...

— Отлично. Ты сможешь посоветовать мне подрядчика, чтобы тут всё вымыть и покрасить? Твои услуги я, разумеется, оплачу.

Петер Михель просиял как серебряный талер Марии-Терезии.

— Я весь ваш, фройляйн Белла. С чего вы хотите начать?

Иезавель хищно усмехнулась.

— Снимай давай свою табличку «Продаётся». А теперь мы её перевернём и на обороте напишем...

Она прикрыла глаза и со вкусом выговорила:

— Музыкальный салон Джезебел Гутрундоттир. Mozart free!

3. Музыкальный фестиваль в Зальцбурге

Посещение дома Петера Михеля оставило у Иезавель тягостное чувство. Гостиная оказалась в точности такой, как она предполагала, то есть кружевной и фарфоровой, с непременными гравюрами на стенах, только рассмотреть всё это было затруднительно. Шторы были плотно задёрнуты, и присутствие женщины здесь скорее угадывалось, так тихо и неподвижно она сидела. «Вот что значит — немного слишком нервна! — сообразила Иезавель. — Да тут всё серьёзно!»

Матушка Петера Михеля держалась очень прямо, и лицо у неё было слишком тёмным на фоне совершенно белых волос и ещё более белого чепца, обшитого кружевами. Было душно и пыльно: пылинки вились в воздухе, видимые в сиротливом солнечном луче, пробившемся в эту комнату отчаяния. Кажется, это был единственный в городе дом, откуда не пахло корицей. Вообще не похоже, чтобы здесь готовили.

«При этом я совершенно не представляю, что делать и что говорить!»

Петер Михель выручил её, как будто она вовсе не говорила по-немецки. Он изложил матушке идею, и у Иезавель сложилось впечатление, что та согласилась бы на всё, что казалось уместным сыну. Проблеск мысли при словах, что совершившаяся сделка заставит хищников поумерить аппетиты, что окончательное решение по имуществу придётся принимать не сегодня и, может, даже не завтра. Да, наверное, ей было полезно взять паузу, чтобы собраться с духом.

«А потом я что-нибудь придумаю!»

Горничную послали за нотариусом, и тот явился довольно быстро, засвидетельствовал сделку, хотя его длинное носатое лицо выражало явное неодобрение. Иезавель предположила, это потому, что она англичанка и вообще — женщина, а у них это не принято, но Петер Михель пояснил, что ушлый дядя, нацелившийся на бизнес семьи — член городского магистрата, и нотариус непременно станет свидетелем бури, и хорошо ещё, если не козлом отпущения.

Так что к моменту, когда Иезавель отправилась в концертный зал, где проводился отборочный тур музыкального конкурса, рабочие уже приступили к покраске её салона. Цвет она выбрала белый, а двери и рамы — коричневые. В кабинете на антресолях она решила оборудовать свою спальню, в реставрационной — кухню. Весь вечер они увлечённо расставляли вокруг рояля столики и стулья, а наутро Петер Михель буквально за руку притащил нескладную девицу, племянницу горничной, для помощи в стряпне, представил её как Луизу Терезу и сказал, что та знает рецепты. Самого его ждала школа, но после школы он обещал лично встать за конторку у входа, чтобы продавать билеты на музыкальные вечера. У Иезавель возникло подозрение, что он один тут точно знает, что делает.

Так что конкурс оказался даже немного не к месту, если вы понимаете: досадной паузой в увлекательном приключении. Иезавель чинно вытянула свой билетик с номером и смешалась с толпой молодых исполнителей, пока безымянных в глазах широкой публики, надеждой своих родителей и педагогов. Было множество детей — ну разумеется! — ведь кумир Зальцбурга начал свою карьеру, напомните, в пять лет?

На отборочный тур продавали билеты, но просторный зал с позолоченной лепниной и хрустальной люстрой не был заполнен даже наполовину. Пика продаж ждали на финал конкурса, куда не пройдут кандидаты, чьим основным достоинством является трогательность. Очень немногие из тех, кому на сиденье подкладывали подушечку, удовлетворили бы не только высокую комиссию, но даже взыскательный вкус матери Иезавель.

Усилием воли девушка выбросила из головы авантюру, в которую ввязалась, и вернулась к тому, за чем приехала. Разумеется, ей предстояло исполнять Моцарта. Когда в свою очередь Иезавель поднялась на сцену, зал показался ей темной пещерой, откуда смотрели недобрые глаза. Они глядели на неё, как старая империя на новую, опасаясь за всё, нажитое веками. Здесь не могло быть ничего, кроме соперничества и вызова. Нет ни одной причины кому-то из ареопага быть к ней благосклонным. Это бодрило. В сущности, злость была вполне привычным чувством, на протяжении всей жизни тесно связанным с музыкальными занятиями. Сперва Иезавель злилась на мать за неустроенность их жизни, за раздражительность, за то, что ей по юношеской нетерпимости казалось отсутствием ума. Потом она злилась на мать за то, что она имела глупость быть убитой и оставила Иезавель одну. Злость в отношении матери естественным образом перенеслась на музыку. Так что когда Иезавель коротким движением всплескивала руками над роялем, злость охватывала её уже вполне привычно. Это помогало.

Вкладывать душу? Вы серьезно? Разговоры о душе оставьте для простаков. Паруса Иезавель распускала злость. Разозлившись, она всё делала лучше. Вот, скажем, судьи кто? Она бы зуб дала за то, что высокий ареопаг состоит из отцов города, членов магистрата, соляных и пивных магнатов, и епископы наверняка тут, которые думают, что понимают в музыке только потому, что потребление музыки это доступная им роскошь, как чашечка кофе с пирожным, и они смакуют её как кофе. А музыка им понравилась или пианистка, на это Иезавель повлиять никак не могла. И не хотела. Она с первых своих сознательных лет не собиралась никому нравиться.

Для отборочного тура у Иезавель был отработан фрагмент «Похищения из сераля», но, уже занеся руки над клавишами, она в долю секунды сменила план и ударила по всему этому вычурно-барочному залу сравнительно новомодным Григом. «В пещере горного короля» началось мерной, тяжкой поступью входящего тролля в гранитной короне, но в мгновение ока музыка набрала скорость падения и обрушилась на слушателей как каменная осыпь. У кого там пальцы порхают над клавишами? Звуки, как осколки, брызнули по сторонам: среди них острыми искрами взблескивали кристаллы хрусталя. Её, Иезавели, пальцы были каменными, и эти каменные пальцы она что есть силы вбивала в тугие, безумно рудные клавиши тутошнего концертного «Стейнвея». Будто давила мелких зловредных насекомых.

Абсолютно хамская, хулиганская выходка. Никогда прежде она не была так уверена в себе.

— Техника весьма недурна, — произнёс голос со стороны ареопага, скучный голос. Кто сказал, с освещённой сцены было не разглядеть. — Кого-то она мне напоминает...

И она прошла. Через несколько дней ей следовало явиться для участия в финале, для чего ей был вручен новый номерок, и у неё спросили адрес на случай, если с нею придётся связаться. Слово «Гетрейдегассе», кажется, несколько ошеломило секретаря. Кто попало не живет на Гетрейдегассе. Свой собственный музыкальный салон она решила приберечь на случай, если понадобится нанести еще один удар, потяжелее. Этому она научилась в Лондоне, у человека по имени Лео, а Лео понимал в ударах.

* * *

Отборочный тур завершился, когда уже близился вечер. Иезавель вышла из концертного зала и в первый раз ощутила, насколько свеж ветер с ледяных Альп. Раньше она полагала, что все эти метафоры о погоде лишь повод поболтать для старых перечниц. А вот и нет, ощущение было такое, будто из лёгких вытянуло всю пыль, за двести лет скопившуюся на всем этом бархате, обивках кресел, завитушках позолоченной лепнины, на занавесе и механизмах сцены. Да и люстру они едва ли каждый день протирают.

Из-за реки, из Нового Города доносилась совсем другая музыка: открылись местные пивные, и народ попроще хором распевал военные и охотничье песни. Австрияк — тот же немецкий бюргер, если посмотреть ближе, только с претензией на утончённость. Сама она после целого дня, проведённого на конкурсе, готова была стрелять на слово «культура». Интересно, если она пойдёт в пивную и попросит колбасок и чего у них там самое лучшее... янтарное, с лёгкой горчинкой и с шапкой пены... её неправильно поймут? Хотя, она слышала, в Австрии варят и вишнвое пиво. Надо бы попробовать. Хотя дома от кго-то она слышала, то это форменное издевательство и профанация идеи пива. Наверное, это был Виктор.

Пока дошла до Гетрейдегассе, уже придумала послать Петера Михеля за ужином навынос, заодно и самого его можно будет подкормить, и как раз решала вопрос, не рано ли ему пить пиво, и что диктует в этом смысле местная традиция.

4. Сестра и дочь

Оказавшись перед своим новообретённым «сараем», Иезавель даже не в первую секунду узнала его. Теперь это был сверкающий белизной кубик сахара, на корично-пряничной Гетрейдегассе более чем уместный. Рамы выглядели как шоколадные, двери смотрелись дорого, как настоящие. А собственно, почему бы им не быть настоящими? Вдоль косяка по стене вился узкий узор из листьев, которые при ближайшем рассмотрении оказались нотами. Ужас, который испытала Иезавель при мысли о том, во что ввязалась, был весёлым. По крайней мере, заказанная ею табличка с надписью сильнейшим образом разбирала её на «хи-хи».

Так что в главный зал своего салона Иезавель вошла в очень недурном настроении. Петер Михель с Луизой Терезой вовсю таскали стулья, бранясь из-за того, какую расстановку им считать изящной и элегантной. По мнению Иезавель всё было просто. Если принять «Стейнвей» за основу композиции, то ему надлежит быть у дальней стены, чуть справа, чтобы пианист оказывался в центре оркестровой зоны, к зрителю правым боком. Кто не хочет смотреть на пианиста, пусть идёт в синематограф, у них там музыка на вторых ролях. Левую часть и небольшое пространство перед роялем следовало отвести исполнителям на менее громоздких инструментах, располагая их так, чтобы арфа или виолончель, к примеру, не заслоняли центральную фигуру. Скрипки и флейты могут сидеть первым рядом.

Расстановку мебели в зрительской зоне она доверила Петеру Михелю: сын мебельного магната отлично разбирался в производителях и стилях, и ни за что не допустил бы смешения разнородных предметов в одной группе. А то, что все группы разные — вот это мы и назовём стилем.

Так, что у нас с кухней? Собственно, она тут не ресторан собирается открывать, большое кулинарное производство ей совершенно ни к чему, но гостям следует подавать напитки и кофе с пирожными. Иезавель поглядела на Луизу Терезу с большим сомнением: для хорошей поварихи та была слишком худа. Значит, большую часть бывшей реставрационной мы отведём под склад: закажем белое вино, как его... мозельское?.. и шампанское... да, и пиво, конечно, но пиво афишировать не станем, у нас тут место высокой культуры. Нет, никаких жареных колбасок! Стоит запахнуть колбаскам, и даже самый возвышенный дух забудет про всякую музыку. Пирожные будем покупать дюжинами там, где понравятся, и выбьем скидку за опт. Нужна посуда, салфетки и скатерти: выясним, можно ли всё одолжить за разумную цену. Кстати, разузнать насчёт прачечной. Или Луиза Тереза с этим справится? Кофе... кофе надо варить здесь, этот вопрос придётся решать.

Иезавель отправила Луизу Терезу сварить кофе на пробу, чтобы оценить её таланты на этом поприще, а сама вернулась в зал в самый раз, чтобы встретить первую гостью, вошедшую в её салон.

Юная девушка миновала корыто с известью, подобрав юбки таким совершенным жестом, что Иезавель не смогла бы повторить его и после года упорных тренировок.

— Фройляйн Белла? — последовал не менее совершенный книксен, и Иезавель тяжко вздохнула про себя. Она, конечно, располагала всем набором австрийских штампов, но ей и не снилось встретить настолько точное им соответствие. Словно фарфоровая статуэтка ожила и спустилась со столика, где было у неё место рядом с часами. Округлое личико класса «яичко», фиалковые глаза, осмысленные не больше, чем у котёнка, высокие тонкие брови. Губки бантиком. Талия такая, что аж жалко её. Волосы подняты вверх, громоздкий узел подчёркивает тонкую шейку, а на шейке ленточка! Пастушка с гобелена, и только. Между прочим, это барышня класса выше среднего, едва ли она работу ищет.

— Да, я Белла. Рада познакомиться и ещё больше рада буду вам помочь.

Девушка на секунду задумалась.

— Меня зовут Мария Анна. Я... мне стало интересно. У вас очень необычное заведение, и сами вы в этих краях выглядите экзотично. Нет, простите, это всё не главное. Я была сегодня в концертном зале, среди зрителей, и мне показалось интересным ваше выступление. Ну, по правде говоря, оно мне показалось блестящим.

Тут она перестала смотреть в лицо Иезавель и уставилась на рояль, на лице её отразилась столь же сладостная мука, как у ребёнка перед витриной кондитерской.

— Вы играете? — догадалась Иезавель.

— Нннемного.

— Хотите попробовать, фройляйн Мари...анна?

Та бегло улыбнулась, словно колокольчик прозвенел.

— Мне, пожалуй, нравится это имя. Признаться, я скучаю по Лондону, я полюбила его. Четыре года назад мы побывали там с папенькой и братом... я имела некоторый успех и даже заработала денег.

— Вы хотели бы выступать? — осенило Иезавель. — Тогда тем более...

— Что вы, что вы! С тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, папенька запретил мне. Девице в моём возрасте неприлично подниматься на сцену. Правда, я могу давать уроки... но и только! Так что они уехали гастролировать с моим младшим братом, а я... а я пользуюсь их отсутствием и позволяю себе лишнее, надеясь, что вы, посторонний человек из внешнего мира, не осудите меня.

— Предрассудки какие дремучие! — возмутилась Иезавель. — Век-то какой на дворе!

— Папенька хочет как лучше, — серьезно сказала Марианна. — Папенька первый после Бога. Кто бы мы были без него?

Иезавель, которая к своему отцу не испытывала ни единого доброго чувства, фыркнула не скрываясь, предложила гостье кофе, усадила её за ближайший к «Стейнвею» столик и рассказала ей историю своей матери, которая тоже концертировала, а после давала уроки, и это было не то, что сделало её счастливой.

Марианна слушала внимательно и сочувствовала искренне, тем более, что стояла в начале пути, который Гутрун прошла бы до конца, когда бы её дурацким образом не убили. Банальная история о жестокости мира кажется страшной сказкой, когда её выслушивают с такими глазами.

— Вы вправду позволите мне сыграть, фройляйн Белла? Здесь, сейчас, без иной публики, кроме ваших людей?

— Отчего ж нет? Утром приходил настройщик, у меня уже и счёт от него. Инструмент должен быть в порядке.

Марианна робко приблизилась к чудовищу, сверкающему лаком, села, подняла крышку. Подняла глаза:

— А почему вы, фройляйн Белла, предубеждены против Моцарта?

Иезавель пожала плечами.

— Я не то, чтобы предубеждена... Он великий композитор, разошедшийся на музыкальные цитаты, и всё такое, но... всё у него как-то слишком легко. Один умный человек назвал это режимом наибольшего благоприятствования, и это не был комплимент.

— За этой лёгкостью великое трудолюбие.

— Да бросьте эту банальность. Миллионы людей, трудись они с утра до ночи без обеда, за тысячу лет не добьются того, что он делал проще, чем скомкал бы салфетку. Это нечестно.

— И великий талант, — сказала Марианна неожиданно серьезно. — А талант, равно как и красота, не имеет никакого отношения к честности.

Иезавель подумала, что Грейс Уэйнрайт наверняка нашла бы, что на это ответить, а потом — что Грейс наверняка поддержала бы не её.

— А вы сами пишете музыку?

— Увы мне, этого дара у меня нет. Разве что в детстве я кропала какие-то ученические пьески, — тёплый огонёк улыбки опять мелькнул на её лице. Улыбка делала её старше. — Я только исполнитель. Что же мне сыграть, если не Моцарта?

— Попробуйте вот это, — Иезавель взяла папку из стопки партитур. — Да вы гляньте сперва, может, вам не подойдёт. Я вам перелистну.

Гостья покачала головой, всплеснула руками, словно две белые голубки взлетели, и... заиграла с листа.

Лицо Иезавель вытянулось. «Половецкие пляски» она взяла исключительно из чувства противоречия: ничто из знакомого ей музыкального мира сильнее не противоречило хрупкому бисквитно-кремовому облику её гостьи. Она оказалась совершенно не готова к преображению, накрывшему Марианну. Разнузданный темп татарской оргии отнюдь её не обескуражил; тугие клавиши, которыми и вообще-то славятся инструменты от «Стейнвей» — не составили труда; привычно, волевым движением подбородка, пианистка указывала, когда следовало перевернуть лист. В хрупкой скорлупе яичка обнаружился орлёнок. В помине не осталось застенчивости юной девы, и куда только делась её робкая неуверенность в своём таланте и своём праве. Закончив Бородина, Марианна продолжила импровизацию и лишь кивнула, предлагая хозяйке место рядом, чтобы добавить в игру ещё пару рук. Этим дружеским жестом не следовало пренебрегать. Рядом с Иезавель сидела исполнительница классом куда выше её самой.

Почему здесь — ещё бы ладно, но почему — сейчас? Лишь в одном месте на земле время не имело ни малейшего смысла, там ничто не имело никакого твердокаменного смысла, сам смысл не имел смысла, когда кому-то надобно было помочь стать счастливее. Иногда ведь достаточно пары слов, но Иезавель не была достаточно умна, чтобы найти эти слова безошибочно. И как привыкнуть к мысли, что этот театр абсурда она привезла с собой?

— Вы ведь Наннерль, верно?

Та опустила руки и улыбнулась, довольная и усталая, с лицом румяным и вдохновенным, сделавшая то, что ей по плечу, в свою полную силу.

— Да, я Мария Анна Вальбурга Моцарт. Дома меня зовут Наннерль.

Ну да. И не говорите мне, что она зашла сюда не потому, что увидела на вывеске «никакого Моцарта», не потому, что это была возможность хоть на минуту выйти из тени великого брата, как бы она его ни любила. Какое это счастье — не быть идеальной.

— Если бы вы вышли на этот их нынешний конкурс, вы бы выиграли его вчистую.

— Ну, это было бы нечестно, вы не находите?

— Да вы же сами сказали, что к честности это не имеет никакого отношения!

— Это раздача талантов не имеет, а награды хотелось бы видеть заслуженные. С кем мне там состязаться, с детьми? Это как если бы явился сам Иоганн Хризостом...

— Кто, простите? — тупо спросила Иезавель.

— Первые два имени моего брата — Иоганн Хризостом, в честь Иоанна Златоуста. А дальше — Вольфганг Теофил. Теофила переделали в Амадея, это одно и то же по-гречески и по латыни.

— Нарочно не придумаешь, — сказала Иезавель. — Начнём с того, что моё полное имя — Иезавель! Я, видимо, самим именем обречена вести партию против шерсти. Вносить, так сказать, диссонанс.

Наннерль хихикнула.

— Это многое объясняет. А что это за пьеса? Не знала, что у русских вообще есть музыка...

— Да ещё какая! У меня тут есть... о, вам понравится.

5. Молодой человек с мамой

В последний момент оказалось, что Иезавель напрочь забыла про свечи, и, как всё прозёванное, их пришлось закупать втридорога. Всё утро они с Луизой Терезой пытались воспроизвести классический венский «Захер», и вот как раз сейчас доставали из печи противень с результатом очередной попытки. В зале заявившаяся пораньше Наннерль пребывала в полном восторге от «Щелкунчика». В уме Иезавель сочиняла письмо в Лондон, единственному человеку, способному её понять. В самом деле, она никогда не задумывалась, с каким чувством и при каких обстоятельствах начинала своё невероятное предприятие Грейс Уэйнрайт.

Оставив Луизу Терезу промазывать шоколадные бисквиты абрикосовым джемом, Иезавель вышла в зал осмотреться. При всём её щенячьем цинизме, она ждала вечера с трепетом, куда большим, чем вчерашнего конкурса. Там были чужие правила, которые достаточно знать, чтобы преуспеть, а здесь она собиралась установить свои. Как-то оно пройдёт? Очень большие надежды Иезавель возлагала на барышню Моцарт. Инкогнито, разумеется, но уж если кто умеет играть, так это видно. То есть слышно. Ну, в общем, кому надо — поймет, кто не поймет — для того на соседней улице есть пивная.

Итак, вечером вход у нас будет по билетам, утром же допускаются все желающие: персонал, подрядчики, поставщики и друзья хозяйки. Ну или те, кто таковыми желает стать. Спозаранку, например, пришлось принимать портниху. Её рекомендовала Наннерль: негоже хозяйке музыкального салона быть одетой как стеснённая в средствах барышня-пансионерка. Портниха оказалась опытной дамой, не лишённой воображения. После бурного обсуждения с клиенткой венские моды они отвергли: Иезавель делала упор на том, что она британская подданная, а потому её облик не должен быть ни слишком привычным, чтобы не потеряться на фоне обоев, ни экзотическим, чтобы не вызвать отторжения. Скромно, но изящно и со вкусом, нарядно, но не праздно... Наша задача не затмить туалеты гостей, а продемонстрировать свою роль и манеры. Портниха именно так понимала парижский шик и к вечеру обещала принести что-нибудь в этом роде. Одно из австрийских национальных достоинств Иезавель оценила очень высоко: они работали быстро и делали, на что подрядились. Ближе к вечеру придёт парикмахер. Иезавель вздохнула с надеждой отбить сегодня хотя бы стоимость свечей.

Так что поутру Иезавель была одета просто, неприлично румяна от жара печи и кое-как причёсана на скорую руку. Сказать по правде, она давно собиралась остричь волосы, как суфражистка, но сперва ей говорили, что до настоящей суфражистки нос у неё не дорос, а теперь стало как-то не до того. Слишком много более интересных вещей.

Так что взгляд её упал на молодого человека, слоняющегося по пустому салону без всякой цели. Тот осматривал мебель и подсвечники, мельком уделяя внимание Наннерль, которой не давался один пассаж, и она вновь и вновь штурмовала его с неутомимостью и азартом, свойственными её фамилии. Молодой человек был одет как денди, что, по мнению Иезавель, относило его к категории богатых бездельников, но то, что он был так одет в такую рань, и то, что он, совершенно очевидно, с утра был трезв и не похмелен, свидетельствовало в его пользу. Светлые волосы, светлые брови, светлые глаза, светлые ресницы, округлые и правильные черты лица и румянец этот... австрийский. Дитя, вскормленное молоком и мёдом. Высокий, статный. Поди-ка ещё и офицер? Тросточка у него этакая игривая. А в тросточке поди-ка шпага? Ну здравствуй, клиентура.

— Доброе утро, — приветствовала его Иезавель, отчасти рассчитывая сойти за собственную прислугу. — Рады видеть вас в нашем салоне, и будем ещё более рады встретиться с вами вечером.

— Фройляйн Джезебелл? — гость склонил голову и учтиво приложился к ручке, которую Иезавель в панике не успела отнять. Нет, настоящая суфражистка никогда бы такого не позволила!

— Вы можете называть меня Беллой, — ответила она привычной фразой, чтобы собраться с мыслями.

— Если желаете, фройляйн Белла, мы можем говорить по-английски. Выдержим стиль, или что-то вроде того. Моё имя ээ... Джозеф де Бар. Можно — Джо, но это будет слишком по-американски. Вы правы, я хотел бы посетить это местечко вечером, в рамках фестиваля, само собой. Можете на меня рассчитывать.

— Вы были на конкурсе? — догадалась Иезавель.

— О, я не выдержал всю программу, слишком много детей и разного рода протеже. Но вас я видел.

— Вам понравился Григ?

— Григ? Э... боюсь, мои познания в области музыки беднее, чем мне бы хотелось. Война, политика, реформы: не с Кауницем же мне музыку обсуждать? Нет, меня подкупила ваша дерзость... и ваша самостоятельность, фройляйн Белла. Вы ведь в последний момент решили играть другую пьесу? В программке числилась увертюра к «Похищению из сераля»? И вот я здесь, смотрю вокруг и думаю, что ваша самостоятельность не ограничивается музыкой.

Да не пытается ли он за мной волочиться?

— Хотите чаю с пирожными? — заодно проверим на нём наш последний «Захер»

— Не откажусь, если это удобно.

В разговоре возникла приятная пауза. Чай — это так по-английски.

— Это вот то, что называется английским брауни? Довольно интересный вкус.

— Вы слишком любезны, Джозеф — кисло ответила Иезавель. — Да, пусть это будет брауни, но, признаюсь, в музыке я понимаю больше.

— Я действительно ищу местечко, где можно провести вечер по своему собственному выбору, и компанию, где можно посидеть молча... или поговорить, даже если для этого придётся сделать вид, будто я так уж увлечён музыкой. Видите ли, моя внешняя жизнь слишком регламентирована, и мне нужно место, где я разберусь, что такое я сам, и собеседник, которого я, может быть, никогда больше не встречу.

— Как в поезде?

— В поезде? Ну может быть. Видите ли, моя маменька...

— Хотите пожаловаться на маменьку?

Джозеф хмыкнул.

— Вроде того, — с лёгкостью согласился он. — Будь она свирепой авторитарной особой, требующей исполнения своих прихотей, и чтоб трава не расти, у меня хотя бы были причины противиться ей. Но маменька женщина мягкая, маленькая, приятная и любезная, полная здравого смысла. Собственно, наш интерес к вашей стране, фройляйн Белла, родился в её юности, когда казалось, что весь мир против неё, но именно в Британии она нашла поддержку. Пусть в Британии нет музыки и стиля, зато в Британии есть армия и флот.

— Ну вы уж и скажете: нет музыки. У нас есть... Гендель.

— А, ну вы же не станете спорить, что это у вас наш Гендель?

Ок, разумно будет сменить тему.

— А ваш отец играл какую-то роль в вашей жизни?

— Отец был замечательный человек, весёлый и общительный, и привлекал людей, но он никогда не был главой семьи. Ради брака с маменькой ему пришлось отказаться от всего, что он имел сам по себе, и от того, что ему предстояло унаследовать, и он на это пошёл. Всё, что я есть, я получил от матери.

Да уж, сударь, если вы желали сохранить инкогнито, то старались явно недостаточно. Тоже мне, принц Флоризель.

— Так что не только вы, но и ваш уважаемый отец оказались под влиянием вашей матери?

— Увы, но это так: маменька решает, куда мне ехать, с кем говорить, и даже конкубину я не могу завести без её одобрения1. Простите, это последнее я упомянул лишь для ясности, никоим образом не желая вас оскорбить. Всё делается по слову её. Я слышал сплетню, что и папенькина конкубина была представлена маменькой, и что умерла она как-то подозрительно рано.

Иезавель выдохнула, постаралась припомнить хоть что-нибудь из уроков, полученных ею от разведённой королевы Англии, а потом подумала «какого чёрта?» Они приходят сюда за помощью, но, кажется, сами того не понимая, помогают мне, потому что мне всё ещё нужна помощь.

— От своей матери я не получила ничего, кроме музыки, и когда-то я была очень на неё зла. Но я не стану тыкать вам в глаза,ваше императорское величество, тем, что у вас есть всё на свете, потому что... да, бывает, целого мира мало, когда в нём не хватает какой-то малости. Видите ли, у меня никогда не было целого мира, так что советчик из меня так себе. Тем больше у меня причин беречь мою малость.

— Кстати, я очень рад видеть у вас фройляйн Моцарт... а, простите, Марию Анну, я помню её по венским гастролям при дворе. У неё еще такой милый маленький братик был.

* * *

Дорогая Грейс, прямо сейчас в моём салоне Наннерль Моцарт весьма любезно беседует с императором Иосифом II. Оказывается, они не только дети одного времени, но даже друг друга знают. Он на девять лет её старше, она пережила его на сорок лет, и я не могу не думать о том, что будет лучше для них обоих, и о том, во что это может обойтись историческому процессу. Помнится мне, вы никогда не принимали во внимание исторический процесс. Дорогая Грейс, скажите, как вам удаётся не сойти с ума?!

* * *

— Знаете, Петер Михель, нам надо завести гостевую книгу нашего салона. Сдаётся мне, это будет потрясающая вещь.

1 Мария-Терезия, императрица решительно всего, «теща Европы», мать шестнадцати детей, в том числе — французской королевы Марии-Антуанетты, была соправительницей старшего сына до самой своей смерти в 1780м году. Иосиф пережил её всего на 10 лет, не оставил наследника мужского пола, и следующим императором Австро-Венгерской империи стал его брат Леопольд.

6. Гостевая книга музыкального салона

— И запомните. Петер Михель, каждого, входящего в эти двери, следует встречать так, будто это сам кайзер инкогнито.

Парень воспринял это распоряжение за чистую монету, тем более, что так оно, в сущности, и было, и только уточнил насчёт дам. Иезавель внутренне содрогнулась, потому что если Иосиф II здесь, то где гарантии насчёт его матушки?

— А дамам оказывать уважение, как будто каждая из них ваша матушка или, ещё лучше, одинокая богатая тётушка. В сущности, от дам зависит, придёт ли эта пара сюда снова. И по возможности подсовывайте им книжечку. Пускай расписываются.

— За это будьте спокойны, фройляйн Белла, я им скажу, что у нас тут английские клубные правила, а правила у нас уважают.

Иезавель хмыкнула. Не то, чтобы дома она таскалась по клубам... не то, чтобы её там принимали... однако всем известно, что в каждом английском клубе свои правила, и, стало быть, она вправе устанавливать свои, невзирая ни на какую тавтологию.

И понеслось. Нет, никакого водоворота и калейдоскопа, и без вихря тоже обошлось. Смотри на это как на механизм, сказала себе Иезавель. Скорее всего, опять вспомнила наставление кого-то из друзей: ты знаешь, как оно работает, и сможешь понять, что оно разладилось, прежде, чем это дойдет до самого механизма. Но народу явилось на удивление много: во-первых, фестиваль. У молодых исполнителей, прибывших на конкурс, имелись родители, искавшие себе развлечений более поздних, но — культурных, поскольку приехали сюда семьями.

Джозеф де Бар явился позже прочих, когда музыкальная программа вечера была уже исчерпана на треть. Иезавель, занятая тем, что уделяла внимание каждому новому гостю, заметила его не сразу, он уже сидел за столиком, в алом мундире с эполетами, с саблей на боку, с чертами лица и его выражением настолько габсбургскими, что его принадлежность к правящей фамилии не сделала бы секрета для самых невежественных и невнимательных гостей. Иезавель мысленно поставила себе это явление в графу «Доходы»: оно должно было существенно повысить репутацию её заведения. Как он совершенно честно признался, музыка не слишком его интересовала, он лениво и без особой души аплодировал, иногда подносил к губам шампанское, и две тени, маячившие за его спиной, не особенно мозолили глаза окружающим. То, что они тут были, повышало статус гостя и интриговало публику.

К слову, он тут явно был популярен: гости подходили, раскланивались, представлялись... Иезавель не слышала, что там говорилось, но вполне могла оценить тот жест открытой ладонью, которым Иосиф отвергал положенную процедуру, настаивая на своём инкогнито. Его желание, очевидно, было законом, но присутствие — учитывалось. Хотя, как она заметила, здесь присутствовало довольно много немцев: и немудрено, до границы всего пять километров, пешком можно дойти.

В этот момент ей пришлось отвлечься от наблюдения его императорского величества, потому что возник Петер Михель и горячим шепотом доложил, что там пришел лохматый старик, глухой как пень, да к тому же с огромной собакой. Хочет войти и не понимает, что не положено с собакой! Немец, добавил, Петер Михель, поджав губы. К тому же онглухой. Что ему делать в музыкальном салоне?

Иезавель ринулась на выручку своего администратора и своего салона. Как все глухие, новоприбывший не говорил — орал! — и, чтобы не создавать посетителям неудобств, Иезавель на языке глухонемых, усвоенном от матери, предложила ему пройти, усадила за столик у стены, откуда всё видно, и где удобно, но с условием, что собака останется под столиком и по залу ходить не будет. Гость, кажется, был если не польщен её способностью договориться, то, по крайней мере, слегка успокоился и потребовал пива, Пиво Иезавель принесла ему лично, но беспокоиться не перестала и время от времени поглядывала в ту сторону.

Тем временем Наннерль завершила свою программу, поднялась от рояля и сделала книксен в сторону публики. Завершать представление должна была сама хозяйка, а пока они решили предложить выступление всем желающим. «Такова изюминка нашего заведения!» — заявила Иезавель.

Желающих оказалось на удивление много, но пока вся очередь к «Стейнвею» целовала ручки Наннерль и рассыпалась в комплиментах, понемногу чинясь меж собою, старик с собакой прошёл меж ними, как камень сквозь воду и занял вожделенное место. Хорошо ему, возмущённых возгласов он, разумеется, не слышал. Воздвигся — и заиграл «К Элизе». Без нот.

«О боже! — простонала Иезавель. — За что мне это?»

Причём стон исторгся не только из её груди. Громадная собака подняла с пола брылатую морду и тоскливо взвыла, адресуя к небесам песнь неизбывной тоски, к которой один только глухой хозяин остался равнодушен. Собственно, он единственный тут пребывал в неведении насчёт того, что его собака воет. Примерно с тем же чувством Иезавель в эту минуту вспомнила, что она любит кошек.

Иезавель опустилась на колени возле собаки, позаботившись сделать это настолько изящно, чтобы удовлетворить самый взыскательный высший свет, обхватила руками эту чудовищную голову, стала гладить за ушами, выражением лица и ослепительной улыбкой демонстрируя, что ситуация находится под её полным контролем. Собака в недоумении смолкла.

Подоспела Луиза Тереза.

— Есть у нас колбаски? — продолжая улыбаться на публику, спросила Иезавель.

— Никак нету, фройляйн Белла, вы же сами велели, чтобы и духу их...

— Я же не прошу их жарить! Это для Бетховена. Для собаки, я имею в виду. Достаньте колбаски немедленно, хоть из ада... ну я не знаю, откуда можно в Зальцбурге в полночь достать колбаски. Пока же... — взгляд её метнулся по столам в поисках быстрого решения, — остался у нас тот «Захер»?

— Есть, — сказала Луиза Тереза, — полно, мы же долго тренировались. Но не проще ли выставить обоих за порог, с хозяином, я имею в виду?

— Нет, — сказала Иезавель. — Ни в коем случае. Напротив, я вас прошу быть с этим гостем особенно любезной, а ещё... ладно, предоставьте его мне. По крайней мере, я могу с ним договориться.

Пока Луиза Тереза бегала за колбасками — если на самом деле в ад, то обернулась довольно быстро! — Иезавель скармливала псине шоколадные бисквиты, чем обеспечивала своему салону прекрасную атмосферу. Происшествие вышло забавным, глухой композитор остался в неведении и громогласно обещал завтра быть снова. Собаке тоже понравилось. Иезавель с изрядной ноткой мстительности подумала, что завтра она уже будет готова.

* * *

Бурная ночная жизнь не проходит даром: назавтра Иезавель проснулась позже, чем когда бы то ни было на её памяти, и то не по своей воле. Луиза Тереза принесла ей в постель какао и горячие булочки. Иезавель затребовала гостевую книгу и выставила служанку за дверь. Луиза Тереза потом говорила Петеру Михелю, что из-за двери доносилось сдавленное хихиканье, потом нечто вроде «Да что вы говорите? И этот тоже?», а далее хохот, перемежаемый всхлипами, и она бы решила, что хозяйке плохо, но похоже было, скорее, что ей хорошо.

Выбравшись, наконец, из своей берлоги и вооружившись вчерашним опытом, Иезавель приступила к подготовке следующего раута. Подумать только, ещё пару месяцев назад она думала, что у Грейс Уэйнрайт лёгкая работа: всё схвачено, знай себе счета подписывай да с комиссаром Мерфи флиртуй. Не каждый же день чума, перестрелка или японский генерал.

Генерал не генерал, но из полиции её сегодня побеспокоили. Обер-полицмейстер Хаузер явился в сопровождении двух городовых, которые на фоне рояля смотрелись как два канделябра. Во всяком случае, канделябрами они были бы уместнее.

— Чем могу вам помочь, герр Хаузер?

Надо отдать ему должное, ему было явно неловко.

— Я по поводу вашей вывески, фройляйн Гутрундоттир. Некоторые уважаемые граждане полагают, будто вы нарушаете общественное спокойствие. Что это вот ваше «Mozart free» предполагает перевод «Никакого Моцарта!», и что это хулиганская выходка и вызов традиционным ценностям города Зальцбурга.

Иезавель улыбнулась как могла обворожительно. С её точки зрения, так голодная гиена показывает клыки.

— Несомненно, это так и есть. Бизнес, знаете ли, держится на рекламе, а реклама — на скандале.

Более чем уверена, что эти «некоторые граждане» приходятся Петеру Михелю близкими, но нелюбимыми родственниками и мстят за сорвавшуюся афёру. И кстати, имеют для конкретно этого обер-полицая Хаузера кнут. Да, обер-полицая булочками не прикормишь.

— На первый раз, фройляйн, я намерен сделать вам строгое внушение. Но если вы пожелаете упорствовать, мы будем настаивать на закрытии вашего салона.

— Вы будете настаивать? — тихо уточнила Иезавель, демонстрируя полное понимание ситуации. — То есть, если я уберу Моцарта с моей вывески так же бесповоротно, как я вынесла его из программы, существование моего салона в этом помещении вас устроит?

Обер-полицай Хаузер осознал свой промах, но ещё не придумал, как ему отбояриться. Потому он сделал каменное лицо и повторил насчёт закрытия салона. Иезавель тяжко вздохнула и выложила перед ним гостевую книгу:

— Я вижу, вы, обер-полицмейстер, истинный патриот своего города и ценитель музыкальной традиции. Читайте. Как вы думаете, многие из этих фамилий были бы в этом списке, если бы не моя скандальная вывеска?

Обер-полицай не ответил, потому что читал.

— ...Гайдн Михаэль и Гайдн Йозеф... — машинально повторил он вслух. — Густав Малер... что-то слышал о нём. Ференц Лист — это тот венгр? Бетхо... — ну, это уже слишком!

— О да, — легко согласилась Иезавель, — Бетховен — это слишком, но я, кажется, справилась.

— ...Шуман, Шуберт, Шопен и Штраус... ещё один Штраус? Сальери?! Вы шутите? Брамс? Это какой-то розыгрыш, фройляйн Джезе...

— Белла, просто фройляйн Белла. И если это розыгрыш, то первая жертва в нём — я сама. Знаете что, обер-полицмейстер? Вы же можете обратиться в государственный архив за подтверждением подлинности этих автографов. «Ага, и ты получишь новую форму, с рукавами подлиннее нынешних, завязывающимися на спине». А вы заходите к нам вечером, после дежурства, частным образом. Посмотрите, много ли мы нарушаем и какая публика у меня собирается.

Вот-вот, на его императорское величество посмотрите, а я посмотрю на вас обоих, и узнаем тогда, чей кнут вам больше по вкусу.

Обер-полицай Хаузер покраснел лицом, покрылся испариной и внезапно стал похож на человека. В конце концов, Иезавель понятия не имела, какие у него личные чувства к магистрату, может, будь его воля, он бы скормил того крокодилам в Африке. Она ожидала, что в его арсенале обнаружатся ещё какие-то штуки из разряда «запретить, запереть и запороть», но он спросил только:

— А фон Караян — это кто?

— Не знаю, — честно призналась она. — Но когда остальные играли вместе, он дирижировал.

7. Прощальная симфония

Вечер протекал приятно, и даже с собакой Бетховена не было никаких проблем, она сыто дремала под столиком, а Наннерль за столиком его величества вела беседу, приятную им обоим. Иезавель ведала допуском к роялю, и ничто не предвещало беды, пока не появился вестник бури — Петер Михель.

— Фройляйн, — сказал он шёпотом, — я бы не хотел, чтобы вы это видели, но, боюсь, нам никуда от этого не деться. У нас проблемы. Не здесь, снаружи.

Иезавель извинилась перед гостями, и они вдвоём вышли из ворот салона на мостовую, освещенную голубым светом газовых фонарей. Панорама улицы казалась картинкой к сказкам Гофмана, из окон салона доносилась приглушённая музыка, говор и смех, и Иезавель не сразу увидела то, что заставило Петера Михеля побелеть лицом.

На сахарно-белых стенах её заведения по обе стороны от дверей корявыми чёрными буквами на паучьих ножках было начертано: «Ведьма» — слева, и «Шлюха» — справа. Хлопая глазами на это безобразие, Иезавель не осознала момента, когда оказалось, что она стоит перед своим салоном не одна, а в центре небольшой толпы своих гостей. Почему-то больше всего в происходящем её бесил готический шрифт.

— Ну ладно — ведьма, — сказала она, стараясь держать лицо и думая при этом, как повела бы себя при подобных обстоятельствах Грейс Уэйнрайт. — Но почему шлюха? Твой неуважаемый дядя как-то далеко зашел.

Петер Михель покачал головой, избегая смотреть в глаза.

— Это не дядя. Совершенно не его стиль. Он бы никогда не стал делать то, за что придётся отвечать перед законом. У него всё чисто, не подкопаешься.

— Ладно, завтра мы это мелкое трусливое хулиганство забелим, а сейчас я прошу всех собравшихся продолжить наш вечер.

Враг — это признание заслуг, злое слово исподтишка — удел мелочной зависти, единственная отрада бездарности, которую жестоко было бы лишать этого последнего утешения. Однако настроение было испорчено, хотя бы Иезавель и повторяла про себя формулу царя Соломона насчёт «всё пройдет — и это тоже». Гости понемногу потянулись на выход, Гайдн с оркестром исполняли «Прощальную симфонию», которая тоже не способствовала тому, чтобы Иезавель с оптимизмом смотрела в завтрашний день.

Оркестранты собирали ноты, гасили свои свечи и покидали площадку в том порядке, которого требовала концепция произведения, пока не осталась последняя одинокая скрипка. Иезавель внезапно почувствовала сырость в уголках глаз. Видит бог, сколько она себя помнила, это не было ей свойственно.

Скрипка закончила свою партию, и вместе с нею закончился вечер, мейстер Гайдн покинул салон, и Иезавель вышла проводить последних гостей и запереть за ними двери. Но сегодняшние сюрпризы ещё не кончились.

Весь симфонический оркестр Гайдна был здесь, да и все прочие тоже, толпясь на узеньком тротуаре, с полным пониманием дела наблюдали, как музыканты пинают ногами какое-то визжащее существо.

Так вот куда они уходят!

Мейстер Гайдн, который Йозеф, улыбнулся: у него было сморщенное смуглое личико и прекрасные зубы. В этот момент он весь казался Иезавель прекрасным.

— Не следует недооценивать симфонический оркестр, фройляйн Белла!

— Это он?

— Вне всякого сомнения. Мои люди выследили его, когда он бродил неподалёку, и выгнали сюда, чтобы он ответил за свои грязные выходки перед вашим лицом.

Иезавель почувствовала себя королевой, а королеве пристало быть милостивой. С другой стороны это Грейс Уэйнрайт вечно тянула руку помощи тем, кто в ней нуждался, а она, Иезавель, жаждала справедливого отмщения всем, кто заслужил. В этом вопросе мы с прекраснодушной Грейс взаимопонимания не нашли.

— Я чем-то вас обидела? Кто вы и зачем творите зло?

— Зло?! — взвизгнул злоумышленник, которого ради беседы временно оставили одного посреди круга экзекуторов. — Ты говоришь мне о зле, бесстыдно носящая имя Иезавель, цветок зла, сосуд порока! Да ты знаешь, кто перед тобой?

Откуда бы ей знать? Отечное лицо, синеватое то ли от газового света, то ли от дурных привычек. Космы сальных волос, небрежная и нечистая одежда. Выражение лица тоже не свидетельствовало в пользу здравого ума.

— Я Инсистор! Я преподаю Священное Писание в Университете города Зальцбурга, я написал трактат о распознании дьяволовых прислужниц и отправил на костёр больше двухсот ведьм, мне ли не знать личины, под коими вы таите ваши мерзкие козни! Женщина, покинувшая кухню, но не пришедшая в церковь, да будет осуждена! Девица, отверзшая уста, дабы ей внимали — да будет осуждена!

Иезавель беспомощно оглянулась на своих гостей.

— В этом городе есть местный сумасшедший?

Вот где этот обер-полицай, когда он так нужен? А, вот и он, Петер Михель подсуетился, сбегал.

Нижние чины, сопровождавшие Хаузера, подняли Инсистора на ноги и хорошенько встряхнули, но тот, кажется, возомнил себя мучеником за веру.

— Возмездие грядёт! — вещал он, тыча в небеса. — Проклятая Ахавом будет визжать в пламени, но господин её не спасет. Я же имею заступника, который вас всех превыше, и видит нагую истину сквозь пелены лжи.

— Разберёмся, — скупо сказал Хаузер. — Пройдёмте в участок, любезный. Нет, не хотите добровольно, мы и волоком дотянем. Может, вы и защитник веры, но безнаказанно пачкать побеленные стены в моём городе вы не будете.

— Прошу прощения, офицер! — от группы зрителей отделился высокий человек, он протянул Хаузеру визитную карточку. — Кажется, я заинтересован в этом человеке. Я, в некотором роде, специалист по подобного рода расстройствам, и предполагаю, что этот человек болен и не может отвечать за свои слова и действия. Он, очевидно, буен, и должен быть изолирован от общества, я располагаю правом сделать такое заключение и выдать соответствующее предписание. Позволите мне вас сопровождать?

Имя на карточке было полицмейстеру явно знакомо, он коротко козырнул и назвал своего собеседника доктором. Вся группа удалилась, и прочие гости начали помалу расходиться. Взгляд утомлённой Иезавели мельком выделил одну пару, удалявшуюся вниз по Гетрейдегассе. Она даже подумала, что они выглядят комично: маленький толстый человечек в шляпе-котелке и лёгком пальто с пелериной, и с ним высокий красивый джентльмен, явно британец, которому шёлковый цилиндр ещё добавлял роста.

— Интересно, кто они?

8. Тень над Зальцбургом

Ночь прошла тягостно и дурно, и утро не принесло облегчения. Над Альпами неслись длинные облака, и солнечные долины поглотила густая тень. Утром явились рабочие с кистями и известью и кое-как замазали срамные надписи, но прежде прочитали их и обсудили меж собой. Лёгкости, с какой Иезавель ввязалась в свое предприятие, не было сегодня и в помине, ей словно телегу с камнями предстояло тащить.

Спустившись на кухню, Иезавель обнаружила там Петера Михеля с синяком в пол-лица и хлопотавшую над ним Луизу Терезу.

— Что случилось?

— Подрался, — лаконично ответил он. — Бывает.

— Избили его, — вмешалась Луиза Тереза, которой явно известно было больше. — Мальчишки подстерегли и навалились толпой. Обзывали его, мол, стоит за кассой в борделе.

— Фройляйн Белле не надо про это знать, — вяло оборонялся Петер Михель.

— Фройляйн всё нужно знать, чтобы принять правильное решение.

Это верно. Кто предупреждён, тот вооружён.

— Выкладывайте. Чего ещё я не знаю?

Луиза Тереза, словно только того и ждала, хлопнула по столу пачкой печатных листов. Со вчерашнего дня Иезавель прониклась к готическому шрифту острым недобрым чувством. Пробежав глазами верхний лист, отбросила его с омерзением. Текст был полон мерзких измышлений, предполагавших, что под вывеской музыкального салона процветает низкопробный притон, в сочных подробностях описывающий происходящее там.

Луиза Тереза, сохраняя на лице выражение каменной статуи, подала Иезавель второй лист. Тут было ещё слаще. Этот изобиловал физиологическими описаниями процедуры, которой следовало подвергнуть Иезавель, дабы она признала дьявольские сношения. Все эти сладострастные измышления насчёт «раздеть, привязать, вставить воронку и влить кипяток, сжечь на голове её пропитанную маслом паклю, подвесить за большие пальцы»... Всё в этом роде, что они с девчонками страшным шёпотом обсуждали между собой в школе, когда всё вот это не было таким пугающе реальным и не наступило на неё во взрослой реальности.

— Кто бы это ни написал, он явно болен. Как можно принимать это всерьез? Кому-то я перешла дорогу, и меня желают выжить из города.

Луиза Тереза молча указала на лицо Петера Михеля.

— Этим дерьмом полон город, — сказал мальчик. — Все их читают. Простите, фройляйн, но я не думаю, что за этим стоит дядя.

Иезавель вздохнула.

— Одно очевидно: вы оба подвергаетесь опасности. Идите домой и там запритесь, и сделайте вид, что покинули меня. Если нужно, обсудите это с соседями.

— А вы?

— А я? Там, в Лондоне, женщина, которая вырастила меня, с оружием в руках защищала свой дом и свой бизнес. И я стояла рядом с ней. Мне было двенадцать, и у меня был револьвер.

Лицо Петера Михеля осветилось...

— .. но мы не были одни, и одни мы бы не справились. В ту ночь погибла моя мать. Так что, вы по домам, а я с пачкой этого дерьма — в полицейское управление к герру Хаузеру.

* * *

Пока дошла до Хаузера, прочувствовала на себе настроение Зальцбурга. Женщины сторонились её, рабочие тыкали в её сторону, несколько раз её слух ловил оскорбительный гогот. Листки бумаги, похожие на те самые, торчали из каждой корзинки, из каждого кармана. Иезавель остро пожалела, что она не ведьма, уж она бы устроила им дождь из кровавых жаб или что там...

Хаузер посмотрел на неё взглядом побитой собаки.

— Да, фройляйн, это сущее безумие. Не помню на своей памяти ничего подобного. Анонимки, конечно, бывают, анонимка обычное дело, но такого рода измышления, напечатанные, заметим, в типографии, огромным тиражом, лично я вижу впервые. Уверяю вас, мы ищем виновного, и если найдём...

— Тот вчерашний, которого вы увели? Разве это не его стиль?

— Это исключено, бедный сумасшедший, заразившийся личностью Инсистора, покинул город вместе с доктором Фрейдом, и у меня сложилось чувство, что он бы предпочёл, чтобы его снова бил ногами симфонический оркестр. Считайте, что он уже в аду. Доктор страшный человек.

— Значит, с ним покончено, — Иезавель была полна решимости не позволить Хаузеру закончить разговор ничем. — Что вы можете предпринять, чтобы защитить меня?

Обер-полицмейстер замялся.

— Видите ли, фройляйн, суть моей должности в том, что я защищаю общество от опасных индивидов. Защита индивида от общества — это не совсем моя работа. Это уже этика и философия... и то не всякая философия, вы уж меня извините, двадцатый век на дворе.

— То есть, если ночью меня сожгут в моём доме?..

— Подобное преступление мы тщательно расследуем.

— Но вы же понимаете, что когда преступление совершает толпа, соучастники обычно избегают наказания. В лучшем случае кара постигает тех, на кого указали, как на зачинщиков. Потому-то это весело, не так ли? Все били — и я бил, а что?

— Я могу обещать вам безопасность, фройляйн, только если вы уедете. Вот эти люди, от кого вы просите вас защитить, они меня выбрали, и они мне платят.

Иезавель вернулась домой с чувством, что она осталась одна.

* * *

В пустом зале салона как тигр метался Иосиф. Их императорское величество изволили пребывать в крайнем бешенстве. Спасибо хоть мебель не ломал.

— Ненавижу! — кричал он. — Вот эту косность, злобу, невежество, помноженные на круговую поруку... глупость — ненавижу! Вот, право, поставить бы подле каждой двери солдата с ружьем, чтобы никого не выпускал, пока не образумятся.

Иезавель вздохнула. При жизни этот император заставлял своих подданных кипятить воду или хотя бы добавлять в неё уксус, чтобы избавить Европу от моровых бедствий. У него на личном опыте сложилось стойкое убеждение, что людей к здоровью, счастью и процветанию надобно гнать пинками и прикладами, иначе никуда не пойдут, разбегутся и ещё друг дружку потопчут. От него, вон, Бельгия из состава империи ушла.

— Этим вечером, фройляйн Белла, я буду здесь. Кто бы сюда не сунулся, и сколько бы их ни было — можете на меня рассчитывать.

Неплохо, подумала Иезавель. Надо будет похвастать этим перед Грейс. Императора у неё в команде точно не было. Хотя... чем он, в сущности, рискует? Умереть ещё раз? Интересно, как это выглядит.

В дверь постучали, сперва деликатно, потом настойчиво, не рукой, но тростью. Иезавель прислушалась, но открывать не побежала. Мало ли... Иосиф положил руку на эфес и кивнул: мол, готов.

А вот Иезавель оказалась не готова. На пороге стояла вчерашняя парочка, толстый и длинный, с лицами, изображающими любезность, с руками, касающимися шляп. За обшлагом у длинного торчала проклятая листовка.

— Здравствуйте, мадемуазель Джезебел, — представился толстяк. — Меня зовут Багатель. Теофраст Багатель. Я фольклорист и этнограф. Мой друг Маркус Меркатор, ваш соотечественник.

— Я путешественник, авантюрист и археолог-любитель, — сказал длинный. — А ещё я друг Грейс Уэйнрайт.

Это прозвучало как пароль. Иезавель отступила внутрь, пропуская гостей.

— Я не телеграфировала Грейс, но даже если бы так — вы бы не успели из Лондона. Думаю, если бы я дала им знать, приехал бы Лео. Но он бы тоже не успел.

— На самом деле мы были в Австрии, — сказал Багатель, будто извинялся. — Я собираю фольклор, а у вас тут Зальцбург, Моцарт...

— Клуб Бессмертных, — подхватил Меркатор, и Иезавель догадалась, что для них её тайны не только не тайны, но образ жизни и объект профессионального интереса.

— В какой степени я могу полагаться на вашу помощь?

— Мы базируемся на гуманистических принципах, — ответил на это Меркатор. — Но револьверы у нас есть. Ваше Величество?

Иосиф несколько растеряно кивнул. Он явно не ожидал потери фокуса.

— Мы против всего вот этого, — Багатель ткнул пальцем в листовку. — Мадемуазель может полностью на нас рассчитывать. Признаться, мы не ожидали встретить поддержку его величества, но она определённо придётся весьма кстати.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

— С чего начнём? — спросил император.

— Закроем ставни, если мадемуазель дороги её стекла... тут, в Австрии, всё очень дорого!

— Нам надо выяснить, кто инициировал травлю. Решим эту загадку — дальше пусть работает местная полиция.

— У вас есть опыт в таком деле? — спросил Иосиф. — Лично я вывел бы армию, но вы же понимаете, что это будет за армия.

— Должен сказать — увы, ваше величество, — сказал Меркатор. — Один камень пролетит насквозь все ряды. Кроме меня, их никто и не увидит.

— Вы медиум?

— Я демон, если вам угодно, и если всё пойдёт совсем плохо, сгорю вместе с этим домом.

— Ничего себе компания, — буркнул Иосиф. Иезавель тем временем заперла ставни.

— Что дальше?

— А дальше, поскольку дело имеет духовную подоплёку, нам следует напроситься в гости к Его Преосвященству Иоганнесу Баптисту Качталеру.

9. Расследование

— Что, прямо в замок? — опешил Багатель.

— Я секвестировал замок, — возразил Иосиф с ноткой ностальгии в голосе. — У архиепископа должен быть дом в городе, но едва ли он вас примет так вот запросто.

Очевидно, сам Его Величество был неподходящим гостем для резиденции архиепископа Зальцбургского. Император чуть не плакал от бессилия.

— Жаль, что Фрейд уехал, — сказала Иезавель. — Он мировое светило, послал бы архиепископу визитку, для него бы тут же все двери распахнулись. Но он увёз этого психа.

— А визитка-то осталась в полиции! — это Петер Михель проник в осаждённую крепость с чёрного хода. — Я сбегаю, если у Хаузера есть хоть капля совести, он нам её одолжит.

— И кто из нас представится доктором Фрейдом? — голос Багателя был полон сомнений. — Учтите, что внешность доктора широко известна, он выступает с публичными лекциями, его портрет напечатан в газетах. Они с архиепископом, вероятно, вхожи в одни и те же высокие круги. Это я к тому, что вы, Маркус, не подойдёте. К тому же лично вы тоже, не в обиду будь сказано, неподходящий гость для действующего священнослужителя.

— Да не входил я в храмы! — фыркнул тот.

— Мы поступим намного проще. Я попрошу аудиенции у секретаря архиепископа. А вы, Маркус, тем временем свяжитесь с полицией. Если Хаузер знает своё дело, то он уже обошёл все местные типографии и выяснил, кто разместил этот заказ. Если он этого не сделал, пусть сделает. Ну или вы сделаете это за него.

— А я на что-нибудь гожусь? — но Багатель предпочёл не заметить императорский сарказм.

— Мы, я полагаю, можем оставить мадемуазель под вашей защитой до вечера. Ваши планы это допускают?

— Вполне, — Иосиф приободрился. — Идите, господа, мы с нетерением будем ждать результатов вашего расследования.

* * *

Обернулись быстрее, чем рассчитывали и собрались за одним из столиков в зрительской зоне, чтобы поделиться сведениями, но не успел Багатель открыть рта, как в запертые двери постучали.

— Это я, Наннерль! Пожалуйста, впустите меня!

Иосиф вскочил с места и отпер двери. Наннерль протиснулась в них боком, волоча за собой корзину и кастрюлю, увязанную в шаль. Вот уж кого не ждали, рассчитывали на её инстинкт самосохранения. Ей бы сидеть дома, как мышке.

— Я подумала, — слегка задыхаясь сказала она, — вам тут некогда позаботиться о еде, вы не выходите, да и печь топить, наверняка, некому. Вот, я немножко приготовила из того, что дома нашлось... Я похозяйничаю на кухне?

На Иезавель напал ступор, но мужчины встретили явление барышни Моцарт с энтузиазмом, и, когда разгрузили, обнаружили в поклаже полведра тушеной капусты с колбасками, большой пирог с курицей и раблезианских размеров миску с варёной картошкой, размятой в пюре с молоком и маслом.

— В следующий раз, когда мы — или при нас! — станем за что-либо ругать немцев, — заметил Меркатор, — напомните мне этот час. Сейчас мы знаем, за что их хвалить.

— А за что можно ругать немцев? — удивился Петер Михель. — Мирный трудолюбивый, культурный народ. Хотя мы, австрийцы, конечно, совсем другое дело.

Меркатор вздохнул:

— Блаженны невинные, не знающие прошлого и не прозревающие будущее. Впрочем, к делу, господа.

Так что новостями они обменивались, не за пустым столом сидя, и застолье это протекало настолько оптимистично, что даже Наннерль что-то клевала.

— Итак, я посетил приёмную архиепископа Качталера и был любезно принят его секретарём господином Виммером, которому и изложил наше дело и показал образцы листовок. Господин Виммер ответил на это, что архиепископ уже в курсе и глубоко скорбит о людском несовершенстве. Погодите гневаться, Маркус, это ещё не всё. Хотя господин Виммер, вероятно, полагал этим от меня отделаться, но в этот момент двери открылись, и к нам вошёл сам архиепископ Качталер.

Багатель довольно улыбнулся, потому что в этот момент молчание за столом стало мёртвым, и только император нервно промокнул салфеткой верхнюю губу и устыдился этого суетливого жеста.

— Ну вы сами всё знаете про этого замечательного человека. Он этнический венгр, кардинал... я не стану углубляться в исторический экскурс, скажу только, что зальцбургские архиепископы из тьмы веков вынесли привилегию самостоятельно назначать епископов и носить пурпурные одежды. Какой-то остряк называл зальцбургского архиепископа полупапой, намекая на его могущество. Австрия и без того страна отнюдь не бедная, а высшее духовенство здесь имело такие привилегии, что финансировало королей. Но вы в курсе, Ваше Величество. В общем, это почти бог, и человек очень интеллигентный и очень пожилой. Мне стало понятно нежелание секретаря беспокоить его столь земными и столь прискорбными делами. Тем не менее, Его Высокопреосвященство вошёл в кабинет, где мы вели нашу беседу, имея в руке стопку этих пресловутых листовок, и с явным намерением о них поговорить.

— Архиепископ сказал, что узнал текст сразу, как только взглянул на него: это фрагменты из «Молота ведьм», автор которого несколько лет преподавал в Зальцбурге, и даже по меркам тех тёмных веков производил крайне тягостное впечатление. «Молот ведьм» в настоящее время не рекомендован к изучению в духовных училищах, потому что является наглядным примером того, как церковь предала свою собственную доктрину, основанную на любви к ближнему. Однако это несомненный памятник средневековой духовной литературы, и ради расширения кругозора он его читал. В юности. Но вот что заинтересовало архиепископа настолько, что он дал себе труд перепроверить источник. Обычная осмысленная прокламация этого рода пишется с обращением к читателю, а исторические цитаты подаются именно как цитаты, они подбираются к месту, чтобы подчеркнуть весом, так сказать, первоисточника, авторскую мысль. Чтобы доказать её справедливость. В данном случае о цитировании нет и речи: это просто куски текста XV века, причём, что совершенно замечательно — повторяющие формат оригинальной страницы с первой и до последней строки. Как будто кто-то выдрал страницы из книги и разбросал их по городу, но «Молот» никогда не издавался таким тиражом, чтобы его страницами засыпать город.

— Всё как обычно, Теофраст, вас послали за разгадками, а вы принесли новую загадку, — съязвил Меркатор, без особого, впрочем, разочарования. — А как вам архиепископ?

Багатель помедлил, собираясь с мыслями, потому что ответ на вопрос услышал бы не только Меркатор, но и те, кто оному архиепископу приходились непосредственной паствой, и ему следовало быть осторожным в суждениях, высказанных вслух.

— Архиепископ Качталер весьма опытный публичный деятель, — наконец высказал свое мнение Багатель. — Когда я спросил его насчёт опасности данной ситуации для мадемуазель Гутрундоттир, он поспешил успокоить меня. Он сказал, что верит в своих сограждан, что они культурные люди, и способны отличить речи дьявола. Он глубоко сочувствует мадемуазель Гутрундоттир, и полагает, что в её случае для неё было бы безопаснее всего временно закрыть салон. Мол, она приехала на конкурс — вот пусть и выступит своим чередом, не провоцируя публику эпатажными выходками. Что до него, он собирается в это воскресенье произнести проповедь на тему любви к ближнему и о скором гневе как торному пути в ад. На этом мы с ним простились, и я, право, не представляю, как можно требовать от него большего.

— То есть он вас успокоил? — поинтересовался Иосиф.

— Никоим образом, — вздохнул Багатель. — Видите ли, я был на Крите в 1898м. И я слишком хорошо представляю, — он обменялся с Меркатором выразительным взглядом, — что творилось в Салониках в 1821м. Тогда из уст высших иерархов тоже звучало, что ислам — мирная религия. А какие новости принесли вы, Маркус?

Человек, называющий себя демоном, кивнул, принимая свою очередь ораторствовать.

— Прежде всего, я хотел бы сообщить, что полиция отнюдь не бездействует, а герр Хаузер знает своё дело. Как вам всем известно, типографская деятельность строго лицензируется, и по закону на каждой единице печатной продукции обязательно указана фирма, её изготовившая. На наших листовках нет ничего подобного, в сущности, ничто не привязывает их печать именно к Зальцбургу. Их равно могли с аэроплана разбросать. Хаузер, между прочим, этим ответом не удовлетворился, а затребовал от всех типографов образцы их продукции и сидит, сравнивает. К слову, я представился вашим адвокатом, мисс Гутрундоттир, так что имейте в виду на тот случай, если обо мне зайдёт речь. Но я всё же хочу отметить, что Хаузер на вашей стороне. Если у него возникнет малейшее подозрение, он немедленно вытрясет из типографа душу и, что намного полезнее — личность заказчика. Однако, я опасаюсь, что здесь он ничего не найдёт.

— Но почему вы так думаете? — Иезавель, наконец, собралась с духом вмешаться в разговоры своих защитников.

— Потому что шрифт, которым набраны эти листовки, довольно странный. Готический шрифт сейчас совсем не тот, его очертания хоть и узнаваемы, но любой специалист скажет — и покажет! — множество отличий, накопившихся со времён Гуттенберга. Местные типографии все до единой основаны позже, чем этот шрифт вышел из употребления, у них его просто нет.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Багатель, — что эти листовки набраны архаичным шрифтом XV века? Маркус, мне одному кажется, что мы с двух сторон пришли к одной и той же мысли? Тот безумец, которого мы передали под попечительство доктора Фрейда?..

— Полагаю, и есть Генрих Крамер, исторический автор «Молота ведьм», инквизитор и преподаватель Зальцбургского университета, даже в свои времена прослывший личностью одиозной и крайне неодобряемой.

— А бумага? Бумага тоже пятнадцатого века?

— А бумага вполне современная.

— То есть где-то существует не рассыпанный набор «Молота ведьм», выполненный классическим гуттенберговским шрифтом, и кто-то запустил печатный станок. И кто бы это мог быть? Крамера по понятным причинам придётся исключить: не потому, что он мёртв уже без малого четыреста лет, это не мешает никому из присутствующих, а потому, что он находится под неусыпным надзором доктора Фрейда. И теперь нам надо серьёзно подумать, мадемуазель, кому вы так болезненно наступили на мозоль.

Повисло неловкое молчание.

— Если вы про эту дурацкую вывеску...

— Нет, — сказала Наннерль. — Нет-нет-нет. Брат совершенно не такой человек! Это предположение настолько оскорбительно, что вас извиняет только то, что вы совершенно не знаете Вольфганга Амадея...

— Да кто ж не знает Вольфганга Амадея, — пробормотал себе под нос Меркатор. — И что же он за человек, фройляйн Мария Анна?

— Он весёлый, лёгкий, бесконечно любящий жизнь, вечно влюблённый, приветливый и заботливый. Он как птичка, как бабочка.

— Но у него, насколько я помню, был в жизни и чёрный период?

Наннерль ответила непонимающим взглядом. В её личном времени Вольфгангу Амадею было тринадцать лет, и весь мир лежал у его ног, переливаясь яркими красками.

— То есть эта вывеска ни капли его бы не задела?

— Конечно, она задела бы его, и задела бы моего уважаемого отца, но Вольфганг... с него бы сталось явиться в салон инкогнито, дождаться своей очереди к роялю и вынести всех, с кем придётся состязаться. Понимаете, он тоже любит выходки, он в этом смысле — как вы, Иезавель. Вы очень похожи. И к тому же сейчас Вольфганга нет в Зальцбурге, они с отцом гастролируют. А если бы он был в Зальцбурге, я непременно бы об этом знала.

— Простите, мадемуазель, но что, если вы — знаете?

На этот раз взгляд Наннерль стал настолько понимающим, что Иезавель испугалась: вот сейчас император вступится за её честь и вызовет этого Меркатора на дуэль. Интересно, какой смысл в дуэли между двумя бессмертными?

— То есть, вы полагаете мадемуазель агентом врага внутри вашей цитадели? Что эти вот кастрюли — это её троянский конь, ахейский дар, под прикрытием которого враг проникает в самое сердце беспечной Трои?

— Тогда возьмите меня в заложницы! — весело предложила Наннерль, чем совершенно разрядила ситуацию. — Если, не приведи Господь, за всей этой чудовищной выходкой — а задета и моя честь, поскольку я здесь выступаю! — стоит Вольфганг Амадей, вы сможете диктовать ваши условия, удерживая меня. Вы даже можете мне угрожать!

— Уверен, что ваш брат вами дорожит, но что, если мы с вами оба трагически ошибаемся?

— У меня есть письма, — очень серьёзно сказала Наннерль, поднеся руку к корсажу жестом, в котором воплотился весь галантный век. — Я могу их предоставить, хоть это немало меня смущает, потому что они писаны любящим ребенком любимой сестре. Вольфганг Амадей встаёт в них таким, каким я его знаю, и каким я его буду помнить всегда, какие бы у него ни были чёрные периоды. Вы можете не верить мне, но не поверить его письмам невозможно, как невозможно не верить в его музыку. Это та же рука, это та же душа...

— Вот я согласна, — внезапно добавила Иезавель. — По моему мнению, «Волшебная флейта» и «Молот ведьм» в одном сознании не совмещаются. Ну то есть доктор Фрейд, может, и совместил бы, но доктор Фрейд в моих глазах не обладает абсолютной истиной. Я знаю одного человека, кто весьма невысокого мнения о докторе Фрейде.

В этот момент в дверь забарабанили снаружи.

* * *

Недоумённо переглянувшись, компания делегировала Меркатора впустить гостя, буде тот окажется безопасен. Однако демон отступил перед напором миниатюрной брюнетки, пребывавшей в крайне взвинченном состоянии духа.

— Что это такое? — взяла она с места в крик. — Я протестую, это безобразие... нет, это святотатство! Снимите это немедленно!

— Это вы про вывеску, мадам? — догадался Багатель.

— Ну разумеется! Вы оскорбляете память гения! Да кто бы вы были без него?

— Ну лично я-то остался бы на своём месте, — пробормотал Иосиф, но его не удостоили вниманием. — А вы, собственно, кто?

— Кажется, я знаю, — скорбно сообщил Меркатор. — Позвольте вам представить Констанцию Вебер, фрау Моцарт, вдову покойного Вольфганга Амадея.

Наннерль уставилась на вновь прибывшую с немалым изумлением. Та, однако, явно видела золовку не в первый раз.

— И вы тут, — ядовито констатировала она. — Казалось бы, вам тут не место. Я всегда знала, что вы завидуете брату: как вы чуть не пелёнки его грязные развесили пред досужими любопытными! Похоже, в этом мире кроме меня некому постоять за память великого человека, я одна осталась искренним свидетелем его дней и подлинным источником памяти потомков.

— Какие пелёнки?

— Мадам намекает на вашу с братом переписку и ваши опубликованные дневники. Она и сама мемуаристка, однако её воспоминания о муже весьма тщательно отредактированы и приведены к удобной для неё форме. Увы, мадемуазель Наннерль, вы и мадам из разных периодов жизни Вольфганга Амадея.

— Какой у него, однако, оказался дурной вкус...

— Я вам это припомню! — заявила мадам Моцарт, разворачиваясь в сторону выхода. — Я слышала, у вас неприятности? Обещаю со своей стороны сделать всё возможное, чтобы вы не выкрутились. Какую бы позицию вы ни заняли, я буду против вас, и вам это не понравится!

Она покинула салон, оставив его защитников в тяжелом недоумении.

— Это не она! — выдохнул наконец Багатель.

— А почему вы так думаете? — поинтересовался Иосиф. — Казалось бы, психологическая картина совпадает, и мотив имеется.

И где только набрался этаких терминов?

— Мы пока никак не можем соотнести эту даму с терминологией XV века, не говоря уже о типографских технологиях того же времени. Она бы с удовольствием дирижировала общественным мнением, но... я бы всё же поискал мужчину, причём в наших обстоятельствах не побрезговал бы советом доктора Фрейда.

10. Огненная черта

Однако вся интеллектуальная мощь группы поддержки и весь её искренний энтузиазм не могли отсрочить наступления вечера, а после — падения непроглядной тьмы короткой альпийской ночи. Наступление ночи тревожило Иезавель, она интуитивно чувствовала, что эта ночь станет кризисной: если удастся избежать самого страшного — она не представляла, как далеко может зайти дело, но страшно ей было по полной программе! — дальше напряжение пойдёт на спад, враг — кто бы он ни был! — утратит поддержку. Проще говоря, это развлечение наскучит.

Неотвратимость ночи тяготела над всеми гостями салона: нынче никто не пришёл, кроме тех, кто собрался здесь с утра поддержки ради. Новых версий не выдвигали, видимо, исчерпали все данные и ждали новых. Огня в салоне тоже не зажигали: окна в мебельном складе были малы, Иезавель завесила их изнутри несоразмерно большими портьерами, чтобы изнутри казалось — там огромное окно. Сейчас она была рада тому, что они настолько маленькие. Она и сама себе казалась очень маленькой.

Император нервно поглаживал эфес своей шпаги, господин Меркатор выложил на стол револьвер. Багатель нервно барабанил пальцами по столу, Наннерль тоже боялась и изредка поглаживала локоть Иезавель. Петер Михель до поры храбрился, но сейчас не находил себе места. Все прислушивались к рокоту, доносившемуся снаружи. Было бы здорово, когда бы то был всего лишь прибой.

Внезапно снаружи пыхнуло, зарево пробилось сквозь решетки ставней, и мужчины поднялись на ноги. Время выйти и встать лицом к лицу с угрозой, потому что — что у нас, собственно, есть, кроме достоинства?

— Будете стрелять? — вполголоса спросил Иосиф.

— Не хотелось бы, но при отсутствии другого выхода...

— Понимаю. Это мои, чёрт бы их побрал, подданные. Я их слишком хорошо знаю.

Они вышли и встали, загораживая собою двери, Иезавель протиснулась между двумя бойцами, как символ, и пыталась разглядеть, что там, по другую сторону пламени. Рядом чуть заметно вздохнули шелка и духи Наннерль: она держала своё слово, сама себя определив в заложницы, даже если никто другой не отнёсся к этому всерьёз.

В пламени перед входом обгорала грубо связанная кукла в человеческий рост, примитивное подобие её самой. Сколько народу толпилось по ту сторону огня, разглядеть отсюда было невозможно. С перепугу казалось, будто — весь город. Слышались возгласы: «Шлюха!» и «Ведьма!», а ещё — «Ворожеи не оставляй в живых». Констанцию Вебер Иезавель в мельтешении факелов не разглядела, но показалось, что слышала её визгливый голос.

— Это теперешние жители сюда пришли? — шёпотом спросила Иезавель у профессора Багателя, — или ещё и те, из пятнадцатого века? Которые взаправду ведьм тащили на костёр?

— Признаться, никакой разницы между теми и этими я не вижу, — ответил профессор. — Есть такое слово — безнаказанность. Мы с вами сейчас смотрим и видим, кто вслух скажет, что он в такие игры не играет, и перейдёт огненную черту.

Это оказался обер-полицмейстер Хаузер. Он шагнул из тьмы на освещённое пространство, повернулся лицом к колышащейся массе воплощённого зла и громко провозгласил, что закон в его лице категорически не одобряет подобные акции, и что он требует, чтобы присутствующие оставили намерения, какие они у них есть, и спокойно разошлись по домам, как то подобает мирным и уважаемым гражданам. Никакого особого движения со стороны тьмы не последовало, и тогда Хаузер, явно без особого на то желания, встал рядом с Багателем.

Его примеру внезапно последовал пожилой, хорошо одетый бюргер, при виде которого Петер Михель вытаращил глаза.

— Дядя?..

Вновь прибывший не уделил ему никакого внимания, а адресовался к Хаузеру:

— В конце концов, даже если я не испытываю никакой симпатии к фройляйн Гутрундоттир, я имею интерес к этой недвижимости и вовсе не желаю, чтобы она обратилась в руины. И ещё я думаю, Хаузер, что если вы своими глазами не увидите меня на этой стороне, то я много чего услышу от вас в свой адрес, когда вы станете искать виноватых. Слышите вы, я, Леопольд Мозер, говорю вам, что вы с ума посходили, и завтра глаза друг от дружки будете прятать.

Чёрный остов чучела в огне походил на скелет. Ещё один человек с видимым трудом протолкался к огню со стороны тьмы. Точнее, это было два человека: один поддерживал второго и расчищал для него путь.

— Вы меня знаете, — сказал этот второй, простирая руки к толпе. На голове его был алый пилеолус, и огонь почти касался его худого острого лица. — Я Иоганнес Качталер, волей Господа и Папы поставленный архиепископом в этом городе. Услышьте мои слова, как вы слушали их до сих пор: творимое здесь противно закону божьему и человеческому, и церковный канон отвергает сие. Нет никаких ведьм, но милосердие истинно существует, и ведёт праведника к награде. Призываю вас: расходитесь с миром и никогда не собирайтесь во имя цели, подобной сегодняшней, потому что вас используют во зло, но ответить за зло придётся.

— Храни вас Бог, архиепископ, — сказал на это Иосиф, как бы комично это ни прозвучало. Архиепископ говорил и говорил, и пока его слушали — беда стояла на месте, не смея сделать и шага вперёд.

А профессор Багатель задумчиво посмотрел вверх и кротко спросил:

— Скажите, а почему мы решили, что Генрих Крамер уповал на помощь с небес? Может, он указывал пальцем на нечто более зримое?

И все, кто в этот момент слышал профессора, непроизвольно посмотрели на твердыню старого архиепископского замка, нависшую над Зальцбургом.

11. Хоэнзальцбург днём

Ночь прогорела, серое утро рассыпалось пеплом. Иезавель казалось, будто она не сомкнула глаз, но поутру обнаружила себя на своей постели: одетую, помятую и серую. Смутно припоминалось присутствие Наннерль, которая сидела рядом, а потом вроде бы спала в неудобном кресле, но сейчас её не было рядом, а голоса и позвякивание посуды снизу свидетельствовали о том, что где-то там уже вкушают завтрак.

Приведя себя в порядок, насколько хватило сил и желания, Иезавель спустилась в салон, на эту ночь превращённый в бивуак. Петер Михель спал под роялем, причём спал до сих пор. Император провёл остаток ночи на сдвинутых стульях. Профессор Багатель — аналогично, только стульев ему понадобилось больше, и он выбирал более мягкие. Пальто с пелериной служило ему одеялом. Меркатор, кем бы он ни был, похоже, спал на полу, но выглядел лучше всех: видать, и вправду демон. Наннерль вынырнула из кухни, неся серебряный кофейник и дюжину варёных яиц. Шлейф запаха сообщал о том, что она нашла колбаски Бетховена, что колбаски вскоре последуют за яйцами и кофе, и на этот раз Иезавель не стала возражать.

— Итак, — сказал профессор, — мы благодаря Его Высокопреосвященству мы выстояли эту ночь. Что дальше?

— Дальше я перепишу вывеску, — мрачно предложила Иезавель. — Добавлю «Не печальтесь, я не уехала, не надейтесь, я не уеду».

— Любите вы, барышня, гусей дразнить, — мягко попенял ей Меркатор. — Но я, признаться, тоже до сих пор под впечатлением от Его Высокопреосвященства. Нечасто увидишь столь высокопоставленного прелата, который на самом деле служит тому, кому присягал.

— Между тем, я полагаю, что непосредственная опасность миновала, — присоединился к разговору Иосиф. — Хоть я и убеждённый атеист, архиепископ проявил себя в лучшем свете. Однако, мне кажется, я слышу с улицы нечто такое, что убеждает меня: вчерашняя ночь не повторится.

Он подошёл к дверям и распахнул их. По улице под барабанный бой и энергичный посвист флейты маршировал полк.

— Наконец-то спохватились! — щёки императора порозовели, он взмахнул саблей, как дирижёр и, даже вернувшись к кофе, продолжал подсвистывать флейте.

— Я знаю эту песенку, — пояснил он для остальных. — Мне кажется, вчера вы упомянули Хоэнзальцбург, господа? Что вы надеетесь там найти?

Меркатор и Багатель переглянулись.

— Мы всё равно туда собирались, — сказал профессор. — Замок заложен в XI веке и служил резиденцией самых интересных персонажей в истории Зальцбурга.

— Ну так-то Нонненбергское аббатство ещё постарше.

— Но оно женское! Можете вы, ваше величество, припомнить хоть одну легенду или хотя бы байку, связанную с тамошними персоналиями?

— А что, в замок можно вот просто так войти? — осведомился император. — Я, конечно, обязал церковь передать короне столь важный стратегический объект, но, признаюсь, не дождался исполнения своего указа.

— Они выехали в 1806ом, — ответил Меркатор. — И Наполеону ваш объект сдался без боя. А примерно с середины прошлого века замок открыли для посетителей, благо, там есть что посмотреть. На туристические деньги при замке содержится небольшой штат...

— Куда катится мир? — вздохнул император. — А ведь звались Священной Римской Империей!

Из кухни высунулась Наннерль, сообщив, что она только что испекла вафли, и если есть желающие, то она сварит ещё кофе.

— Мадемуазель, — воскликнул Багатель, — я близок к тому, чтобы просить вашей руки!

— В очередь, почтеннейший, — ощерился на него император, — или я буду вынужден отстаивать своё преимущество на дуэли.

«Вам маменька не позволит!» — хотела сказать Иезавель, но поостереглась.

— Видите ли, — задумчиво сказал Меркатор, — нам бы следовало посетить Хоэнзальцбург ночью. Желательно — ближайшей ночью, пока эта сволочь, кем бы она ни оказалась, не учинила злодейства похуже. Но сперва мы войдём туда как туристы, осмотримся, а потом...

Разгорелся ожесточённый спор, кому идти в замок: предполагалось, что там будет самое интересное. Иезавель категорически забраковала группу в составе «Меркатор-Багатель».

— В конце концов, кому принадлежит преимущественное право содрать с него шкуру, кто бы он ни был?

— Но салон нельзя оставлять без хозяйки, — резонно заметил Иосиф.

— А хозяйку — без защиты! — добавила Наннерль.

К тому же все понимали, что именно на эту ночь салон закрывать нельзя: это выглядело бы как безоговорочная победа тёмных сил — мол, напугали фройляйн Гутрундоттир. Решили, что фройляйн Наннерль останется представлять интересы хозяйки, а Иосиф («что я в том замке не видел?») присмотрит за порядком. Также, невзирая на протесты, оставили при кассе Петера Михеля.

* * *

К облегчению профессора Багателя, в гору им не пришлось идти пешком: для туристов был запущен фуникулёр, причём исторически это был уже не первый подъемник: архиепископы зальцбургские, будучи одновременно и князьями Зальцбургскими, то есть совмещая в одном лице духовную и светскую власть, ни в чём себе не отказывали, и всё потребное им на гору завозили в больших объемах.

— Замок этот представляет собой уникальное архитектурное сооружение, — вещал Багатель, — письменные свидетельства одиннадцатого века говорят нам о наличии укрепления на горе Фестунг, а прежде тут был римский форт. Далее замок наращивал стены и башни в соответствии с новыми веяниями фортификационной науки и в настоящее время является одним из крупнейших сооружений подобного рода в Европе.

— При том, что ни разу не вступал в сколько-нибудь значимые военные конфликты, — ввернул Меркатор.

— Ну не скажите! А та знаменитая осада во время Крестьянской войны, когда архиепископ Маттеус Ланг с компанией просидели в замке два месяца, дожидаясь, пока их выручат императорские войска?

— Это когда они быка красили?

Иезавель поворачивала голову то к одному собеседнику, то к другому.

— Какого быка?

— У них оставался единственный бык, у осаждённых, но, чтобы осаждающие думали, что в замке достаточно еды, они каждый день водили этого быка по стенам, каждый раз крася его в другой цвет: мол, быков много, и они разные. Помогло, продержались.

Они купили билеты и вошли под своды замка, их встретил гид-кастелян, и Иезавель уже не сдерживалась, ахала.

— Но вот зачем они всё это строили, если не воевали?

— В этой части Европы всегда была угроза нападения турок-осман. Они дважды осаждали Вену. А здесь, в непосредственной близости от германской границы, особенно чувствовались чудовищные реалии Тридцатилетней войны.

Хоэнзальцбург был, без сомнения, самой впечатляющей зоной Mozart free. Сооружение, обросшее историческими личностями до такой степени, что Моцарт не играл тут никакой роли. Гид сыпал именами: Леонард фон Койчах, Маттеус Ланг, Парис Лодрон, а Меркатор и Багатель согласно кивали, словно всех их знали. Иезавель это изрядно бесило.

Во дворе их встретил гигантский, как его представили, аэрофон — хотя Иезавель обошлась бы старым добрым словом «орган». «Зальцбургский бык», так его назвал кастелян, подробно описав его двести труб и основную функцию: подавать горожанам сигнал о начале и окончании дня, и объявлять тревогу, как это делает колокол в иных местах.

Прошли по второму этажу, полюбовались на герб архиепископа в спальне. Поднялись на третий, восхитились роскошью парадных апартаментов, предназначенных для церемониальных приёмов: Золотого зала и Золотой комнаты. Иезавель вообще заметила за австрийцами приверженность к золоту.

— Превращением Хоэнзальцбурга в дворец мы обязаны Леонарду фон Койчаху, занимавшему этот пост с конца XV по двадцатые годы XVI века. Фон Койчах был не только выдающимся политиком и дипломатом, но и крайне удачливым промышленником. Он был настолько богат, что являлся личным кредитором императора Максимилиана, за что получал концессии и земли, и от того становился только богаче.

Экскурсия проводилась не для них троих: в связи с моцартовским фестивалем в город прибыло множество гостей, и посетителей в замке было достаточно, чтобы наша троица смешалась с толпой. Какая-то дама задала вопрос насчёт зловещих тайн Хоэнзальцбурга. Иезавель немедленно навострила уши.

— Увы, почтенная фрау, я слишком скучный человек, и призраки мне не являются, — сказал гид с фальшивым разочарованием в голосе. — Хоэнзальцбург в высшей степени респектабельное место, ничего подобного здесь произойти не может. Замок устроен так, что он является самодостаточным предприятием: тут есть всё, чтобы архиепископский двор длительное время продержался в условиях полной автономии. И самим хозяевам, начиная с Его Преосвященства фон Койчаха, не в чем себя упрекнуть.

— А почему вы начали именно с фон Койчаха? — громко спросил Багатель. — Кто ему предшествовал? Не граф ли Фаунберг?

На лице кастеляна промелькнула довольно кислая гримаса.

— Граф фон Фаунберг был несчастным случаем на архиепископском троне, и разочарованием для тех, кто ему покровительствовал, и кто ждал от него большего на этом месте. Фон Фаунберг посчитал, что не поставлен слугой Бога и Церкви, но, получив место, получил блага и власть в свое пользование. Роскошь, в которой он жил, перешла границу разврата, и он содержал в городе любовницу, которая тоже ни в чём себе не отказывала, раздавал должности за деньги, в том числе и через любовницу, и вообще использовал своё положение, чтобы творить зло. Мы не поминаем его среди великих.

— Архиепископ фон Фаунберг, — протянул Меркатор, — не при нём ли возвысился на кафедре богословия Генрих Крамер, Молот ведьм? Конец XV века? 1493-1945?

— Увы, так оно и есть. А на смену ему пришёл фон Койчах, и воистину начался Золотой век.

Друзья предоставили гиду возносить хвалу Золотому веку Леонарда фон Койчаха и отступили в самый конец экскурсии.

— Вы не спросили про тайные ходы! — требовательным шёпотом упрекнула Иезавель.

— А зачем? — удивился Меркатор. — Он бы не побежал нам их показывать, а что они есть, что эта скала пронизана ими, как сыр дырками — это и так известно. Более того, тот самый Фаунберг, будучи на архиепископстве, бегал к своей городской подружке именно таким ходом. Но пойдёмте же, там, со смотровой площадки последнего яруса дивный вид на город и долину.

Тут завершалась экскурсия, кастелян повествовал о Зальцбургском быке и осаде Маттеуса Ланга, публика во все глаза любовалась долиной, воздух звенел, словно полный цикад.

— Ой, — сказала Иезавель, повернувшись, — а где же мистер Меркатор?

12. …и ночью

Багатель не ответил, и Иезавель решила, что так надо. Потом, когда на исходе дня они засели в кабачке с видом на крепость, у подножия фуникулёра, и профессор явно начал тянуть время, Иезавель сообразила, что утром это была разведка, а штурм состоится ночью. Меркатор же был их троянским конём.

— Скажите, профессор, — решилась Иезавель, — вот как всё это может быть? Я имею в виду все эти имена в гостевой книге, Наннерль и императора... Я выросла в довольно странном месте, я имею в виду отель «Уайтвуд», там и не такое видывали, но почему это преследует меня здесь? Не подумайте, я не против, но я считала, что такие вещи притягивает к себе только Грейс Уэйнрайт.

— Я не размышлял серьезно над этим феноменом, мадемуазель, но, полагаю, всё дело в организации мозга. Видите ли, я сторонник теории, будто бы человек способен увидеть и воспринять только то, что ему знакомо на понятийном уровне. Вы выросли в отеле «Уайтвуд», вы способны, потому что уже видели подобное. Скажем, у меня тоже случаются странные встречи. Меркатор считает, будто я приманиваю к себе чудесное. К тому же я успел заметить в вас хорошо развитое чувство противоречия.

— Мне говорили, что это мой главный недостаток.

— Смотря кому, где и при каких обстоятельствах вы противоречите. Бывает, чувство противоречия необходимо, чтобы ниспровергать авторитеты. А Смерть, уверяю вас, очень авторитетная особа...

Они выпили много чая и съели огромное количество пирожных, потом мимо прошёл кастелян, у которого закончился рабочий день. За ним последовал машинист фуникулёра. Пустая кабинка фуникулёра осталась внизу. Могучая твердыня высилась над ними, застилая всё небо, в её тени вечер наступал куда быстрее. Тишина, сгустившаяся там, казалась осязаемой, как могильная плита.

Неожиданно к их столику подошёл незнакомец: это был пожилой человек, судя по выговору — немец, одетый в чёрное, как лицо духовного звания. Волосы его были белы, черты лица сухи и надменны, и росточка он был небольшого. Иезавель дала бы ему лет семьдесят. Он поклонился и обратился к ней как к фройляйн Гутрундоттир.

— Прошу меня извинить, — сказал он, — но, что бы вы ни замышляли этой ночью, полагаю, вам может понадобиться помощь такого человека, как я.

— Но кто вы? — вырвалось у Иезавель, не сообразившей, что если человек не представился сразу, невежливо требовать у него нарушить инкогнито.

Человек в чёрном улыбнулся тонкими губами. Морщинки вокруг его глаз были сухими, как скомканная старая бумага.

— Я завсегдатай вашего салона, фройляйн. Уверяю вас, сегодня там всё идёт прекрасно, Наннерль блистает, Бетховен пьёт пиво, его собака ест колбаски. К тому же я видел вас на конкурсе. Я был свидетелем тому, как ребята Гайдна воздали должное этому негодяю Крамеру. Я восхищён вашим противостоянием Злу, охватившему город, и если бы я и сегодня остался в стороне, я бы себе не простил. Я тоже обладаю некоторым... талантом, и хотел бы вам помочь просто потому, что я считаю это правильным. Моё имя... я назову его вам, если пригожусь. Или в этом не будет нужды.

Иезавель вопросительно глянула на профессора. Тот побарабанил пальцами по столешнице и кивнул:

— Я склонен довериться, — просто сказал он. — Раз уж вы вычислили нас здесь, перед самым делом, лучше иметь вас на глазах. Помимо того, что вы говорите как хороший человек и друг. Вчерашней ночью я видел нескольких людей, поступивших по совести, не вижу причины, почему бы вам не испытывать те же чувства и не разделять те же убеждения. В путь, господа и дама.

Все поднялись.

— Теперь нас ждёт самое тяжёлое испытание, — сказал Багатель. — Нам придётся взобраться на эту гору пешком. Сто двадцать метров, если верить путеводителю.

— Но зачем? Разве мистер Меркатор не может запустить подъемник оттуда, сверху?

— Дитя моё, — сказал Багатель, и Иезавель почему-то не обиделась, — задача Меркатора открыть нам ворота изнутри. Сегодняшней ночью подъемник представляет некоторую опасность, если я правильно понимаю нашу текущую версию. Та тварь, которую мы пытаемся изловить, несомненно, станет защищаться. В кабинке, подвешенной на тросе, мы уязвимы.

— Всё так страшно? — не поверила Иезавель.

— Если будет совсем страшно, лучшее, что вы можете сделать, мадемуазель — закрыть глаза и не подсматривать. Господина инкогнито это тоже касается. Я частенько так делаю, поверьте, в обществе Меркатора это самая оптимальная тактика.

— Он в самом деле демон?

— Он так себя называет, но, боюсь, он ошибается. Я думаю, он скорее ангел, или даже ангел-хранитель, просто эта должность его смущает. Когда он действует по своему усмотрению и на свой страх и риск, он определённо играет на стороне добра.

— А бывало иначе?

— У него есть некоторые секреты. Скажем, он верен Британской Империи, и я надеюсь, что мне никогда не придётся эту верность искушать. Если что, его патриотизм не слеп, и он склонен называть вещи своими именами, даже если это дурные имена.

Вот за этим разговором, прерываясь там, где тропинка становилась узка или опасна, они кое-как добрались до ворот Хоэнзальцбурга. Огромные ворота скрипнули и тяжко приотворились. В щель выглянул Меркатор и жестом пригласил заходить. Слегка поднял брови при виде господина инкогнито, однако ничего не сказал против.

— Главные ворота! — шёпотом воскликнул Багатель, маскируя шуткой одышку. — Вы встречаете нас как королей, Маркус.

— Всё гораздо проще, Теофраст. Калитка запирается ключом, и его унёс кастелян, а ворота запираются брусом. Так что можете входить, развернув знамёна, но лучше побыстрее и потише.

Они вошли во двор, где было уже совсем темно: гигантские стены превращали в колодец даже такой просторный двор.

— Вы нашли, что искали?

Меркатор мельком улыбнулся, вышло хищно.

— Пойдёмте, — сказал он и поманил за собой вглубь двора, к служебным флигелям, куда публику не водили.

Внутри запалили фонарь, и даже Иезавель, далёкая от типографского дела, сообразила, что перед ней печатный станок, и что он очень старый.

— Машина времён Гуттенберга! — ахнул Багатель.

— Да, личная архиепископская типография, устроенная для нужд князя, когда о частных печатниках не было и речи. Закон о маркировке печатной продукции принят позже. А теперь давайте посмотрим, что у нас тут.

Меркатор мазнул краской по свинцовому набору в рамке, дёрнул рычаг, опустивший пресс, снова поднял — и предложил товарищам свежий оттиск страницы.

— И будь я проклят, если это не «Молот ведьм»! — согласился Багатель.

— И будь я проклят, если это не тот самый шрифт. Это здесь печатали. А с бумагой в этом дворце-музее проблем нет, её заказывают для хозяйственных нужд.

— То есть наше расследование закончено? — спросила Иезавель. — Мы берём этот листок, несём его обер-полицаю, и кастеляна берут клещами за жабры?

— Вам бы полицейские романы писать, мисс Иезавель.

— Спасибо, мистер Меркатор, я уже давно об этом думаю. А почему вы так говорите, будто это что-то плохое?

— Прежде всего, клещами за жабры возьмут нас, за незаконное проникновение, а улики, добытые незаконным образом, к делу подшивать запрещено. Так что нам придётся действовать без привлечения господина Хаузера. То есть, грубо говоря, продолжать незаконную деятельность.

— Но... нет, я не против!.. как?

— Мы в логове твари, — сказал Меркатор серьезно. — Нам следует изловить её и, по возможности, избавиться от неё раз и навсегда. И об этом никто не должен знать. Я не имею в виду Клуб Бессмертных, этим никто не поверит. В них самих никто не поверит. Верно я говорю, господин инкогнито?

Человек в чёрном с улыбкой поклонился.

* * *

Ведомые Меркатором, который без них тут неплохо освоился, они поднялись в личные архиепископские покои, в маленький кабинет, примыкающий к спальне.

— Маркус, вы уже в курсе всех потайных ходов этого логова?

— Это не было так уж трудно, Теофраст. Простейший трюк со свечкой даёт потрясающие результаты1. А механизм, открывающий двери, никогда не бывает расположен дальше, чем на расстоянии вытянутой руки от собственно двери. Необходимость исчезнуть тайно обычно сопряжена с необходимостью исчезнуть быстро, а от кнопки до двери бежать в церковном облачении — это терять драгоценное время. Другими словами, это вопрос техники безопасности.

Пока Меркатор произносил всё это, он времени не терял, ловко ощупывая резной позолоченный плинтус. Выглядело так, будто всё это предприятие для него вполне рядовая вещь, он каждую ночь блуждает по замкам с привидениями.

— Ага, вот оно!

В стене отошла декоративная панель, Багатель осторожно посветил туда фонариком. Убедившись, что помещение за проёмом пусто, они все по одному туда вошли. На столе сыскался канделябр со свечами, которые явно недавно жгли, но не спалили окончательно.

— Нет, не будем пока зажигать свет, — посоветовал Меркатор, — иначе мы его спугнём.

Пришлось осмотреться при свете фонаря. Это была почти точная копия архиепископского кабинета, за исключением того, что тут же в нише стояла узкая кровать. Книг не было: впрочем, немудрено, тот, кто здесь отсиживался, имел возможность пользоваться книгами из основной архиепископской библиотеки. Точнее, из того, что тут осталось, когда хозяевам пришлось съехать, выполняя указ Иосифа II. Иезавель подсознательно ждала грязи и вони, или хотя бы пыли, но тут было чисто. Почти комфортно.

— Полагаю, — сказал Багатель, — если в эту келью есть вход, то должен быть и выход? Вот, например, напротив я наблюдаю подходящий по размеру простенок.

— Так и есть, — согласился Меркатор, — сквозняк это подтверждает.

— И куда ведёт этот ход? — поинтересовалась Иезавель, главным образом для того, чтобы её не забыли.

— В город, — ответил демон. — Точнее, один из рукавов ведёт в город, а второй — в пригород, но во времена строительства городская черта находилась не там. Так что второй ход был вырыт для бегства, а первый — для тайных визитов и негласных дел. Думаю, именно этим способом распространялись листовки.

— Вы прошли оба этих хода? — деловито спросил Багатель, словно в том не было ничего особенного. Иезавель ощутила укол ревности: она жаждала сама пробираться тёмными ходами, обмирая от неизвестности ужаса, но её опять оставили «за девчонку».

— Прошёл, иначе откуда бы знал.

— И вы знаете, кто этот человек?

— Да вы, мисс Иезавель, и сами уже догадались. А вот и он сам...

Проём в свободном простенке открылся, и на пороге возник силуэт. Вошедший замер на пороге.

— Позвольте вам представить, господа и дама: Фридрих, граф Фаунберг, неупокоенный князь-архиепископ Зальцбурга.

1 Маркус Меркатор одарён способностью видеть призраков. Предполагается, что в Хоэнзальцбурге они так и шныряли, и всё ему показали, но это секрет господина Меркатора, и обсуждать его вслух при посторонних господин Багатель счёл неэтичным.

13. Чёрный человек и человек в чёрном

Архиепископ-крыса оказался шустрым, он развернулся и кинулся в проход, откуда явился, но двери за собой закрыть не успел: Меркатор тут же подпёр панель тяжелым стулом.

— За ним! — воскликнула Иезавель, и в этот раз демон не стал возражать.

Ход предсказуемо вёл вниз, скальный тоннель был прорублен без особого тщания, передвигаться здесь в полной темноте не стоило: местами свод понижался, рискуя проломить голову тому, кто был бы слишком тороплив. Однако граф Фаунберг знал этот ход неплохо, за несколько столетий он изучил тут каждый дюйм и мог бы вообще не зажигать огня. Но он не рисковал: преследователи всё время видели впереди слабый отсвет его фонаря.

— Уйдёт, и ищи его потом, — выдохнула Иезавель, когда у неё возникла такая возможность.

— Не уйдёт, — уверенно пообещал Багатель. — Меркатор...

— А кстати, где мистер Меркатор? И господина инкогнито я тоже почему-то не вижу? Профессор, мы с вами тут... одни?

В этот момент они услышали злобный вопль, ускорили шаг и через сотню шагов увидели впереди беснующуюся тень. Дальше хода не было, старая крепь обвалилась. Иезавель тревожно огляделась, но скала над её головой выглядела вполне прочной. Видимо, осыпь устроили в очень удачном месте.

— Это один из ходов, — сообразила девушка. — А где второй? Или господин демон оба засыпал?

Фаунберг, прижатый к стене, развернулся к преследователям лицом и пошёл к ним навстречу, и Иезавель внутренне содрогнулась: его лицо было совершенно чёрным. При этом никаких следов африканской крови в нём не обнаружилось, это было типичное лицо пятнадцатого века, как с портрета того времени. Лик его нёс явную печать... чего? У Иезавель не было времени задумываться на философские темы, а на защиту профессора Багателя она тоже как-то не очень рассчитывала.

Поэтому она деловито извлекла из ридикюля револьвер и предупредила, что пули серебряные.

Похоже, это был её звездный час, потому что оба воззрились на неё с недоумением. Ну и что тут такого? Будучи молодой девицей с даром влипать в неприятности... короче, это подарок друга. А серебряные пули она только что придумала, учитывая характер предполагаемого противника. Вот почему бы ему не поверить? В конце концов, то, что у неё вообще есть револьвер, тоже оказалось тем ещё сюрпризом.

Тем не менее, они начали по шажочку отступать, как будто граф Фаунберг теснил их одной силой своей злой воли. Иезавель сообразила, что он намерен оттеснить их до того места, откуда ветвится второй ход, и повторить попытку к бегству, потому что в замок ему, очевидно, хода больше не было, убежище раскрыто, и сколько человек там его поджидает, он знать не может. Однако когда они все вместе достигли тоннеля, приходившегося Иезавель и Багателю слева, оттуда навстречу Фаунбергу выступил Меркатор1, также с револьвером в руке.

— Пули серебряные, не сомневайтесь, князь.

Тут чёрный человек впервые отомкнул уста.

— Что вы хотите со мной сделать?

— Мы устроим секретный трибунал, рассмотрим вашу дьявольскую сущность и приговорим по совокупности преступлений. А вы чего ждали? Казалось бы, «Молот ведьм» изучили досконально.

Трибунал решено было устроить тут же, в тайном кабинете, где их терпеливо дожидался человек в чёрном, слишком старый для беготни по подземельям. Зажгли в канделябре свечи, усадили подсудимого на стул. Вполне предсказуемо тени он не отбрасывал.

— Прежде всего, как такое вообще может быть? — вопросила Иезавель. — Да, я в курсе, Клуб Бессмертных и всё такое, но до сих пор это были достойнейшие люди. Ну то есть у меня нет никакого возражения к тому, чтобы они ходили, выступали, жили, пили пиво с колбасками... А вот это вот... ну за что ему бессмертие? И этому, как его, Инсистору, шавке его?

Багатель посмотрел на неё с некоторым сомнением, но, как выяснилось, это он в себе сомневался.

— В таких вопросах я не берусь претендовать на абсолютную истину, — сказал он. — Я слишком слаб в богословии. Я могу только предложить рабочую гипотезу: бессмертие постигло его как наказание. Видите ли, этот человек... ничтожен. Казалось бы, что за преступление, миллиарды людей не оставляют после себя зримого следа. Однако граф Фаунберг имел возможность творить добро, он обладал для этого всеми ресурсами, кроме доброй воли. Однако, судя по свидетельствам современников, даже те, кто продвинул его на этот пост, посчитали его назначение трагической ошибкой.

— А какое наказание в бессмертии?

— Очень весомое, если ты приговорён ежечасно наблюдать, как вокруг тебя в твоей земле взрастают творцы и гении, а о тебе, в лучшем случае, не говорят, или говорят с неохотой, как о позоре семьи. Полагаю, когда архиепископ Качталер преодолел его чёрное влияние на зальцбургскую толпу, перехватил у него власть над душами паствы, он нанёс графу Фаунбергу серьезную душевную рану. Он опять проиграл.

— Я проиграл, — чёрный человек усмехался. — Но кто сказал, что я не был прав перед Господом или хотя бы не действовал с его попустительства? Вы, я гляжу, хотите, чтобы ваш суд проходил по закону, по справедливости, как вы сами её для себя определили. Но кто сказал, что время не обернёт вашу справедливость в вину? Где, я спрашиваю, Глас Божий в защиту вашей правоты? В защиту этой вот богопротивной богохульницы? Бог молчит, вы сами за себя.

— Бог, вы говорите, молчит? — сказал человек в чёрном, доселе молчавший. — А вы хотели бы услышать его мнение? Предоставьте это мне.

И вышел, легко стуча каблуками по лестнице, вниз. Присутствующие недоумённо переглянулись, один Меркатор хранил невозмутимое молчание. Прошла минута, две...

И тут раздался ликующий рёв гигантского органа, накрывший крепость и город у её подножия. Пробудился и огласил окрестности «Зальцбургский бык», и Иезавель, отняв ладони от ушей, приветствовала «Оду к радости» возгласом, который всё равно никто бы не расслышал даже стоя в двух шагах. Фридриха Фаунберга смело на пол, где он скорчился, зажимая руками уши. Как существо, воплощённое к жизни не материей, но идеей, он должен быть особенно восприимчив к воздействию подобного рода. В целом, впечатление было такое, словно над Зальцбургом на огненном столпе вознеслось и отправилось в небеса нечто доселе тяжелое и земное. Хлопали окна и двери, лаяли собаки, орали разбуженные петухи.

— Мне жаль для него серебряной пули, — сказал Меркатор. — Теофраст, одолжите мне осиновый колышек, я знаю, у вас есть.

— Хотите его освободить?

— Да, его дух уничтожен, ему пора... нет, барышня, вам на это смотреть не надо.

Дело было сделано быстро, кучка пепла осталась на полу потайной комнаты, и Багатель смёл её в зев потайного хода, который они тут же и закрыли, успев к возвращению господина инкогнито.

— Какой потрясающий триумф духа, мейстер Бах. Признаться, я был уверен, что вы сыграете свое, — Меркатор поклонился. — Едва ли вы могли сделать лучший выбор.

— Видите ли, — сказал Иоганн Себастьян, — я всю жизнь обращал голос своего таланта к Господу, мне нравилось думать, что публичное исполнение моих концертов и сюит возносит к небесному престолу совокупные чаяния моих слушателей. Но Бетховен... Бетховен как будто написал сам ответ Господа на обращённый к нему человеческий голос. Я сожалею, что мне не довелось сказать ему об этом, он родился через двадцать лет после моей смерти. Решение играть «Оду» пришло внезапно, когда мои руки уже опускались к клавишам. Признаться, я всегда хотел пробудить голос «Зальцбургского быка». Право, мне так жаль, что Людвиг не слышал.

— Ну если кто и не слышал, так только он, — фыркнула Иезавель. — Так вы приходите в салон, сами ему скажете. А я переведу.

1 Господина Меркатора, как это известно из цикла, посвящённого ему и Багателю, невозможно увидеть одной парой глаз. Это даёт ему некоторое преимущество, когда он находится один на один с противником. К счастью, господин Меркатор выбрал научную, а не криминальную деятельность.

14. Юридический казус

Господа Меркатор и Багатель проводили Иезавель до дверей её салона, раскланялись с нею и исчезли из её жизни и её сюжета до тех пор, пока не понадобятся снова. И только когда они удалились по Гетрейдегассе и скрылись за поворотом, Иезавель запоздало сообразила, что ночная вылазка решила не только её проблемы, но и раскрыла тайну Чёрного человека Моцарта, которого она считала косвенным виновником смерти гения. Она даже подосадовала: наверняка эти двое между собой обсудят Чёрного человека и придут к какому-то выводу, а ей самой остаётся только предполагать и гадать. А что? Психологический портрет — как с графа Фаунберга писан... С покойного, разумеется, осатаневшего от зависти в этом гнезде гениев.

В результате очередной бурной ночи Иезавель рухнула на койку и спала, сколько позволили, а позволили немного: утром Петер Михел, деликатно стучась в двери, доложил, что хозяйку ожидают двое судейских, и дело их отлагательств не терпит.

Кое-как разлепив глаза и приведя себя более в сознание, чем в порядок, Иезавель выбралась из своего логова и спустилась в салон, тщетно пытаясь на этом пути обрести вид и манеры дамы из общества.

Двое стряпчих ожидали её за столиком, не слишком близким к концертной зоне... за тем самым столиком, сообразила Иезавель, что обычно выбирал для себя император. При них были папки с документами, и документы выглядели так, будто их только вчера в первый раз открыли. Или, может быть, сегодня утром.

Судейские были весьма любезны, назвали свою контору и свои имена, подчеркнув, что деятельность их начата в семнадцатом веке, а сами они являются партнёрами уже в четвёртом поколении. То есть, смекнула Иезавель, они здесь явно не за тем, чтобы привлечь её к ответственности. Она для них уважаемый клиент. К чему бы это?

— В одна тысяча семьсот шестьдесят седьмом году в нашу фирму поступило уведомление о фонде, открытом в швейцарском банке. Деньги пролежали там вплоть до сегодняшнего утра, когда мы получили уведомление от наших цюрихских партнёров. В соответствии с условиями соглашения, сегодняшним днём фонд считается ликвидированным, а средства направлены на совершение сделки. Сутью данной сделки является приобретение австрийской короной объекта недвижимости, находящегося в собственности семейства Мозер, буде семейство Мозер на это согласится, и участка земли, на котором данный объект расположен. Сумма средств фонда...

Он написал её на листке бумаги. Иезавель подозвала Петера Михеля, в паре слов объяснила ему суть и из-под локтя покзала цифру. Глаза подростка округлились.

— ... к сему прилагаются проценты, за истёкший период составляющие сумму...

Иезавель икнула и помянула Иосифа II тихим словом.

— Документы, — слабым голосом переспросила она, — подлинные?

— Да, первым делом мы проверили подпись лица, заключившего договор. Она подлинная.

Оба юриста поклонились ей с глубоким и искренним уважением.

— Но при чём тут я? Насколько я понимаю этот документ, выгодополучателем является этот молодой человек, как наследник, и его уважаемая матушка как его опекун и представитель?

Улыбаясь так, как это умеет делать только чиновник, который готовится предъявить очередной неопровержимый документ, старший из партнёров выложил на стол ещё один лист старой бумаги за той же подписью.

— В случае же, если сделка состоится по согласию и без принуждения, объект передаётся персоне, управляющей деятельностью находящегося в нём предприятия, безвозмездно и безоговорочно. Лицо, инициировавшее сделку, консультировалось с самыми авторитетными юристами своего времени.

— Это значит, фройляйн Джезебелл, что если мейстер Мозер не возражает заключить эту сделку, то вы становитесь хозяйкой вашего объекта и земли под ним. Да, немаловажная деталь: налоги на всех этапах сделки и услуги адвокатской конторы оплачены имперской короной.

...сто пятьдесят лет назад по личному указанию императора? Петер Михель, что ты думаешь обо всём этом самодурстве?

— Ну... — парень почесал переносицу, он выглядел совершенно оглушённым. — Я мало что в этом понимаю, а маменька понимает и того меньше. Если тут нет никакой ловушки, то выглядит очень привлекательно. А если я откажусь?

— В таком случае средства фонда переходят в собственность лица, управляющего предприятием, находящимся на территории объекта недвижимости, с правом неограниченного использования.

— Но это мебельный склад твоего отца, а вы торговали мебелью за сто лет до Моцарта...

— Да и бог бы с ней, с мебелью. Я вот посматриваю на горный склон и думаю: что, если построить там этакие маленькие домики, чтобы сдавать их внаём, как это делают в Швейцарии, и лыжи гостям напрокат выдавать. В общем, хорошо бы устроить горнолыжный курорт.

— И никакой мебели? И никакой музыки?

Петер Михель смешно поморщился:

— Фройляйн Белла, ну в самом деле, что я понимаю в музыке? А горные лыжи намного веселее, чем мебель!

Письмо, отправленноё в Лондон на адрес отеля «Уайтвуд», начиналось словами: «Дорогая Грейс, вы не поверите...» Хотя, если подумать, нет в мире такого чуда, в которые не смогла бы поверить Грейс Уэйнрайт.

15. Mozart free

Между прочим, сегодня был тот самый день, когда Иезавель предстояло играть в финале моцартовского конкурса. Чуть не забыла посреди всех приключений. Собираясь к назначенному ей времени, она привычно оделась в чёрное, сама с трудом вспоминая, что за человеком была та, прежняя Иезавель. Дальше действовала как во сне, проходя через все бюрократические процедуры конкурса так, словно её несло течением. Уже стоя на освещённой сцене, в шаге от рояля, Иезавель поглядела в тёмный зев зала и улыбнулась туда: мейстеру Баху и оркестрантам Гайдна, императору Иосифу и Марии Анне Моцарт, и всем, кто смотрел на неё оттуда. Но более всего — маленькой женщине, когда-то красивой, с усталым лицом и заискивающей улыбкой, как если бы та тоже видела её.

Конечно, Иезавель не могла обойтись без выходки, более того, от неё ждали чего-нибудь этакого. В партитуре «Реквиема» нет партии рояля, там только струнные и духовые, орган и хор. Однако Иезавель дерзко взялась исполнить «Реквием» на своём инструменте, Introitus пролетел единым дыханием, полностью овладела собой Иезавель только к Kyrie,машинально пропевая про себя слова канонического латинского текста мессы. Прошла Sequenz,полностью погрузившись в течение службы, а после восьмого такта Lacrimosa уронила в зал тяжёлую паузу — дальше не было Моцарта! — и продолжила, тем самым подчеркнув, что отсюда играет Зюсмайера1.

Закончив выступление, встала и поклонилась, как того требовал этикет публичных выступлений, и сказала громко, адресуясь в зал:

— Это было посвящение моей маме, пианистке Гутрун Арндоттир, со всей моей любовью и памятью. Возможно, кто-то в этом зале знал её.

И в этот миг зал взорвался аплодисментами, глаза Иезавель намокли, хотя она и не терпела подобных вещей. ей показалось, что мельком она увидела мамино лицо, и мама была ею довольна.

Конкурса она не выиграла, но это её не разочаровало. Это вообще не было важно. Вернувшись в салон, она попросила Петера Михеля снять вывеску, забелить её, и, достав трафарет, написала крупными шоколадными буквами: «Музыкальный салон «Уайтвуд». Кому надо, тот поймёт, ага.

— А что с Моцартом? — спросил Петер Михель. — Мы по-прежнему free?

— С Моцартом? Да чёрт с ним, с Моцартом. Пусть заходит.

1Зюсмайер присутствует в «Реквиеме» и раньше, он завершил «Реквием» по эскизам Моцарта по просьбе вдовы композитора Констанции Вебер-Моцарт.