Хмель и Солод: в поиске ходячей пивоварни

Глава 1

Паб «Гнилая Утроба» в эту промозглую среду притворялся приличным заведением. Половицы не скрипели (просто потому, что пропитались вековой сыростью и грязью намертво), а медные трубы отопления, змеящиеся под потолком, лишь изредка вздыхали облачками едкого пара. Бармен за стойкой — сутулый малый с латунной механической клешней вместо левой руки — лениво надраивал кружку с таким усердием, словно ждал, что она вот-вот зацветет. Клешня при этом издавала ритмичное «вжик-цок-вжик», раздражавшее сидящего на кассе кота.

Публика под стать погоде: заядлые выпивохи, чьи лица давно слились с цветом дубовых панелей, да пара постоянных клиентов, плативших за молчание ровно столько же, сколько за эль.

И всё же одно место в зале выбивалось из общей картины мрачного уныния — угловой столик, откуда отлично просматривался вход, но не долетали сквозняки.

Первого из парочки звали Хмель. И если вы думаете «дворф», то немедленно вычеркните из головы образ румяного бородача с киркой. Хмель был дуэргаром. Серокожим. Широким, как товарный вагон, и таким же несокрушимым. Его лицо, испещренное рубцами и шрамами, служило картой подворотен Гула, а переломанный раз пятнадцать нос напоминал сплющенную картофелину, вросшую между густых бакенбард, плавно переходящих в жесткие, как проволока, усы. На бороду Хмель плевал с высокой колокольни — предрассудки надземных родичей его не волновали.

Рядом с ним, на той же скамье, но взирая на мир с высоты примерно трёх футов, сидела его полная противоположность. Солод. Халфлинг. Если не приглядываться к холодному, расчетливому блеску глаз за затемненными очками (дужка которых была «по-инженерному» перемотана синей изолентой), его можно было принять за дитя, сбежавшее из сиротского приюта. Копна каштановых волос, примятая аккуратным котелком, свежая рубашка и полное отсутствие той детской непосредственности, которая заставляет детей совать пальцы в розетки. У Солода пальцы были заняты другим: одна рука перебирала склянки в потайном кармане жилета, вторая вносила правки в потрепанный блокнот.

Имена — Хмель и Солод — были не просто кличками. Это был диагноз и бизнес-план. Они варили такое пиво, от которого у подземных грибов вырастали ноги и они уходили искать лучшей жизни. И секрет свой хранили свято. Хмель отвечал за то, чтобы секрет не украли кулаками, а Солод — за то, чтобы у незваных гостей от этого секрета внезапно начиналась аллергия на жизнь.

— Ну и как там наша бухгалтерия? — пробасил Хмель, откидываясь на спинку с жалобным стоном дерева. Он поскреб чисто выбритый подбородок. — А то у меня в глотке пересохло от мыслей о высоком.

— Высокое кончилось, друг мой ситный, — Солод захлопнул блокнот с печальным «чвак». — Наших запасов — четырнадцать бочек, если ты вдруг забыл цифры, превышающие количество твоих зубов. Перегонный котёл протекает так, будто его пробили из мортиры. Фильтрационные чаны я теперь использую как дуршлаг. А заказов нет.

— Плохо, — констатировал Хмель и залпом осушил полкружки, чтобы мозг не плавился от перегрузки информацией.

В этот момент входная дверь распахнулась, и в паб, словно мешок с перегаром и металлоломом, ввалился гном. Даже по меркам низкорослой расы он был откровенно коротковат. Его кепка выглядела так, будто ею тушили пожар в маслобойне, а пиджак лоснился всеми оттенками сажи и машинного масла. Рыжие бакенбарды торчали в стороны намагниченными пружинами.

Бармен смерил гнома взглядом, достойным аукциониста, оценивающего дохлую крысу, и его латунная клешня угрожающе сжалась.

— Спокуха, — бросил Хмель, не оборачиваясь. — Это к нам. Пущай плывет.

Гном, услышав знакомый утробный бас, выпрямился с грацией падающей этажерки, зацепил плечом стул (процесс, достойный занесения в скрижали физики) и каким-то чудом достиг углового столика, не устроив локальный Армагеддон.

— Ржавый Пинт, — поприветствовал его Хмель, и в голосе дуэргара промелькнуло что-то похожее на теплоту. — Выглядишь так, будто тебя пережевала паровая молотилка и выплюнула с похмелья. Что занесло твою тушку в «Гнилую Утробу»? Бобби тут нынче нервные, могут принять тебя за произведение современного искусства и выкинуть на помойку.

— Или ты выклянчить «Копченого Эля»? — добавил Солод, поправляя очки. На плечо халфлинга из-под котелка бесшумно спустился мохнатый паук размером с десертную тарелку. Звали членистоногое Шнапс, и он был главным экспертом по дегустации и допросам с пристрастием. Паук уставился на Пинта всеми восемью гляделками, заставив того икнуть.

— Вы... вы не поверите! — заплетающимся языком, но с фанатичным блеском в глазах выпалил гном.

— А ты постарайся, — Хмель хлопнул его по плечу. Пинта качнуло с такой амплитудой, словно он стоял на палубе во время шторма.

— Сухие Глотки... — гном понизил голос до конспирологического шипения. — Они вышли на след! Автогном!

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь шипением пара в трубах и деликатным «цок-цок» клешни бармена. Шнапс переступил с лапки на лапку, выражая всеобщее недоумение.

— Ржавый, — Солод снял очки и протер их краем жилета. — Я, конечно, уважаю твою способность общаться с миром на языке белой горячки, но что ты сейчас несёшь? Какой еще автогном?

— Тот самый! — Пинт даже привстал на цыпочки, чтобы казаться убедительнее. — С фабрики «Парвудс»! Из самой первой партии! Его же сразу, на выходе с конвейера, раскулачили и переделали в ходячую пивоварню! Внутри у него хмель с солодом женятся, потом всё это охлаждается в медных кишках, и на выходе... Эх! Напиток богов! А потом он пропал. И вот, Сухие Глотки его унюхали. В портовом районе.

Глаза Солода за стеклами очков превратились в две бусинки чистого предпринимательского азарта. Шнапс на его плече радостно задергал педипальпами, предвкушая приключения и новых подопытных... кхм... клиентов.

— В Слепой Кишке, значит, — задумчиво потер подбородок халфлинг, и в голове его слышно заскрежетали шестеренки. — Лучшего места, чтобы спрятать ходячий бочонок с золотым дном, и не придумаешь. Никто не сунется без хорошей взятки или хорошего лома.

Хмель посмотрел на друга. Он уже видел этот взгляд. Такой взгляд обычно предшествовал либо крупной прибыли, либо эпической драке с погромами. Чаще всего — и тому, и другому одновременно.

— Спасибо за наводку, дружище Пинт, — Солод ловко извлек из внутреннего кармана бутылку мутноватого зелья с резким запахом и сунул её гному. — Держи. Прополощи шестерёнки.

Гном вцепился в бутылку, как утопающий в спасательный круг, и тут же принялся орошать содержимым свою и без того страдающую душу.

Солод повернулся к Хмелю. На его лице сияла хищная улыбка торговца, нашедшего мешок с драгоценными камнями на помойке.

— Ну что, Хмель? Похоже, вечер перестает быть томным. У нас, кажется, образовалась командировка в Слепую Кишку. Придется вспомнить молодость. Ты как, не разучился бить морды и чинить поршневые клапаны одновременно?

Хмель неторопливо допил пиво, с грохотом опустил кружку на стол и усмехнулся так, что шрам на его щеке разгладился.

— Солод, я только и делаю, что жду повода размяться. А если этот автогном еще и пиво холодным держит — я объявлю его своей собственностью и буду звать сынком.

Шнапс, словно поняв, что намечается грандиозное дело, взобрался обратно под котелок халфлинга и замер там, превратившись в живой и очень ядовитый бронежилет. В «Гнилой Утробе» запахло не только кислым пивом и паром, но и близкими неприятностями. Очень прибыльными неприятностями.

Слепая кишка.

Так называли целый квартал, состоявший из нескольких десятков кирпичных коробок, что когда-то служили складами для чугуна, кокса и готовых паровых машин. Потом грянул последний кризис — и владельцы обанкротились столь стремительно, что, казалось, даже крысы покидали здания, возмущённо попискивая. С тех пор район превратился в грязную, всеми забытую аппендицит-дыру Гула. Сюда не совались ни констебли с дубинками, ни налоговые инспекторы с их крючковатыми пальцами. Название «Слепая кишка» район получил не за красоту: все улицы здесь внезапно обрывались глухими тупиками, а главная «артерия» была настолько узкой, что две телеги расходились на ней с молитвой и ободранными бортами.

Неудивительно, что это место облюбовало всяческое отребье, словно мусор, сбившийся в угол сточной канавы. Контрабандисты хоронили здесь древние магические артефакты и ящики с редкими сплавами, пахнущими серой и тюрьмой. Беглые каторжники, сумевшие смыться с фабрик-тюрем, забивались в подземные склады и там пережидали облавы, питаясь крысами и собственной злобой. Мутировавшие твари, попавшие под алхимические выбросы, иногда подвывали в вентиляционных колодцах — заунывные песни, от которых у закаленного дуэргара могла зачесаться лысина. Да и сами алхимики были не прочь скрыть здесь свои, кхм, неаппетитные деяния подальше от глаз закона.

— Какое злачное место, — протянул Солод, едва лодка ткнулась носом в осыпающуюся кирпичную кладку набережной. Он спрыгнул на сушу и чиркнул спичкой. Крохотный огонёк осветил сырую стену, и халфлинг удовлетворённо хмыкнул: на грязном кирпиче проступила тайная метка — перевёрнутая подкова. — Гляди-ка. Кто-то оставил отметину для своих.

— Им же хуже, — буркнул Хмель, выбираясь следом и поправляя пиджак на широченных плечах. Его кулаки сжались так, что татуировки из белых чернил на костяшках натянулись и проступили контрастнее. «ТУ-ПИ-КО» на левой, «ВЫ-ХОД» на правой — гласили наколки, и это было обещанием, а не констатацией факта.

Солод ухмыльнулся. Он прекрасно знал, как его друг любил «дипломатические переговоры» в тёмных проулках.

— Тогда придётся осмотреться. Не хотелось бы наткнуться на Сухие Глотки раньше времени. Эти ребята в переговорах не сильны, а пьют исключительно серную кислоту.

С рукава халфлинга на ладонь перебрался Шнапс — мохнатый паук размером с десертную тарелку. Солод ловко привязал к своим пальцам тончайшую паутину, что вытянулась из брюшка паучка, и резким, отработанным движением отправил разведчика в полёт. Шнапс беззвучно прилип к кирпичной кладке и за несколько секунд взбежал на крышу склада. За ним, невидимая глазу, тянулась нить, вибрирующая в пальцах халфлинга особым кодом — их собственный секретный телеграф.

Закончив с этим, уличные бизнесмены окончательно выбрались из лодки. Вода в канале напоминала ржавый кисель, в котором лениво колыхались неопознаваемые отбросы. Говорили, что река здесь настолько грязная, что течение уже забыло, в какую сторону ему двигаться, и от отчаяния протекало «кверху дном».

Восьмилапый разведчик с крыши задёргал сигнальную нить ритмичным «дёрг-дёрг-пауза» — «чисто». Два друга двинулись в лабиринт. Никаких конкретных зацепок, где прячется автогном-пивоварня, у них не было. Старый складской лабиринт мог плутать десятилетиями, если бы не одна мысль. Ржавый Пинт сказал, что на след автогнома вышли Сухие Глотки. А это значит: найди сектантов — найдешь и добычу.

Просветы между складами были игрушечными. Обычный мужчина наверняка застрял бы плечами, чихнул — и остался тут гнить. Горы слежавшегося мусора, досок и покорёженного металла делали проходы ещё уже. Но для двух представителей малого народца это были не преграды, а секретное преимущество. Халфлинг и дуэргар скользили в щели, куда сектанты из Сухой Глотки могли бы только мечтать просунуть свои фанатичные носы.

Склады походили друг на друга, как могильные плиты на бедном кладбище. Три или четыре этажа из мрачного кирпича, деревянные перекрытия, скрипящие под весом собственных теней. На первых этажах зияли заколоченными воротами, куда когда-то вкатывались телеги. Редкие остатки кран-балок свисали с проржавевших крючьев, будто скелеты гигантских рыб. Воздух пропитался запахом ржавчины, старой смазки, кошачьей мочи и — неожиданно — кислого пива. Очевидно, кто-то когда-то пытался устроить тут тайную пивоварню, но то ли прогорел, то ли его нашли раньше времени. Теперь сквозь непрекращающийся вой ветра в вентиляционных шахтах доносился далёкий гул заводов Северного Гула — монотонный, как сердцебиение умирающего города.

Вскоре от Шнапса пришёл тревожный сигнал: нить дёрнулась резко, отрывисто — «внимание, движение». Хмель и Солод мгновенно замерли за кучей гнилых досок, вжавшись в щель между двумя складами. Из-за ржавого угла выплыли двое. Узнать их в темноте было несложно: масляный фонарь в руках первого сектанта подсвечивал их серые, как мышиная шерсть, пиджаки с чёрными отворотами — форму ордена Сухих Глоток.

— Чёртова мерзость, — проскрипел первый сектант, тощий и нервный, точно крыса, которой перебежали дорогу. — Сколько ещё можно торчать в этой тухлой дыре?

— А столько, сколько Шей скажет, — отозвался второй, массивный, с бычьей шеей и квадратной челюстью. — Босс уже знает, что этот автогном засел на седьмом складе. Осталась ерунда: найти этот проклятый склад. Тут в нумерации сам дьявол ногу сломит. И не одну.

Они брели, переругиваясь вполголоса, пока не растворились в зеве какого-то коридора. Только когда звук шагов окончательно стих, друзья бесшумно выскользнули из укрытия.

— Слыхал? — Хмель толкнул приятеля локтем, отчего тот едва не клюнул носом в паутину. — Седьмой склад, значит. Знать бы ещё, где этот седьмой.

— Потребуется время, — задумчиво постучал себя по подбородку Солод, придерживая котелок. — Но мне сдаётся, что искать надо ближе к старому каналу.

— С чего ты взял?

— Первые склады ставили именно там. Они самые старые и уже после большого наводнения целиком ушли под мусор и ил. Если автогном прячется там, Сухие Глотки ещё не скоро его откопают. А у нас есть шанс опередить.

— Не представляю, откуда ты всё это знаешь, — покачал головой дуэргар.

Солод поправил очки и в свете далёкого фонаря сверкнул хитрой улыбкой.

— У меня просто слишком длинные уши, Хмель.

— Это уж точно, мелкий проныра, — усмехнулся дуэргар и легонько, но с товарищеской теплотой хлопнул халфлинга по плечу.

Каким бы ни был Солод маленьким, знал он до неприличия много. Обладать и торговать информацией халфлинг возвёл в ранг искусства: его пациенты и клиенты в процессе лечения или сделки становились на редкость разговорчивыми. Солод умел наводить таких людей на нужные рельсы, мягко, почти ласково, вытягивая всё, что они знали. И ничего не забывал.

Теперь эта информация должна была привести друзей к ходячему бочонку с золотым дном первыми. И горе тому, кто встанет на их пути. Особенно если у него сухая глотка.

Солод оказался прав. Чем ближе друзья подбирались к старому каналу, тем более древними и мрачными выглядели склады. Кирпич здесь не просто покрылся лишайником — он, казалось, тихо перегнивал, превращаясь обратно в глину. Воздух стал тяжелее, пропитанный запахом застоявшейся воды и чего-то химически-едкого. Даже Шнапс наверху нервно перебирал лапками, а сигнальная нить в пальцах халфлинга подрагивала мелкой дрожью.

За очередным поворотом Хмель резко выбросил руку, прижимая напарника к стене. Впереди, метрах в пятидесяти, кипела работа.

— Приплыли, — едва слышно пробасил дуэргар.

Сухие Глотки окопались основательно. С десяток сектантов в серых пиджаках с чёрными отворотами разбирали колоссальный завал из мусора, досок и покорёженных металлических балок прямо перед массивными воротами склада. Над воротами, словно издеваясь, висела ржавая табличка с едва различимой, но всё же читаемой цифрой «7». Седьмой склад нашёлся сам собой, и он был похож на погребённую гробницу.

— Шей, должно быть, совсем рехнулся, — пробормотал Солод, оценивая масштаб работ. — Они тут неделю копать будут.

— Недели у нас нет, — отрезал Хмель. — Идеи?

Солод задумчиво пошевелил сигнальную нить. Шнапс с крыши соседнего здания прислал ритмичный код, означавший примерную планировку шестого склада.

— Шестой и седьмой склады — близнецы, — зашептал халфлинг, и в его затемнённых очках заиграл опасный огонёк авантюризма. — Старая планировка: их строили вплотную, иногда даже с общими подвальными переходами. Если повезёт, между ними есть прогнившая перегородка. Или хотя бы щель, куда пролезем мы, но не пролезет вон та бравая бригада с лопатами.

— Значит, лезем в шестой, — кивнул дуэргар. — Тихо-мирно. Главное, чтобы внутри нас никто не ждал.

— Вот этого я и опасаюсь, — честно признался Солод.

Шестой склад встретил их неласково. В отличие от парадного входа седьмого, заколоченного и заваленного, здесь друзья нашли крохотное отверстие в стене — бывший вентиляционный лаз, из которого давно вывалилась решётка. Даже Хмелю пришлось попотеть, протискивая широкие плечи через узкий проём. Солод проскользнул следом как ящерица, даже котелок не сбился.

Внутри царил абсолютный, почти осязаемый мрак. Запах ударил в нос: смесь плесени, старой машинной смазки, крысиного помёта и ещё чего-то — сладковатого и тошнотворного, как гниющие фрукты. Солод зажёг спичку, и крохотный огонёк выхватил из темноты картину запустения. Горы деревянных ящиков, превратившихся в труху, ржавые остовы каких-то механизмов, лужи застоявшейся влаги на полу. Где-то в глубине склада что-то мерно капало, и каждый удар звучал как метроном, отмеряющий уходящее время.

— Уютненько, — прокомментировал Хмель, сжимая кулаки. — Прямо как в казармах Глубинного Легиона.

— Ты в Глубинном Легионе не служил, — напомнил Солод.

— Вот именно. Там было ещё хуже.

Шнапс, пробравшийся внутрь следом, спустился по нити на плечо халфлингу и замер. Его мохнатое тельце напряглось, все восемь глаз уставились куда-то в глубь склада. Сигнальная нить мелко задрожала.

— Ему что-то не нравится, — прошептал Солод. — Очень не нравится.

— Крысы? — предположил дуэргар.

— Если бы просто крысы, он бы не нервничал. Шнапс крыс ест на завтрак.

Ответ не заставил себя ждать. Из темноты, словно кто-то повернул невидимый кран, полились звуки: шорох сотен маленьких лап, скрежет когтей по кирпичу и влажное, хихикающее попискивание, от которого кровь стыла в жилах.

Спичка погасла, но прежде чем тьма поглотила всё, друзья успели увидеть их. Крысы. Десятки. Нет — сотни. Они текли из щелей в стенах, из провалов в полу, из ржавых труб. И это были не те упитанные канализационные твари, что разбегаются от света фонаря. Эти крысы были... другими.

Размерами каждая с небольшого кота. Шерсть местами выпала, обнажая серую, бугристую кожу, покрытую язвами. У некоторых было по два хвоста. У других светились зеленоватым глаза, зрачки в которых пульсировали в такт неведомому ритму. А одна, самая крупная, размером с доброго терьера, имела явно лишнюю лапу, растущую прямо из загривка и бессильно дёргающуюся в воздухе.

— Мутировавшие, — выдохнул Солод. — Алхимические выбросы. Я читал о таких... в теории.

— А я на практике не хочу! — рявкнул Хмель, хватая ближайший обломок доски. — Бежим!

И они побежали. Шнапс молнией метнулся под котелок хозяина, а друзья ломанулись в глубину склада, туда, где по расчётам халфлинга должна была находиться смежная стена с седьмым складом. Позади них нарастал живой, шуршащий прилив. Крысы не просто бежали — они гнались с целеустремлённостью существ, давно позабывших страх перед двуногими. Их писк сливался в одну визгливую, торжествующую ноту.

Солод на бегу лихорадочно размышлял. Стена между складами должна быть здесь, сразу за старым конторским закутком. Но заколочена она наверняка наглухо — досками, может, даже листовым железом.

— Хмель! — заорал он, перепрыгивая через ржавую балку. — Когда я скажу «давай», ломай всё, что увидишь перед собой! Не смотри, не думай — просто ломай!

— Это мой любимый план! — проревел дуэргар в ответ, и в его голосе послышалось почти счастливое предвкушение.

Они влетели в закуток. Впереди виднелась стена, отделяющая их от седьмого склада — старая кирпичная кладка с прогнившей деревянной дверью посередине. Доски двери были покрыты плесенью и выглядели так, будто держались на честном слове и древнем гвозде.

— Давай!!!

Хмель не подвёл. С боевым кличем, достойным его предков-дуэргаров, он на полном ходу врезался плечом в дверь. Гнилые доски разлетелись в щепки с жалобным треском, словно спичечный коробок под ударом кувалды. Дуэргар проломился на ту сторону, кубарем прокатившись по полу и чудом не растеряв свои кулаки-кувалды. Солод рыбкой нырнул следом, перекатился и вскочил на ноги, уже оценивая обстановку.

Оценивать было что.

Они влетели прямо в гущу Сухих Глоток.

Сектанты, только что увлечённо разбиравшие завал у входа, замерли в изумлении. Их было восьмеро или девятеро — при свете масляных фонарей на стенах плясали их уродливые тени. Кто-то держал лом, кто-то лопату, а двое — самые ретивые — даже обзавелись револьверами. Между ними и незваными гостями было метров пять грязного пола и тонна взаимного непонимания.

— А это ещё кто?! — взвизгнул тощий сектант с фонарём, тот самый, что жаловался на жизнь в проулке.

— Конкуренты, — мрачно резюмировал массивный здоровяк с бычьей шеей и потянулся за револьвером.

— Господа! — Солод поднял руки, пытаясь изобразить самую обаятельную из своих улыбок. — Давайте решим это как цивилизованные бизнесмены! Мы просто заблудились...

— Прикончите их! — рявкнул здоровяк.

Но прикончить не успели.

Из проломленной двери позади Хмеля и Солода хлынула лавина.

Мутировавшие крысы, разгорячённые погоней, ворвались на седьмой склад, как мохнатый апокалипсис. На мгновение сектанты застыли, разинув рты. Тощий выронил фонарь, и тот разбился о пол, разливая горящее масло. При свете миниатюрного пожара открылась картина, достойная кисти безумного художника: волна серых, лысых, многолапых тварей катилась прямо на Сухие Глотки.

— КРЫСЫ!!! — заорал кто-то фальцетом.

Начался хаос. Двое сектантов с револьверами открыли беспорядочную пальбу, но пули лишь выбивали фонтанчики из пола да рикошетили от стен. Одна особо крупная крыса с лишней лапой на загривке вцепилась здоровяку в ногу, и тот взвыл нечеловеческим голосом, закружившись волчком. Тощий сектант попытался отбиваться лопатой, но был попросту сметён живым потоком. Остальные, побросав инструменты, ломанулись к выходу, но завал, который они сами же и разбирали, теперь мешал им сбежать.

— Не стой столбом! — Солод дёрнул Хмеля за рукав. — Пока они заняты!

Друзья, прижимаясь к стене, проскользнули вдоль периметра склада, подальше от основного побоища. Шнапс, высунувшись из-под котелка, отважно шипел на каждую крысу, что подбиралась слишком близко, и те, чувствуя ядовитого хищника, предпочитали обходить парочку стороной.

Они нырнули за гору ржавых бочек как раз в тот момент, когда массивный здоровяк, сумев стряхнуть с себя первую крысу, получил вторую прямо в лицо и рухнул, сбив с ног ещё двоих товарищей. Стрельба стихла — револьверы опустели, а перезаряжать их под натиском крысиной орды было уже некому.

— Идём! Идём! Идём! — подгонял Солод, увлекая друга в глубь склада.

Они бежали мимо стеллажей, покрытых многолетней паутиной, мимо покосившихся штабелей каких-то ящиков с выцветшими надписями, пока не нашли то, что искали: массивную металлическую дверь с опечатанным замком, но замок, слава всем алхимикам, был сорван. Седьмой склад оправдывал своё название — он был последним убежищем.

Друзья ввалились внутрь и общими усилиями захлопнули за собой дверь. Хмель одним ударом кулака загнал в пазы старый засов. С той стороны тут же раздались глухие удары и возбуждённый писк, но металл держал.

Секунд десять они просто стояли, тяжело дыша и вслушиваясь в затихающий хаос снаружи. Крики сектантов постепенно стихали — одни сбежали, других, видимо, крысы убедили сбежать насильно.

— Ну что, — выдохнул Хмель, утирая пот со лба, — кажется, конкуренты временно выбыли из гонки. Солод, у тебя случайно нет в жилете бутылочки эля? Отметить победу?

— Отметим, когда выберемся, — пообещал халфлинг, поправляя сбившийся котелок. — А пока...

Он обернулся, и спичка в его руке осветила внутренность их убежища.

Где-то в глубине помещения, среди груды старых перегонных кубов и медных трубок, что-то тихо зажужжало и замерцало синим светом. Шнапс на плече халфлинга нервно застрекотал.

— ...похоже, мы его нашли, — закончил Солод шёпотом, полным благоговейного ужаса и азарта.

Внутри склада царила такая кромешная тьма, что даже Хмель — дуэргар, чьи глаза привыкли к могильному мраку как и у всех представителей его народа — на мгновение прищурился, привыкая. Воздух стоял плотный, спёртый, пропитанный сырой затхлостью и чем-то отдалённо напоминающим прокисшие дрожжи. Помещение было забито под завязку: объёмные ящики громоздились до самого потолка, ржавые медные трубы змеились по стенам, а латунные механизмы неясного назначения топорщились шестернями и поршнями, точно окаменевшие внутренности механического кита. Даже низкорослым Хмелю и Солоду приходилось протискиваться, втягивая животы и поминая чью-то мать.

За дверью, которую друзья предусмотрительно заложили найденным ломом, всё стихло. Крики, грохот и подозрительное бульканье — финальные аккорды встречи Сухих Глоток с крысами-мутантами — сошли на нет. Проверять, кто именно победил, никто не собирался. Кто бы ни выжил, соваться наружу сейчас было бы сродни самоубийству.

— Мы тут надолго, — проворчал Хмель, в очередной раз приложившись лбом о низкий выступ какой-то чугунной машинерии. Раздался глухой гонг, и дуэргар выругался сквозь зубы на подземном наречии, от которого у приличного человека завяли бы уши. — Чтоб я ещё раз послушал твои гениальные планы...

Солоду было не легче. При своём халфлингском телосложении он пролезал там, где дуэргар застревал, но ровно до тех пор, пока не натыкался на особо коварные завалы. О чистоте одежды пришлось забыть: скользкий мох со стен оставил на жилете зеленоватые разводы, грязь превратила некогда опрятные брюки в нечто бесформенное, а паутина облепила котелок, словно траурная вуаль. Единственным, кто наслаждался прогулкой, был Шнапс. Мохнатый паук резво скакал по балкам под потолком, пугая местных пауков-замухрышек и деловито подъедая самых нерасторопных. Туда-сюда мелькала его тень — восьмилапый призрак с отменным аппетитом.

Свет давали только спички: тусклые, дрожащие огоньки, готовые погаснуть от малейшего сквозняка. Приходилось экономить. Солод зажёг очередную, и в её робком сиянии заметил нечто странное. Контейнер. Он стоял чуть в стороне, заваленный хламом лишь наполовину, и разительно отличался от остальных. Во-первых, размерами — этакий металлический саркофаг футов пять в длину. Во-вторых, его явно кто-то подновлял, причём руки у этого «кого-то» были кривые, как крендель. Истлевшие доски местами заменили на свежие, ещё не успевшие потемнеть от сырости, а гвозди вколотили с таким усердием и неумением, словно молоток держали впервые в жизни, да ещё и левой ногой.

— Хмель! — негромко окликнул халфлинг, и в тишине склада его голос прозвучал почти гулко. — Кажется, я что-то нашёл.

Пока дуэргар, чертыхаясь и поминая всех богов разом, протискивался между ящиками, Солод успел внимательно осмотреть находку. С одной стороны контейнер имел довольно широкий подход — видимо, здесь что-то загружали. Доски в этом месте прилегали неплотно, оставляя внушительные щели, в которые вполне можно было заглянуть. Но халфлинг терпеливо ждал. Заглядывать в неизвестность без прикрытия в виде дуэргарских кулаков было бы непрофессионально.

— Что тут у нас? — произнёс наконец Хмель, возникая из темноты настоящим призраком. В этом мраке его серая кожа сливалась с кирпичом и металлом, и только белые глаза блестели, как два драгоценных опала.

Он склонился над контейнером и провёл широкой ладонью по борту, стирая вековую грязь. Под слоем пыли проступила маркировка — та самая, с фабрики «Парвудс». Их родная, легендарная. Не хватало только даты выпуска и инвентарного номера, но даже без них всё было ясно.

— Если он не здесь, — подытожил дуэргар медленно, — то я даже не знаю...

Они переглянулись. Хмель осторожно, двумя пальцами, отодвинул одну из плохо подогнанных досок. Для его ночного зрения внутренности контейнера не были загадкой. Там, в глубине, покоилось нечто шарообразное — чуть больше метра в высоту, гладкое и блестящее, словно начищенный песком самовар. Даже в дрожащем свете спички оно мерцало влажным медным отливом. Солод прикусил палец, чтобы не заверещать от восторга. Легенда о пивном механизме оказалась правдой. Автогном-пивоварня существовал.

— И как мы его вытащим? — тут же задал деловой вопрос Хмель. Мечтательный блеск в его глазах сменился привычной практичностью. — Эта штука наверняка весит как полторы наковальни.

Ответить Солод не успел.

Внутри шара что-то защёлкало — мелодично, ритмично, словно заработал часовой механизм. За вибрацией последовало движение. Пластины на поверхности контейнера зашевелились, заскрипели, открывая скрытые секции. Металл запел на разные голоса: пощёлкивание, шелест, перемежающийся низким гудением. Из проёмов выскользнули руки-манипуляторы — тонкие, шарнирные, с трёхпалыми захватами. Они ловко помогли пластинам сменить положение, разворачивая шар изнутри, как диковинный бутон. Из-под днища выскочили коротенькие, но крепкие на вид ножки, позволившие автогному встать — не без достоинства, хотя и с лёгким лязгом. Последней появилась голова: металлический шар, напоминающий чайник с отбитой ручкой, увенчанный двумя стёклышками оптических линз, что светились мягким янтарным светом.

— Вот это дела! — выдохнул Хмель. — Я думал, он будет повыше...

Автогном пошатнулся на своих коротких ножках, словно пробуя их после долгого сна, и уставился на гостей с тем выражением, какое можно было принять за вежливое любопытство. Линзы пару раз моргнули, сработали внутренние заслонки.

— Рад видеть кого-то разумного в этом месте, — произнёс он. Голос его звучал необычно: ни звонких гласных, ни теплоты, лишь ритмичное постукивание молоточков по настроенным пластинам. Слова складывались из этих стуков, словно мелодия заводной шкатулки, которую научили говорить. — Меня зовут Бочо. Чем могу быть полезен, господа?

Два друга замерли в полной нерешительности. Солод сдвинул очки на лоб и протёр глаза. Хмель на всякий случай чуть разжал кулаки — бить металлического коротышку с манерами дворецкого было как-то неловко. Никто из них не предполагал, что первая встреча с легендарным автогномом произойдёт вот так — без фанфар, драк и взрывов.

Первым оправился Солод, разумеется. Среди них двоих именно он отвечал за обаяние и сообразительность.

— О, как мило с твоей стороны, Бочо! — халфлинг расплылся в широчайшей улыбке, приподнял котелок и отвесил лёгкий поклон. — Мы с партнёром искали тебя очень, очень долго. Меня зовут Солод, а это мой суровый друг, — он указал на дуэргара, что всё ещё сверлил автогнома недоверчивым взглядом, — Хмель.

— Очень приятно, — простучал Бочо и даже чуть наклонил свой чайникообразный корпус в подобии поклона. Одна из его линз предательски дёрнулась, словно бы в смущении. — Прошу прощения за моё нынешнее состояние. Давно не практиковал общение. Последние мои собеседники были, скажем так... не очень вежливы.

— Какое совпадение! — Солод уже взял себя в руки и принял свой самый профессиональный, располагающий вид. — Мы как раз специализируемся на том, чтобы забирать ценных индивидов вроде тебя из негостеприимных мест. Не желаешь ли обсудить детали в обстановке более... располагающей к сотрудничеству?

Хмель, до этого молчавший, переглянулся с халфлингом и лишь хмыкнул в усы, пробормотав себе под нос:

— Ну, началось. Сейчас он ему ещё и скидку предложит...

А у Бочо в груди что-то тихо забулькало. Возможно, он засмеялся. Возможно, просто включился подогрев сусла. Так или иначе, начало было положено.

Обратный путь из Слепой Кишки вышел не в пример тише и, что удивительно, обошёлся без драк, взрывов и прочих непременных атрибутов их обычных прогулок. Бочо, переваливаясь на коротких ножках, бодро цокал следом за друзьями, время от времени издавая мелодичное бульканье — автогном, как выяснилось, напевал себе под нос какую-то древнюю заводскую мелодию. Хмель пару раз ловил себя на том, что начинает насвистывать в такт, и тотчас обрывал себя суровым покашливанием. Не хватало ещё, чтобы кто-то увидел дуэргара, мурлыкающего песенки с бродячей пивоварней.

Лодка, привязанная у ржавого причала, всё так же сиротливо покачивалась на маслянистой воде. Солод придирчиво осмотрел Бочо, прикидывая, выдержит ли утлое судёнышко вес металлического пассажира, но автогном, словно прочитав его мысли, деловито простучал:

— Не извольте беспокоиться. Я частично пустотелый. Плюс ко всему, внутри меня сейчас лишь остатки прошлогодней закваски. Вешу не больше среднего гнома с похмелья.

— Комплимент, однако, — хмыкнул Хмель и первым забрался в лодку.

Город встречал их привычным смогом, жёлтыми огнями газовых фонарей и мерным гулом заводских труб. Пока они пробирались закоулками к «Гнилой Утробе», Бочо с живым любопытством вертел головой-чайником, разглядывая вывески, сточные канавы и подозрительных личностей, что попадались навстречу. Парочка уличных громил, заметив процессию (два низкорослых типа и шагающая пивная бочка с глазами), поспешно ретировалась в ближайший проулок, решив не связываться с неизвестным.

— Кажется, мы произвели впечатление, — заметил Солод, поправляя котелок.

— Это они ещё меня без пара не видели, — скромно простучал Бочо.

Хмель на это лишь хмыкнул в усы и молча пообещал себе когда-нибудь разобраться, шутит автогном или говорит всерьёз.

Дверь «Гнилой Утробы» отворилась с тем самым сиплым скрипом, что был знаком каждому завсегдатаю. И едва троица переступила порог, паб замер.

Не в переносном смысле — в самом прямом. Бармен за стойкой так и застыл с поднятой для полировки кружкой; его латунная клешня издала жалобное «вжи-и-ик» и затихла на полпути. Кот на кассе, сонно щурившийся до этого, распахнул глазищи и прижал уши. Старый вышибала у двери, до этого мирно дремавший на табурете, проснулся и инстинктивно потянулся к дубинке, но замер, так и не донеся руки до рукояти.

Посетителей было немного, но каждый из них являл собой классический типаж гулского дна. Двое завсегдатаев у стойки, чьи носы давно уже проиграли битву с алкоголем и приобрели стойкий багровый оттенок. Компания угрюмых работяг в промасленных комбинезонах, обсуждавших последние сплетни Северного Гула. Пара подозрительных личностей в серых плащах, что явно пришли не за выпивкой, а для тёмных делишек. И, разумеется, Ржавый Пинт, что оккупировал свой любимый столик у очага и как раз подносил ко рту кружку дешёвого пойла.

Увидев вошедших, гном поперхнулся, закашлялся и выронил кружку. Та покатилась по столу, щедро орошая всё вокруг пенным содержимым, и с глухим стуком упала на пол. Пинт этого даже не заметил. Его глаза, слезящиеся от кашля и выпитого, были прикованы к Бочо — маленькому, круглому, сияющему медью в тусклом свете масляных ламп.

— Мать моя шестерёнка... — просипел он. — Вы... вы всё-таки нашли его...

Тишина в пабе стояла такая, что было слышно, как в углу осыпается штукатурка.

Солод выдержал паузу ровно настолько, чтобы насладиться эффектом. Халфлинг вообще обожал театральные моменты — не зря же он носил котелок и затемнённые очки. Он медленно, с достоинством снял головной убор, стряхнул с него невидимую пылинку и водрузил обратно. Затем, поправив очки на переносице, обвёл взглядом замерший зал и улыбнулся — той самой улыбкой, что сулила окружающим либо крупные неприятности, либо неожиданную выгоду. Чаще всего — и то, и другое разом.

— Уважаемые завсегдатаи и случайные гости, — провозгласил он звонким голосом, разносящимся под закопчённым потолком. — Прошу прощения за столь бесцеремонное вторжение, но у нас сегодня — событие. Историческое, не побоюсь этого слова.

Он сделал шаг в сторону, открывая обзору публики Бочо во всей его меднобокой красе. Автогном, надо отдать ему должное, держался как настоящий артист: расправил манипуляторы, чуть приподнялся на ножках и даже подкрутил яркость своих янтарных линз, отчего вокруг него разлилось уютное свечение.

— Позвольте представить, — Солод сделал широкий жест, как конферансье на ярмарочном представлении. — Бочо! Первый и единственный в Гуле автогном-пивоварня! Легенда, ставшая реальностью! Слухи, воплотившиеся в металле! Хмель, закати его на стол, будь добр.

Хмель, который до этого молча стоял, скрестив руки на груди и наслаждаясь зрелищем (а заодно оценивая, кто из посетителей может выкинуть фортель), хмыкнул. Затем без видимого усилия подхватил Бочо — автогном в знак протеста пискнул каким-то клапаном — и водрузил его на ближайший массивный стол. Тот жалобно скрипнул, но выдержал.

— Клешню свою придержи, — бросил дуэргар бармену, что всё ещё стоял с отвисшей челюстью. — У нас тут внеплановая дегустация.

Бармен — его звали Нед, и за двадцать лет работы в «Гнилой Утробе» он, казалось, разучился удивляться — моргнул. Раз. Другой. Латунная клешня издала растерянное «цок-цок». Затем, будучи человеком практичным и понимающим, что странные события обычно сулят прибыль, он медленно опустил кружку на стойку и скрестил руки на груди, приготовившись наблюдать.

— И что же... — прохрипел один из багровоносых завсегдатаев, — эта штука делает?

Бочо, до этого хранивший молчание, повернул к нему голову-чайник. Шестерёнки внутри мелодично зажужжали.

— С вашего позволения, сэр, — простучал он, — я предпочитаю обращение «он», а не «эта штука». И я делаю то, от чего ваша многострадальная печень, вероятно, взмолится о пощаде.

По залу пронёсся смешок. Лёд тронулся.

Солод хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Итак! — провозгласил он. — Сейчас мой партнёр, уважаемый Хмель, и наш новый друг Бочо продемонстрируют вам то, ради чего вы, сами того не зная, прожили всю свою жизнь. А я пока начну принимать предзаказы.

Халфлинг снял с пояса небольшую записную книжку, извлёк из-за уха химический карандаш и обвёл зал деловитым взглядом.

— Первая очередь, — он ткнул карандашом в сторону ошарашенного гнома, что всё ещё сидел с мокрыми штанами от пролитого пива, — за Ржавым Пинтом. Он заслужил. Остальным — занимать согласно наличию наличных средств и степени доверия к нашей скромной компании.

Ржавый Пинт, услышав своё имя, вздрогнул. Из его горла вырвался странный звук — не то всхлип, не то смех, не то икота. Он вскочил, опрокинув стул, и ринулся к столу, где уже разместился Бочо.

— Вы... вы серьёзно? — прошептал он, глядя на автогнома с благоговением, достойным явления святого. — Я... я первый?

— Ты принёс нам наводку, старый пьяница, — прогудел Хмель, одобрительно хлопнув гнома по плечу. От удара Пинта качнуло, но он устоял, даже не заметив. — А мы платим по счетам. Садись и готовь кружку. Или что там у тебя.

Бочо тем временем уже деловито гудел. Его корпус нагревался, где-то внутри мягко забулькало сусло, а на верхней панели открылась небольшая круглая заслонка, откуда выглянул аккуратный медный краник. Автогном расправил манипуляторы и сверился с какими-то внутренними показателями.

— Позволю себе заметить, — простучал он, — что для первой партии мне потребуется контрольный дегустатор. Желательно с неиспорченным вкусом.

— Тогда Пинт отпадает, — фыркнул Солод. — У него вкус испорчен ещё в прошлом десятилетии.

— Эй! — возмутился гном, но без особой обиды. Он уже придвинул к столу шаткий табурет и уселся, не сводя глаз с краника.

— Я пошутил, — простучал Бочо. — В моей практике лучшими дегустаторами были как раз те, кто испортил себе вкус. Им проще угодить.

По залу снова пронёсся смех, на этот раз громче. Посетители, почуявшие небывалое развлечение и запах будущей выпивки, начали подтягиваться ближе. Работяги в комбинезонах забыли про сплетни. Подозрительные личности в плащах отложили свои тёмные делишки до лучших времён. Даже кот на кассе спрыгнул со своего места и, задрав хвост трубой, прошествовал поближе к столу — не то погреться о тёплый бок Бочо, не то тоже претендовать на порцию.

Солод с улыбкой наблюдал за происходящим. Дела, ещё час назад казавшиеся плачевными, теперь выглядели многообещающе.

Хмель же просто смотрел на Бочо, на Пинта, что трясся в предвкушении, на оживлённую толпу завсегдатаев, на хитрого напарника, что уже строчил в блокноте столбик предзаказов... И впервые за долгое время на суровом сером лице дуэргара, изборождённом шрамами, проступило нечто похожее на довольную ухмылку.

— Ладно, — пробормотал он себе под нос. — Кажется, этот вечер будет не таким уж паршивым.

Бочо тем временем деликатно прокашлялся (звук был похож на треньканье колокольчика) и обратился к залу:

— Господа, прошу внимания. Первая дегустация — проверка системы. Поэтому прошу отнестись с пониманием, если напиток окажется чуть крепче, чем вы ожидаете. Мой внутренний спиртометр немного заржавел.

— Не страшно, — просипел Пинт, подставляя кружку. — У меня внутренний страхометр сдох ещё в молодости.

Из краника полилась струя. Густая, тёмно-янтарная, с шапкой плотной пены, в которой играли крошечные пузырьки. Запах — глубокий, с нотками карамели, поджаренного хлеба и чего-то неуловимо пряного — поплыл по залу, заставляя даже некурящих принюхиваться и сглатывать слюну.

Пинт поднял кружку дрожащей рукой. Поднёс к губам. Сделал глоток.

Тишина.

Гном замер, как статуя. Его глаза остекленели. Лицо застыло в выражении полнейшего, абсолютного, трансцендентного блаженства.

— Ну? — не выдержал кто-то из толпы. — Чего молчишь, рыжая башка?

Пинт медленно опустил кружку. Обвёл зал мутным от накатившего счастья взглядом. И произнёс срывающимся шёпотом, в котором звучало откровение:

— Я... я чувствую... я чувствую себя трезвым. И это прекрасно.

Зал взорвался хохотом, криками, звоном монет и грохотом придвигаемых стульев. Солод едва успевал записывать заказы. Хмель одобрительно кивнул Бочо, и автогном, гордо приподняв голову-чайник, принялся наполнять следующую кружку.

Вечер в «Гнилой Утробе» переставал быть томным. И, судя по всему, надолго.