Хей, соколы, или Мой папа Муравьев-Апостол

Глава 1

Посвящения есть, часть из них будет проставлена после войны (по понятным причинам), часть – по прочтении адресатами.

Мама зовет папу Муравьевым-Апостолом. В детстве я не знал, кто это, – ну, в детском саду все воспринимаешь как само собой разумеющееся. Потом мне объяснили, что это такая ролевая игра – ага, мама думала, что я знаю, что такое ролевая игра и чем она отличается от обычной игры в машинки. Они вечно ничего не объясняют, если специально не спросить. Но потом я и сам попал на ролевую игру. Там все должны были быть сказочными героями. Мама была русалкой, папа – Иваном Царевичем (и его Царевной почему-то была совсем другая тетя, толстая и некрасивая, но очень смешная). А я был просто городским ребенком в компании таких же. Но только город у нас был Китеж! И у нас была целая Баба Яга, под руководством которой мы занимались тем, что папа потом назвал «разносить полигон». Разносить полигон было весело, только Баба Яга (в жизни это была тетя, которую почему-то все называли в мужском роде и то Павлом, то Полем) запрещала нам пользоваться телефонами – ну какие в сказке телефоны? Я придумал, что это блюдечко с наливным яблочком по кругу, – и тогда она разрешила.

Муравьев-Апостол – это была такая роль. Папа в это играл, а мама ему подыгрывала, потому она тоже тогда была не Надежда Алексеевна, а мадам Софи Муравьева-Апостол.

Иногда – особенно когда он пел – мне тоже казалось, что это уже не совсем папа: его лицо становилось строже, голос глубже, а пальцы словно длинней. Я знал, что Муравьев Апостол жил двести лет назад и что он поднял свой полк – Черниговский – на восстание против злого царя. Только победить не смог, и его казнили.

– Он жил в Чернигове? – спрашивал я. Ну, раз полк Черниговский, то в Чернигове ведь? Оказалось, нет, и мама попыталась объяснить: «Нет, малыш, полки назывались как попало. Но он жил и на юге тоже, в Киеве бывал, где прабабушка». Ненавижу, когда она меня называет малышом, мне уже двенадцать!

А моя прабабушка – ведьма. В Киеве у нее мы были один раз, когда мне было лет пять. Я запомнил только крючковатый нос, огромные пучки ведьминских трав на кухне и целую комнату, заполненную книгами, – почти все с картинками. И метлу, и котел (они стояли в прихожей), и ее рассказы:

– Ты не можешь быть ведьмой, потому что ты хлопец. Вот будет у тебя сестра – я ей силу передам. Но у тебя тоже есть волшебный дар, только я пока не вижу какой. Рано еще.

В тот день она повела меня гулять на улицу, которая называлась Андреевский спуск. Улица была горой – в Москве таких не бывает. На ней сидели художники со своими картинами – иногда красивыми, но чаще какими-то странными и даже страшными. На одну из картин я засмотрелся: там была дверь, увитая плющом, слегка приоткрытая. В щели маячил силуэт какого-то волшебного города, такой смутный, что разглядеть ничего было нельзя. Очень хотелось туда войти, но это была только картина. Пока я смотрел, прабабушка болтала о чем-то с художником. Они говорили на своем украинском языке, которого я почти не понимал, а потом художник вдруг протянул мне на ладони маленький латунный колокольчик.

– Возьми. Я вижу, как ты смотришь на картину. Это оттуда.

Я взял колокольчик и даже сказал спасибо. Что я понимал в пять лет? То ли дело в двенадцать, когда оказалось, что колокольчик – и правда оттуда.

…Все началось с песни. За ужином мама и папа были какие-то грустные. Но я почти не замечал этого: каникулы, я весь день играл в снежки с Ромкой и Саньком, пришел домой потный, замерзший и голодный. В голове еще шумело, носки были мокрыми (а мама почему-то не поменяла мне их сразу, пришлось сказать ей, но и тут я еще не понимал почему).

А потом папа взял гитару и запел. И я сразу понял, что пел не он – пел тот самый Муравьев-Апостол. Эту песню я знал – она была на украинском языке, любимая мамина и прабабушкина. Обычно она была веселой, но на припеве «Хей, соколы» мама почему-то заплакала и сказала папе: «Хватит!»

Тут я испугался – они ведь никогда не ссорились и маме всегда нравилось, как поет папа! Я тоже был готов зареветь, но папа объяснил:

– Понимаешь… началась война. Мы напали на Украину и бомбили Киев.

***

Потом мама, продолжая плакать, звонила своей бабушке – моей прабабушке – и никак не могла прозвониться. Там никто не отвечал. Мы с папой сидели на кухне, и я чувствовал себя ужасно взрослым, потому что понял читанную в каком-то приключенческом романе фразу: «Ненавижу женские слезы». Мы с папой ненавидели, но поделать тут было ничего нельзя, понятно, что мама не успокоится, пока не дозвонится. В этот день она так и не дозвонилась. В десять папа отправил меня спать и ушел успокаивать маму. Я тоже поплакал, но плакал про маму, а не про прабабушку. Прабабушка – ведьма, что ей могут сделать? Она сядет на метлу и улетит в небо.

Что такое бомбежка, я знал, потому что перед каникулами и накануне 23 февраля у нас был урок про войну. Историчка, которую вся школа, включая, кажется, самого директора, звала «истеричкой», истерично читала какие-то воспоминания – именно о бомбежках. Я так и не понял, зачем было наклеивать бумажные кресты на окнах и зачем кричали сирены – это ведь какие-то морские девы, которые пели Одиссею? Но понял, что бомбежка – это было очень страшно, и при криках этих неведомых сирен надо было хватать все и бежать куда-то в подвал. Сирены мне в ту ночь и снились – они вылезали из Борисовских прудов, били рыбьими сизыми хвостами по серому льду, дрались с горластыми утками и противно визжали.

***

Следующие дни были странными. Мама начала пить мой рыбий жир. Это такие желтые капсулы. В старых книжках все дети почему-то ненавидят рыбий жир, и я не понимал почему. Но однажды раскусил капсулу – внутри и правда было какое-то масло. Больше не раскусывал.

– А тебе зачем рыбий жир, ты ведь не маленькая? – спросил я.

– Это от нервов, – улыбнулась она бледно. До прабабушки она дозвонилась. С ведьмой, конечно, все было хорошо – прабабушка вовремя услышала сирен и ушла в подвал, только в подвале, разумеется, не было никакой связи, вот и ответить она не могла. Бабушка разговаривала с мамой по-украински. Вообще ей было все равно, на каком языке говорить, – она знала их множество. Иногда она просила дать мне трубку, здоровалась на чужом языке и требовала, чтобы я определил, на каком именно? Английский я уже немного знал и даже мог ей ответить, немецкий, французский и испанский научился отличать друг от друга. А вот на каком языке было ее «Айя!» – я так и не понял, и она не отвечала. Папа, ухмыляясь, называл это «интрига» и «сам потом прочитаешь», но тоже не подсказывал.

Прабабушка могла говорить на любом и знала, что мама понимает украинский, хотя ответить на нем и не сможет – она-то выросла в Москве. Но она говорила – и была жива. Из того, что я услышал, даже мне было понятно, что половина ее слов – такие, какие в школьные словари не попадают, а часть слов была общей для двух языков, но мне было не положено их знать. Да, у меня способности. Может быть, это и был мой волшебный дар – понимать языки?

Через неделю после начала войны арестовали Бабу Ягу. Ну то есть для меня это была Баба Яга, а для мамы с папой это был «он» и Павел, или Поль. Я предпочитал не спрашивать, что все это значит, – друзья моих родителей были сумасшедшими. Но все равно понял, что Павел – это Пестель. Тоже декабрист, и тоже боролся против злого царя, и его тоже повесили. Только он не ходил с полком, он придумывал справедливый закон, который назвал «Русской Правдой».

Друзья родителей были сумасшедшие, но и мои друзья не были простыми – Ромка дружил с домовыми, а Санек рассказывал, что умеет превращаться в самолет. Я ни разу не видел, но верил – чему же тут не верить? Просто неудобно превращаться в самолет в Москве, вот приедет к нам летом на дачу и покажет.

А вот домовых я видел сам, и не раз, а с самым старшим из них, Дядей Сеней, даже и разговаривал. Домовые жили у плотины в небольшом деревянном сарайчике. Лет пятьдесят назад тут была самая настоящая деревня, Борисово. Деревню снесли, и кто-то из домовых смог переселиться в новостройки, а кто-то отказался, так и оставшись в родных местах. Им ведь новостройки далеко, домовым, целых 600 метров до первой! А родная деревня была по другую сторону плотины, где родники. Так вот, к домовым мы ходили летом, запасшись сушками, сливками и термосами с чаем. Надо было пробраться через крапиву и иван-чай в сарайчик – снаружи он выглядел совсем страшным и заброшенным, а внутри чистенький и светлый. И если налить сливок или чаю, разложить сушки и сказать «домовой-домовой, приходи пить чай со мной» – они показывались из углов, там, где их только что совсем не было видно. Было и страшно и весело. Говорили они мало, больше пищали и тарахтели по-своему, только самый большой и толстый обычно благодарил и просил приходить еще. Ромка мне объяснял – им же тяжело без людей, одним. А тут мы приходим, живым пахнем, угощаем, вот они и рады.

Но сейчас была зима, домовые спали, а Баба Яга сидел в чем-то, что папа называл СИЗО. Они с мамой обсуждали, что ему туда можно передать. Яблоки, колбасу, шоколад. Я было предложил напильник в хлебе – ну раз человек в тюрьме? – но на меня шикнули. В тюрьме он оказался за пикет с надписью «Нет войне». Я спросил, что такое пикет? Это как у самолета?

– Самолет тут при чем? – спросила мама, и я напомнил – ну папа же пел про самолет… «В пикет, прямо из мертвой петли»!

Мама засмеялась и в очередной раз сказала, что я слишком уже начитанный и наслышанный ребенок, а пикет – это когда человек выходит с плакатом и стоит с ним один. Но с плакатами против войны стоять нельзя – можно попасть в тюрьму.

– А дальше? Отправят в Сибирь, как этих ваших декабристов?

– Нет, отпустят и, наверно, штраф возьмут. Но сколько-то он посидит, поэтому надо собрать передачу.

Тут я сказал то, чем горжусь до сих пор:

– Книжку передайте! Телефон же отобрали небось?

Они оживились, полезли к полкам и стали обсуждать, что бы такое передать, и даже несколько раз хихикнули, тыкая пальцами куда-то на верхнюю полку. А потом папа сверху возгласил:

– Ты там в школе поаккуратней! Не рассказывай про это.

А то я сам не понимал.

***

…В день, когда Баба Яга вышел из тюрьмы, у нас собралась целая толпа, человек пятнадцать. Они шли весь вечер, тащили с собой бутылки и коробки с пиццами. Кого-то я давно знал, кого-то смутно помнил по «ролевой игре», кого-то видел вообще в первый раз. Их было много, они шумно обнимались, смеялись, говорили что-то совсем непонятное.

А я был злой и уставший, потому что в тот день чуть не подрался с Ромкой.

Из-за войны.

– На Украине фашисты! Как при Гитлере! Они нас всех убить хотят! А мы их первые убьем! – так он крикнул мне.

Мы гуляли около гаражей. Тут была заброшенная детская площадка: погнутые качели, скамейка без центральной доски, сугроб на месте песочницы. А вниз начиналась горка в овраг. Не самая большая и не самая удобная, бугристая. Но зато самая безлюдная, и поэтому мы любили это место. Здесь можно было хоть Пиковую даму вызывать, хоть наблюдать за НЛО, хоть просто с криками бегать друг за другом. И вот пока бегали, мы увидели на гараже свежей краской нарисованный пацифик.

– Что это намалевали? – спросил Ромка. – Логотип какой-то…

– Это пацифик! – гордо поделился я знанием, полученным от мамы ровно вчера. Она, уходя на работу, надела сережки с таким знаком и нацепила значок на рюкзак. Сережек я бы и не заметил – мало ли что мама надевает, у нее куча украшений. Но значок я увидел первый раз и спросил, зачем у нее знак радиации? Нам такой на ОБЖ показывали. «Точно такой? – спросила мама – Наверно, все-таки немножко другой? Этот знак не про радиацию, это пацифик». «А это что?» – спросил я. «Символ мира. Неужели первый раз видишь?» Я так и не понял, почему эти палочки, а не какой-нибудь голубь, – символ мира. Но запомнил и сказал Ромке: «Это кто-то против войны с Украиной нарисовал», – и очень удивился, когда он мне ответил:

– Надо закрасить!

Драться мы не стали. Просто мрачно разошлись по разным концам площадки и угрюмо молчали, абсолютно не зная, что делать. Потом я наконец нашел аргумент:

– У меня прабабушка из Киева! Она что, фашистка? Она сама в детстве в концлагере была!

Ответ был неожиданным:

– А у меня бабушка! И она с папой даже разговаривать не стала! Не звони мени николи, говорит, чтоб вы все там сдохли! Как будто ее папа сам бомбит! Он потом так и объяснил – это им ихнее правительство внушает нас ненавидеть!

– Прабабушка не ненавидит, плачет только. Бабушки-то точно никого убивать не пойдут, а бомбы-то по ним летят!

– Никто по ним не бомбит, только по складам оружия и по военным!

Мы орали друг на друга, а вокруг медленно летел снежок и кружился в свете фонарей.

– А почему тогда сирены и она в подвале прячется? Мама до нее через раз дозвониться не может – опять сирена, значит, опять связи не будет! А у нее дом без лифта, и она на пятом этаже, ей тяжело туда-сюда бегать! – я был убежден, что прабабушка летает в бомбоубежище на метле, но об этом говорить не стал.

Так мы и разошлись, и я совершенно не знал, что теперь делать и как мы завтра сядем за одну парту. Поэтому я мрачно съел кусок пиццы, выпил с родителями и их друзьями, потребовав, чтобы мне налили сока в такой же бокал, как у всех. Пила вся это толпа «за нашу и вашу свободу» – я так и не понял, почему «вашу», когда с Бабой Ягой, как бы его ни звали, все были на «ты». А потом я ушел в свою комнату и сел играть в гонки. Я ехал на «Альфа-Ромео 159» по южноафриканской трассе, а кругом были баобабы и пустыни. Никакого льда, снега и погнутых качелей. В наушниках, чтобы не слышать их разговоров. Играл чуть не до одиннадцати – про меня забыли, и мама даже не пришла посмотреть, сплю ли я, и пожелать мне доброй ночи.

Я снял наушники и услышал, как они орали друг на друга, почти так же, как мы с Ромкой. Только орали, кажется, немного про другое.

– Ну и что делать? – басил кто-то. – Идти самосжигаться перед Кремлем? Вот что, что я им отвечу?

– Валить надо! Нашим релокацию предложили.

– Если все свалят, то что тут будет?

– Может, он просто уже сдохнет, а?

– Он говорят, мы все виноваты. А что я могла сделать?

Папиного голоса не было слышно – он играл на гитаре. Это были все те же «соколы», только без слов, мелодией. Довольно нервные – это я отлично слышал. Я очень хотел спать, но снова воткнул в уши наушники и сел играть дальше, потому что было понятно, что под такие разговоры не уснешь. Я Шумахер, я еду на «Феррари 2004» по Монте-Карло среди сияющих белым и розовым торговых центров, казино и пальм.

Когда машина в пятый раз врезалась в ограждение и Шумахер отправился на больничную койку, я наконец решился снять наушники. Было уже тихо – кажется, большинство разошлось. На кухне никого, горы посуды и батарея бутылок. Если мама не моет посуду, то спит.

Из комнаты все-таки доносились голоса, но уже негромкие. Баба Яга и папа.

– Ты во что-нибудь веришь, Поль?

– Не знаю, Серж.

В жизни Поля звали тетей Олей, а папу – Максимом Петровичем. Но это не сейчас. Они говорили тихо, и я не стал дальше слушать, а пошел спать, потому что утром мне надо было как-то договариваться с Ромкой. Вторым уроком шла контрольная по алгебре, а третьим – изложение. Он был математик, а я гуманитарий, и мы спасали друг друга. Обычно спасали, а что будет завтра – я не знал.

Мне опять снились сирены с острыми зубами.

Глава 2

На географии мы не разговаривали. Не знаю, что там с Гималаями и где они расположены, я просто жутко хотел спать. Хорошо взрослым – они варят себе этот мерзкий черный кофе и просыпаются. А меня даже от запаха тошнит каждое утро. Не хочет разговаривать – и черт с ним, мне бы глаза разлепить.

На перемене нам не надо было переходить в другой класс – и мы так и остались сидеть рядом. А потом подошел Санек. Его не было вчера с нами, у него бассейн по вторникам, и он ничего не знал про нашу ссору.

– Дядя говорит, будет ядерная война, – так он сказал и сел на край парты, чуть не смахнув мои тетрадки. – Говорит, войска в боевой готовности. Если мы ебнем по Киеву, то они ебнут по нам. – Санек был человек простой и предпочитал выражаться теми же словами, какими говорил его отец. Тот был менеджером какой-то фирмы, начальник над двадцатью такими же, и переставал ругаться матом только на выходных и в отпуске. Тогда в нем словно выключатель срабатывал – он не орал и становился похожим на моего папу – такой же большой и добрый. А вот вечерами по будням так уставал, что орал и ругался.

– Если полетит в Кремль – мы успеем в бомбоубежище!

– А где у нас бомбоубежище? Ты знаешь?

Где бомбоубежище, я знал, потому что оно так и называлось – торговый центр «Бомбоубежище». Это был подвал под шестнадцатиэтажкой, и мы с Ромкой то и дело забегали туда в зоомагазин, покупать корм для его попугайчиков, ну и еще куча магазинов: «Фикспрайс», хозяйственный, какие-то шмотки. Там всегда было холодно и пахло сыростью, зимой было промозгло, но зато летом в жару – отлично. Наверно, когда полетит бомба, надо будет бежать туда? А Ромка побежит прямо с попугайчиками?

– Дедушка с бабушкой до бомбоубежища не дойдут, – мрачно сказал Санек. – Ну то есть дойдут, но за пятнадцать минут не успеют. Я считал, с какой скоростью они ходят. То есть дедушка сам быстрее, только он без бабушки никуда шагу не ступит. Может, конечно, я в самолет превращусь, но разгона же нет в квартире! Или такси вызвать – повезет такси в убежище?

– А есть другое убежище, поближе? Прабабушка в Киеве просто в свой подвал спускается.

– Но там же не ядерные бомбы, – подал голос Ромка. – А они нас собираются ядерной. Она сильнее.

– Не они нас собираются, а мы их. То есть не мы, а Путин. А потом уж и они нас, – подал голос кто-то со стороны. Оказывается, нас слушали.

Но тут прозвенел звонок, и началась контрольная по алгебре. Ромка некоторое время мрачно пыхтел, потом все-таки подсунул мне мой решенный вариант. «Спасибо», – пробурчал я сквозь зубы, но листочек взял. Все-таки мы были друзья с детского сада.

***

Атомной войны не случилось, хотя некоторое время ее, кажется, ждал даже папа. На балконе появилось два собранных рюкзака. Я знал, что там вода, пледы, какая-то еда и распечатки документов. Из Екатеринбурга звонила тетя – папина сестра – и говорила: «Езжайте к нам, сюда точно ничего не долетит!» – но как было к ним ехать? Не могли же родители бросить работу, а я – школу. Они договорились, что «если все будет плохо – Ваську к вам отправим». Я не хотел к шумной ебургской родне и двоюродным сестрам – вот что бы им было не родить двоюродного брата? Но пока и не было «все плохо».

То есть было плохо, но по-другому. Папа забросил гитару, мама худела и почти ничего не ела. Оба все время листали телефон и обсуждали новости. Оказалось, что у них полно друзей в Харькове, а кроме прабабушки в Киеве, есть еще какие-то троюродные дядья в Днепре. Напряжение росло и росло, хотя вроде бы ничего не происходило, кроме того, что я схлопотал тройку по русскому. Прабабушка писала в телеграм, что у нее «все добре». Иногда писала по-английски. Она так и не сказала с февраля ни одного слова по-русски. Я спросил ее, летает ли она в подвал на метле? Она зачем-то прислала в ответ фотку хрустального магического шара, в котором отражались какие-то золотые купола. Возможно, она сделала ее прямо с неба? Современные ведьмы летают на метлах прямо с айфонами, интересно, у нее «Нимбус 2000» или есть какие-то свои украинские модели? И насколько высоко добивает связь, ведь не работает же она в самолете?

А к середине весны поменялось примерно все, потому что в доме стал появляться Интендант. Его я тоже знал – это был тощий рыжеватый дядька, чудовищно занудный. Он тоже был декабрист, только его не повесили, а отправили на каторгу. Он работал юристом. Его жена, тетя Маша, пекла потрясающе вкусные пирожки, и когда он появлялся один, то притаскивал их целый мешок, а когда они приходили вдвоем, женщины уединялись на кухне, и на выходе было три противня.

Интендант носил два кольца – обычное обручальное и тоненькое серебряное с ярко-красным камнем.

– Это – волшебное, – однажды зачем-то объяснил он. – Пока при мне – я могу защищать своих.

Мы были свои. Это он вытащил Бабу Ягу из СИЗО даже без штрафа. Он помог папе, когда внезапно сосед по даче попытался доказать, что пол-участка – его собственность, и даже начал двигать забор в нашу сторону. Он вечно одалживал кому-то деньги, давал инструкции, в какой банк и что класть, как продавать и сдавать квартиры, как оформлять опеку над детьми. С начала войны он работал с теми, кого сажали за плакаты, значки и надписи на заборах. Маму он буквально заставил снять с рюкзака зеленую ленточку (оказывается, это тоже какой-то символ! Зачем таскать на себе символы, которых все равно никто не понимает?), а пацифик оставить разрешил.

Раньше он появлялся у нас редко, но зато почти всегда на целый день. Теперь заезжал часто, но минут на 15–20. Они что-то обсуждали с папой, мама сдавала ему мешки со старой одеждой и бельем из кладовки. «Это в пэвээр, беженцам!» – непонятно объясняли мне. Что такое беженцы, я уже знал, а вот что такое пэ-вэ-эр? Что-то вроде концлагеря, в котором когда-то сидела прабабушка? У Интенданта единственного из родительской компании была своя машина, поэтому он то и дело возил тяжелые мешки в это самое пэвээр.

Мы отдали туда три старых чемодана. Папа долго вздыхал над ними – он любил путешествовать и любил чемоданы – яркие, разноцветные, с замками и колесиками. Последние два он купил, потому что те были со встроенными зарядками. «Зачем? – спрашивала мама, – у тебя три пауэрбанка! Сковородку мне купи лучше!» – но папу было не остановить. Их мы и оставили себе, а все другие отдали Интенданту.

А потом первые беженцы появились прямо у нас в квартире.

Нет, сначала папа бодро поднял меня утром в субботу и сообщил:

– Сегодня по расписанию у нас подвиг!

Подвиг оказался совершенно неинтересным. Надо было убраться. Мы жили втроем в трехкомнатной квартире, и одна из комнат была захламлена. Там стоял продавленный диван, который иногда раскладывали, если Интендант приезжал в гости со своей тетей Машей, или не раскладывали, если приезжал Баба Яга. А чаще всего на диван просто наваливали что попало: неглаженое белье, неразобранные рюкзаки, сумки с покупками. В углу лежали те самые чемоданы, шкаф был забит какими-то старыми куртками. Нормальные люди свозят такое на дачу, но машины у нас не было, поэтому хлам копился в этой ничейной комнате.

Надо сказать, что за последние дни там стало значительно свободнее. В пэвээр уехала половина курток, стопки простыней и пододеяльников, самокат, из которого я давно вырос, какие-то неведомые доски и банки с краской, которые хранились, сколько я себя помню.

Теперь мы с папой разбирали шкаф «набело». Оставшиеся куртки и плащи можно было просто выбросить – они не годились даже бомжам, и папа потащил огромную клетчатую сумку с ними, с какой-то дырявой обувью, сломанной лампой, погнутыми пластмассовыми вешалками вниз, на помойку. А я, вместо того чтобы продолжить уборку, сел на диван и достал из кармана латунный колокольчик.

Я ведь не вспоминал о нем несколько лет. Он лежал у меня на полке над головой между маленьким – с ладонь – веселым скелетом, по которому можно было изучать строение человека, и красивым резиновым серебряным рыцарем на белом коне. Колокольчик даже не умел звонить – то есть много лет я так и думал.

Но однажды ночью, когда я в очередной раз отбивался от сирен, отбился и проснулся, я услышал над головой тихое позвякивание. Сначала я не понял, что это. Потом поднялся и стал смотреть на полку. Колокольчик тихо-тихо подрагивал и нежно звенел. Вообще-то это было страшно, потому что если на десятом этаже дрожат полки – то, может быть, это землетрясение, каких в Москве не бывает, или, например, где-то бьют бомбы, которые просто еще не слышны. Но ни сирен, ни взрывов не было слышно, люстра не качалась. Качался только колокольчик – и я взял его на руки, припоминая, что он из Киева, с Андреевского спуска.

Колокольчик удовлетворенно звякнул и затих в руках.

Я сжал его в кулаке, закрыл глаза и стал вспоминать ту картину и того художника. Художника я помнил хорошо – он был сухим, молодым и каким-то золотистым: загорелое лицо, светлые волосы, светло-карие глаза, коричневая куртка с бахромой… А вот картина? На картине была дверь и плющ – такой же, как у нас на кухонных обоях. Но что же было за дверью? И что было с этой стороны, той, с которой зритель?

Я изо всех сил стиснул зубы, чтобы вспомнить, – но это не помогло. Там, за приоткрытой дверью, в розовой дымке маячил какой-то город, но какой? Что там было – башни, шпили, фабричные трубы?

С тех пор я так и носил колокольчик в кармане. Привязал к нему веревочку, чтобы тот не потерялся. И все пытался вспомнить, что же было за волшебной дверью, но не мог. Наверное, потому что до сих пор продолжалась зима, а за дверью было лето. Зимнее волшебство не такое, как летнее. Зима была недоброй, а весна, хоть и давно наступила по календарю, все никак не приходила. «Весна прекратила свое действие на территории Российской Федерации», – мрачно шутила мама. Ну да, в ближайшем ТЦ закрылся магазин «Лего», и еще много чего позакрывалось. Не то чтобы я часто собирал Лего, но витрину их разглядывать любил, а теперь она была затянута скучной серой тряпкой.

…Когда проснутся домовые, я покажу колокольчик им. Почему-то я знал, что прабабушка не ответит про колокольчик, а домовые могли что-то знать.

Вот и сейчас я сидел и вертел колокольчик в руках. На улице было сыро, капал дождик. Мы с Саньком договорились, что пойдем гулять, когда дождь перестанет, но дождь не переставал. А я сидел и вспоминал картину, и вдруг понял, что кое-что я и правда забыл. В углу под плющом стояла кошачья переноска, из-за решетки которой выглядывали убедительные черные усы.

Я очень давно хотел кота. Мама тоже хотела кота, но папа сопротивлялся.

– Дома и так бардак, а будет еще шерсть! Он испортит диван!

– Это диван выкинуть пора и новый купить.

– Тогда тем более нельзя никаких котов!

Мама вздыхала и отставала. Папа любил собак, а не котов. Но собаку заводить тоже не хотел: с ней надо гулять, ее надо где-то оставлять, если едешь в отпуск всей семьей.

Иногда я думал, что можно побыть обычным безответственным ребенком, приволочь котенка с улицы и поставить их перед фактом. Делают же так дети в книгах и мультфильмах? Наверно, если бы какой-нибудь котенок сам подошел ко мне однажды и попросился на руки, так и было бы. Но уличные коты проскальзывали мимо меня полосатыми тенями, убегали, так что оставалось только ждать волшебства. На Новый год я придумал, что буду делать: попрошу помощи у домовых. Может, просто приглашу кого-то из них жить к себе – умеют же они оборачиваться котами? И домовой точно не будет драть диван!

Я перестал жмуриться, когда в комнату вернулся папа. Он был мокрый от дождя и злой.

– У нас внизу сидит ведьма! – пожаловался он. – Звать Галина Санна. Всю душу пропесочила.

В подъезде действительно сидела ведьма. Только не такая, как прабабушка, а злая и въедливая. Она была консьержкой и сварливо спрашивала каждого входящего – куда он и зачем? Даже Ромку и Санька иногда спрашивала, хотя их-то знала чуть не с ясельного возраста. Сейчас, наверно, допрашивала папу, что он выкидывает и можно ли это выкидывать в мусорный контейнер? Какое ей дело до мусорного контейнера, который вообще у соседнего дома?

В дверях показалась мама.

– Слушай, а ведь это может быть проблемой?

Я не понял, что тут будет проблемой, но папа покачал головой.

– Придумаем легенду. Интенданта попросим – его любят старушки.

Мы начали разбирать шкаф дальше, и тут обнаружилось первое чудо. В шкафу стояла новенькая кошачья переноска. Кота, правда, в ней никакого не было.

– А это у нас откуда? – спросила мама.

Папа пожал плечами:

– Понятия не имею. Завалялось.

Как может заваляться абсолютно новая и немаленькая вещь? Тем более я ее узнал – она была с той картины. Переноску вытащили и поставили на подоконник. Мама вздохнула и сказала:

– Отдадим. Народ оттуда с кошками едет, переноски всем нужны.

Оттуда – значит, из Украины, которую продолжали бомбить. Родители обсуждали и это: люди ехали из-под бомбежек, потому что оставались без домов. Зато со своими собаками и котами. Тут я подумал о Ромке – если дом вдруг разбомбят, у него останутся попугайчики. А им нужен специальный корм и всегда свежую воду. А у Саньки рыбки – и вот рыбок точно с собой не увезешь никуда. Интересно, пустят ли с аквариумом в поезд? В самолет точно не пустят. Точно ли я хочу кота и не хватит ли мне Инкассатора Серафима?

Инкассатор Серафим по-научному назывался адениум. Мама притащила его совсем младенчиком, странным маленьким стволиком с мой мизинец размером.

– Это дерево, – сказала она. – Страшное и ядовитое – есть нельзя. Зато будет цвести, если захочет жить!

– Тогда его надо как-то назвать, – сказал я. Не знаю почему, не было же имен у фиалок?

– Называй, – сказала мама.

И я назвал. Не спрашивайте, сам уже не помню. Но адениум стал Инкассатором Серафимом. С тех пор он больше раза в четыре, раздул ствол и напоминает маленькую бутылочку. В таких продается мятный сироп от кашля. Один раз Серафим даже цвел розовыми цветами. Наверно, если придется бежать в убежище, его тоже надо будет взять. От фиалок можно просто отрезать листок, это называется вегетация, мы проходили. Воткнешь листок в землю, и фиалка от него отрастет снова. А от адениума не отрежешь ничего, он просто ствол, а листья торчат из самой верхушки. Зато выживет без горшка и полива несколько дней, потому что он – сук-ку-лент!

– Погоди, – сказал внезапно папа, – пусть стоит. Если мы хотим принимать – вот и пригодится, мало ли кто поедет?

Тут я сложил два и два и понял, зачем мы разбираем комнату. Они хотели поселить тут каких-то беженцев.

Беженцы представлялись мне страшными, шумными дядьками, которые непременно перебьют всю посуду и съедят все мое мороженое из холодильника. И вообще – беженец – это надолго, война все шла и шла и заканчиваться не собиралась. Гости мне нравились, но если они не задерживались дольше, чем на день. Беженцы. Можно не ко мне? Будут приставать со взрослыми разговорами – когда взрослый не знает, о чем с тобой говорить, он начинает задавать дурацкие вопросы про учебу. А сам таблицу умножения не помнит – вот вы видели хоть одного взрослого, который сходу скажет, сколько будет семью девять?

Я хотел было завопить, что против, что со мной не посоветовались и мои права нарушают. А потом сложил семью девять. Он оставляют переноску – может быть, тут появится кто-нибудь с кошкой или собакой?

Наверно, на лице у меня отразилось много разных чувств одновременно, и мама заявила:

– Дождь кончился. Идите уже гулять, а? – как будто я был в чем-то виноват.

Дождь и правда закончился, проглянуло солнце, и я радостно сбежал на улицу. Ромки не было, потому что он по субботам ездил в гости ко второй своей бабушке на другой конец Москвы, в Митино. Сегодня мы были одни с Саньком, и с ним было проще. Его родители тоже не смотрели телевизор. У нас его не было вовсе – любое кино и мультики можно было посмотреть и так, на папином компьютере с огромным монитором. У Санька телевизор был, но на нем папа вечерами играл в плейстейшен, а днем мама глядела сериалы. Всякие передачи не смотрел из них никто. Новости Санек узнавал от меня, а я – от родителей.

Но мы не разговаривали о политике – мы пускали кораблики. Весна наконец началась, после дождя лед на газоне подтаял, и вниз мимо подъезда тек серый ручей. Мы кидали в него щепки и смотрели, как они плывут – и заплывают за дом, и падают вместе с водой вниз через решетку. Пахло почками. В кармане тренькнул телефон. Это было сообщение от прабабушки. «Це твій кіт», – написала она. Какой кит?! Я уже хотел сообразить, как спросить ее по-английски, но тут телефон зазвонил, и это был папа:

– Вы с Саней рядом? Подойдите-ка к подъезду, помощь нужна. Что-то мы не справляемся.

Глава 3

У подъезда стояла машина, целая толпа народу и целая гора чемоданов. Папа продолжал выгружать что-то из багажника. Приглядевшись, я понял, зачем мы понадобились. Там была мама с ее больной спиной, маленькая хрупкая старушка в ярко-красном плаще и красной шапочке с палочкой и каким-то свертком на груди, и трое мелких – лет пяти-шести. Мелкие бегали кругом машины, орали и разбрызгивали воду из луж. А вот чемоданов было три, не считая трех сумок и кучи каких-то мелких пакетов.

Папа обернулся к нам с Саньком и начал командовать. Когда он командует, это точно не он, а Муравьев-Апостол, у него даже голос становится другим, и главное – команды его понятны и не подчиниться нельзя.

– Собрать детей – и в квартиру! Там раздеть и переобуть. Чайник включить. Галине Санне сказать – это тетя из Ебурга приехала. Один спускается, помогает таскать, один там.

– Здрасьте, – кивнули мы оба красной старушке (у нее даже губы были накрашены красной помадой, а у свертка в руке обнаружился пушистый серый хвост). Потом Санек обернулся к мелким. Это я одинокий волк, а у него трое таких же сестриц, так что он как-то с ними умеет. Не научишься строить малышню – не выживешь.

– Так… ты Влад? А ты Влас? А ты тоже на «Вэ»? Вел, что ли? Марш наверх! Там есть турник и лестница для лазанья! И варенье! – мы повлекли троих на «Вэ» в подъезд. То есть они сейчас оккупируют втроем мой личный спортивный уголок!

Из консьержной выдвинулась монументальная Галина Санна:

– Это у вас кто в наш подъезд? В какую квартиру? – вопросила она басом и поводила густыми мохнатыми бровями. Она тоже была накрашена, как и старушка внизу, только старушку помада молодила, а Галину Санну – старила.

– Так это к нам родня из Ебурга приехала погостить, – затараторил я, – мои братики двоюродные и тетя, сейчас папа будет вещи заносить.

Мысленно я ругался на папу, который не сказал ни на сколько все приехали, ни как зовут старушку. Ну ладно, если папа решил, что выкручусь, так я выкручусь: родня, Кремль хотят смотреть!

Галина Санна повела бровями еще раз и задвинулась в свою темную нору. В норе у нее стоял телевизор и передавал какие-то новости. Слышалось что-то про «бучу».

В лифте Вел – самый младший и тощий – ткнул пальцем в Санька.

– А ты самолет, да? Ты нас не будешь бомбить?

– Самолет разрушает на восемьдесят метров. Русский самолет, – прибавил Влас.

Санек обалдел, но нашелся:

– Не буду. Я же не бомбардировщик. Ты внимательней смотри, я спасатель-истребитель! Могу сбить того, кто бомбит. Могу унести от бомбежки. Сейчас вот чаем буду поить и проверять – промочил ты ноги или нет?

В итоге я оставил Санька их разувать. Поднялась мама с несколькими пакетами.

– Мама! Спасай, нужны сухие носки! – сообщил ей я и помчался вниз, помогать с чемоданами. Но пришлось помогать не с чемоданами. Красная старушка никак не могла подняться по лесенке к лифту, потому что одна рука у нее была занята тростью, а вторая – серым котом. А вот третьей руки, чтобы взяться за перила, не было. Она растерянно топталась, пытаясь как-то пристроить трость в другую руку, и тут подскочил я:

– Давайте я кошку подержу? – я был уверен, что это кот. И был уверен, что на руки он пойдет, хотя знал, что бывают такие, что удержать невозможно. Но этот сидел на руке и плече у хрупкой бабушки и не вырывался.

– Это Баюн, – еле слышно сказала она, – горе у него. Держи аккуратно.

Кот вежливо втянул когти, отцепляясь от старушки, но потом снова выпустил, цепляясь за мою куртку. Он оказался немаленьким и не тощим, и я посадил его почти на плечо, подхватил под пушистую попу и обернулся к старушке – не нужна ли ей помощь. Помощь была нужна, пришлось подать ей другую руку, когда мы дошли до лифта, я весь взмок, и тут нас догнал тоже мокрый папа с тремя чемоданами.

Папа был Муравьевым-Апостолом. Поэтому сначала загрузил в лифт нас, потом чемоданы, а потом спросил деловито:

– Кошка без переноски? Не сбежит? Решеток нет на балконе, но сейчас еще холодно, не открываем.

– Без переноски, – так же деловито ответила старушка. – Не нашли переноску, быстро уезжали, да и кот не наш… Расскажу. Не сбежит, спокойный.

Так я выяснил, что это кот и он Баюн. Кот и правда был спокойный и сидел на руках тихо, но, как только его внесли в квартиру, спрыгнул и юркнул под диван. Я бы и сам за ним туда полез – коридор переполнился, там суетилась мама, надевая сухие носки на мелких, папа пытался куда-то пристроить чемоданы, а посреди всего стояла красная старушка с тросточкой и почему-то плакала.

...Потом мы с Саньком совершили второй подвиг – забрали троих на «Вэ» в мою комнату и пустили их в спортивный уголок. Там был мат, лестница, турник, кольца и даже маленький канат. Они визжали, прыгали и лазили, а мы чувствовали себя ужасно взрослыми.

– Они вообще откуда? – спросил Санек, и тут я понял, что мой друг – настоящий супергерой, который спасал всех, даже не зная, кого и зачем спасает.

– Это из Украины, - сказал я, – едут к родным в Германию.

Я уже краем уха услышал все важное. Они тут на два дня, в субботу у них поезд в Питер, а потом какой-то автобус до Эстонии. Эстония – ближайшая граница, через которую можно уехать. А в Германии живет двоюродная тетка детей, а потом туда, возможно, приедет и мама.

– Мама у них в Киеве, а эти с бабушкой на море были, в Мариуполе. И тут начали бомбить, – я говорил тихо,

– На море – это в Турции же? Разве там бомбят?

Санек был человеком простым, каждый год бывал в Анталье и никакого другого моря не знал.

– Это на Азовском, – сказал я, – мелкое и пресное.

В прошлом году мы отдыхали в Ейске, и вот тут-то я и сказал маме, что хватит. Я взрослый – и больше никакого моря. Горы, пустыня, только не этот супчик с водорослями. Но малышне Азовское море нравилось. Этим, наверно, тоже.

– Там украинский город, и его бомбят. И выехать оттуда к маме им не дали, только в Россию.

– А папа?

С турника донеслось звонкое:

– А папка воюет! И всех врагов убьет!

…В итоге мы разложили диван и раскладушки в третьей комнате. Меня положили спать с мелюзгой, а бабушке отдали мою кровать. Я посопротивлялся, но не слишком – мне было интересно с ними поговорить. Благо говорили они по-русски. И если красная бабушка (уже не красная, под плащом у нее обнаружилось старомодное синее платье с белыми манжетами), как и прабабушка, судя по манерам, умела говорить на всех языках – то мелкие точно знали только русский. Почему тогда они – украинцы? Почему наш президент их бомбит? Они втроем устроились на диване, я рядом – на раскладушке.

И расспрашивать я начал о самом важном. Потому что я умный ребенок с суперспособностью. Я залез в словарь и понял, что кiт – это совсем не кит, а кот! Как в старом мультике! То есть прабабушка написала мне, что это мой кот. Вот о нем я и спросил.

– Расскажите про кота! Он Баюн, да? Он ваш?

Кота уже успели обустроить. Из отдельной сумки ему выложили лоток, насыпали туда наполнителя, поставили две мисочки – с водой и с кормом. Но кот пока так и не вышел из-под дивана.

– Кот не наш, он бабы Тони. Она ему за кормом пошла, а ее убило. Он к ней выскочил, а кровь кругом… Бабушка его отмывала. – Это был старший, Влад.

Я замолчал, потому что это было первый раз, когда мне рассказывали про смерть. Бабушка и дедушка – родители папы – были живы, родители мамы умерли, когда меня еще не было на свете. Что сказать? I am so sorry, как в фильмах?

– А почему тогда он с вами? – наконец спросил я.

– А куда его? Пропадет же там один! Он домашний, мышей ловить не умеет, а там то бомбы, то сирены. А в Германию его нельзя, там собаки у тети. Бабушка завтра будет в приюты звонить.

– У нас собака была, – прибавил мрачно Влас, а Вел внезапно закричал:

– Неправда, Рыжика не убили, он найдется!

– Даже если найдется – ну как мы-то его найдем?

Похоже, горе было не только у кота, но и всех троих на «Вэ», поэтому я резко-резко решил переменить тему:

– В «Майнкрафт» играете?

Еще немного мы пообсуждали «Майнкрафт», а потом они по очереди засопели. Я ворочался на раскладушке, было страшно неудобно и непривычно. И тут послышался шорох – это на постель ко мне вспрыгнул кот. Я тихонько высунул руку из-под одеяла и погладил его. Кот заурчал, ткнулся мокрым носом в мой нос и пристроился рядом. Сирены мне не снились.

…Утром я с этого и начал. Пока еще никто из гостей не проснулся, я пришел к родителям.

– Мама! Это не их кот. Им он не нужен. Это мой кот, прабабушка написала!

Кота было слышно – он шумно скреб лоток в коридоре. Папа сонно открыл один глаз:

– А нам зачем кот? Вон скребется, там небось полон коридор его опилок теперь!

Мама сонно потянулась, ткнулась носом в папу и не сказала ничего. Я был готов заплакать, но не заплакал, потому что у меня был план. Поэтому я вышел в коридор, подмел опилки и убрал за котом. Он все это время ходил вокруг меня, подняв хвост. Коту был интересен веник. Я мрачно поставил чайник и открыл телефон. Там было вчерашнее сообщение от Ромки: «Домовые должны проснуться! После завтрака заходи!»

Появилась красная бабушка. Звали ее Степанида Матвеевна – это я узнал вчера от ее внуков. Она уже с утра была подтянута, одета в свое платье с манжетами и даже накрашена. В руках у нее была маленькая сумочка – мама ходит с такой в театр, туда вмещается только телефон и несколько карточек.

– Здравствуйте, Василий, – сказала она церемонно, – надеюсь, я не помешаю.

Бабушка достала из сумочки пакет с кофе, кофемолку, джезву, баночку с какими-то непонятными орехами, салфетку, розовое блюдце и розовую кофейную чашечку с наперсток. Невозмутимо и ловко насыпала зерна в кофемолку, добавила туда орешек. Кофемолка была ручная, медная, с какими-то надписями по краю. В сумочку обратно она поместиться никак не могла.

Не то чтобы я удивился – чудес я видел в жизни немало. Но обычно это были такие чудеса, которые надо было уметь видеть специально – как тех же домовых. Смотришь краем глаза – есть они и их слышно, смотришь в упор – просто заброшенный, хоть и чистый сарайчик. Сейчас я смотрел в упор, как она аккуратно убирала кофемолку и пакет обратно в сумочку. Как она наливает воду в джезву, аккуратно варит себе кофе и переливает его в миниатюрную чашечку.

Вообще-то это было страшновато, но меня спас кот, который вспрыгнул на колени и громко сказал: «Мур!»

Я же почти не помнил прабабушку! Она колдовала при мне, но ведь я был совсем маленьким. А тут вот прямо не стесняясь!

– А метла ваша где? – спросил я.

– Метлы нет, – вздохнула она. – Понимаете ли, метлы пришлось сдать молодому поколению, обученному работе с современным вооружением. Над ракетой надо подняться и отклонить ее с траектории, а для этого нужно знать устройство ракеты. Этому мы не обучены, мы так порчу наводим, по старинке. Здравствуйте, Надежда Алексеевна, – это она уже маме, которая, сонно протирая глаза, пришла на запах кофе, – вчера мы говорили несколько впопыхах. А тут мы с Василием выяснили, что у нас есть общие знакомые! Мы с Анной Андреевной учились когда-то вместе на курсах и поддерживаем переписку.

Ничего мы с ней не выясняли! Но Анна Андреевна – это прабабушка. Наверно, все ведьмы друг друга знают – у них же ежегодные слеты. В Киеве есть Лысая гора, это я помню. И учились в каком-нибудь Дурмштранге – он же там получается ближайший к Киеву? Или у них что-то свое есть?

Мама захлопотала, засуетилась, выясняя, чем кормить детей. Степанида Матвеевна подмигнула мне, и ее маленькая сумочка, пока мама отвернулась, превратилась в обширную сумищу, разрисованную котиками. Она начала вынимать оттуда пирожки:

– Вчера не достала, забыла. Но они свежие!

Мама подозрительно на нее глянула. Потом посмотрела на сумку. Потом снова на нее. Кажется, она тоже начала о чем-то догадываться. На самом-то деле опыт общения с ведьмами у нее был, а если она наконец родит мне сестру, – то и еще будет.

Кот перебрался на колени к Степаниде Матвеевне, и тут она впервые заговорила по-украински. Да так быстро, что я ничего не понял, кроме «пухнастий» и «сiрый».

– А прабабушка с нами по-русски не говорит, – сказал я. Мама шикнула и зыркнула – видимо, на эту тему разговаривать было нельзя, но я-то откуда знал?

– Вона там, – ответила красная бабушка строго, – а я тут. Поїду – забуду.

Я не понял, куда она пойдет, но под взглядом мамы заткнулся и взял пирожок. С яблоками.

Глава 4

Домовые были как муми-тролли, то есть спали зимой. Папа говорил, что муми-тролли – это те же домовые; тут я не верил – ни у одного из муми-троллей не росло бороды! Но, наверно, они и правда были дальними родичами. Муми-тролли ели хвою и засыпали на зиму. Домовые с первым снегом укладывались в подпол в груду старых тряпок, а весной выбирались оттуда, позевывая и почесываясь.

Мы пришли с термосом чая и пакетом сливок. Домовые обычно пили сливки из пакетов вздыхая, морщась и приговаривая, что парное-то совсем не то. Парное я однажды пробовал – и правда не то, жирное и коровой пахнет, мне не понравилось. Я – цивилизованный.

Сегодня светило солнце, снег уже почти сошел, и кое-где среди бурой травы желтели вперемешку мать-и-мачеха и одуванчики, а по обочинам наливалась сирень. Весна пришла поздно и вся разом.

– А если дом разбомбят, то как домовые? – спросил я у Ромки.

– Не знаю, – ответил он. – Но вот наши же живут, хоть дома снесли давно. Может, и умирают. Их с собой забрать можно, если живые. На метле, например.

Я представил, как беженцы тащат с собой не только котов и собак, но и домовых. А что – говорят, кто-то вывез из-под бомб енота! Мама рассказывала – енот держался всю дорогу как взрослый, ничего не крал и не ломал, но в поезде заболел. Наверно, оттого что ему не дали пробраться в кабину машиниста и подвигать там все рычажки. И мама звонила по всем клиникам выяснять, как лечить енота! А он бы просто развернул поезд обратно к себе домой. А так – вылечился и уехал куда-то в Ирландию.

У домовых было грустно. Они были уже проснувшиеся, суетливые, а самый главный – Дядя Сеня – лежал на груде тряпок и охал. Когда мы вошли, все засуетились и зашуршали, а две младшие – одинаковые, круглые и с косичками – только по косичкам и было видно, что это девочки, – начали грустно объяснять:

– Кончается Дядь Сеня. Пятьдесят лет без дома, никто дольше не может. Думали, вообще не проснется.

Мы с Ромкой подошли поближе, и тут Ромка начал говорить. Судя по всему, даже не начал – а продолжил, потому что, кажется, говорил он это уже много раз.

– Дядя Сень, ну поедем в новостройки! Какие они новые, им те же пятьдесят лет и будет! Да, печки и подвала нет, но балконы зато есть и лоджии. Ну, коней нет… а я видел однажды – на Домодедовской улице мужик свинью на поводке выгуливал! Минипиг называется, маленькая такая, с кошку ростом, но свинья же!

– Не доеду я, ребятки… сколько до тех новостроек, и там место новое, необихоженное…

– Деда, а вы войну помните? – спросил я.

Дядя Сеня оживился, зыркнул желтым кошачьим глазом, прогудел из бороды:

– А то как же, милки, помню! Чего ж войну не помнить, вся Москва тогда погорела, а сколько уж нашего брату с ней сгорело… Я-то тогда молод был – до самого Нижнего Новгорода на метле за хозяйкой своей доехал, она кухаркой у бар служила. Помню, в одной квартире сколько нас набилось, и юноши, как вы, и дамы, да еще шесть псов – и за всеми приглядывай да готовить помогай. А потом вернулись в Москву – а тут пожарище, люди воют, домовые воют…

– А в другие места переселялись погорелые? – ни я, ни Ромка уточнять не стали, о какой войне идет речь. Точно не с фашистами.

– Не все могут, милки. Мы же не люди, мы без дома своего не можем. Это вы умеете, псы вот умеют – им бы лишь с хозяином. А коты да домовые без дома не могут.

– У нас дома кот. И у него горе – хозяйку убило. Война идет. И дом он потерял, его с Украины привезли, а сейчас в приют сдать хотят.

Домовые зашуршали сильнее и заохали:

– Как война? Опять француз? Опять немец?

– С фашистами война, – твердо ответил Ромка. Я не стал уточнять, что он имеет в виду, но и возражать ему не стал. – Идите, Дядя Сеня, кота спасать! Вы же помирать собрались – ну так какая разница-то, где?

– Разница-то есть, – прокряхтел домовой, – дома-то легче… но да где тот дом стоял, там вон ольха уже выросла… Во-он там мой дом был, – он показывал куда-то в стену, видно, до сих пор чуял, где же был дом. – Пятистенок, а все родной… – и вдруг деловито спросил:

– Кот какой масти будет?

– Серый, пушистый. Баюном зовут.

– Метла-то есть у вас? Как поеду?

Метлы у нас не было. Нашлась сумка-шопер, которую Санек привез мне из Турции. На ней были совы, похожие на котов, и коты, похожие на сов. Дядя Сеня понюхал ее:

– Заморская вещь… уморите вы меня, мальцы. Помру – похороните под той ольхой. А пока – сажайте меня сюда да несите туда, к дому. Покажу, где печка была, – землицы оттуда мне копните. Тогда, может, и доеду.

Он безошибочно показал, где когда-то была печка. Сейчас никакой печки не было, трава и трава, берег и берег. Неужели правда пятьдесят лет назад здесь стоял деревенский дом и дымилась печка?

Земли мы накопали палкой, собрали в тряпицу и сунули ему в шопер. Потом зашли обратно в сарай. Вылезать он из сумки уже не стал, но слабо проворчал:

– Прощевайте, братцы! Доеду живым, пришлю мальцов, может, и место разведаю. А не доеду, так всяко вернусь к земле родной.

Домовые невнятно зашуршали. Понять их можно было, только если они сами хотели, чтобы их поняли. Сейчас они пищали и шелестели что-то на своем.

Мы пошли домой. Я продолжал рассказывать Ромке про троих на «Вэ» и красную бабушку Степаниду. Наверно, не столько ради него, сколько ради Дяди Сени, чтобы отвлечь его, уж слишком он жалобно поохивал и поскрипывал. А Ромка в ответ пожаловался на свое:

– Бабушка отвечать вообще папе перестала. Сообщения читает, но не пишет, трубку не поднимает. Не хочет, наверно, ну и пусть бы не хотела. Папа беспокоится... Он и прилетел бы к ней, а как сейчас туда? Самолеты не летают, поезда не ходят.

– Слушай! Давай я своей напишу! Прабабушке! Может, она дозвонится до нее и мне скажет. Только ей надо по-английски писать или по-украински, на русский она редко теперь отвечает. Или Степаниде Матвеевне скажем... Ой, Дядя Сеня, я не предупредил – у нас ведьма дома живет, это она кота привезла.

Дядя Сеня зашуршал возмущенно:

– То есть ты, малец, мне ведьминого кота подсунуть на старости лет собрался! Эх, была не была… – Кажется, на самом деле это известие его страшно обрадовало и даже тяжести прибавило – сумка начала отчетливо оттягивать плечо.

У дверей Ромка остановился.

– А скажем-то мы твоим – что? Или говорить не будем, так его выпустим?

– Скажем, - сказал я, – вот возьмем и скажем!

На кухне как раз сидели мама с папой. Из третьей комнаты слышались какие-то визги и похрюкивание. Трое на «Вэ» явно разносили дом. Мама посмотрела на нас с Ромкой и сходу сказала:

– Обедаете оба тут! А потом ведете этот выводок гулять! Всем надо отдохнуть.

– А нам? – слабо возразил я. Сумка на плече шевелилась. Ромка посмотрел на меня, на моих родителей и вежливо слился в коридор:

– Ладно, только я маме позвоню, скажу, что у вас поем.

Я поставил шопер на пол и сказал торжественно, но глядя в стену:

– Мама и папа. Я никогда не носил вам котят и птичек. Даже жуков не таскал! Я принес домового. И ему нужен кот. И мне.

Сумка зашевелилась. Дядя Сеня показал наружу всклокоченную сероватую бороду. Папа смотрел прямо на него, недоуменно, – и не видел:

– И где домовой?

– Да вот же!

Домовой выбирался из сумки, шуршал и покряхтывал, а потом быстро-быстро покатился через кухню и скрылся между плитой и холодильником.

Мама поглядела на меня и на папу. Потом на пороге кухни обнаружился Ромка и спросил:

– Куда он делся? За плиту, как за печку?

Следующим объявился кот. Наконец-то его было хорошо видно и он не прятался. У него были огромные зеленые глаза, закрученные вверх серые усы и пушистый хвост. «Мурк?» – спросил кот.

– Хватит мне голову морочить! – потребовал папа почему-то именно у кота. Кот покачал головой.

И тут мама встала прямо перед ним.

– Макс…

– Какие домовые, грязь вон развели! – Дядя Сеня действительно рассыпал свою землю – дорожкой в щель, в которую убежал.

– Так, – грозно сказала мама, – Серж.

Серж – это Муравьев-Апостол. Вообще-то она очень редко так его называет – обычно только когда собирается их компания, где все зовут друг друга по другим именам. Мама тогда становится Софи и сестрой Бабы Яги. Там есть еще один Серж, и Доктор, и Княгиня – разные люди. Но вечером, при свечах и с папиной гитарой, а не за обедом же!

– Серж, – потребовала мама, – не говори мне, что ты не веришь в чудеса. Что, у тебя в Хомутце не было домовых? В Васильеве у нас были. Я их сливками поила. А они косички лошадям заплетали. Васька, откуда ты принес домового? О чем с ним договорился? Они могут шутить по-всякому!

Мы с папой заговорили одновременно:

– Какие у нас-то домовые? У дворни были… Я сам не видел, слышал только от них... – и безнадежно махнул рукой: – Где теперь тот Хомутец…

– Это из бывшей деревни, у плотины! Он там спасаются и выживают. Этот самый старший, помирать собрался без дома. А с котом помочь обещал. Им нужно вдвоем и у нас!

– По Хомутцу не прилетит, все не Харьков… – ответила мама, – а вот восстанавливать… ну да, кто теперь денег на это найдет…

– В Тульчин прилетало что-то. Поль говорил, – ответил папа. Где Харьков, я знал, а что такое Хомутец и Тульчин – нет. Но, наверно, где-то там же, где и Харьков?

Папа встал и обнял маму:

– Ладно, хотите котов и домовых – заводите. Только выгребать за своим котом будешь сам!

Из-за холодильника послышалось довольное уханье, и Баюн заинтересованно направился туда.

***

…Назавтра мы провожали семейство на поезд в Питер. Приехал за ними Интендант, они с папой быстро закидали чемоданы в багажник. Прощание получилось скомканным – бабушка хлопотала вокруг внуков, мама не вылезала из мессенджера, договариваясь, чтобы в Питере их встретили, довезли до границы и потом встретили тоже, уже с той стороны. Я даже к машине не пошел. Уходя, Степанида Матвеевна строго приказала коту:

– Береги тут всех!

Баюн согласно муркнул. Он уже берег – мне вторую ночь не снились кошмары, а к маме он пришел ночью спать на больную коленку. А потом Степанида зыркнула еще и за плиту:

– Дядя Сеня, на тебя кота оставляю!

Из-за плиты ухнули, а папа сделал лицо – папино, а не муравьевоапостольское. Папа в домового так и не поверил.

…Потом он заказывал решетки на окна, я подбивал хвосты по русскому. Впервые с начала войны наш дом стал похож на дом, а не на похоронную контору. Домовой, кажется, тоже старался: стало словно уютней и светлей, мамины фиалки на окнах цвели как сумасшедшие, а шерсти от пушистого кота почти не было.

Беженцы в доме появлялись, но мама стала осторожней и толпы детей больше не приглашала. Это были какие-то молодые пары или одинокие пожилые дамы – в основном молчаливые и страшно уставшие. И все они были не просто беженцы. Никто из них не хотел оставаться в России, а чаще всего они желали вернуться к себе в Украину, пусть даже не в родной город, где шли бои, а в Киев или во Львов. Но им нужно было ехать в Питер, там переходить границу с Эстонией или Финляндией и уже дальше кружным путем разворачиваться – или искать себе пристанища в Европе.

«В школе особо не разглагольствуй, – предупредил папа. – Не то чтоб тут что-то запрещенное. Но не приветствуется». Да я и не разглагольствовал, что мы в школе – взрослые их дела, что ли, обсуждаем? И без этого в конце года разговоров полно, кто куда на лето поедет.

В третьей комнате папа сделал замок – чтобы можно было запереться изнутри. Я не понимал этого – у меня вот своя комната, но я же не запираюсь? Все равно без стука никто, кроме Баюна, не входит. А беженцы запирались, им это было почему-то важно.

Однажды приезжала женщина-инвалид в коляске – у нее двигались только руки. С нами ей повезло – у нас был нормальный пандус и грузовой лифт, а попробуй на коляске въехать к Ромке! У них есть в доме безногий, но коляски у него нет, да она бы в их лифт и не поместилась. Безногий привязывает к себе дощечку специальным ремешком, а на руки надевает специальные кожаные копытца. До кнопки лифта он дотянуться не может, ждет, когда кто-нибудь ему вызовет. Но зато по лестнице от лифта к двери подъезда спускается сам. Потом опять ждет – потому что самому не открыть дверь. Когда его выпускают – гуляет, то есть сидит себе на газоне и дышит воздухом. А потом заходит обратно домой – так же. Интересно, как он попадает в квартиру?

А вот женщина ездила на коляске, и привез ее волонтер – такой же, как и мама с папой. Когда мама спросила ее, откуда она, женщина еле слышно ответила:

– Мариуполь.

И заплакала. Мама тоже.

***

Потом Ромка еще раз попросил написать прабабушке.

– Баба Клава так и не отвечает никому. Папа ругается, звонит ей – а она трубку не берет. Фашисты, говорит, ей голову заморочили. Может, она на незнакомый номер ответит, если из Киева звонить? Может, соседи они?

Я помучился, попытавшись написать прабабушке по-английски… My friend's grandmother is not answering… а дальше как? Нer phone? Аny calls? Тут я завис и решил, что раз такое дело, важное, можно и по-русски.

«Ба! У моего друга Ромки есть бабушка, тоже в Киеве. Она не отвечает на звонки. Позвони ей, пожалуйста, узнай, все ли в порядке?»

«Оk. Number. Name».

Ага, «телефон», что по-русски, что по-украински одинаково пишется. Интересно, на каком языке она напишет, когда позвонит бабе Клаве?

Ответ прабабушка написала через пару часов по-французски. Французский я узнал, потому что в нем бывают буквы под галочками и черточками. Она прибавила: «Перешли їм, зрозуміють». Зразумеют так зразумеют, я переслал и спросил Ромку:

– Что тут написано-то?

– Тоже не понимаю, – ответил он, – но папа французский знает. А вот откуда твоя прабабушка узнала, что он знает французский?

– Так она ведьма!

Назавтра на перемене я спросил, что же там было написано? Переводить самому гуглем мне было лень, да и зачем, когда можно было просто спросить? Ромка ответил хмуро:

– Написала, что все в порядке, но разговаривать бабушка не будет, пока папа ее фашисткой называет. Он два часа орал и ругался вечером.

– А она что, правда фашистка? Фашисты все-таки даже если и есть – так те, кто воюют. Бабушку-то он за что? Я бы тоже разговаривать не стал, если меня обзывают.

– Это ты папе объясни!

– Да ты сам ей и напиши! Сообщения-то она читает! Ну и вообще – пока читает сообщения, значит, все нормально с ней.

– А если вдруг что случится?

Тут ответить не мог никто. Мама тоже про это говорила. Прабабушка старенькая, случись что – раньше можно было просто в любой момент сесть в самолет и прилететь. А сейчас война – ну и как? На Саньке?

Ромка погрузился в поиски онлайн-переводчика на украинский в телефоне – он решил, что по-украински написать правильней.

– Я же, получается, тоже украинец? Если бабушка оттуда?

– А как твой папа в Москве тогда оказался?

– Он в маму влюбился, а мама – москвичка коренная, у нее тут и квартира, и дача, и уехать она не может – она москвовед! Вот он и переехал сам. А украинского почти и не знал никогда. Они по-русски говорили. Блин, вот зачем война эта дурацкая, можно же просто мирно жить и не думать, кто ты?

И тут тоже ответить было нечего.

…Вечером я спросил маму:

– Мама! Но ведь если у нас бабушка украинка – то мы же тоже украинцы?

Мама грустно улыбнулась:

– А папа у тебя наполовину уральский казак, а наполовину башкир. А дедушка – мой папа – наполовину поляк, наполовину белорус. И кто там еще намешан, я не знаю. Но живем в России, говорим по-русски... Вырастешь – сам определишься.

Если уж сам – то я бы лучше испанским пиратом или французским мушкетером. Потом подумал, что д’Артаньян ведь тоже какой-то не совсем настоящий француз. Он гасконец, а это совсем другое?

Глава 5

Началось лето – и покатилось, как и всякое лето, колесом. Мы с мамой и котом уехали на дачу, Дядя Сеня с папой остались принимать беженцев. На даче я почти забыл о войне, потому что тамошние мои приятели о ней и знать не знали. С Ромкой и Саньком мы переписывались в телеграме, иногда играли вместе в онлайн-гонки и «Майнкрафт», но Ромка был в английском лагере где-то под Липецком, а Санек тоже на даче, только совсем в другом конце Подмосковья. Мы с ним просились друг к другу, и наши мамы даже договорились, что на недельку он приедет к нам, а потом я к ним, но договориться-то они договорились, а на вопрос «ну когда же?» хором отвечали, что пока слишком много дел. Санек собирался превратиться в самолет и прилететь, только никак не мог найти хорошего места, где можно развернуться.

Поэтому я целыми днями гонял в футбол с соседями – Валькой и Серегой, а потом мы купались или ездили на великах до станции. Говорить с ними было особо не о чем, они почти не читали книг, учились в спортивной школе и головы их были забиты соревнованиями и сборами. Но люди оказались неплохие.

Вечерами мы бегали «на костер», где собиралась вся местная молодежь – и дачные и деревенские. Это была полянка на опушке берёзовой рощи. Холмик, вид на Пахру, кострище и разложенные кругом бревна. В основном туда сходились старшие, пили пиво, курили и ругались матом. Если бы мама знала, никогда бы не отпустила, да кто же о таком рассказывает? Валька иногда курил. Я попробовал пиво – и долго отплевывался. Смысл пить такую дрянь?

Но старшие пили – и говорили о войне. Мы не встревали, а, как выражался папа, «грели уши»: старшие всё равно старшие, даже если мат через слово. И это были совсем другие старшие, чем те, которых я знал по московской жизни. Они завидовали тем, кто шел в армию по контракту, потому что контрактникам обещали платить большие деньги.

– Мочишь хохлов, а семья в шоколаде! Если через год еще будет – пойду на контракт, срочников обещают через три месяца брать! Где я тут столько бабла еще срублю?

– Будет и через год! Украина большая, а там и Польша, и на Берлин пойдем!

Возражали только девчонки:

– А если вас поубивают? Нам тетка из Пыталова писала – там целое кладбище уже!

Но ни у кого из здешних никто там не служил, не срубил больших денег, но и убит не был. Неведомое Пыталово далеко – никто даже не спросил где. Подмосковное лето катилось по своим законам: отцвела сирень, зацвели белые жасмины, в теплицах появились первые – мелкие, сладкие и страшно колючие – огурцы. И все это было ярче и важнее новостей откуда-то издалека.

Война напомнила о себе один раз – когда мы отправились за земляникой и лисичками. Лето выдалось сухое, грибов не было, и поэтому в лес особо и не ходили, делать там было нечего. Но тут зарядили дожди. Мы просто озверели в ту неделю: ни в футбол поиграть, ни у костра посидеть. А зато в лесу понаросло грибов, да еще и земляника поспела. Наберешь земляники, и наши мамы и бабушки наварят варенья, а принесёшь лисичек – нажарят картошки с грибами. Все развлечение.

Заблудиться в нашем лесу нельзя. Лес – это полоса в два километра между дачными поселками и железной дорогой. С одной стороны отлично слышно поезда, а с другой – шоссе. Если пойти вправо к СНТ «Бабушкино», будет просека с орешником, в которой осенью на каждом пне вырастает по кусту опят. Если пойти влево к СНТ «Дедушкино», будут еловые посадки, там растут красные и серые мухоморы, а между ними лисички.

Землянику собирали у самой железной дороги, на краю бывшеколхозного поля. Грибы там не водились, только после дождей вылезали какие-то поганки. Они росли «ведьмиными кругами». Конечно же, где-то здесь должна была жить ведьма! Но ее никто не встречал и не боялся. Ничего плохого в нашем лесу никогда не происходило, ведьма была доброй. Просто любила рисовать круги. И не только – в одном круге я заметил что-то еще. Грибы росли пацификом! Ведьма тоже была против дурацкой войны.

Тут Валька предложил:

– А пошли к неизвестному летчику! Говорят, там нашли двигатель весной!

И мы пошли к неизвестному летчику.

Он и правда был абсолютно неизвестен никому. Когда-то в войну – не эту, совсем другую, – в лесу упал сбитый самолет. Лес загорелся – именно поэтому сейчас здесь такие ровные ряды елок в угоду мухоморам. Это были посадки после того пожара – почти 80 лет назад. Обломки на том месте так и лежат. Когда вокруг появились дачи, поставили памятник – чугунный столбик с табличкой «Здесь в 1943 году героически погиб неизвестный летчик». Наверное, по остаткам самолета хотя бы можно было понять, наш этот летчик или немецкий, а то получилось бы неловко. Пару лет назад начали говорить, что неплохо бы произвести раскопки и найти двигатель. На двигателе номер, по номеру можно определить, какой части принадлежал самолет. Может быть, найти того летчика. Папа сказал, что двигатель давно вырыли и сдали в металлолом и, конечно, никто не посмотрел ни на какие номера. Я все хотел привести сюда Санька – может быть, он определил бы?

Вокруг памятника лежали ржавые гнутые железяки – на них можно было попрыгать или попытаться понять, частями чего они когда-то были. Поодаль росли кусты дикой малины – мелкой, но сладкой. Туда мы и завернули от дороги, которая шла через лес к станции.

Над памятником кто-то крепко постарался. Поперек деревянной скамейки красовалась надпись мелом «НЕТ ВОЙНЕ!» Надпись была нечеткой – сырое дерево впитывало мел, смазывало буквы, но и стереть их было невозможно, хотя кто-то явно пытался. На самом памятнике под датой маркером было аккуратно выведено: «Он умирал не за это». На круглом спиле пня красовался пацифик – тоже полустертый, но явный.

– Ну, камер-то кругом нет, – задумчиво высказался Валька, а Серега, как обычно, промолчал. Я сфотографировал памятник и кинул в телеграм к прабабушке. Наверно, все это сделала та же ведьма, которая старательно высаживает пацификами поганки?

…В середине лета на дачу неожиданно нагрянули гости. Папа – и дядя Сережа с тетей Машей. У дяди Сережи было прозвище Волк, а у тети Маши – Княгиня. Приехали они прощаться, потому что срочно уезжали в Грузию. То ли навсегда, то ли до «пока это все не закончится».

Они привезли три бутылки вина и пакет шашлыка. Папа вытащил мангал, мы расставили рядом раскладные дачные стулья. Дядя Сережа рассказывал:

– Фирма предложила релокацию, я и не стал отказываться. Мишка возмущался, он поступать в МИФИ хотел… но вроде понял. Если можно будет – вернется и поступит в следующем. А пока – там осенний призыв маячит, а не дай Бог сейчас в армию попасть. Не вижу я в этой Грузии себя, у меня все здесь. Но здесь будет жопа.

– Мы пока тут, – отвечал папа, – Надька не хочет категорически никуда. Да и я пока никуда, у нее ученики, у меня ученики… Математика, конечно, не русская литература, я ее и по-английски преподавать могу. Но мы тут – и, кажется, тут до конца и останемся.

– Я вернусь, – пообещал Волк. – Устрою сына, поступит он там, с деньгами как-то разберемся – и вернусь. Машка три дня по своим розам убивалась. Но не дай Бог сейчас под мобилизацию.

Мама водила тетю Машу по участку и показывала свои цветы.

– Если можно будет отправлять в Грузию и у тебя там хоть дворик будет – я тебе все отправлю! Лилии вообще хоть на балконе расти! Осенью буду делить луковицы и пришлю.

Тетя Маша грустно отвечала:

– Я тебе ключи от дачи оставлю. Ты же розы прикроешь? Там пять розовых кустов, я их так долго выбирала…

Они обе увлекались цветами. Потом мама вдруг вспомнила:

– Стоп! Я тебе сейчас грузинского эмигранта дам! Верни его родине: если приживется, вернувшись, так и вы вернетесь.

И она пошла за лопатой – выкапывать «грузинского эмигранта». Это был «пасхальный» ирис, маленький и серебристый. Прошлой весной мы были в Грузии, в Тбилиси. Мне там понравилось, так что я даже завидовал дяде Сереже.

На Пасху в Тбилиси торговали ветками самшита и букетами таких ирисов, прямо с корнями. Мама загорелась и привезла их в Москву. Но перезимовали они очень плохо. Выжил только один – и то дал какой-то совсем хиленький листочек. Все-таки Подмосковье не Тбилиси. Мама выкопала его, завернула во влажную тряпочку и сказала:

– В пакетик – и на дно чемодана. Не знаю, можно ли туда растения ввозить. Но ему домой пора, тут не понравилось.

Потом они выпили все три бутылки, папа пел что-то про декабристов, пока дотлевал костер. А я поклевал носом и пошел-таки спать в обнимку с котом. Так и заснул – под папину гитару:

Ты попой, соловушка, на дорогу дальнюю,

Трелью душеньку услади.

Не казнись, головушка, думою печальною –

Вся, поди, беда впереди…

Не горюйте, девицы,

У дороги около.

А перекрестите вослед...

Далеко ль, высоко ли

Полетели соколы –

Ведает лишь ветер ответ…[1]

…К августу оказалось, что дачное лето стремительно заканчивается. Всем надо в Москву. Мама сдавала проект, и ей надо было ходить на работу в офис не раз в неделю, а все пять, папа заявил, что похудел без мамы на два кило и соскучился по коту. Я решил, что Москва – это тоже неплохо, там плейстейшен и Санек, и только кот упорно отказывался лезть в переноску. Но ему пришлось – кто же спрашивает котов?

Мы вернулись, и первым делом нарвались на Галину Санну. Она бдила в своей каморке, но, увидев нас с мамой, выскочила и набросилась без предисловий:

– Почему к вам больные родственники ходят? Откуда? К вам неделю назад девочка приезжала – вот кто она? Она же даун, я видела! Она нам весь подъезд перезаразит! – ее брови двигались по лбу, как гусеницы.

Я ничего не знал про девочку-дауна среди своих родственников, но точно знал, что это не передается воздушно-капельным путем.

– Это не заразное заболевание!

Мама обычно человек очень тихий. Ей всегда проще промолчать, чем доказывать свое. Но тут возмутилась и она:

– Галина Александровна, а почему вы не поздоровались со мной? И какое вам дело до того, кто бывает в моей квартире? У нас свободная страна.

– Свободная? – у нее аж слюна брызнула. – Это мы посмотрим, кому свободная, когда к вам придут за этими всеми вашими! Думаете, я не знаю, как вы тут террористов укрываете? – Она воздымалась на фоне полуосыпавшейся подъездной плитки и колыхалась пышной крашеной прической.

Мама нервно засмеялась.

– Больная девочка – террористка? Вы бы поменьше телевизор смотрели.

– А вы бы побольше, тогда бы не пускали всяких на нашу русскую территорию!

Наконец подошел лифт, и мы с мамой ретировались. Это было как под Бородино – моральная победа, может, и была за нами, но город пришлось сдать.

…Вечером я гонял в свою «Формулу 1», поглядывал краем глаза, как Баюн спит в обнимку с домовым. Дядя Сеня по случаю возвращения кота показался и даже велел «непременно сходить к нашим, передать, что эмиграция лучше, чем смерть». Не знаю, где он понабрался таких умных слов, но я обещал, что завтра схожу.

На кухне тихо разговаривали родители:

– Давай притормозим пока? Она совсем спятила, а ну как правда донесет?

– Ну, с другой стороны, а что противоправного мы делаем? Лозунгов не пишем, армию не дискредитируем…

Ага, лозунгов они не пишут. А то я не знаю, зачем мама попросила у меня мелок и носит его теперь в сумочке.

– Давай притормозим, да. Хотя бы на неделю. Я тоже устал от чужих, надо выдыхать иногда.

Тренькнул телеграм. Это была прабабушка. «Відкривай двері!» Как всегда – непонятно и коротко. Какие двери? Кому? Я бы с удовольствием открыл сейчас дверь куда-нибудь. В Австралию, например, посмотреть на кенгуру. Или к ней в Киев. Вот что за город был за той – нарисованной – дверью? Я так и не помнил. Если это Киев – то что там может быть видно?

Ничего, кроме церкви на Андреевском спуске, я не помнил и попытался мысленно нарисовать дверь – а за ней Андреевский спуск и церковь. Она была похожа и на церковь, и на за́мок: четыре маленьких купола на тонких ножках и один центральный, двойной – купол и еще луковичка сверху. Если открыть дверь и шагнуть прямо туда – окажешься на брусчатке, а не на асфальте. Наверное.

Тут я услышал звонок – звонили папе.

– Да, Леш, – Леша – это был Интендант, – слушай, у нас тут консьержка дурит, лучше бы сегодня не к нам… Ну как-нибудь там разрулите, а? Ну подумай, ты же голова! Ох, если только совсем на крайняк… Да не знаю я, что он делает, влюбился он, по-моему, и весь в телефоне, не оторвать! – кажется, они обсуждали Бабу Ягу. – Может, к нему и поселим?.. Слушай, ну порули, нам бы перерыв, потому что наша Галина Санна озверела. Да, тебя и твоего обаяния хватило ей на пару недель, теперь она снова. Да, договорились.

– Уф-ф, – он отложил телефон. – Я надеюсь, разрулят без нас. Там дама с ребенком чуть не на улице, обещали ее принять, и все с ковидом свалились. Леша бегает, ищет ей вписку. Я сказал, что если совсем уж край – ну, к нам, не оставлять же на улице с дитем. Но если можно не к нам – то пусть там поищут… где-нибудь.

– Да уж, сегодня лучше не к нам, – вздохнула мама.

Я тоже был против, потому что очень хотел просто спокойно доехать трассу и тупо лечь спать. Глядя на Баюна с Дядей Сеней, которые мирно сопели и мурлыкали друг в друга, было невозможно не зевнуть.

Шумахер почти закончил гонку и почти обогнал Сенну (это был Ромка, который наконец вернулся из своего лагеря). Португалия, какие-то камни и пустыни кругом. Еще две минуты…. Минута…

Позвонили в дверь. Шумахер отвлекся буквально на миг – и Сенна меня обошел.

Я высунул нос из комнаты. Нет, это была не неведомая дама с ребенком. Это был Баба Яга. Он отплевывался:

– Да, она у вас и правда озверела. Десять скоро – а она там сидит и зыркает! Фыркает! Как кошка шипит! Может, ей валерьянки вниз отнести? Удар же тетку хватит! Но, Серж, нам нужно совершать подвиги!

– Все-таки надо подвиг, да?

– Да. Увы. Абсолютно некуда девать даму, да еще и с вещами. Поэтому я за тобой, я хоть и орел, но не упру столько, сумки там. Она просто тут еще буквально на соседней улице застряла, выгрузилась из такси, а идти-то, оказывается, и некуда. И она… в общем не очень она дееспособна, прямо скажем, рыдает только, а там еще и сын твоему ровесник. Пошли, короче, а я тебе расскажу про мою Варвару! Она умница и красавица! Живет над самым Крещатиком, волонтерит вовсю.

Папа заворчал весь, как кот, и даже, кажется, встопорщился, но покорно отправился в коридор обуваться. Сын-ровесник – значит, мне точно надо дожидаться и устраивать на ночлег. Шумахер в этой гонке пришел последним. То есть вообще не пришел, так и затормозил посреди трассы. Заснул. Ну может же гонщик вот так прям посреди трасы вздремнуть?

Надо было доставать раскладушку, не с мамой же он ляжет, а со мной.

Я решил, что тормозить не стоит. Один уже вон затормозил – и не видать ему теперь гран-при. Потянул раскладушку из щели между шкафом и подоконником. Шкаф дернулся, и что-то звякнуло.

Ну да, это мой латунный колокольчик на веревочке. На дачу я его не брал, боялся потерять. Да и на даче совсем другое – летнее волшебство. А это городское. Я несколько раз звякнул колокольчиком – и мне причудился скрип далекой двери. Бабушка это имела в виду? Она же говорила, что у меня есть какая-то суперспособность? ------------------ [1] – http://www.avtorskimgolosom.ru/opus.php?part=bards&author=Bohancev&type=songs&opus=Solovushka

Глава 6

Пока я готовил раскладушку и думал про город за дверью, в коридоре раздалась возня и голоса. Женщина что-то говорила и плакала. Ее на два голоса уговаривали папа и Баба Яга, потом присоединилась мама, а потом даже кот Баюн, который почему-то не сныкался под диван, увидев очередных чужих, а встопорщился и спел боевую песню. Он никогда никого не трогает, но иногда считает нужным показать, что главный тут кот и если кто дома и появляется – то лишь с его милостивого разрешения. На вопль кота заухал Дядя Сеня – и мы с ним покатились в коридор вместе.

В коридоре стояла очень высокая, очень бледная и очень несчастная женщина в синем плаще, две очень большие клетчатые сумки на молниях – и белобрысый парень моих лет в желтой футболке и синих джинсах. Вокруг женщины суетилось трое взрослых и один домовой – а я пошел к парню:

– Привет. Я Вася. Разувайся, пойдем пока ко мне, чтоб не мешать.

Он кивнул, оглянулся на женщину и сказал ей очень взросло:

– Мам, все хорошо! Мы добрались, нас не убьют. Сейчас поедим и спать ляжем, – а потом нашел глазами мою маму: – Ей бы чаю сладкого! Она тогда плакать перестанет, это ей надо для мозга. А потом спать, у нее таблетки для сна в кошельке в правом отделении.

Все это время он стаскивал кеды – так же, как я обычно, носком об пятку. На ногах обнаружились драные и грязные носки. Папа между тем снимал плащ с женщины – один он тут был вровень с ней ростом. Потом взял ее за плечи и аккуратно повел на кухню. Он был Муравьевым-Апостолом, так что женщина покорно переставляла ноги, потом села, потом попросила:

– Бога ради, дайте чаю! Горячего и сладкого, и я приду в себя.

Мама сунула ей в руки зеленую кружку с чаем, а Баба Яга, все это время очень внимательно наблюдавший за женщиной, спросил маму:

– Софи, тонометр где у тебя? – а потом обернулся к парню: – Все хорошо будет. Потерпи чуть-чуть, я знаю, что ты голодный. Чайник к себе забирайте и не мешайтесь. Я маме таблетку от давления дам, и мы ее спать положим.

На кухне мы действительно не умещались, там и четверым-то было не повернуться, так что я с удовольствием прихватил чайник и потянул парня к себе.

– Пошли пока, у меня чай будем пить. Тебя как зовут?

Хоть какой-то плюс в этом всем уже был. Обычно мама категорически запрещала мне есть в комнате, «чтобы не разводить грязи». Я все равно частенько утаскивал чайник к себе. У меня даже был специальный шкафчик, где стояли три кружки – моя, Ромкина и Санькина, – коробочка с рафинадом, пачка чайных пакетиков и мешок сушек, чтобы устраивать пиратские или мушкетерские чаепития. Почему-то в комнате все это было гораздо вкуснее, чем просто на кухне.

Его пришлось буквально втягивать в комнату, но я все-таки втянул и в третий раз, уже сердито, спросил:

– Зовут-то как тебя? Вот твоя раскладушка, наверно, здесь будешь спать.

– Данила, – прошептал он и заплакал. Тихо-тихо – наверно, чтобы маму не напугать.

Плачущих женщин я за это время нагляделся. Даже успел привыкнуть к тому, что мама то и дело начинает плакать. Ну то есть привыкнуть к этому нельзя, мы с папой и не привыкали, но я хоть не начинал больше плакать вместе с ней. А тут? Что делать-то было? Обнимать и утешать? Это только в дурацких сериалах умеют. Я вообще не знал, как быть, но потом сообразил, высунулся в дверь и позвал:

– Баюн! Кис-кис-кис!

Кот муркнул и скользнул в комнату. Быстро сообразил, что к чему, и запрыгнул к Даниле на раскладушку. А потом повернулся к нему пушистой попой и поднял хвост. Проверено – не может человек долго плакать, когда кот сует ему свой хвост прямо в нос и щекочет.

Вот и Данила сначала фыркнул, потом чихнул, а потом начал гладить Баюна – он явно понимал, как правильно чесать котов. Баюн оглушительно заурчал. А я за это время налил кипяток в Санькину кружку с самолетом, сунул туда пакетик чаю и спросил, как будто ничего и не было:

– Сахар тебе класть?

– Да… два куска… Извини. Просто все это время мама сама плакала… а мне, значит, было нельзя, чтоб ее еще больше не пугать. А еще консьержка ваша на меня взъелась. Это ведь даже неправильные цвета! Футболка тогда должна быть синяя, а штаны желтые! А желтых у меня нет…

Галина Санна, значит, самовыразилась, пока они заходили. И ведь не лень же! Ночь на дворе, а все сидит в своей будке!

– Она просто ведьма, – сказал я, – причем не настоящая. Настоящие ведьмы на метлах летают и самолеты сбивают, чтоб не бомбили никого. Я знаю, у нас такая останавливалась. А это просто злющая старуха. Вы откуда?

Он отхлебнул чая, а потом спросил:

– А поесть что-нибудь у тебя будет? Хоть бутерброд? С нами сложно, потому что мы вообще-то – из Нефтекамска.

– Это же в России?

– Ну да. Вообще-то мы русские, у нас гражданство российское… вид на жительство украинский. Ко-от, хватит совать хвост мне в чай!

Я сунул ему сушки, а сам двинул на кухню за бутербродами. Что-то мне подсказывало, что так просто они нам кухню не освободят, – и я оказался прав. Мама, папа, незнакомая женщина и Баба Яга сидели за столом с бокалами и наперебой говорили. Женщина уже не плакала, выглядела поздоровее и тоже оживленно рассказывала что-то. Я успел услышать только: «А он врач же! Хирург, первым пошел!» Увидев меня, она вскинулась:

– Как там Данька?

– Нормально, – сказал я, – есть хочет! Я за бутербродами! Мы чай пьем.

Мама выдала мне нарезанного хлеба и колбасу. Шоколадку со стола я спер сам – я же знаю, что еще есть дома! Выскользнул, пока Баба Яга рассуждал:

– В Украину – через Польшу обратно проще всего… а до Польши через Беларусь…

– Пустят ли еще… мы же не граждане.

– Но брак зарегистрирован? – это уже мама. – Тогда пустят!

Я решил выяснить, что к чему, уже у Даньки. Сваял ему бутерброд и снял с раскладушки кота. Вряд ли бы тот стал выпрашивать колбасу – а вот налинять на нее отлично мог!

Данька вцепился зубами в бутерброд, а рассказывать начал уже на середине второго:

– Мы вдвоем с мамой жили всегда. Отец бросил, я его и не помню. Жили в Нефтекамске. А потом она познакомилась с настоящим папой. Он из Мариуполя… ну то есть из Донецка, но в Мариуполе живет, а мы к нему переехали.

Как можно переехать в другой город и даже страну, я понимал. Как может так быть, чтобы папа бросил и нашелся другой – нет. То есть я знал, что и так бывает, но – а как это? Я промолчал, сделал еще два бутерброда, один для себя, и открыл шоколадку. Кот немедленно пришел ко мне интересоваться фольгой. Прихватил ее зубами и поволок под раскладушку. И начал шуршать.

– А потом война началась… Папа в армию пошел сразу – он врач.

– Хирург?

– Хирург, да, он с ранениями умеет… я тоже, когда вырасту, врачом буду. Мы с мамой остались, а тут бомбить начали. Мы в подвале прятались… почти месяц. Нас там семь человек было... дядя Федя за водой всегда ходил и едой... его убило. У мамы в подвале давление началось… давление есть, а лекарств нет… она меня не пускала, но я однажды за таблетками ей бегал. А потом эвакуация… Мы думали, наши пришли, куда-нибудь в Днепр нас вывезут! А оказалось – в Ростов. Мама отказывалась, а что было делать? Ну хоть куда, лишь бы не бомбили.

А потом он заразительно зевнул. Как можно было зевать, когда о таком рассказываешь, я тоже не понимал, но сказал:

– Тут постелено, ложись.

Он поставил кружку на тумбочку и тут же уснул. Вот ведь довели человека! Спать хотелось ужасно, но я заставил себя отнести хлеб и грязные кружки на кухню – там сидели только папа и Баба Яга, а между ними стояла бутылка коньяка. Баба Яга рассказывал:

– Ты бы знал, какая она классная! Она мне рисунки присылала…

Кажется, он опять рассказывал про неведомую Варвару. Мама суетилась и стелила в комнате.

– Пить вредно, – мрачно сказал я, чтобы хоть что-то сказать, и отправился чистить зубы.

…Утром первым делом я спросил:

– Ты в домовых веришь?

Данила усмехнулся:

– Да я не просто верю! Я уже вашего увидеть успел. Серьезный дядя, с бородой! Как только уговорили в городской квартире жить? Я тоже хочу… у нас не было. Да и хорошо, что не было… я видел, что бывает, когда есть… – и помрачнел.

Судя по всему, человек был наш, так что я и ответил:

– Эмигрант-беженец он у нас, из разрушенной деревни. Там еще такие есть, как раз сегодня молоко им понесем с друзьями. Пошли с нами!

Но первым делом он пошел проверять, как его мама, и мы с ней наконец познакомились. Ее звали тетя Лида, и у нее была очень хорошая, хотя и несколько нервная улыбка. А еще – очень красивые волосы. Много волос. Она сидела и расплетала косу толщиной с папину руку. Баюн прыгнул к ней, сравнил свой хвост с ее косой, обижено мявкнул и ускакал под диван. Тетя Лида была швея и дизайнер одежды, и, глядя на них с мамой, я понял, что они успели подружиться так же, как и мы с Данькой.

А потом мы пошли к домовым. Только сначала Данька чуть не подрался с Ромкой. Потому что Данька сказал, что его папа воюет. Футболку я его заставил сменить на синюю, и мимо Галины Санны мы прокрались так, что она не заметила за новостями. Телевизор рассказывал ей что-то про наше успешное наступление и присоединение областей. И Саньке было бы все равно, а вот Ромка начал въедливо расспрашивать нового человека. Вот и получил в ответ на вопрос, а кто твой папа:

– Папа в ЗСУ.

Ромка полез в драку сразу, и даже успел замахнуться – только Данька оказался быстрее и перехватил его руку:

– Вот только попробуй.

Тут встрял я и начал орать:

– Вы психи оба! – Ты, – Даньке, – вот побольше об этом кричи, чтоб консьержка услышала! А ты, – Ромке, – вообще придурок, его бомбили в Мариуполе! А папа у него врач, он не воюет, а лечит! А даже и воюет – не против тебя же лично!

В кулаке я сжимал свой латунный колокольчик – почему-то именно сегодня его надо было взять с собой. Колокольчик звякнул, когда я махнул кулаком у Ромкиного носа. И тот внезапно отступил:

– Л-ладно… Извини. Я не подумал.

Данька посопел и промолчал, а потом мы все трое развернулись и пошли в сторону пруда. Вместе. Наверное, это тоже было чудо, и, наверное, – не самое малое из чудес, которые произошли за этот день.

У домовых опять было неблагополучно. Когда мы пролезли через дверь сарая (крыльцо успело еще больше покоситься, дверь была полуоткрыта и торчала под каким-то странным углом) – на нас пахнуло холодом. Я никого не увидел в полутьме, а вот Данька уверенно сказал, заходя:

– Здравствуйте, хозяева! Мы вам угощения принесли.

По углам немедленно зашуршало и запищало. У нас с собой был пакет жирных сливок и несколько кусков хлеба, и, пока мы наливали сливки в блюдечко и раскладывали хлеб, подошли те две одинаковые девицы с косичками и веснушками, коренастые и маленькие. Они что-то лопотали, и сначала я никак не мог их понять – так всегда бывает с домовыми, надо долго вслушиваться, особенно если они волнуются. Но потом я услышал:

– Дядя Сеня? Дядя Сеня добрался? Дядя Сеня живой?

И тогда я начал громко рассказывать так, чтобы услышали все:

– Дядя Сеня живой. Он добрался и теперь живет у нас, дружит с котом. За плитой где-то. Познакомился с соседями. Всем передает приветы и что лучше переехать, чем умирать. Мы можем еще кого-то перенести!

У нас были готовы две сумки и даже лопатка. Ромка хотел домового себе (и договориться с ним, чтобы тот почаще портил антенну у телевизора. Его папа становился от новостей все злее и злее, начал пить водку и кричать на маму).

Данька тоже хотел домового. Дома у него толком не было – вырос он в Нефтекамске, потом несколько лет прожил в Мариуполе, а сейчас дом, в котором они жили, может быть, уже был разрушен. Но они с мамой собирались вернуться в Украину – где-то в Днепре жили родители его папы, и у них была свободная комната. Данька надеялся провезти домового по Европе – ведь не надо же для него никаких справок и даже специальной переноски?

Из угла показался еще один – грузный и страшноватый, с огромным носом и рыжей бородой. Он был неуловимо похож на девиц с косичками – может, приходился им дедом? Степенно, переваливаясь с ноги на ногу, подошел к нам. Стола в сарае не было, поэтому мы стелили мамин платок прямо посреди комнаты, раскладывали угощение на нем и садились рядом. Он тоже сел, неожиданно огромной лапищей ухватил блюдце и начал прихлебывать из него, оттопырив мизинец. Девицы застрекотали ему что-то, ухватив его за рукава с обеих сторон. Он напился и показал на них:

– Внучек моих заберете? Молодые еще, дома настоящего, людского не видели. Но обученные всей премудрости.

– А вас, дедушка? – спросил Данька.

– А я здесь родился, здесь и помру. Это Арсений Данилыч у нас стрекотун – он двоих хозяев переменил, прежде чем к вам пойти, и в Москве был, и в Нижний на метле ездил. А я уж здесь, как раз срок мне приходит. Вот и утешение мне перед кончиной. Федором Алексеичем меня кличут, – прибавил он невпопад.

– Жить-то лучше! – уверенно сказал Ромка. – А нам помощь нужна.

Тот прищурился и почесал нос узловатым пальцем:

– Жи-и-ить… Жить-то всякий хочет. Но нашего брата столько гибнет-то сейчас, что иной раз думаешь: ты вот без дома и без человека – живешь тут, прозябаешь как зверь фикус, а которые с домами да с человеками – под завалами плачут… Три войны пережил – с хранцузом, да с немцем, да промеж своими… Думаешь, мы не знаем, что в мире-то творится? Москва горела – у меня в ней отец горел. С голоду люди дохли – у меня брат за Волгой так и помер со всей семьей своей, не пережил. Немец бомбы кидал – сестру убил. А у сестры детки были, да все на юге сейчас, их на метле солдат забрал проходящий, а солдат-то был с югов, все там племяшки мои – кто в степях, кто у моря, а война и к ним пришла, откуда не ждали. Вы внуков вот пристройте, чтоб хоть на дом-то посмотрели… а то не успеют. Карты говорят – весь мир закончиться может. Это Машка, стало быть, а это Марфушка. Марья Тимофевна и Марфа Тимофевна. И еще одного Тимофеича вам отдам… Йеи, Тимофеич! Петрушка, иди сюда!

Если Федор Алексеич и обе Тимофеевны были похожи на людей – только маленьких, то Петрушка напоминал какого-то зверька. Был он рыжим в белую полоску – как у котов бывает, да только наоборот. Позади он нес целых два хвоста, правда довольно тощих, – тоже рыжих. Зато заговорил он неожиданно внятно, не стрекоча, как девицы:

– Здравствуйте, человеки. Ежели есть дом – пошел бы я в тот дом, – и повел острым ухом.

Ромка наклонился и почесал его у шеи.

– Пойдешь ко мне?

– А и пойду, чего бы не пойти, – ответил Петрушка и пристроился к блюдечку с молоком. Он и лакал как зверок, а два его хвоста подергивались.

– Мать его – лисица заморская была, красавица. Да они, лисицы, долго любить не умеют, – объяснил домовой, – побыла, хвостом махнула, да и сбежала.

Снова пахнуло холодом, и Федор Алексеич вдруг поднялся.

– Смертушка моя на пороге стоит… Прощевайте, зажился я.

Все трое его внуков застрекотали и запищали, пытаясь его удержать. Даже Ромка попытался – но тут же отдернул руку, словно ошпарившись. Полуоткрытая дверь распахнулась настежь. Латунный колокольчик в моем кармане задергался и зазвенел. Домовой грузно покатился к двери, а потом остановился и посмотрел вверх. Сверкнули отчаянно-синие глаза.

– Давай, красавица!

Мне показалось, что я и правда увидел взмах какого-то лезвия – и на землю осела горстка темной земли.

– Как Русалочка, – сказал Данька. Он гладил по головам обеих девиц-домовиц. – Русалки в пену, а домовые в землю. Так и уходят. Я видел. Если видишь на развалинах такой вот холмик – это домовой был. Пойдем, нет здесь больше никого.

Я внезапно понял, что так и есть. Никаких других домовых в сарае больше не было, кроме троих Тимофеевичей. Снаружи было тепло, но тут гулял холодный сквозняк. Я испугался, что смерть не ушла, а так и стоит где-то рядом, сторожит и нас.

– А хоронить? – спросил я Даньку. Видимо, он понимал в домовых много больше нас.

– Не надо. Смотри!

Из холмика земли показался зеленый росток. Он быстро поднялся на высоту ладони, распустил два зеленых листочка. Круглых. Семядоли – почему-то вспомнил я уроки ботаники. Потом из серединки показались еще два листочка. Через минуту оказалось, что прямо из пола и сквозь него рос молодой дубок. Когда он стал примерно с Федора Алексеича, рост остановился. Смерть, кажется, отступила куда-то в кусты за прудом, но мне все равно казалось, что ждет. Скалит зубы, как у злых сирен.

Тимофеевичи подошли к дубку разом, поклонились, обнялись все трое, а потом вернулись к нам и сами полезли в сумки. Петрушка к Ромке, а обе девицы к Даньке. Сарай заскрипел – кажется, он разваливался на глазах, и мы поспешили. Когда я оглянулся от дороги – ничего уже не было видно: снежноягодник, да рябинник, да какие-то бревна за ними. Уже не сарай. Эта сказка кончилась.

Глава 7

Ромка сразу же побежал к себе – выпускать домового. Всю дорогу объяснял ему: водку прятать, телевизор отключать… Мы с Данькой тоже пошли домой – давно пора было ужинать. Дверь подъезда открывали тихонько, чтобы Галина Санна нас не сразу услышала (а лучше бы не заметила вовсе).

Она нас и не услышала, зато мы услышали ее. Она говорила в телефон.

– Да, украинские террористы! Укрываются в двести тридцатой квартире. Она конспиративная, к ним на явки постоянно ходят. И номера украинские у машин, и речь я слышала! И фейки распространяют! Разговоры тоже были – она рассказывает, что мы по мирным бомбим! А я ей – что только по фашистам и военным объектам! Но что я могу сделать, я простая женщина, террористов боюсь. Да, да, приезжайте!

Мы рванули наверх по лестнице, не дожидаясь лифта. Кажется, она нас не заметила.

– Папа! – закричал я с порога. – Она там в полицию звонит!

Данька побежал в комнату к тете Лиде. А папа стал Муравьевым-Апостолом и быстро переспросил:

– Консьержка? Точно слышал?

Я закивал.

Папа, не дожидаясь кивка, уже начал звонить кому-то. Не кому-то – дяде Леше.

– Интендант, бросай все, дуй сюда, она к нам полицию вызвала. Да, люди у нас. Машин нет, ни с какими номерами, сам же знаешь! Давай, жду. Успей раньше, ладно? Со всеми своими корочками!

– Они нас арестуют, да? – это была тетя Лида на пороге. – В подвал опять?

Мама бросилась ее успокаивать:

– Никто вас не арестует, не за что вас арестовывать! К тому же вы гражданка России. Все это какой-то бред. Сейчас знакомый адвокат приедет, если правда кто-то придет сюда – он с ними говорить и будет. Не волнуйтесь только, давайте давление померяем, – тетя Лида действительно была не то что бледной – какой-то светло-зеленой.

– Нам, наверное, лучше уйти? – спросила она. – Просто чтобы вас не трогали, сейчас мы уйдем…. – но потом села на стул, и давление у нее оказалось такое, что папа спросил:

– Может, скорую? Ну и столкнутся они тут с полицией на нашем пороге…

– Нет, – заволновалась тетя Лида, – а сын как, если меня скорая заберет? Мне таблетку… а там посмотрим, там я встану… Просто устала очень. И по Юре соскучилась. Это же невозможно! Он звонит иногда, а иногда пропадает по целым дням – и я не знаю, жив ли… Это же просто невозможно! Если бы хоть там быть, пусть не рядом, но хоть с его семьей…

К ней на колени немедленно запрыгнул Баюн – он умел лечить давление своим урчанием, а толщину косы, кажется, уже успел простить. Мама копалась в аптечке. Данька стоял на пороге и молчал. Лицо у него было нехорошее. Если бы у меня маму могли забрать по скорой – наверно, я бы глядел так же. Я пошел к нему, потому что все-таки надо было сделать еще одно дело:

– Давай из сумки домовых выпустим… с Дядей Сеней они поговорят. А потом вернутся…

Он очнулся и спустил с плеча сумку. Два комочка выкатились из нее и, стрекоча, юркнули к Дяде Сене за плиту. Как и не было. Интересно, а как их обратно оттуда позвать?

Тетя Лида глотала таблетки, запивая их прозрачной водой из прозрачного стакана, и беззвучно плакала. Слезы тоже были прозрачными. Данька подошел к ней:

– Ну, мам, не плачь, все хорошо будет, никто нас не тронет. Вернемся… ты же заявку подала волонтерам, уже координатора назначили. Никто не арестует, никто даже не войдет сюда…

– Да. Сейчас я перестану. А ты иди пока вот с Василием в комнату…

Она правда перестала плакать – я такое видел в первый раз: моргнула, и слезы просто перестали катиться. Вот ведь воля у человека! Потом поймал взгляд мамы – она делала круглые глаза и кивала на дверь, мол, забирай Даньку – и идите уже, дайте человеку поплакать!

– Пойдем, – потянул я его в комнату, – дело есть. Важное!

Я наконец понял, какое у меня важное дело к нему – и что вообще делать. Латунный колокольчик буквально обжигал мне руку.

Я усадил его и протянул колокольчик.

– Держи. Волшебная штука.

Он осторожно взял его на ладонь. Колокольчик был горячим и дергался. На него бросала радужные отсветы моя любимая лампа-ночник, расписанная крупными красными маками, под витраж.

– Что это? – шепотом спросил Данька, и я честно ответил:

– Сам не знаю. Но это с Андреевского спуска. Ты там был?

– Был, конечно, мы в Киеве три месяца жили, каждый день с мамой гулять по городу ходили.

– Это мне подарил один художник оттуда. И у него была картина… картина с дверью, а за дверью – город. А под дверью – переноска кошачья. Я про переноску не помнил, а когда вспомнил – она у нас сама появилась, а потом и кот… Мне кажется, что если хорошо вспомнить – может, и дверь появится, и город за ней? Я думаю, там Киев. Просто я не могу вспомнить все, я в Киеве был совсем маленьким… а если ты помнишь – попробуй, вдруг получится?

Данька сжал колокольчик и прикрыл глаза.

Раздался звонок в дверь. Он вздрогнул, выронил колокольчик – и тот закатился куда-то под диван.

Открывать пошел папа, а я высунулся в коридор – смотреть. Папа не открыл, он заглянул в глазок. Потом спросил: «Кто там? Ты?» Вопрос был глупым, но понятным.

Оказалось – Интендант. Взъерошенный, сосредоточенный, рыжий. Нашел глазами меня и тут же начал допрашивать:

– Так, Василий, расскажи-ка ты мне еще раз, что ты слышал? Точно, что она там говорила?

Я, как мог, пересказал еще раз. А потом папа вдруг спросил, глядя на его руку:

– Леша, а кольцо твое – где?

Ну да. Волшебное кольцо с красным камушком, которое помогало ему защищать своих. Папа точно о нем знал.

Интендант потемнел.

– Отдал я его. Кому нужнее отдал, правда. Мы с тобой тут и сами справимся, а там… там люди больше рискуют.

Я так и не понял, куда и кому он отдал свой талисман, но папа кивнул согласно:

– Хорошо.

И тут раздался второй звонок, а потом в дверь заколотили и закричали что-то вроде:

– Открывайте! Полиция! Сейчас же!

Дальше все было очень быстро – или очень медленно? Интендант аккуратно двинулся к двери. Данька сначала полез под диван, а потом выбежал из комнаты на кухню к своей маме. Я рванул за ним. В довершение всего что-то щелкнуло и треснуло – и свет погас по всей квартире. Из большой комнаты раздалось мерзкое завывание УПСов. Нет, их невозможно было принять за воздушную тревогу, но ощущение было как при ней. Наверно. Я-то не знал. Сирены выли и скалились.

В кухне было не так уж темно – только начинало смеркаться, небо серо-голубое. На противоположной от стола стене разгоралось зеленое сияние. Данька стоял напротив и звенел колокольчиком – и звон был громче электрического визга приборов. У его ног стояло трое домовых и кот с поднятым хвостом, по шерсти пробегали искры. Тетя Лида медленно вставала со стула, а коса ее удлинялась, змеилась и шевелилась. Я перепугался – теперь-то можно об этом говорить. Хорошо о таких чудесах читать, но на самом деле чудеса – это очень, очень страшно. Но я был нужен – прабабушка ведь писала, что надо открыть дверь, и делать это мне.

Я шагнул к Даньке, взял его за руку и скомандовал:

– Там Андреевский спуск! Тетя Лида, Данька, представляйте Андреевский спуск! Брусчатка, путь идет наверх, там церковь как за́мок! Дверь, плющ по ней вьется, дверь почти открыта!

Зеленое сияние замерцало, и в нем и правда показалась дверь. Та самая, с картины. Из нее пахнуло жаром – наверно, там, в Киеве, было теплее, чем в Москве. Там тоже был вечер, вдоль улицы горели фонари, а сверху, надо всем, сияла бело-синяя церковь.

– Мама, пойдем! – Данька потянул за руку свою маму. А я оглянулся – и увидел свою. Она стояла все это время у двери, и глаза у нее были совершенно огромные.

А потом вдруг очнулась и начала командовать. Как папа. Ну, она ведь тоже Муравьева-Апостол, если его жена?

– Стойте! Собираться времени, наверно, нет, но чемодан сейчас принесу! Вас там ждут – я слышу. Долго ждать не будут, но минут пять у нас есть. Интендант их пока не пускает.

Тетя Лида наконец поднялась. Коса ее шипела и змеилась. Она не отрываясь смотрела в дверь и говорила с трудом:

– Мы здесь дверь держим, не отойти. Красную сумку мою, там документы. И чемодан. Твой сын брат моему стал. Но быстрее.

Мама исчезла, а Данька, точно так же глядя в зеленое сияние, проговорил:

– Марфа, Мария – выбирайте, кто со мной?

Два комочка внизу зашевелились и обнялись, а потом одна из них – я в темноте не понял, которая, – прыгнула ему на плечо.

Мама показалась с сумкой и чемоданом на колесиках. Баюн победно муркнул – и прошелся прямо по толстой черной косе тети Лиды. Теперь они одинаково искрили.

…Так они и вышли в сияющую дверь – с чемоданом и сумкой. Данька сжал мне руку, вложил в нее колокольчик и сказал:

– Я напишу прямо сегодня! В телегу!

Тетя Лида на прощание обняла маму и прошептала ей что-то на ухо. Мама охнула и не успела ничего ответить – дверь закрылась за ними, а сияние почти погасло.

И тут наконец перестали верещать УПСы и включился свет. Стало слышно, что в коридоре что-то настойчиво и очень спокойно говорит Интендант, называя номера статей и законов. Дверь они с папой так и не открыли.

Мама опустилась на стул, а потом потянулась к бутылке коньяку, стоявшей на столе еще со вчерашнего вечера, отхлебнула из горлышка и закашлялась – обычно она не пьет ничего крепче вина. Потом спросила меня:

– Васька, ты тоже это видел? Ты тоже это – видишь?

Все дело в том, что дверь не пропала со стены. Теперь она выглядела словно нарисованной на обоях – только ручка из стены торчала самая настоящая, медная, в какой-то хитрой вязи. У нас обоих одновременно звякнули телефоны. У меня это было сообщение от прабабушки: «Не бійтеся, я прийму ваших. Вони добре пройшли». Я отвечать не стал, потому что маме, кажется, пришло то же самое и она уже печатала ответ. Коньяк был для взрослых, поэтому я просто распечатал еще одну шоколадку. Мозг в стрессе требует глюкозы.

В коридоре стало тихо, а потом на пороге показался Интендант:

– Уф-ф, ушли и, кажется, больше не придут. Я смог! Я профи, умею разговаривать с идиотами и запугивать их. Запугал. Утром еще и ее запугаю, чтоб пискнуть не смела. А здесь у вас… э-э-э… что?

Мама, не поднимаясь со стула, ответила:

– Леша, рюмку достань себе. И Сержу. У нас тут портал в Украину. Вон он – видишь?

У Интенданта тоже округлились глаза. Опять тренькнули оба телефона. «Через ці двері може пройти тільки один. Потім закриється. До полудня». Папа тоже стоял и смотрел на дверь, а потом медленно двинулся к ней и осторожно протянул руку к ручке.

– Стой! – хором прокричали мы с мамой. Его рука замерла.

– Лидия с сыном ушли туда, в него. Бабушка обещала их встретить. Но она пишет, что пройти может еще только один человек.

Дверь так и манила к себе. Я видел, как она зовет папу: это ведь настоящее, живое чудо – только протяни руку, и окажешься совсем в другом городе! Мне и самому больше всего хотелось побежать туда, за Данькой, к прабабушке. Я словно видел, как они идут по Андреевскому спуску – уже не вверх, а вниз, потому что к прабабушке домой надо на метро, на «Контрактову площадь». Если открыть дверь – их уже не будет видно.

– Серж? – Интендант положил руку ему на плечо и протянул рюмку, – не тебе туда. И не мне. Поля отправим, к его Варваре! Пей.

Папа глотнул из рюмки и все-таки погладил двумя пальцами медную ручку. А потом спросил маму:

– Но как? Как это вообще… Как?

Мама кивнула на меня:

– Кажется, это твой сын устроил. Ну и ее сын! Они на пару!

Тут мне пришлось все рассказать. Я все и рассказал, как смог. А потом они – взрослые не знают никакой благодарности! – выгнали меня в мою комнату. Я так устал, что глаза мои почти сразу закрылись, но сон никак не шел. Я дремал, и сквозь сон слышал, как приехал Баба Яга. А потом проснулся, потому что в туалет. И, конечно же, надо было пройти мимо родительской комнаты. И послушать, что они там говорят.

– Поль, но ты же понимаешь, что это государственная измена и назад тебе не вернуться? А там ты будешь русский гражданин… гражданка… а не украинец!

– А что мне здесь делать и здесь я кто? У меня даже кота нет. И хата съемная. А военный билет есть, и здесь я военнообязанная медсестра. Ходят слухи о мобилизации. Я удавлюсь, но на эту войну не пойду. А там Варвара – и ей все равно, какого я пола. И гражданства. Я не знаю, что у нас с ней выйдет. Но я хочу попробовать, веришь? Наконец-то я нашел ту, с кем можно попробовать вместе уже, а не одному! Если получится – там возьмут на фронт, а не на фронт – все равно. Хоть утки выносить, хоть полы мыть, только не за нашими вояками. За правую сторону.

– Верю, – хмыкнул папа, – после Васькиного демарша я во все теперь верю, даже в победу правой стороны. Чудеса бывают. И это – будет. Только я с тобой не могу – на одного портал. И у меня-то тут кот, и Надька не поедет никуда, она упертая. Даже к бабке в Киев не поедет, ученики у нее тут. Не могу… Должен же кто-то быть здесь – вот хоть квартиру эту держать? Не каждому же эдак дверь откроется, а люди все едут и едут…

– Серж. Что ты со мной не можешь? Ты мог – тогда, тем июлем – вообще подумать, что мы еще раз встретимся? И Алексея встретим, и остальных. Посмотри кругом, вспомни Кронверк? Чего это мы не можем, если мы сейчас с тобой рядом сидим, и коньяк пьем, и дверь – дверь даже если и закроется, так откроем другую! А может, и не закроется, ну вдруг? Что тебе – впервые на два мира жить? Куда я от тебя денусь, за двести лет не делся…

– Кажется, мир и правда много сложнее, чем мы думаем…

– Точно. И домовицу я вторую вашу заберу! А то она по сестре плачет. Пока свой дом не найдет, они с ней друг друга не услышат. Васька, хватит под дверью подслушивать взрослые разговоры!

Тут меня смыло к себе в комнату. Я все-таки заглянул напоследок в кухню – да, дверь по-прежнему была там. Манила. Но тут на меня из кухни выступил Дядя Сеня, прошипел: «Спать!» – и махнул руками. Спать захотелось невыносимо, я еле-еле добрался до кровати.

Я, может, тоже какой-нибудь д‘Артаньян, на самом-то деле, и мне триста лет?

…Перед сном я глянул телефон – никаких новых сообщений, кроме школьного чата. Данька ничего не написал.

Глава 8

Наутро двери не было. Бабы Яги тоже не было. Я кинулся к стене – просто обои. Никакой двери. Массовая галлюцинация.

– Он ночью ушел, и дверь закрылась, – сказал папа, шуршавший пакетом с кофе. – Сказал, что утром напишет, как доберется до места. Пока ждем.

Папе тоже было как-то кисло. Чудо закончилось. Если бы у нас был портал – сколько всего можно было бы сделать! Столько людей туда-сюда перебрасывать! Но сказки не бывают такими долгими, удивительно, что все это вообще случилось! Я сжал в кармане колокольчик – он даже не звякнул в ответ. Заснул, а может, и умер.

…А вечером была зум-конференция, на которой собрались все. К нам пришел Интендант с тетей Машей. На мониторе были прабабушка с тетей Лидой. Данька сидел отдельно, с ноутбука из другой комнаты, а рядом с ним разлегся рыжий толстый кот – я такого у прабабушки не помнил! Коса у тети Лиды опять стала обычной косой – и Баюн, который толкался у папиного монитора и все норовил напечатать что-то на клавиатуре, вздыхал, урчал и казался безнадежно влюбленным.

Там были и дядя Сережа-Волк с тетей Машей – из Тбилиси. Там были Баба Яга с Варварой – они оказались похожи, как сестры, и сидели в обнимку. Потом начали подключаться какие-то совсем незнакомые мне люди. «Это из Израиля, а это из Болгарии. А это из Чехии. Все свои». Эти «все свои» совали в камеры своих котов, собак, крыс и даже ворон, шуршали, зависали, превращались в картинки, возвращались обратно. Потом тот, который из Израиля, понес свой ноутбук на балкон, показывать море – оно и правда сияло и переливалось синевой где-то вдали, а над ним стоял розовый закат. Вообще-то я не люблю море, потому что море – это значит жара и липкий песок кругом, но вот такое – золотое и сияющее где-то в глубине экрана – казалось сказочным. Тоже вроде двери, в которую можно было пройти.

А потом все замолчали, потому что прабабушка кашлянула и спросила: «Новости все читали?» Новости читали не все – болгарские устраивали утром праздник для беженцев и у них не было времени, мама редактировала свой справочный сайт для них же, Интендант только вернулся из суда – он был самым серым из всей компании и молча прихлебывал что-то из фляжки. Но те, кто были там, завопили что-то о наступлении и освобождении Херсона и Крыма. Они хором начали пить то ли за победу, то ли за поражение, а я тихо написал Даньке в чат: пойдем лучше погоняем? – и мы просто отправились в Монте-Карло. Туда же приехали Ромка и Санек. Я два раза пришел вторым и один раз первым, а Данька – два раза первым и один раз третьим, потому что рыжий кот мешал ему и скакал по клавиатуре.

Звук в зуме похрипывал, но я слышал, как папа снова пел «Хей, соколы», и ему подпевали – из Киева, Израиля, Болгарии и Чехии.

Но волшебного кольца у Интенданта на пальце больше не было. И почти на следующий день в стране объявили мобилизацию – все взрослые здоровые мужчины должны были отправиться воевать с Украиной… Ничего не закончилось.

…Сейчас, когда я пишу это, мне кажется удивительным, как много я помню. Лица, раны, голод, мат на русском, украинском, английском, снова лица: Интендант, папа, Санек, Ромка и его родители, бабушки и прабабушки, домовые и коты. Наверно, самой большой сказкой в моей жизни стало, что мы все выжили – даже кот Баюн, всего-то пол-лапы потерял. И сестренка родилась здоровой, и теперь у нас в роду две самых настоящих ведьмы, а я наконец могу расслабиться, потому что боюсь чудес.

…И когда мы снова собираемся – все вместе – папа берет гитару и играет, хоть ему с каждым разом все сложнее, все-таки лет уже немало. Но он играет свое «Хей, соколы!» – и никто больше не плачет. Правда.

КОНЕЦ.