Господин Ноябрь

Господин Ноябрь

Всем, кто когда-либо отчаивался...

О, не думай, что мир погружён во тьму,

— Просто люди не делятся светом.

Фукуси Кодзиро

Пролог

Городок Миракль — не большой и не маленький, а в самый раз — располагался в уютной долине посреди густого лиственного леса. Долина была совершенно круглой и оттого летом напоминала чашу, полную не то цветочных лепестков, не то разноцветных ягод.

Осенью на ней появлялась нарядная красно-жёлтая кайма, а зимой чаша словно заполнялась взбитыми сливками. Весной же, когда повсюду начинала распускаться зелень, долина становилась похожей на миску с проклюнувшимися зелёными ростками.

В городке жили самые обыкновенные люди — дети и взрослые. По будням горожане, наскоро позавтракав, спешили в школу и на любимую (и не очень) работу. А по выходным, как следует выспавшись, целыми семьями шли отдыхать в небольшой сквер, где белки, требуя орешков, преспокойно прыгали в руки, или на городское озеро — полюбоваться лебедями и покормить уток. Вернувшись, пекли хлеб и печенье на всю будущую неделю и поливали в палисадниках розы и гортензии. Ну или чистили снег — смотря какое время года стояло на дворе.

Опрятные улочки городка радовали названиями — Розовая, Медовая, Ирисовая, Соловьиная, Барбарисовая. Ведь даже торопиться в школу, опаздывая на самый нелюбимый урок, куда приятнее по Цветочной или Малиновой улице, чем по Жестяной или Кирпичной.

Дома в городке были небольшими: не выше двух этажей. Выкрашенные в чистые светлые цвета, они ясно смотрели на мир вымытыми окнами. Над покрытыми шоколадной и терракотовой черепицей крышами поднимался уютный дымок, а не запирающиеся никогда входные двери и аккуратно подметённые ступени невысоких крылечек словно приглашали соседей на чашечку свежего чая.

В общем, городок жил спокойно и размеренно, подчиняясь своду простых негласных правил.

Их было немного, но каждый житель считал своим долгом соблюдать их.

Содержи дом в чистоте.

Заботься о близких.

Будь гостеприимным.

Проявляй дружелюбие.

Вот и всё, ничего сложного.

Но было в Миракле место, где не работал ни один из неписаных законов городка. Оно было исключением буквально из каждого правила. Дом здесь стоял трёхэтажный, но из-за чердака и необыкновенно высоких потолков он казался гораздо выше своих трёх этажей. Никто сроду не спешил отсюда ни на работу, ни в школу. Черепичная крыша местами обросла мхом, а окованная железом деревянная дверь и высоченное щербатое крыльцо будто и не слыхали о гостеприимстве.

А ведь когда-то давным-давно это место, хоть и находилось на самом краю, было культурным центром города: красивый дом-великан с ярко светящимися окнами, с широкой подъездной аллеей, по которой то и дело прибывали и отъезжали экипажи. Холёные лошади стучали подкованными копытами, крикливые кучера в нарядных ливреях щёлкали кнутами, а разодетые кавалеры обменивались приветствиями и осыпали комплиментами прекрасных дам.

Хозяин дома — лорд Эдвард Стоун — был знатный чудак. Растения, птицы и насекомые интересовали его куда больше светской жизни, которой с возрастом он уделял всё меньше внимания. Он немало попутешествовал по миру и многое повидал. Результатом многочисленных экспедиций стал разбитый за домом громадный парк, где нашлось место всяческим диковинам, которые лорд привёз из разных уголков мира.

У лорда была лёгкая рука: всё, к чему он при касался, оживало, прорастало и расцветало. Не кичась своим положением, с утра пораньше он надевал рабочую одежду и шёл в парк — копать, сажать, подкармливать. Его сюртук и бриджи из прочного сукна отличались от одежды снующих по парку строителей и садовников, пожалуй, лишь чуть меньшей поношенностью, да в шейном платке сверкала настоящая бриллиантовая булавка.

Постепенно парк, цветущий почти круглый год, стал сердцем и гордостью городка. Каких только чудес там не было: невиданные в здешних местах цветы и деревья, яркие заморские птицы и бабочки невероятных размеров! Самые прихотливые и изысканные экспонаты укрывались в просторных оранжереях с водяным отоплением, где им были не страшны ни осенние холодные туманы, ни зимние влажные морозы. Важные учёные приезжали в парк, чтобы воочию увидеть удивительные растения, поприсутствовать на церемонии посадки редкого семечка или понаблюдать за выходом из куколки редкой бабочки.

Парк никогда не закрывал двери и для горожан — можно было сколько хочешь гулять по усыпанным цветным песком дорожкам, любоваться статуями людей и животных, разглядывать экзотические деревья и цветы.

Прошло время. Чудаковатый лорд состарился и умер. Он так много путешествовал и так сильно был занят своим парком и бабочками, что не нашёл времени для создания семьи. Законных наследников у него не осталось. Дом и парк отошли городу. Но никто не мог заботиться о них так, как делал это сам старый лорд. И постепенно имение пришло в упадок. Исчезли нарядные пёстрые бабочки, умолкли весёлые птичьи голоса. Цветы с каждым годом цвели всё менее пышно, деревья почти перестали плодоносить.

И парк опустел и зарос сорной травой. Прежде сверкавшие чистотой оранжереи затянулись паутиной. Погрустнел и дом. Он уныло нахохлился, сгорбился, погрузившись в воспоминания — единственное светлое, что у него осталось.

Лишь в старинных каминах — то в одном, то в другом — иногда само собой вспыхивало слабое желтоватое пламя... Буквально на пару мгновений. Будто камины хотели что-то сказать, но им не хватало сил, и они умолкали. Дом теперь всё больше спал. Ему не было дела до происходящих в мире событий. Мир отвернулся от него, и он, не умея иначе выразить овладевшую им горечь, в свою очередь отвернулся от мира. Казалось, ничто не сможет изменить этого нового печального порядка вещей. Шли годы. Никто больше не гулял в старом парке. Затихли голоса: люди вовсе перестали сюда приезжать. Да и что делать на продуваемой всеми ветрами окраине? Жители городка теперь так и называли это место — Окраина. Никому не хотелось появляться там лишний раз: уж слишком тоскливым и неприветливым оно стало. И надо же было такому случиться, что удивительная эта история, раз и навсегда изменившая жизнь городка, произошла именно на Окраине. А началась она в самом тусклом и ветреном месяце года — в ноябре…

Домик на Розовой улице

Эвелин Претти и Дэниел Вайлин обвенчались хмурым ноябрьским днём в хорошенькой церквушке на берегу озера. Церемония была скромной: кроме жениха и невесты, лишь несколько друзей. Стоя у алтаря, Эвелин думала о том, как были бы рады за неё сегодня мама и папа, но, увы, её родителям, как и родителям Дэниела, не суждено было дожить до этого дня.

В церкви было холодно, витражные окна дребезжали под напором ветра. Затянутое тучами небо не отличалось по цвету от мостовой.

— Что поделать, ноябрь, — тихонько вздыхали немногочисленные гости, украдкой пытаясь отогреть озябшие руки и ноги.

Но пасмурное небо и стылый воздух ничуть не портили молодожёнам настроения. Эвелин и Дэниел их попросту не замечали. Они любили друг друга и строили большие планы на эту жизнь — до непогоды ли тут?

После церемонии вся компания отправилась в крохотное уютное кафе. Имбирный крем-суп и горячий грог быстро всех согрели. Гости оживились и потребовали добавки. Дэниел сыграл на скрипке, а кое-кто пустился в пляс. Скоро в кафе стало жарко.

Ещё пару часов назад жених и невеста, а теперь муж и жена, Эвелин и Дэниел вышли на улицу подышать свежим воздухом. На крыльце никого не было: едва отогревшиеся гости ничуть не рвались на холод. Молодожёны стояли в обнимку и глядели на городок. Ветер дул им в лицо, пытался растрепать завитые светлые локоны Эвелин. Становилось холоднее, и было приятно думать о горящем камине, жареных каштанах и кастрюльке виноградного глинтвейна, что ждали их дома. С неба спустились несколько снежинок, осели на пушистой пелерине Эвелин.

— Моя Эва! — с нежностью произнёс Дэниел и чмокнул её в нос. Снег пошёл сильнее, и вместе с ним в воздухе кружилось самое настоящее счастье.

* * *

Молодая семья поселилась в небольшом домике на Розовой улице. Они выбрали его за вьющиеся по забору плетистые кремовые розы и очаровательный мезонин с отдельным входом. В мезонине Эвелин собиралась устроить небольшую шляпную мастерскую, а потому ведущая в него примыкающая к дому боковая лестница оказалась как нельзя кстати: посетительницы не будут мешать остальным членам семьи — работай хоть до ночи. Сейчас, в ноябре, розы спокойно спали под толстым слоем торфа и опилок, а окна мезонина допоздна светились мягким янтарным светом. Соседи были приятными, а ежемесячная плата — умеренной.

Эвелин обожала свою будущую мастерскую и с упоением обустраивала её. Выбрала старинный раскроечный стол, многочисленные царапины на котором, по её мнению, придавали ему особое очарование, удобный стул для себя и диванчик для посетителей. На окнах появились лёгкие шторы цвета липового мёда, а вдоль стен кокетливо расположились деревянные болванки для демонстрации будущих шляпок. На отдельном маленьком столике всегда стояла тарелка с яблоками, а когда сезон заканчивался, Эвелин наполняла её сушёными яблочными дольками. Она с детства любила яблочный аромат, а поскольку проводила в мастерской много времени, то и от неё самой всегда пахло яблоками и портновским мелом.

Дэниел Вайлин был скрипач. И скрипач неплохой. А скорее наоборот — очень хороший. Вот только работы для музыканта в небольшом городке было немного, хотя Дэниела и приглашали на все городские торжества, будь то открытие кондитерской или появление долгожданного наследника. Однако праздники случались не так часто, как хотелось бы. И после рождения сына молодому музыканту волей-неволей пришлось искать заработок в местной столярной мастерской: три дня в неделю он трудился, а остальные дни посвящал семье и музыке. От работы в мастерской пальцы Дэниела грубели, и смычок переставал ложиться в руку как следует. А от этого, конечно, портилось настроение.

Зато первенец был настоящим чудом. Мальчика назвали Оливером, в честь дедушки Эвелин — известного в прошлом ювелира. Он рос настолько спокойным, что ничуть не мешал Эвелин работать. Они с Дэниелом просто приобрели на городской ярмарке ещё одну детскую кроватку и поставили её в мезонине. Теперь Эвелин не приходилось то и дело бегать вниз проверять малыша. И зачастую, пока она мастерила очередную шляпку или беседовала с посетительницей, маленький Олли деловито забавлялся обрезками атласных и креповых лент.

Ну а покупательниц умилял маленький серьёзный мальчик, что самым лучшим образом сказывалось и на заказах.

— Мой помощник, — целуя сына, шептала Эвелин, невольно замирая от нежности. И, слыша на крыльце шаги возвращающегося с работы мужа, чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

И скажи ей кто, что любое счастье, каким бы прочным оно ни казалось, на самом деле недолговечно и хрупко, Эвелин бы лишь нахмурила тонкие брови. А если бы кто-нибудь посоветовал ей наслаждаться дарованным благополучием впрок, чтобы воспоминанием о нём скрашивать грядущие тёмные дни, то она вежливо, но непреклонно указала бы советчику на дверь.

* * *

Жизнь не стояла на месте. Она текла подобно реке и, словно река, изобиловала излучинами, отмелями и водоворотами. Кто-то благополучно выбирался на берег, кого-то затягивало в омут, а кое-кто и разбивался на перекатах.

Оливер подрастал и становился смышлёнее день ото дня. Ещё только вчера он бессмысленно угукал в своей колыбели, а сегодня уже внимательно слушал сказки, которые по очереди читали ему родители. Вечерами, когда от света уличных фонарей на шторах оживали причудливые силуэты, волшебные истории обретали особое очарование. Маленького Олли завораживали сказания и легенды о древних королях и замках с привидениями, о живущих в густых лесах феях, о гномах, что день и ночь трудятся под землёй, о владеющих магией волшебниках и способных создавать новые миры сидах. И пусть он понимал не всё, о чём было написано в книгах, но слушал эти сказки с большим вниманием.

В те дни в домике на Розовой улице всегда было тепло и уютно. Дэниел обожал музыку, и в доме часто звучали приятные мелодии. Когда Дэниела долго не приглашали играть, он брал скрипку и устраивал концерт для соседей. В такие дни Эвелин готовила много вкусной еды и двери дома не закрывались. Но к вечеру молодая женщина выглядела уставшей, хмурилась, а иногда даже сердилась. Бывало, что плохое настроение не покидало её и на следующий день. Стоит ли говорить, что в такие часы музыка особенно её раздражала.

Дэниел, чья весёлая дружелюбная натура совершенно не выносила конфликтов, не мог находиться в такой атмосфере. Он забирал свою скрипку и уходил из дома. Иногда он брал Оливера с собой. Они отправлялись на озеро, и там Дэниел самозабвенно играл — для себя, для сына и для плавающих поблизости птиц, ведь людей в будние дни на озере почти не бывало.

Вернувшись домой, Дэниел — сначала изредка, а со временем всё чаще — наливал себе в стакан янтарную жидкость из высокой бутылки и устраивался в кресле у камина. В такие моменты он становился тихим и задумчивым, а его взгляд блуждал где-то далеко, в созданных музыкой грёзах. Когда однажды Оливер захотел попробовать напиток из отцовского стакана, Дэниел рассмеялся и не разрешил. А потом пришла Эвелин и накричала на мужа…

А вскоре родилась Со ́фи. Она плохо спала, много плакала, и Дэниел больше не мог играть на скрипке столько, сколько хотелось. К тому же у него почти не оставалось на это времени: теперь приходилось работать в мастерской каждый день, кроме воскресенья.

— Ну вот, я стал как все, — с горькой усмешкой говорил он, садясь после работы за стол и безо всякой охоты принимаясь за ужин. И грустно улыбался Оливеру. Ужинали они обычно теперь вдвоём, потому что мама всё время проводила с Софи.

Постепенно Дэниел и Эвелин отдалялись друг от друга. Они совсем перестали ругаться и почти не обращали друг на друга внимания. Оба чаще молчали, сторонясь один другого. Эвелин всё больше времени отдавала дочери, а Дэниел погружался в себя. И эта неожиданно наступившая в доме тишина отчего-то пугала Оливера куда сильнее, чем прежние громкие ссоры.

А потом Дэниел исчез. Вот так просто — ни прощальных слов, ни записки. Однажды вышел, тихонько притворив за собой калитку, прихватив лишь упрятанную в футляр скрипку.

— Бросил жену с детьми, — осуждающе шептались соседи. — Какая безответственность!

— Одно слово — музыкант, — пренебрежительно добавляли некоторые, словно позабыв обо всех сыгранных Дэниелом чудесных мелодиях и минутах радости, что он подарил своей музыкой.

— Возможно, он просто потерял себя, — однажды на вечере в честь Дня города робко высказалась в его защиту молоденькая школьная учительница. — Человеку важно жить в ладу с собой, иначе счастья не видать.

Солидные дамы посматривали на учительницу неодобрительно: двадцать лет, ни мужа, ни детей, одни книжки на уме — что она вообще понимает?

— Завёл семью — о счастье забудь! — веско осадила её самая старшая и многодетная.

— Наверное, всё это можно как-то совмещать… — поглядывая на свою суровую дочь, тихонько пробормотала себе под нос её старенькая мать. — Довольствоваться малым, стремиться к большему. Вместе пережидать тяжёлые времена и верить в лучшее.

Но кто вообще слушает старушек? Вот и эту, кажется, никто не услышал. Или сделали вид, что, в общем-то, одно и то же…

А пока город судачил, жизнь в домике на Розовой улице совершенно поменялась. И, конечно, не в лучшую сторону. Как будто Дэниел Вайлин был ручейком, что питал небольшое озерцо — и вдруг пересох. И озеро вроде бы жило как прежде, но день ото дня его жизнь становилась всё более сонной и тусклой.

Софи была слишком мала, чтобы что-то понимать, да и Оливер не особо разбирался в происходящих переменах. Он думал, что папа на работе, и просто ждал, когда тот вернётся.

Эвелин в те дни много суетилась: пыталась заниматься мастерской, уделять побольше времени детям, да только всё валилось из рук. А ещё она очень много плакала. Даже больше маленькой Софи. С исчезновением Дэниела она сильно изменилась: периоды лихорадочной деятельности сменялись апатией и Эвелин вдруг замирала на одном месте, словно заводная кукла с испорченным механизмом. Никто уже не читал Оливеру книжек и не ходил с ним к озеру. Никому не нужные кремовые розы у забора, в которые когда-то влюбились юные Дэниел и Эвелин, цвели всё беднее, а потом и вовсе перестали.

Эвелин бродила по дому бледная и тихая, будто привидение из любимых Оливером сказок.

Поначалу заглядывали сердобольные, да и просто любопытные соседки, пытались расшевелить её, утешали, сочувствовали. Замечали без дела слоняющихся детей. Одна совала им по куску пирога, другая наливала по стакану молока.

А тем временем мальчику исполнилось шесть лет, однако о дне рождения никто не вспомнил. Оливер был уже достаточно большим и видел, как мама подолгу сидит в углу, в кресле, и ничего не выражающим взглядом смотрит в окно на калитку, через которую однажды вышел и так и не вернулся Дэниел Вайлин. В холодные дни она частенько забывала топить камин. Да и дров почти не было: мама будто разучилась вовремя их заказывать. Соседки заходили всё реже. На плач маленькой Софи обращал внимание разве что Оливер. Тогда он подходил к сестре, усаживался с ней за стол и кормил вчерашней кашей.

Как-то утром, совсем не по-осеннему солнечным, Эвелин нашла в себе силы заняться делами и разобрать наконец накопившиеся бумаги. Увиденное привело её в ужас: неоплаченные счета громоздились на столе неопрятным ворохом. Казалось, она задолжала всем вокруг: молочнику, бакалейщику, торговцу дровами… Но самое страшное — уже несколько месяцев не плачено за дом! Выпавшая из общей кипы бумага с большой сургучной печатью стала последней каплей.

«Уведомление о выселении» — гласили выписанные строгим почерком тёмно-синие буквы. Эвелин трижды перечитала коротенький текст. Это далось ей с трудом: буквы прыгали перед глазами, словно суетливые взъерошенные птицы. «Уведомление о выселении, уведомление о выселении!» — сердито и в то же время насмешливо трещали они. От их стрекота у Эвелин заломило виски.

— Прекратите! — закричала она и, схватившись за голову, рухнула в кресло.

Вайолет — ближайшая соседка, что всё ещё продолжала навещать Эвелин, — вечером вошла в дом и застала её неподвижно сидящей напротив погасшего камина. Дети — молчаливые и напуганные — жались друг к другу на диванчике. Вайолет хотела разжечь камин, но дров не было. Тогда она растормошила Эвелин и велела ей собрать детей.

— Переночуете у нас, — решительно сказала она. — А завтра видно будет.

Наутро Эвелин с детьми вернулась в свой дом. Соседи помогли дровами и едой, но вскоре эти небольшие запасы закончились и в нетопленых комнатах снова стало холодно. Домик на Розовой улице словно погрузился в долгий летаргический сон.

Но однажды дверной колокольчик ожил и зазвенел требовательно и пронзительно. Эвелин, всё утро тихонько продремавшая в своём кресле, проснулась и долго смотрела на дверь, не понимая, что происходит. Потом встала и неуверенно подошла к ней.

Когда она открыла, дом наполнился незнакомыми людьми. Их возглавляла невысокая пожилая женщина со строгим лицом и поджатыми губами. Стуча каблуками, она прошла в центр гостиной и окинула помещение внимательным взглядом, от которого не укрылись ни слой пыли на подоконниках, ни увядшая герань, ни пустая хлебница. Пришедшие вели себя по-хозяйски, и Эвелин совсем растерялась в их присутствии. Услышав звонок, Оливер вышел из детской, держа за руку Софи. Когда женщина увидела слишком легко одетых детей, её губы — хоть это и казалось невозможным — поджались ещё больше.

Оливеру велели одеться потеплее и одеть Софи, но ничего с собой не брать. Он всё же сунул сестре в руку её любимую тряпичную куклу, а себе в карман — деревянную расчёску, которую мама собственноручно расписала розами.

Строгая женщина взглянула неодобрительно, однако отнимать ничего не стала, лишь повторила, подчеркнув особо: «Там у них всё будет!» Оливер заинтересовался: где «там»? Может быть, этих людей прислал папа? Ну конечно же, он устроился в каком-нибудь чудесном месте, одном из тех, о которых мечтал, и теперь ждёт там Оливера с мамой и сестрой!

Реальность оказалась намного прозаичней. Их привезли на Окраину. Увидев огромное серое здание, Софи испуганно заплакала.

Оливер молча рассматривал приют. Он-то плакать не будет: во-первых, он слишком взрослый, а во-вторых, они здесь ненадолго. Мама скоро заберёт их. Или папа вернётся.

С этой уверенностью он, держа сестрёнку за руку, и вошёл в здание приюта.

Но папа так никогда и не приехал. И прошёл почти год, прежде чем мама навестила их в первый раз.

Окраина

То утро выдалось удивительно солнечным для второй половины осени. И это словно бы подсказывало Оливеру, что должно случиться что-то из ряда вон выходящее — и притом обязательно хорошее.

Ноябрьское солнце, конечно, уже почти не грело, но зато светило вовсю. В его бледных холодных лучах, наискосок перерезающих комнату, беззаботно танцевали пылинки. Ну хоть кому-то весело.

Оливер молча глядел, как другие дети играют между собой. Сначала он пытался читать Софи книжку, но страницы настолько выцвели, что бóльшую часть текста приходилось додумывать. А потом другие девочки позвали Софи играть, и Оливер, отложив книжку, лёг поперёк кровати и стал наблюдать за ними. Он знал, что лежать на кровати в дневное время нельзя и его обязательно отругают, если увидят, но ему было всё равно. Его накажут? Да пожалуйста! Само пребывание в этих стенах было наказанием.

Скрипнула дверь.

— Оливер, к тебе пришли! — няня Розалин выглядела недовольной. Ещё бы: ей пришлось подниматься на второй этаж, с её-то грузной фигурой!

У Оливера забилось сердце. Солнце не обмануло: к нему пришли! Последний раз, когда одному из воспитанников приюта нанесли визит, его усыновили! Новоиспечённые родители тогда раздали всем большие шоколадные конфеты из «Сахарницы» — лучшей городской кондитерской. Оливер конфету съел, а обёртку, как другие дети, не выбросил. Он заботливо расправил её, а потом аккуратно скатал в плотную трубочку. Прошло уже почти полгода с тех пор, но обёртка, если её развернуть, всё ещё заманчиво пахла шоколадом.

— И немедленно встань с кровати!

Неуместное замечание: он и так встанет, раз его ждут! Конечно же, это родители! Ну хотя бы кто-то из них!

— А кто пришёл? — нетерпеливо выдохнул он, но Розалин не ответила, лишь многозначительно поджала губы.

Оливер скатился с кровати, выбежал в коридор и растерянно замер.

Он не сразу узнал эту худую женщину с бледным лицом. Она одиноко и потерянно стояла у входа в небольшую нишу, где проходили редкие свидания воспитанников с посетителями. Увидев Оливера, женщина тихонько вскрикнула. Подбежала к нему, присела на корточки и заглянула в лицо.

— Здравствуй, Олли! — Она неуверенно, будто боялась, что оттолкнёт, взяла его руки в свои.

Оливер невольно засмотрелся на них: слишком худые, чтобы быть мамиными, почти прозрачные. И всё же это была она. Этот мягкий голос, пусть даже в нём и появилась непривычная лёгкая хрипотца, будто бы после сильной простуды, он помнил слишком хорошо, чтобы не узнать.

Оливер вспомнил о сестре.

— Я позову Софи! — он уже был готов бежать в спальню, но мама остановила.

— Нет… Погоди немного… — она потянула его за руку. — Расскажи лучше, как вы здесь живёте.

Оливер с недоумением смотрел на неё: что тут рассказывать?! Конечно плохо! Конечно, они хотят домой!

— Почему ты не хочешь видеть Софи? — вместо этого спросил он, даже не пытаясь скрыть удивление.

На маминых щеках выступил румянец.

— Разумеется хочу, — она потупила взгляд. — Просто… просто боюсь, что она не узнает меня.

Оливер замялся. Мама и впрямь изменилась, но он-то узнал!

— Конечно же, узнает! — он даже немного рассердился на маму за её упрямство. — Она куклу зовёт твоим именем.

Эвелин по-прежнему смотрела в пол. На самом деле она боялась не того, что дочь её не узнает, а того, что она не захочет её знать. Слишком мало внимания она ей уделяла, слишком погрузилась в свои проблемы. Да и помнила ли она вообще свою маму? Очень уж рано их разлучили… При мысли о том, почему это случилось, Эвелин, как всегда, почувствовала головокружение. Было стыдно, и она очень хотела загладить вину: купить детям хорошую одежду, вкусную еду, — но сейчас у неё попросту не было средств на это.

— Так как вы здесь живёте? — робко подняв взгляд на сына, снова спросила она.

«Не настаивай ни на чём, — умоляли её глаза, — позволь мне вернуться в вашу жизнь потихоньку, маленькими шагами: по-другому я просто не сумею…»

Оливер внимательно смотрел в её несчастное лицо. Она выглядела слишком бледной и слабой, совсем не похожей на человека, к которому можно обратиться за помощью.

— Нормально, — сказал он, не желая её ещё больше расстраивать. — Не дом, конечно, но сойдёт. Годится, чтобы переждать какое-то время.

— Ох, Олли… — мама выдохнула с таким облегчением, что Оливер невольно похвалил себя за ложь. — У меня прямо камень с души свалился.

— Но ты хоть скучаешь по нам? — тут же ревниво спросил он.

— Ну конечно скучаю! — Эвелин поднялась и потянула Оливера за собой в нишу, на старые стулья с потрёпанной обивкой. — И дня не проходит, чтобы я не думала о вас. Хорошо, что вам здесь хоть немного нравится. У меня всё сердце изболелось…

Оливер исподлобья рассматривал её. Он был рад, что смог немного успокоить маму, но не перестарался ли он? А вдруг она посчитает, что им здесь будет лучше, чем с ней?

— Когда ты нас заберёшь домой? — встревоженно и требовательно спросил он.

— Олли… — мама сильнее сжала его руки, и её ресницы задрожали, будто крылышки умирающей бабочки. — Но у нас сейчас нет дома…

— Нет дома?! — в глазах Оливера отразился такой ужас, что у Эвелин едва сердце не остановилось.

— А… ну не совсем нет… просто там… кое-что переделывают… — неловко кашлянув, поправилась она.

— А где же тогда ты живёшь?

При воспоминании о больнице, куда её поместили после разлучения с детьми, по спине Эвелин пробежали противные липкие мурашки. Не станет же она рассказывать детям о долгих часах, проведённых в тесной комнатушке с белыми стенами, о крохотном зарешеченном окошке, сквозь которое в эту каморку по утрам попадал солнечный свет, о пронзительных криках настоящих больных. Их она ещё долго будет слышать во сне. Её-то быстро отпустили, ведь она ничем таким не болела. Она была просто донельзя усталой, сломленной женщиной, утратившей интерес к внешнему миру, — так сказал её доктор. Бывший доктор, мысленно поправила Эвелин саму себя и посмотрела на сына. Она не могла поведать ему правду, но нужно было сказать хоть что-нибудь.

— Теперь я живу у Вайолет, — нарочито бодро ответила она. — Нашей соседки. Может, ты её помнишь?

Оливер пожал плечами: он помнил вереницу соседок, что навещали их в первые дни, когда исчез папа, но не по именам, конечно.

— А когда мы сможем снова вернуться в наш дом? — упрямо спросил он.

— Нужно подождать, — Эвелин и сама мечтала об этом. — А когда переберёмся, я снова смогу заняться шляпным делом. Помнишь, какие хорошенькие шляпки я шила? Какие красивые дамы приходили покупать их? А шляпные коробки помнишь? Из такого гладкого картона? Ты ещё любил расставлять их!

Чем дольше она говорила, тем больше оживлялась. Её голос зазвучал звонче, бледное лицо слегка порозовело, да и вся она словно распрямилась, как забытый комнатный цветок, что вдруг щедро полили свежей водой.

Оливер заслушался и даже позабыл, где они находятся, но няня Розалин пришла и разрушила хрупкое волшебство.

— Вам пора, милочка, — она неодобрительно глядела на Эвелин.

Под её взглядом та мгновенно стушевалась, как человек, не имеющий твёрдой опоры под ногами. Плечи её поникли, румянец сошёл с лица, а все чудесные видения, что она успела нарисовать в своём воображении, поблёкли и растаяли. Она бросила на Розалин беспомощный взгляд. Бесполезно: на лице у той не было ни тени сочувствия. Эвелин опустила глаза, руки у неё вдруг задрожали, и она быстро сцепила их.

Розалин многозначительно кашлянула. Понимая, что время свидания истекло, Эвелин поцеловала растерявшегося Оливера в макушку, на мгновение крепко прижав к себе.

Розалин невольно усмехнулась: все они одинаковы, эти не приспособленные к жизни молодые мамаши. Сколько она их перевидала за свою жизнь и долгие годы работы в приюте. Когда Розалин подошла к нише, мать с сыном не сразу заметили её, и она вдоволь наслушалась россказней Эвелин. От цепкого взгляда пожилой няни не ускользнули ни болезненная худоба непутёвой матери, ни её тревожный взгляд, словно у загнанной охотниками лани. Где уж ей позаботиться о детях, если она о себе позаботиться не в состоянии! К тому же она не принесла даже самого крохотного гостинчика и — что уж совсем негоже — не захотела увидеться с дочкой.

«Ишь, соловьём заливается, — поглядывая на стоптанные ботинки и потрёпанное пальто молодой женщины, думала она, — а у самой в чём душа держится».

Розалин решительно шагнула вперёд.

— Ну, давайте, пора вам. У нас обед скоро.

Эвелин, окончательно смешавшись, отпустила Оливера и неуверенно направилась к выходу. Не желая расставаться с ней, он заторопился следом. Так, хвостиком, и проводил её до двери. Там она снова обняла его — как-то неловко, словно разучилась делать это. И ушла, аккуратно притворив за собой дверь.

А Оливер, мигом взлетев по лестнице на второй этаж, опрометью кинулся в спальню. Софи, занятая игрой, не заметила его отлучки. Он подбежал к окну и, прилипнув носом к стеклу, смотрел, как мама уходит. Потом снова плюхнулся на кровать и уставился в порченный сыростью потолок. Радость, робко затеплившаяся у него в груди, быстро угасала. Вместо неё внутри расползалось неприятное ощущение, похожее то ли на обиду, то ли на голод. Словно ему протянули что-то вкусное, но тут же отняли, даже не дав попробовать.

Он лежал и размышлял, когда мама придёт навестить их в следующий раз. Сейчас он ругал себя за то, что не додумался спросить об этом. Конечно, надо было условиться о каком-то определённом дне. Но теперь можно было лишь сожалеть о собственной нерасторопности.