Гопники в городке мутантов. Рассказ.

Глава 1

Гопники в городке мутантов. Рассказ.

(А это отрывок из моего романа, который я уже на 70 процентов написал. В связи с тем, что сюжетной роли эти персонажи не играют, в роман решил его не включать. Роман буду публиковать на АТ)

Аким ехал домой. Автобусом, в котором два часа трясло на ухабах. У водителя, старого Иосифа, было четырнадцать глаз, поэтому он видел все ямы сразу — но от этого было не легче, потому что ям было больше, чем глаз. Дно самой глубокой ямы, по слухам, до сих пор не исследовано до конца: летом туда отправили экспедицию, и вернулся только один кондуктор. Да и тот не тот.

— Осторожно, двери закрываются, — дребезжал динамик. — Следующая остановка: Кривой Куст. При выходе не забывайте свои вещи, хвосты и щупальца.

Наконец автобус подпрыгнул на последней кочке, и Аким оказался дома.

Он стоял у подъезда с сумкой и смотрел на дом. Пятый этаж. Окна тёмные. Родители ещё не пришли с работы.

— Эй.

Голос сзади. Этот голос заставил его вздрогнуть. По спине пробежал неприятный холодок. Впрочем, по спине Акима холодок пробегал всегда, когда кто-нибудь говорил «эй», «эй ты» или просто «а». Городок приучал вздрагивать от всего.

Аким обернулся. Пришлось обернуться.

Два пацана. Не из школы — со двора. Старше, лет шестнадцати. Один — здоровенный, с роговым гребнем по всей черепной коробке: гребень блестел, как начищенный забор. Второй — маленький, худенький и юркий, с вытянутым лицом, похожим на морду куницы. Куница, надо сказать, тоже была жуликоватой.

Гопники. Аким их знал.

— Стоять, — сказал здоровый.

— Стою, — ответил Аким.

— Сигареты есть? — спросил юркий. Он не мог усидеть на месте и постоянно двигался, как будто внутри у него был мотор.

— Нет, я же не курю.

— Плохо, — заключил динозаврообразный здоровяк. — Очень плохо. Таких надо воспитывать.

— Мы же тебе говорили: ты должен ВСЕГДА носить с собой сигареты, — зачастил юркий. — Вдруг мы захотим покурить? А если мы захотим семечек? Ты с собой семечки носишь? Нет. А если мы захотим пельменей? А? Где твои пельмени, Аким? Вот именно. Никакой культуры у молодежи.

— Ладно, — миролюбиво пробасил здоровяк, у которого доброта была единственной чертой характера, мешавшей ему стать по-настоящему опасным. — На первый раз прощаем. Давай двести рублей и свободен.

— Двести рублей? За что? У меня… у меня нет.

— Нет? — расстроился здоровый. — Тогда четыреста.

У Акима действительно не было двухсот рублей. Не было и четырехсот. У него было восемь тысяч, которые бабка Марфа дала на покупку новой курточки. Баба Марфа полгода продавала молоко, и каждая купюра пахла коровой и заботой.

— Да что ты заливаешь? — дёрнулся в его сторону юркий, отчего Аким, как всегда, вздрогнул. — У тебя и ничего нет? Было же всегда!

«И почему я сложил все деньги в одно место? Почему не завёл отдельный карман — "на гопников"? Знал же, что могу этих встретить. Знал, что потребуют. Знал».

— У меня сейчас ничего нет. Честно. — Аким сделал честные глаза, самые честные, которые умел.

Но уличная шпана всегда и во всех мирах является отличными психологами. Они чувствуют страх жертвы. Знают, на что надавить. И видят, когда жертва говорит неправду. Когда что-то скрывает.

— А по-моему, у тебя есть даже больше, чем двести, — прищурился юркий.

— Н-н-нету…

— Значит, ты о них не знаешь. Возможно, они даже не твои. Кто-то их в твою сумку… потерял. Да. Кто-то потерял в твои вещи. Если найдём — находка наша.

— Справедливо, — согласился здоровый.

Акима от испуга уже бил озноб. Восемь тысяч лежали во внутреннем кармане куртки. Толстая пачка пятидесяти- и сторублёвок — весь карман. Они даже искать особо не будут: бугорок выпирал на фоне гладкой серой куртки.

— А… а… давайте я сейчас домой сбегаю, возьму и принесу! Я быстро!..

— Ну что… давай… — согласился было здоровый.

Но юркий остановил его жестом и обратился к Акиму:

— Нет, какие домой? Ты чо? За кого ты нас принимаешь? За вымогателей?! Да мы хотим просто найти потерянное! Я, между прочим, неделю назад потерял кое-что ценное. Оно выпало и закатилось тебе в куртку. Таковы законы физики.

Он увидел. Аким понял, что юркий увидел. По спине забегали колючие иголки озноба, спина взмокла, несмотря на прохладный вечер.

— Каааароче, — развивал мысль юркий, — ты меня только что оскорбил. Назвал вымогателем. Пошли отойдём, поговорим.

— Вон там, — добавил здоровяк и уверенно указал на подъезд.

И юркий схватил Акима за куртку, нащупав при этом сверток с пачкой денег. На вытянутом зверином лице отразилась азартная радость хищника, а в вертикальных зрачках заплясали радостные огоньки. Зрачки плясали, как на празднике.

— О-о-о! — завопил он. — А это что? Это то, что я потерял? Точно! Это мое! Я его узнаю!!!

— Ты же потерял его неделю назад, как ты узнал? — пискнул Аким.

— А я его каждый день во сне вижу, — объяснил юркий. — Оно мне снится. Скучает.

Юркий не отпускал курточку, а здоровяк положил Акиму на шею свою здоровенную медвежью лапу. Лапа была тёплая и, если честно, почти добрая.

И в этот момент двери подъезда распахнулись.

На площадку вышла соседка. Ее звали Марбарина-Виоллепра — двойное имя, как двойная порция гламура. Среди взрослых мужчин дома она считалась эталоном красоты, а все женщины ее ненавидели. Об этом Акиму как-то рассказала его ровесница Сара — хозяйка свободолюбивого хомяка Дональда. Сара завидовала Марбарине-Виоллепре и отчаянно стремилась быть на нее похожей, хотя у Сары не было главного — трех рук.

Да, у Марбарины-Виоллепры было три руки. Две — для красоты, третья — для жизни: та, что появлялась, когда нужно было накрасить губы, держать собачку, сумочку и телефон одновременно.

Лицо соседки было действительно прекрасным, потому что представляло собой увеличенную копию лица рыбы фенохилус белогубый мдока. Вся красота заключалась не столько в фиолетовом цвете кожи, сколько в огромных толстых губах, сексуально выдвинутых вперёд. Губы жили своей жизнью: когда Марбарина-Виоллепра здоровалась, губы произносили «здравствуйте» первыми, а сама Марбарина-Виоллепра догоняла их томным голосом через полторы секунды.

Аким не находил в этих губах ничего красивого. Может быть, потому, что был ещё мал и, как объяснила ему Сара, ещё не вступил в пубертатный период. «Вступишь в пубертатный период, — загадочно говорила Сара, — тогда поймешь».

Акима и сейчас совершенно не интересовали губы соседки. Зато он увидел то, что было у неё в руках. Его спасение.

Дело в том, что у всех однотипных городских красоток с рыбьими мордами были однотипные питомцы — маленькие дорогие собачки, которых таким гламурным кисо дарят «папики». Папики — это не отцы, а пожилые бойфренды, которые дают кисо деньги на шопинг. Собачки были разных пород, но главное — маленькие и обязательно очень дорогие.

Собачка Марбарины-Виоллепры была породы чихуацербер: три головы, десять лап, шесть глаз и ноль тормозов. Средняя голова была главной, боковые отвечали за фланги и общее настроение. Стоила собачка как половина «Роллс-Ройса», а кусалась — как целый.

Аким отбросил в сторону все подробности, когда-то рассказанные Сарой. Не до того. Сейчас нужно действовать!

Собачка! Аким потянулся к ней своим сознанием. Он умел разговаривать с животными — тихо, без слов, напрямую. Животные почему-то его слушались: не то чтобы он был у них начальником, скорее — профсоюзным лидером.

Аким направлял в собачкин мозг свои виртуальные пси-щупальца. Щупальца повелителя, как он их сейчас называл. Эти щупальца никто не видел. Но животные и насекомые на них реагировали.

Есть! Средняя, самая главная голова, категорично согласилась и выразила готовность выполнить любую команду.

— Здравствуйте, мальчики! — произнесли губы Марбарины-Виоллепры.

Голос появился через полторы секунды.

Хватка здоровяка заметно ослабла. Медвежья лапа исчезла с шеи Акима так быстро, что он почувствовал дуновение ветра. Роговой гребень на голове здоровяка медленно порозовел и тихо зазвенел.

— Эуамммммгггэээ… здраааавствуууйтееее!!! — протянул здоровяк, глядя на губастую соседку четырьмя глазами.

«Видимо, у него уже пубертатный возраст, — пронеслось в голове у Акима.

Юркий-тощий продолжал удерживать куртку. Гламурная кисо на него не действовала.

«А у юркого возраст ещё не пубертатный, — подумал Аким. — Или дело в том, что он стоит к Марбарине спиной». У него нет глаза на затылке, как у Тоники Акулинароловой.».

— Фас, — еле слышно прошептал Аким.

Услышит ли команда собачку? У собачки три головы и шесть ушей! Должна услышать! Обязательно должна!

Собачка услышала. Она червячком выскользнула из пальцев хозяйки, проворно оттолкнулась четырьмя задними лапками от огромной (по слухам, натуральной) груди хозяйки и приземлилась на рыжую вихрастую голову юркого. Все десять лапок крепкими пальчиками вцепились в непослушные волосы.

Боковые головы взялись грызть уши. Средняя свесилась вниз, пристально посмотрела в хулиганские глаза с вертикальными зрачками и начала лаять.

Юркий закричал, отпустил курточку, поднял руки и схватил собачонку, пытаясь сбросить ее на землю.

— Заберите свою собаку! — визжал он, колотя себя по голове. — Таких алабаев нужно выгуливать на поводке! Я буду жаловаться участковому!

— Это не алабай, а чихуацербер! — гордо поправила Марбарина-Виоллепра, подбегая на своих лабутенах с невероятной резвостью. — Породистый! С родословной! У каждой головы — своя родословная!

Двумя руками она пыталась оттащить гопника от собачки, а третьей била его сумочкой. Из сумочки вылетели косметика, зеркальце, ключи и пакетик для какашек. Пакетик для какашек, кстати, был самой дорогой вещью из всего, что оттуда выпало.

— Пусенька! Прекрати! Ты испортишь маникюр! — кричала хозяйка.

— Пусти-и-и! Она мне уши съест! — визжал юркий. — У меня их всего два! И они у меня не регенерируют!

— А у меня гребень! — с чувством поддержал товарища стоящий рядом здоровяк. — Тоже не восстанавливается. Я проверял. Месяц так ходил, обгоревший.

— Что здесь происходит?

Аким услышал громоподобный рычащий голос. Это приближался участковый.

Участковый был похож на огромного медведя. Единственное, что отличало его от медведя, — вполне человеческое лицо и шесть рук. То есть лап. Нет, всё-таки рук. Мощных, как у медведя. Потап Берриморович любил порядок: три руки справа, три слева, и каждая при деле.

Через пару мгновений все нарушители были в его руках. В прямом смысле.

В первой руке-лапе висел здоровяк с костяным гребнем — на фоне Потапа Берриморовича он казался жалким, мелким и тщедушным.

Во второй — Аким со своей сумкой.

Третья рука-лапа нежно держала собачонку, только что оторванную от рыжей головы. Собачка успокоилась и, глядя на участкового всеми шестью выпуклыми глазками, пописала ему на рукав форменной одежды — выразив тем самым величайшее собачье расположение.

Четвертая рука крепко сжимала грудную клетку худого юркого человечка, который то дергался, то хрипел — всякий раз, когда кисть сжималась сильнее.

Пятая рука галантно поддерживала под локоть Марбарину-Виоллепру.

А шестая рука по привычке искала, чем бы заняться. Она поправила фуражку, почесала затылок, пригладила бровь и в конце концов изобразила приглашающий жест в сторону кабинета — он располагался на первом этаже этого же дома.

— Пойдёмте в участок, — пробасил участковый, почему-то обращаясь только к ней.

— Но позвольте! — возмутилась Марбарина-Виоллепра, а губы возмутились на секунду раньше. — Сейчас сюда должен подъехать мой Серёжик на своём новом «Роллс-Ройсе». У нас заказан столик в ресторане «ПэдикоГранд»! Там уже готов микс из тальолини с лангустиновыми шейками с паппарделле и пепперони и пассерованного фенхеля с парфюмерным муссом "Парфюм де Кисо»! Эти блюда едят только горячими! И только свежими!

Пока соседка возмущалась, Потап Берриморович успел отвести всех задержанных в кабинет, налить себе чаю, погладить собачку и мысленно отметить, что вечер обещает быть содержательным.

В кабинете он рассадил всех по стульям по периметру. Сам участковый взгромоздился за большой стол — такой же монументальный и суровый, как и его хозяин. Обвёл всех тяжёлым взглядом, не допускающим нарушений общественного порядка, и объявил:

— Ну что ж, а теперь давайте разбираться, что за хулиганские выходки совершала ваша организованная преступная группа перед подъездом мирных граждан этого дома.

Тут в дверь постучали.

В открывающуюся дверь просунулась большая лысая голова с чёрными лохматыми бровями. Прямо посреди блестящей лысины гордо красовался алый петушиный гребень. Надо сказать, что гребень был единственным, что мешало этой голове называться совершенно лысой.

— Сержик! — встрепенулась Марбарина-Виоллепра трепетной ланью. — Сержик! Меня арестовали псы режима! Теперь меня отправят в сибирский ГУЛАГ

— Молчи, женщина! — решительно ответила голова, не заходя в кабинет.

Потом голова обратилась к участковому:

— Уважьааамый Паааатаааап Берриморович! Можьна вас на сикундаачку паагааварит?

Вслед за головой в дверной проём просунулись объемный живот и обычная человеческая рука, на все восемь пальцев которой были надеты массивные золотые перстни.

Рука сделала приглашающий жест. Голова добавила:

— Пажалуста!

— Ну… раз гражданин просит… — Потап Берриморович вздохнул так тяжело, что со шкафа упала папка. — Тихо тут! Хоть слово услышу — на пятнадцать суток!

И вышел. Собачка в руках Марбарины-Виоллепры грустно тявкнула всеми тремя пастями в закрывающуюся дверь.

— Это всё из-за тебя! Из-за тебя мы здесь! — злобно прошипел юркий. — Мы тебя…

— А с тобой ещё мой Серёжик разберётся! — перебила Марбарина-Виоллепра. Собачка согласно тявкнула всеми тремя головами. — Это же надо — поднять руку на мою маленькую Пусеньку!

— Я её не бил! Я пытался её стряхнуть! Твой чихуацербер чуть не отгрыз мне уши!

— Пусенька никогда не кусается! — гордо сказала хозяйка. — Она только держит. А что делать дальше — решает средняя голова. Это у них семейное.

Тут дверь открылась, и в кабинет вернулась массивная фигура Потапа Берриморовича.

— Гражданка Марбарина-Виоллепра! Ваша невиновность подтверждена свидетельскими показаниями. Можете идти. Вы чисты перед законом. И ваша собачка тоже! — объявил участковый, ощупывая что-то одной из своих правых рук в нагрудном кармане кителя. Карман при этом благодушно шуршал.

— Э! А как же мои пострадавшие уши?! — возмутился юркий.

— А с твоими пострадавшими ушами я сейчас поговорю лично! — пообещал Потап Берриморович таким тоном, что уши юркого сами встали торчком в ожидании разговора.

Соседка вышла. Из коридора донеслось:

— Серёжик! Мы же едем в «ПэдикоГранд »? Закажи мне розовое Шато Помпадур Гран Курво де Кисо Розе» 1927 года! Без этого солнечного вина я не мыслю себе вечер!

Потап Берриморович дождался звука закрывающейся металлической уличной двери — за ней ещё успело дважды крикнуть эхо и один раз цокнуть каблук — и обратился к троим подросткам:

— Ну что, граждане хулиганы. Рассказывайте. Из-за чего произошла драка?

Но в дверь снова постучали.

— Уважьаааьмаый Паааатаааап Берриморович! Можна вас ешё на сикундаачку паагаварит?

— Ну что там ещё?! Дайте поработать, товарищ!

Участковый подошёл к двери, остановился и погрозил парням указательным пальцем. Пальцев у него было тридцать, но грозил он всегда одним и тем же — самым грозным.

— Смотрите у меня! Хоть слово услышу — сразу на пятнадцать суток!

И закрыл за собой дверь. Хулиганы молчали. Зло смотрели на Акима и надрывно сопели. Сопели по очереди, чтобы не заглушать друг друга.

Через минуту вошедший Потап Берриморович провозгласил:

— Аким! Ты тоже можешь идти! Неравнодушные представители общественности дали в отношении тебя свидетельские показания, полностью подтвердившие мою версию о твоей невиновности.

Одна из правых рук снова что-то нащупала в нагрудном кармане. Карман стал толще и заметно повеселел.

— В общем, иди, — подытожил участковый. Одна из свободных рук даже открыла Акиму дверь, проявив немыслимую для этой двери галантность.

Аким на негнущихся ногах встал, взял сумку и пошёл к выходу. Уже за дверью он услышал начало особого разговора:

— Так. Граждане бандиты и разбойники. Разговор предстоит особый…

На улице его ждали Серёжик и Марбарина-Виоллепра.

— Аким, — обратилась к нему соседка, — я попросила своего бой-фрэнда Серёжика поговорить с этим районным охранником. — Она махнула в сторону двери в кабинет участкового. — Мы же соседи… Но… Но… Ты только скажи своей маме, чтобы она на меня не сердилась. У меня же совсем ничего не было и не могло быть с твоим… с твоим… Марбарина-Виоллепра задумалась и ещё несколько раз повторила: «с твоим… с твоим… с твоим… с твоим…»

После этого Марбарина-Виоллепра бросила задумчивый взгляд на Серёжика и закончила фразу: — …с твоим хомяком.

— Это не мой хомяк, а Сарин, — ответил ей Аким.

— Ну и хорошо, что хомяк Сарин. Иди домой… иди, иди. И она мягко подтолкнула Акима к его подъезду. И повернулась к своему «папику»: — Ну что, Сережик? В «ПэдикоГранд»?

А собачка Пусенька провожала Акима взглядом всех трех голов. Средняя голова подмигнула.