Голоса мертвых: Птицы

Глава 1

«Кали-Ола». Где-то в Рязанской области

Они прибыли в двенадцать минут после полудня. Маленький городок, из тех, в улицах которых и лицах горожан застыл пылью времени отпечаток Советского союза.

Жан шел чуть впереди, отдавая приказы оперативникам – Воймиру сие деяние напоминало компьютерные игры, когда игрок обводит зеленой рамочкой пиксельные картинки боевых единиц и отсылает их одним нажатием клавиши на компьютерной мышке покорять чужие пиксельные народы. Так поступал и Жан – распределяя по карте местности оперативников: сюда снайперов, сюда личную штурмовую группу Воймира, а вот там будут ребята с огнеметами из оперативного резерва. Не хватает только кнопочки с командой «орбитальный удар», такой одноразовой и что б на ней щелкал таймер применения.

Жан прекратил пылить, шаркая маленькими шагами по дороге, остановился, слегка прогнул затекшую шею назад, помассировал ее одной рукой, заодно поправив густые растрепанные волосы. Но как было у него воронье гнездо на голове, так и осталось – вот хоть сейчас крикни, спугни черную птицу, и она взлетит в небо, прибрав в своих когтях уши незадачливого инквизитора. Хороша добыча и парень хорош во всем, кроме своей неряшливости. Я его сам подобрал, прямо с пар в РГУ имени Есенина – увел мальчишку-теолога в храм, рассказывая о том, как оживаю порой лавкравтовские монстры. Можно было показать самого себя во всей красе, но тогда доверие будущего напарника развернулось бы и ушло, не дойдя до той точки, в которой человек готов сказать «за тебя хоть в огонь!». Да, работали инквизиторы с огоньком чаще, чем с Библией.

Вот подступы к городу оказались в надежном кольце оперативников, теперь можно и самим входить. Где эта улица, где этот дом? Войкова пятьдесят шесть. Прочел пять и шесть, словно пересчитал. Так сказать, апостолы с пятого по девятый. С какого считали? Идем, идем, домик-рогалик, плоская крыша, два этажа.

Жан улыбается, день-то солнечный. Бывший студент все еще думает: днем зло спит и на улицы гулять не выходит, мол это злу опасно и вредит белесой кожи. Не вампирами едиными живо зло, бывает и иначе. Ох как иначе.

Воймир чуть прикрывает глаза от палящего августовского солнца, кто б сейчас заглянул к нему под руку – увидел бельмо слепых глаз, из которых зрачки ушли погулять и не вернулись.

В сорок четвертом перед окончанием блокады, Ленинград полнился крысами, мертвыми и людьми, чья надежда была сравнима с их упорством – не идти с Костлявой в мире без жмущего кишки голода. Тогда в Ленинграде зародилась некросфера. Им с Ангелом пришлось знатно погулять по умирающему городу, под вой сирен, обжигаясь влюблённой парочкой[1] под стенами напротив надписей: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Нежить ходила сама по улицам прямо при свете тусклого зимнего солнца, пируя мертвыми, играючи утаскивая еще живых в парадные холодных домов. Один из гулей рядом с домом по 2-й линией Васильевского острова – обнаглев, вцепился в сапог Ангела. Что было с ним память стерла латной перчаткой, как и судьбу целого выводка тварей в том же доме. В памяти, на самом дне, колыхалась записка детским почерком:

Савичевы умерли.

Умерли все.

Осталась одна Таня.

– Долматов, нам сюда. Долматов?

Не тряси меня, человек, не тряси. В памяти, на глубине шестидесяти лет (может больше, не считал) трясется картинка ленинградской квартиры, вытрясаются ее запахи – пот, моча, вытрясается зимний свет, перья ангела. Все, вытряслись, в ответ на их место встает жара, пыль и слишком яркое солнце – такого не бывает над Россией и в лучшие годы это страны, а тут есть. Солнышко, ты на самом деле чье?

– Вот домик. Все как заказывал. Люди на крыше. Красота. Как думаешь, прыгнут?

Воймир всматривается, напрягает зрение, старику чудятся не люди, а черные палочки. Вот у палочек в руках прорастают крылья. Солнце слишком яркое, а небо не голубое, а бесцветно-белое.

– Жан, что Корсар видит?

– Не спрашивал.

– Так спроси. Скажи, что у нас минута до прямого контакта. И пусть запросит у Росгидромета сводку погоды над этим городишкой и областью.

– За минуту?

– За минуту.

– У людей скоро обед, не ответят.

– Корсару мертвые и то ответить спешат.

Жан набивает на планшете запрос, нет бы голосом или видео звонок включил. Совсем зеленый, французский еврей с красивой мордашкой. Еще в монастырь хотел уходить, куда такого отпускать? Найдется на его долю красавица, половину секретариата контры за ним уже бегает. На прошлой неделе даже пойманная ведьма и то разоткровенничалась перед его смазливой физиономией, все сдала. И вот этот городишка нам подкинула, вместе с книгой. Интересные заметки, не ведьмовские. Воймир, ты в себя сегодня вообще придешь? Пусть из далека, но в себя. А то гуляй разум по лесным тропам, ходи по болотцам памяти, прыгай по строчкам заученных за века книг. Такую ты впервые увидел: не сборник заклятий, не перечень ингредиентов, напоминающих у ведьм кулинарную книгу с самыми извращенными рецептами, но настоящая… Красная книга. Откуда достал, где сохранил, сколько осталось. Чем ценны и чем опасны. Одна беда: не написал автор – чем убить. Одна строка в самом конце: «горят отлично. Все.» Так и таскаем теперь взвод ребят крепких с ручными огнеметами. Пусть потом журналисты пишут: летние пожары в такой-то области выбрались из-под контроля. И осенние пожары и зимние в разных вишнях.

Минута прошла. Корсар ответил да с лихвой.

– В регионе погода ясная, в области несколько грозовых туч. В теории здесь сегодня дождь должен быть, – Жан вертит головой, выискивая намек на облачка. Нет их там, товарищ, там и неба уже нет.

Люди на крыше нужного дома перестали быть черточками, обрели лица, одежды, голоса. Крылья в их руках – голуби, а вот у той девочки – цветной попугайчик, а вон и сову кто-то разбудил. Стоят человеки, в небо смотрят, прямо на солнце, не жмурятся, взгляды не отводят, черными очками глаза не прикрывают.

– Сейчас они их выпустят. Пошли, товарищ, нам к ним на крышу нужно. Как думаешь, пожарная лестница или внутри здания хороший подъем есть?

– Внутри, я вчера план просмотрел, во втором подъезде, рядом с бухгалтерией, вернее от нее направо и по коридору, затем наверх. Там еще технический этаж есть.

– Молодец, молодец, дальше не рассказывай, веди сам. Первым отпиши, пусть не в людей целятся.

– А в кого?

– В птиц.

Людина крыше как команду получили: десятка четыре голубей были отпущены в одно мгновенье в небо.

Когда поднялись мы, на крыше было шумно. Люди как люди: футболки, майки, почти домашние халаты, одна девушка вовсе в купальнике – словно загорать на пляж пришла. Болтают, смеются. Жан нашел опоздашку сразу. Девочка бегала по крыше за своим попугайчиком, тот смешно упрыгивал от нее, иногда пользуясь крыльями для пролета на лишний метр-два. Ленивая птица. Девочка поймала пернатого, подула на него и изо всех сил подбросила в небо: лети за остальными! Не полетел. Кувыркнулся в воздухе и спланировал обратно на гудрон крыши. Люди радостно рассмеялись. Бесплатный цирк, пока они ждут.

– Цветочек, а давай я твоего Кешу запущу? – Жан нагибается и ловит ловко попугая, своей лилейной ручкой как тисками сжимая горло птицы. Ойкнула девочка, остановилась, оправила синее платье с белыми ромашками. Оглядела внезапного помощника: красивый, молодой. Потом бросила взгляд куда-то на толпу – ага, вон бабушка ее стоит, с подругой про жуков колорадских разговор ведет, явно внучкой не заботится. Вот мучительное решение играет всеми мимическими пружинками на юном лице, решение трудное, и так уже отстала от остальных, у всех птицы улетели, даже сова и та взвилась стрелой к солнышку, а ее разноцветное чудо вот задыхается в сжатом кулаке незнакомца.

– Отпустите его, дядя. Да, помогите мне! Подкиньте Водю, пусть к ангелам летит!

Приметили, к ангелам значит.

Дурак-Жан слушает просьбу ребенка, отводит чуть вниз руку с птицей и с размаху уже почти бросает бедного Водю в небо. Вот так, остановить напарника, прости Водя, не судьба тебе. Пережимаю пальцы Жана своими, склоняю голову над ними, одним глазком всматриваюсь прямо удивленную рожицу в попугайчика, как в детский секретик, зажатый в кулачке. Бум, каменный попугайчик падает на крышу. И зверь-василиск прячется как можно глубже за моими зрачками. Сделал дело, отсыпайся в мифах смело!

Девочка в слезы. Жан скривился недовольно, готов со старшим по званию спорить, да что там спорить – вон как жилка гнева по лбу прошла, исказила всю миловидную моську, сейчас с губ красавца такие ругательства польются в мой адрес. Не надо, Жан. Гнев не лучший демон, а нам тут и без демонья минуты через три дел хватит.

Звякнуло сообщение на планшете оперативника. Жан сделал жест из разряда: сейчас прочту, а потом десять шкур с тебя спущу. Прочел, озвучил:

– Корсар говорит, они летят.

Вот и подтверждение: кто-то тыкнул в толпе рукой вверх, все замолчали, а через секунду уже заулыбались, заохали, а кто и свистнул. Только девочка плачет над своим каменным попугайчиком.

– Не утешай её. Вы оба добро получили, а по злу горюете. Давай с линии огня уйдем.

Утаскиваю напарника обратно ко входу, вот сюда, чуть пригнувшись, смотрим за птицами. Первая рухнула камнем в ладони своего владельца. Вторая, третья. Вернулась совушка. Еще десяток опустились на крышу, под ноги людей, закурлыкали, горожане засуетились, выискивая своих пичуг.

– Так почему не дал помочь девочке?

– Вот куда птицы летели?

– Ясное дело: в небо.

– А ты это небо видишь? За свет они летят. За предел. Даже не так, за Предел. Лучше синица в руках, чем там птица, что вернется оттуда. Ты бы выпустил, она к тебе б вернулась, как твоя, а не как девочки.

И тут послышался первый крик. Пожилая дама разглядела то, с чем вернулся ее голубь в своих когтях.

– Пускай сбивают.

– Але, Корсар, огонь!

Раздались десятки выстрелов, еще не долетевшие до крыши голуби обрушились мертвым градом, но не все, оперативников было явно меньше. Упавшая рядом птичка зашевелилась, верней что-то под ее крылом подало признаки жизни. Похожий на череп предмет, с ртом, полным черных щупалец задрыгал ими, силясь перевернуться. Зацепился за ногу пробегающего парнишки. Парень тут же осел, упал на одно колено, взвыл раненым котом, поперхнулся и зайдясь криком-хрипом, покатился по крыше, под ноги другим горожанам. Еще и еще черные твари выползали с тушек сбитых голубей, а вот и совсем иные неведомые зверушки в коготках голубей переползали на руки людей, оплетали бисерными паутинами их рты, морочили глаза картинами, от которых кто-то улыбался, пока мог, а кто и смеялся в полный голос. Жан достал табельное оружие и прицелившись выстрелил в нечто схожее с улиткой, начинённой жабьей икрой. Тварь прыгнула в противоположную от инквизитора сторону, зацепилась за девушку в купальнике и втянулось к ней под кожу.

– Уходим!

– Людей спасть надо.

– Если ты идеалист, то спасай, а если при этом не идиот, то спасайся сам, товарищ Жан.

Скорее с крыши, над которой внезапно стало темно. Вниз, по двум пролётам лестницы, еще ниже, выбежать, толкая перед собой напарника. Тень обрела вполне материальную форму. Пернатая когтистая лапа раза в три больше всего здания обрушивается на асфальт вокруг дома, когти скребут по земле, оставляя раны-траншеи с обугленными да стеклянными краями, пока трехпалая конечность не зацепляется за стены здания. В этот момент на крыше, все кто поймал свою птицу-счастья начинают петь. Не вижу отсюда, но представляю их лица: идиотские улыбки, оплетенные пузырями голубого свечения. Что-то еще сыплется с крыши: падает в попытке спастись девочка, рядом с ней пара змеевидных тварей, слава Спасителю, разбиваются об асфальт. Сама девочка еще дышит, плачет от боли и страха. Потерпи, маленькая, сейчас все закончится, и мы поможем. Жан точно, вот уже рвется, пока силой держу его.

А лапка сгребла дом, не тужась, вырвала его с кусками труб и проводов из земли, подняла выше и выше, ровно так, что было удобно… клюнуть. В три удара, пробивших крышу насквозь, иссини-белая тварь, в чьих глазах пылает сгорающее время, склюнула свою поющую добычу. Не хлопок, но свист, сжимающий уши и все, исчезло. Свет померк, нет, день остался, но свет приглушили, небо стало привычно синим, кажется не слишком ярким, но темным и пугающе привычным. И тогда я дал Жану побежать к девочке, катающейся от боли рядом с ямой, бывшей пару мгновений назад музеем. А через секунду окрестности потрясли удары падающего здания, отброшенного птицей-монстром на край города.

– Корсар, ты слышишь меня?

Затянувшаяся пауза. Шипение передатчика в ухе. Когда б я дал контролировать все напарнику, без своей связи с группой? Давай, парень, отходи от увиденного.

– Дим, ты там совсем дар речи потерял?

– …д. Да, слышу. Мы такую б не пристрелили. Тут нужны… не знаю, ракеты.

– В городе живые остались? Сюда пришли ребят, подчистить эмигрантов. И медиков, есть минимум одна живая.

– Люди есть, наверное. Мы найдем.

– Отлично.

Одна из змей, упавших вместе с девочкой с крыши, очухалась. Выпустила с десяток световых ножек, и помогая себе языком-щупом, поползла подальше от кратера. Вот она встает на отрастающие задние конечности, из пасти за языком следуют другие органы чувств. Четыре отростка, два с квадратными зеленоватыми не знаю, глазами? Заступаю дорогу, рука на изготовке, латная перчатка не подводила еще. Глаза-квадраты смотрят на меня, не оценивая, моля! За ними свет: другой уголок мироздания, мегалит-крыша, к которому слетаются свои «птицы» с перепончатыми крыльями. Они должны нести счастье, исполнять заветное желание. А приносят паразитов. И там была воющая песня, а за ней удары солнечного клюва. Кто выжил? Выжил. Прости, тварь, здесь не место другим, кроме людей. Два удара, первый тонет в черной броне змеи, но второй – механизм перчатки находит нужный ключ, иллирон перестраивает древнее оружие-инструмент, так что второй удар выбивает из змеи органы, оставляя в тонком теле дыру-разрыв.

Через десяток минут все еще дёргающееся тело с квадратными глазами сжигают ребята из отдела зачистки. Салабхейм, ты был прав: горят отлично. Все.

Жан не говорил со мной неделю, писал отчет, оставлял его у меня на столе для корректировки. Ссылался в нем на мою некомпетентность, писал что-то о вине. Могли спасти и не спасли. Не могли и не спасли, кроме девочки. В конце второй недели, уже в Москве, отчитываясь перед Викторией, я взял молодого с собой. То, что он не хотел услышать от меня напрямую, услышал стоят по левую руку от меня на ковре у начальства. Слишком давно живу, ритуал не знал, но смысл уловил. Да, птицы. Птицы мира, только мир не всегда простое слово, означающее спокойствие, отсутствие войны. Мир бывает другим. Пернатым, голодным. Огромным шаром огня, в котором горит не все, но время. У таких тварей есть свои малые тела: творившая их рука слепила птиц. Разных. Я уже видел такую: синюю птицу, счастье что убивает. Эта была иной: монстр, которому многие племена, в том числе земные, приносили свои жертвы. Кормили их своими телами и временем жизни. Я ведь знаю эту песню на крыше: Поднебесная словно пустыня. Разлетелись пера над землей…

Сколько у этого монстра имен? Ра, Светолет, Колоксай… Солнце. Когда на Земле прекратили существование жрецы, кормившие ее добровольно, она стала действовать обманом, пожирая всех, кто откликнулся – послал к ней свое желание-птицу.

Перед очередной командировкой заглянул к пойманной ведьме. Нанди сидела в камере, пригвождённая к полу серебряными гвоздями, пробившими ей пятки и большие пальцы ног. Ленточки узы на запястьях, а в глазах костры.

– Тебя обманули, Нанди. Призванный из-за предела бог пожрал твоих последователей. Была бы ты там и сама пошла как червячок на корм.

Только улыбается, почти смеется.

– Можешь сказать, ведьма, твое слово меня не ранит.

– Их было много?

– Такой культ проглядели! Ох, смотрел твои вебинары: говорить с ангелами, представлять их птицами. Замещать семейные проблемы светом и любовью.

– Так много?

– Баалит тебя побери! Половина города. Там дети погибли, – не пробирает ее это, и мускул на лице Нанди не дрогнул, – Чуть нашего красавчика Жана не склюнули. Он ведь тебе понравился? Да.

– Твой Жан. Дети. Без разницы. Вот твоя рука, живой металл. А ведь он кормится тобой, ты этого не видишь, как он впитывает твой пот. Перчатку не ты сделал, она гораздо старше людей. И те, кто разбудили в металле голод, не смогли сделать ничего лучше, чем приручить ее, дать ей форму, цель, сделать полезной. Те, кто разбудил Её… смогли только обуздать… Скажи спасибо, в этот раз все сделал я, в другой придется уже тебе.

– О чем, ты, ведьма? Приносить в жертву людей живой звезде мы не будем.

– Наивный. В ваших застенках холодно. Но жару… жар я бы уже почувствовала. Для звезд – планет – гарнир.

Ведьма чуть отклоняется назад, гвозди в ее ногах не дают ей отступить, даже упасть. Она смеется, пока я разворачиваюсь и ухожу, захлопывая двери камеры. И только в спину летит радостное и насмешливое:

– Главное, она наелась.

[1] Ангел крыл бывших друзей-фашистов последними райскими словами, а исхудавшего бессмертного Воймира почерневшими крыльями, защищая друга от осколков.

Примечание Павла Анавьего