Голос Города. Севастополь.

Человек города

Утро, сижу на ступеньках у торгового центра в Городе, в руках электронная книга. Притворяюсь, что читаю, на самом деле слушаю Город. Уйти от городского центра, от площадей и туристических маршрутов в закоулки, сидеть, слушать, смотреть и ждать - что Город скажет мне сегодня. Пасмурно, прохладно, дует свежий ветер, я кутаюсь в коричневую байку. Напротив - продуктовый супермаркет, люди входят и выходят, такой людской поток.

Полная женщина в красных джинсах привязывает к перилам поводок. Огромный мраморный дог переминается с ноги на ногу и кладет голову на бетон ступенек - судя по тому, как привычно он это делает, в этот магазин с хозяйкой он ходит регулярно. Женщина уходит за покупками, он вздыхает и ждет. Прохожие останавливаются, рассматривают его, показывают на него пальцами, а он ждет. Смотрит только на дверь магазина, когда Она выйдет, когда Она выйдет. Время для мраморного дога стоит.

Они останавливаются сразу - хрупкая седая бабушка и ее спутник, она сердито тянет его за рукав, посмотри, это Ваня же наш, Ванечка... К догу близко не подходит, но всем телом, вся сама - движение навстречу. Ваня, здравствуй, какой же ты большой вырос, Миша, посмотри, правда ведь, какой большой... Миша что-то бурчит под нос, ему не терпится идти дальше, Миша торопится по делам, ему некогда, он - серьезный мужик, зачем ему бабьи слезы... Продолжает тянуть его за руку, уже нерешительно и робко, видишь, Ванечка, лапка-то у тебя так и осталась, правда, Миша, так и осталась у него лапка-то... Миша бурчит. Дог двигает ушами, переминается с ноги на ногу. Старушка вздыхает. Видно, как ей хочется подождать хозяйку ее Вани, поговорить о том-о сем, о разных мелочах, грея душу себе в этот холодный день почти ничего не значащими словами и фразами - а что он сейчас кушает, где гуляете, ой, правда, да неужели... О чем ты с ней хочешь говорить, ну? Она путается в словах и жестах, и, отчаянно махнув рукой, уходит вслед за своим серьезным спутником. Оглядывается, обдает теплом взгляда огромную собаку, которую она одна - на всем свете - видит сейчас маленьким щеночком, у которого повреждена правая передняя лапа.

Мраморный дог продолжает смотреть на дверь, для него существует только одна Она. И он ждет.

Опускаю глаза в книгу, у меня там Сонми как раз выясняет, что загробная жизнь для фабриканток существует только в виде энергомыла. Буквы складываются в слова, слова - в предложения, но картинок не выходит, мысли мои слишком далеко от текста сегодня.

- А ты знаешь, что все это время охраняла мои вещи?

Поднимаю глаза от текста, щурюсь на свет. Тетка. Заходит мне за спину, ну... как заходит, я разворачиваюсь, конечно, забирает два пакета и стул.

- Спасибо тебе, я все успела, и в школу сбегать, и в садик, и борщ поела, а ты такая страшная, что к тебе никто и не подошел.

Знаю я, что страшная. Какие мысли, такая и я.

Не за что.

Сердце города

Лето уходит из Города, морской соленой водой облизывая городские ступени, плывет пена летних вечеров, протяжный долгий зной июльских дней, прозрачные платья легконогих девушек, загорелые плечи, стремительно тающее на солнце мороженое

И кажется, вот только что ты бежал-летел-спешил, скорее затолкаться в переполненную маршрутку, доехать до моря, оставляя позади недоделанные дела и нерешенные проблемы, отсекая их от себя - не сегодня, завтра, с новыми силами, обязательно, сегодня только я и ласковая плотная вечность, звенящая гулкая глубина, шорох гальки и солнечные лучи, простите меня, проблемы и заботы, я ненадолго, правда-правда... Успеть посидеть на камнях Херсонеса, послушать Лодью, поболтать со своими, поймать последний автобус из Ялты, ничего, высплюсь позже, какие наши годы...

Убираться в хостеле дважды и трижды за день, отвечать на бесчисленные вопросы по телефону и очно, слушать новые истории, рассказывать новые истории, становиться новой историей самому... А после работы бегом на пляж, да не на галечную Омегу, а на злые и черные колючие камни, потому что там открытое море и прохладный ветер, и часы показывают, если не врут, что два часа на поплавать в свое удовольствие у тебя есть, а потом будь добра, умница, бегом на остановку и домой, печатать свои распечатки и готовится к урокам, на это у тебя час с хвостиком, потому что после часа с хвостиком ты выбегаешь в холмы с зеленым рюкзаком за спиной, обедать в процессе подготовки, а спать как-нибудь сильно потом.

Проводить детей к дедушкам-бабушкам, и встретить их, повзрослевших, отъевшихся и загорелых. Ночевать в коридоре хостела на раскладушке, в окружении чужой обуви и надежд, выходя на работу через сутки после предыдущей смены, отвечать на ночные звонки - простите, прямо сейчас ничего нет, бронируйте, пожалуйста, заранее. К сожалению, не за что.

И вдруг, на середине очередного динамического разворота - лететь-бежать-успеть-жара - споткнуться взглядом о школьную ярмарку - белые передники, россыпь тетрадей. Коробки с ручками.

Отыскать и натянуть вечером теплую байковую кофту. Затопить эту ужасную печку, которая не стала топиться лучше от того, что крымские строители уронили в печную трубу молоток.

Посреди ночи проснуться для того, чтобы прикрыть балконную дверь и поглубже нырнуть в пуховое одеяло.

Неспешно пройти по парку, кружатся листья, ложась на зеленеющую траву, тени от деревьев ползут по земле, камень городских стен отдает накопленное за лето тепло.

Ты не можешь вернуться и остаться. Ты не можешь уйти и все переделать. Ты можешь только выбирать, в каком направлении ты будешь продолжать движение.

Сердце города замедляет ритм.

Утро города

Утром Город принадлежит голубям.

Неспешно разгуливают по холодным камням булыжных мостовых, пикируют с подоконников вниз, выворачивают головы мне вслед толстые важные сизые птицы.

Лететь по тенистым улицам, почти не касаясь серых камней - это не умение и не дар, это органическая необходимость, этот Город сам ложится под ноги дорогой,

течет булыжной рекой, поднимается к небу щербатыми ступенями лестниц, как не встать на Дорогу прямо в нем, как не потеряться, спрятаться, найти самого себя, взъерошенного и суматошного, в лабиринте городских улиц, на перекрестке времен и имен, садов и скверов, где-то посреди многочисленных оборон, нет, сдать нельзя, можно только убить или разбиться об эти серые камни насмерть. Нужно ли...

Замерев в тишине двора-колодца слушать и слышать время - вот оно сыплется монетами местной чеканки на камни Херсонеса, звенит горячими гильзами - не пройдут, нет, отстаивайте же... Потерявшийся Город, я нашла тебя. Никто не знает, что второй день я выхожу на балкон в самом твоем центре - ночь, фонари, отражения в стеклах витрин - и пою тебе колыбельную, мой хороший, сердце мое. Слушаю твое дыхание, грею руки в карманах куртки. Осенний ветер кружит листья на пустынных мостовых, летом здесь потоки людей, жара, солнце, смех, пестрые сарафаны, пляжные сумки через плечо. Осенью ты отдыхаешь, заворачиваешься в листву как в теплое одеяло из слов и снов. На Большой Морской варят глинтвейн, на Приморском бульваре молодежь натянула на себя пальто и завернулась в шерстяные шарфы, а это значит, что Его Величество Северный Ветер уже постучался в твои двери. Открывай, самое время.

Ты меня позвал, говорю я серым холодным камням, и мое дыхание врывается паром изо рта. Ты меня позвал, ты меня выбрал, кровь твоя позвала, я не могла иначе, я не могла не слышать. И я приехала, видишь вот, сразу вещи собрала и приехала, было безумно страшно и совершенно непонятно, как здесь жить, ты весь такой - сплошные зубы и когти, сплошные рваные раны и дробленные кости, распахнутое горячее сердце и благородный дух, мы одной крови и породы, Славный Мой. Нельзя иначе.

Утром Город принадлежит голубям. И мне.

Голос Города.

Под самое утро пришла тоска, без звонка и без стука пришла, бросила пиджак на спинку старого стула с одной ручкой, расположилась как у себя дома. Да кому ты нужен, улицы и арки, ступени и камни, они приезжают летом, шатаются радостными шумными толпами вдоль и поперек, бросают окурки в воду у причала, восхищаются белизной стен, ругают за грязь, выясняют, чей ты, грызут семечки и покупают горячую кукурузу на твоих пляжах.

Они уезжают осенью с первым дуновением твоего северного, оставляя за собой мусор на обочинах, бутылки на морском берегу и пустоту на улицах. Последнее, скалится тоска, кажись, страшнее всего, не? Попытался сделать вид, что не замечаю ее, занялся утренними делами.

Продул как следует дворы и закоулки старого города холодным ветром, выгнал пыль и грязь на главные улицы, там ее легче убирать. Пустил по булыжным мостовым жужжалки-машинки, они у меня совсем недавно появились, очень мне нравятся. Забавные такие, деловитые, неторопливо ползут по улицам, крутят желтые щетки, собирают в кучи осеннюю листву и пыль, запихивают их порциями в железный машинный рот, сыто урчат и ползут дальше. Труженицы мохнатые. Хорошо, что придумал.

Дотронулся прохладной ладонью до колоколов церкви, потек по темным предутренним улицам колокольным звоном, проверено, мин нет. Помню я тебя, молодого и зеленого командира взвода 370 саперного батальона 216 стрелковой дивизии Колю Ильина, сапер, говоришь ты, ошибается в жизни всего один раз, а я ошибаться вовсе не буду. Больше трехсот снарядов разминируешь со своим взводом, ни одного человека не потеряешь, сам уцелеешь, до сих пор жив, курилка. Уедешь. Уедешь, но не забудешь меня, часть сердца своего здесь оставишь.

Вздохнул глубоко, потянулся, поднял и опустил стену соленой морской воды у памятника затопленным кораблям. Гордая птица расправляет крылья над тем, что осталось от моего флота. Течет вода по плитам набережной стекает струйками в море. Силистрия, Уриил, Селафаил, Три Святителя и Варна, шуршит, перекатывая слова, морская галька глубоко на дне, это корабли такие, а фрегаты назывались Сизополь и Флора.

Мачты над водой, целый лес из мачт, поет морская пена, словно из меня в одну ночь вырос лес, вырос настоящий лес, поднялся над моей водой, зашелестел остатками парусов. Матросы, бубнят себе под нос холодные булыжники у подножия памятника, матросы, просоленные и продубленные всеми ветрами четырех сторон света, плакали как чайки над городом, расстреливая собственные корабли, плоть и кровь. Плакали, стреляли, и ушли на бастионы дальше город защищать, не могли иначе. Здесь никто иначе не может, ползет белая пена обратно в море. Учти, пожалуйста, девочка. Не готова свои корабли топить, нет навыка мины голыми руками из моих стен доставать, нечего и мечтать даже о том, чтобы поселиться здесь.

Выходит из дома в самом моем сердце, считает ступени и лестничные пролеты, показывает язык своему отражению в потемневшем зеркале на первом этаже, засовывает в уши наушники-втулки, ей так себя лучше слышно, себя и меня за одно. Делает шаг, второй, я бросаю ей под ноги ворох листьев и пускаю горсть солнечных зайчиков на стену. Улыбается в ответ, доброе утро, говорит, Город, сердце мое. И я тоже скучала. Никуда не уеду, где там мои корабли и твои мины...

И тоска уходит. Как будто и не было ее. Совсем.

Время города

Когда утро начинается с крепкого вареного кофе, это славно. Особенно, если это воскресное утро, на часах начало первого и к кофе прилагается одно пирожное южная ночь с желтыми звездочками. Тогда можно забраться на высокий стул в местной кофейне, жмурить глаза на весеннем солнышке, думать о целом выходном дне, который лежит сразу за порогом кофейни, давно лежит, только меня и дожидается, и слушать, что говорит Город

...Сегодня вышла на улицу и сразу поняла, что пахнет весной. Все осталось так же, как было зимой, зеленая трава по колено ( это летнее солнце ее выжжет под корень), солнце стоит высоко, небо высокое и прозрачное. Но воздух пахнет по-другому. Весной. Это официантка в кофейне, светлые волосы туго завязаны в высокий хвост, татуировка на запястье, солнечные часы.

Никак иначе не понять в этом Городе, думаю я, что зима ушла, и что сезон сменился. Снег бывает крайне редко и все стараются успеть слепить из него снеговик, поиграть в снежки и покататься на санках, потому что уже к обеду его смоет дождем. Никак не понять, совсем, только если выскочить ночью из огромного жаркого автобуса Ялта - Севастополь, и пробежать по широким булыжным улицам Города, распевая во все горло "Весна пришла! Сезон сменился!", размахивая при этом зеленым нарнийским знаменем, и потанцевать совсем немножко перед самым входом в подъезд. Никак иначе, смеюсь я в чашку, нет.

... А потом мы поехали к тете Тоне, ну знаешь, тетю Тоню, которая в деревне живет, и вот там мы с Васей ходили удить рыбу, поймали карасей каких-то мелких, я хотел их отнести домой, а Васька сказал, что это мелочь только кошкам на корм. Ну и отдали кошкам, что делать-то Только мне все равно очень понравилось на рыбалку ходить.

Мужчина напротив слушает мальчишку очень внимательно. Удивительно, думаю я, столько внимания собственному сыну, крови своей и плоти, наследию в вечности, обычно папы не могут себе такое позволить, поди ка ты. Не могут, потому что тратят весь свой ресурс, щедро тратят, сразу и без остатка, выращивая крикливого и требовательного маленького себя, меняя ему памперсы, купая его в ромашковой воде по вечерам после работы, поднимая себя за шиворот сквозь усталость и головную боль, когда у него, несмышленого, газики там или зубики. Заставляя себя, выкручивая себе все, что можно и уже нельзя, но очень нужно, выскакивая самым первым из электрички домой, чтобы подхватить его из коляски и подбросить в воздух, забывая о посиделках с друзьями, чтобы сводить его в детский парк на качели.

А потом присматриваюсь, глухая, и прислушиваюсь внимательнее, незрячая, да вот же, конечно, новые часы на запястье у мальчика, старого образца такие, не плоская черная таблеточка с цифрами, а настоящий циферблат, да и истории он рассказывает такие, какие рассказывают друзьям, что в другом городе живут, и с которыми торопишься быстрее поделиться, пока есть время, пока не нужно снова одному сквозь колючий и кусачий ветер. Рассказать как можно подробнее, сделать так, чтобы этот твой, единственный, вместе с тобой прожил насквозь то время, которое его с тобой рядом не было. Воскресный папа кивает и слушает очень внимательно, так же внимательно, как смотрит, стараясь запомнить картинкой изменившуюся осанку, вырос, малец, возмужал, поворот головы, новую складку у рта. Заметить, запомнить, унести с собой на донышке сердца, чтобы было потом о чем ходить на работу и жить вот эту единожды данную, да так несуразно повернувшуюся.

Вытягиваю из кармана новый ежедневник, старый бумажный кончился прошлым вечером, и я пошла утром за новым. Выбирать обложку для своего нового сезона - ни с чем не сравнимое удовольствие, особенно когда ты не особенно выбираешь, а скорее прислушиваешься к своей изменившейся тональности. Зеленые листья? Смешные нарисованные кошки? Разномастные домики с разноцветными дверями? Половодье Венеции? Ветер в пустыне? О нет, только не этот, последний. Хватит с нас пустошей напока. Перебираешь блокноты и толстые тетради, ищешь ту, что совпадет и зазвучит. И тут видишь - вот, да, она. Она. Густой розоватый туман меж сосен, желтые солнечные всплески в низинах. Ух... Вот это да... О чем будет этот сезон, вот интересно.

Бабушка просит милостыню, на бабушке норковая шуба до самых пяток. Две тетеньки хохочут у кассы, выбирают кофе, потряхивают локонами, взмахивают искусственными ресницами и ловко цепляют мелочь нарощенными ногтями со стразами. Через площадь идут два монаха в черных рясах в пол, на спинах рюкзаки, оживленно переговариваются и размахивают руками. Женщина напротив продает букеты ландышей, ландыши нужны, чтобы купить детям еды, дети ждут ее дома, надеются, поэтому она стоит с цветами даже когда начинает сыпать колючий ледяной дождь. Ландышей жаль, они редкие и живые, но детей жаль тоже. В горшках в следующий раз продавай, пожалуйста, говорю я тихо. Часы на Матросском клубе сходят с ума, показывая разное время - с одной стороны башни часы убегают на час в перед, с другой - отстают на час пятьдесят, все-таки, осторожнее надо весну танцевать, и два добровольца-часовщика забираются на башню и приводят их в порядок - протирают и сушат механизм, ставят настоящее время. Уличный кот греется на солнышке, уличному коту отдали кусок куриной копченой ноги и утеплили коробку-домик байковый детским одеяльцем. Прямо на соседней улице разбивает соленую воду о холодные ступени прозрачное серое море. Того и жди, сейчас появится из-за угла фавн Тумнус с зонтиком и шарфом, и никто даже не удивится ему.

Вы падаете каплями с неба, говорит Лев. Когда вас становится достаточно много, вы меняете русла рек.

Да, именно так, говорю я, и ставлю пустую кофейную чашку на стол.

Вы-дох-ной

Когда утром ты открываешь глаза и первое, что видишь - это огромное небо над красными островерхими крышами, в доме звенит тишина на которую никто не покушается - ни пестрый кот Будильник со своим ежеутренним "Мяма, ням-ням", ни будильник телефонный, ты понимаешь, что у тебя сегодня настал вы-дох-ной

Выдохной - это такое специальный день, когда ты выдыхаешь. Хорошо бы, конечно, организовать свою жизнь так, чтобы жить и не задыхаться вовсе, но пока никак не получается, поэтому все, вы-дох-ной, бобер. А то лопнешь.

Мозги: Отлично! Выходной! Успеем и кашу сварить, и в поликлинику сгонять, и в Росреестр зайти, и мяса купить, и борщ из этого мяса изготовить.

Сердце: Ой, класс! А давайте еще к морьку прогуляемся?

Мозги: Мяса надо купить на борщ, в центре нет нормального мяса, надо ехать куда-нибудь.

Сердце: Мы ненадолго, только одним глазком. Пожалуйста.

Желудок: Я шаурму хочу, давайте купим?

Сердце: А давайте! И имбирного чая еще в большой бумажной кружке. Они туда мед кладут. И мяту.

Мозги: Борщ! Мясо! Дети! Какой, к лешему, чай, дома заварки нет, что ли...

Сердце (мечтательно): Стоять потом на ступенях, смотреть на морько, слушать Город и греть ладони о чашку...

Желудок: И шаурму! Ням!

Сердце: А давайте еще посмотрим как кораблик уплывает?

Мозги: Который кораблик? Этот?! Это катер! Рейсовый! На Северную! Каждые 20 минут ходит же, сто тыщ раз ездили, городской транспорт такой, 20 рублей проезд.

Сердце: О... А давайте прокатимся?

Мозги: А мя... Ооооо!!!! (отключаются)

А потом ты варишь в большой белой кастрюле (домики и маки) мясо для борща одной рукой, набираешь текст в ноутбуке второй, и быстро записываешь в блокнот тут же возникающий параллельный третьей.

Когда вечером ты закрываешь глаза и последнее, что видишь - это нарциссы на окне и разливающийся над крышами домов закат, и слышишь как хрустят, выгибаясь, кости - это приживаются твои новые истины, и теперь для этого у них есть воздух, ты понимаешь, что твой вы-дох-ной удался.

Песня города

ты, главное, возвращайся. Согреваю камни булыжной мостовой, знаю, ты любишь теплые. Касаешься их ладонью, и мне хочется мурлыкать в ответ. Вот и мурлычу, надеюсь, ты слышишь.

Я храню так много сказок, моя хорошая, и ты - одна из них. Тебя я храню тоже, веришь? Билет заранее бери, чтобы точно. И чтобы не стоя

Обязательно возьму, говорю, и ныряю глубже. Может быть, ничего в жизни не умею так же хорошо, как это - нырять очень глубоко, до звона в ушах. Выныривать умею чуть хуже, улыбаюсь я. Ухожу с головой в глубину улиц, в пену цветущего миндаля и яблонь, в говор прохожих, в звон троллейбусов. Бегут по проводам весенние радостные нотки, раскрашивают лица людей во все цвета радуги. Ныряю в глубину смыслов и историй, в твои культурные слои, проходя их слой за слоем, теплый за холодным, мутный за кристально чистым. Мне все-привсе интересно – и про татарскую деревушку Ахтиар, и про озорного шотландца Федора Макензи, и про отважного флигель-адъютанта Казарского, и про падающих в море с лошадьми и пролетками лихих извозчиков, которые проскакивали под аркой Графской пристани так часто, что там пришлось делать колонны. Потомки этих извозчиков оседлали местные топики и тоже все проскакивают, да.

Мне не страшно ждать до полуночи и боя часов, я и без этого знаю, что ты вернешься. Апокрифы апокрифами, архетипы архетипами, но вы - самые смелые из вас - всегда хотите знать, какая сущность живет под маской прекрасного принца, впрочем, сегодня я не об этом. Когда ты уезжаешь, я беспокоюсь. Там в горах, я знаю, есть совершенно бестолковые водители. Они и ПДД ни разу не читали, как такое читать, если никто не заставит, так просто… мерзкое из Российского ПДД чтиво на ночь, что ни говори... А еще в Ялте есть родные хорошие люди. Но я знаю, что ты моя. Поэтому ты всегда возвращаешься.

Именно поэтому и возвращаюсь, да, заворачиваю синие джинсы по самое колено я. Именно поэтому, иначе и незачем, делаю шаг в ледяную весеннюю воду, щиколотки обжигает бесконечность остывшего за зиму моря, я морщу нос и шагаю глубже. Если мы сотворены по Его образу и подобию, говорю я, заглядывая в воду и разворачивая иссиня-черные за спиной, то находить безопасность под крыльями - это не метафора и не фантастика. А самая что ни на есть реальность. По крайней мере, сейчас.

Мое сердце меняет людей, возвращая каждому его сущность, говорит Город. Всего-то и дел, что посмотреть в глаза тому существу, которое с любопытством станет разглядывать тебя из зеркала воды.

И не испугаться.

Осень города

Осенью город становится прозрачным.

С платанов облетают листья, растет новая зеленая трава, воздух холоден, солнце устало от летней жары и наполняет пространство между деревьями топленым золотом.

Бегу утром на работу и удивляюсь - до чего в городе много света.

Навстречу спешат стайки школьников, батюшка в рясе и с рюкзаком, двое взъерошенных подростков в мантиях ( кажется, так называются эти свитера с длинной полой), смеются, кутаются в шарфы, шутка ли - все время +40, и тут на тебе, рубильник вниз, в положение "лето выкл".

Улыбаюсь отражению в витрине, машу рукой манекену Соне, сегодня она раскрасавица, в красных штанишках и кофточке, каштановый парик задорно завивается, и Соня явно радуется наступающему дню. Хорошо, думаю я, наверно, вот так, любить свою работу - стоять в лучах холодного осеннего солнца, разглядывать проходящих мимо людей, улыбаться ветру с моря, набережная совсем рядом.

Одного не хватает - выйти вечером после работы, тряхнуть кудряшками и пойти пить кофе с круассаном в кафешке на Лазарева, да угнездиться за уличным столиком, поднять воротник пальто, чтобы никто не заметил пластиковой хитрой улыбки, греть тонкие пальцы о кружку с кофе и придумывать себе всякие истории о людях, которые спешили сегодня мимо, останавливались, разглядывали мои одежки, показывали пальцем на ценники, примеривали мысленно на себя, а одна не стала ничего разглядывать, на бегу в глаза заглянула, хмыкнула и дальше побежала, даже страшновато стало, вдруг догадалась, хотя с чего бы...

Любить сильнее всего, бояться больше всех

Проснуться в теле чужой тетки. Наорать на детей, приготовить ненавистному мужу яичницу с подгоревшим луком. Накрасить ресницы черным с комками, выпуча глаза и раззявив рот. Напялить на кургузое тело блескучую кофту с воланами, втиснуть ноги в тесные капроновые со стрелками, ругнуться матом, замазать дырку розовым для ногтей, чтобы не шла дальше. Ехать в маршрутке на ненавистную - сплетничать обо всем отделе, красить в жирный розовый губы, забывшие как свистеть и целоваться.

Напрочь выкинуть из памяти море, яблочный запах, дороги, Город, песни и кофе. Оказаться в том месте, где я не слышу Льва, сколько ни ору. Где нет ничего, кроме этого вот - маршруток, воланов, розовой помады, сплетен и тошнотворной повседневной одинаковости буден.

Этого только, больше ничего. Только этого.

Встать рано утром, улыбнуться серым теням за окном - далеким деревьям и близким домам. Открыть балконную дверь, впустить в дом свежий ветер с моря. Заварить крепкий кофе прямо в термокружку, закутаться в плед, ноги засунуть в теплые тапочки и выйти на балкон встречать тягучий рассвет. Смотреть, как утро приходит в Город, который люблю и из которого никогда. Не хочу. Никуда. Сбежать.

Знаешь, что это значит - оказаться в том месте, откуда не хочешь сбежать? Встать в пустое место собой, как встает потерянный кусок мозаики на свое место - голубым к голубому, черным по черному, красным - ровно в оттенок алого.

Так вот, встать утром, выйти на балкон встречать солнце, смотреть на море, на подводные лодки, а потом вернуться на теплую кухню, ту самую, где пахнет чистотой и корицей, печь сырники и смотреть на крыши домов и лениво карабкающееся по разбитым ступеням солнце. Слушать тишину, засовывать горячие сырники в холодную сметану, сыпать сверх всякой меры на эту прелесть корицу, запивать горячим кофе, и понимать что да, несомненно, жизнь удалась.

Слушать любимую музыку. Разыскать пыльные кисточки в коробке на балконе, вытащить морскую гальку и сесть рисовать - зимний лес, фонарь, разноцветный ветер. Маяк, осенний лист.

Забраться в кресло с ногами, обедать гренками с сыром и жареными помидорами. Написать-таки текст, что давным-давно покалывает язык и не сфальшивить ни на одном слове. Не знать, чем он закончится, не знать, где вздохнет полной грудью и начнет жить сам, а ты только что и успеешь, что догонять его по его же следам, быстрее, еще быстрее, уйдет.

Отправиться бродить по вечернему Городу, сидеть в любимой кафешке над кучей бумаг и разламывать вилкой любимое пирожное.

Прощаться с солнцем на закате, топить пыльные остатки горя в остывающем море, сидеть допоздна на ступенях, танцевать в тишине на истертых древних плитах. Вернуться домой в потемках - уставшей и загоревшей, радостной и полной до краев. Быть собой.

Только это, больше ничего. Больше всего на свете, да.

Ступени города

Прихожу сюда, когда случаются мутные дни, потолок тяжелее северного низкого неба, стены давят своей железобетонной убедительностью: бестолковая дура, никакого Внемирья нет, твой Лев - выдумка чистой воды, есть только материальное здесь и сейчас, вот тебе на плечо мешок с твоими проблемами, вот тебе на ноги пыль всех твоих не пройденных дорог, вот тебе - контрольным в голову - пара острых мыслей о ловле душ и овеществленных иллюзиях, не споткнись смотри

Летом здесь полным-полно разной живности: валяются на бетоне ленивые тюлени-тетки, лица закрыты газетами. Грузно сидят пингвины-мужики с пивными животами, плюют семечки в бумажные пакеты. Визжат загорелые обезьянки-дети, с гоготом летят со ступенек в воду отчаянно матерящиеся бабуины-подростки.

Прихожу вечером - нырять в прогретой жарким солнцем воде и любоваться на закат, или рано утром, когда пляж оккупируют бодрые офицерские жены. Поплавать удается не всегда, леди медленно плывут стройными густыми колоннами вдоль набережной туда и обратно, громко обсуждая рецепты абрикосового варенья, увольнение секретарши Ирочки и политические события в стране. Уворачиваться от морских бабушек, а тем более слушать их разговоры - удовольствие более чем сомнительное, уплываю к буйкам говорить с морем и слушать себя.

Прихожу сюда, когда случаются прозрачные дни, когда отчетливо вижу, что происходит и почти физически чувствую дыхание Льва за спиной. Все дороги разом бросаются под ноги, и я смеюсь, потому что все они ведут домой, в тот дом, который нельзя ни продать, ни потерять, так что какая разница, какой из них возвращаться. Никакой разницы нет, точно, насколько высоки те горы и насколько ничтожно мое горчичное зерно, потому что Лев - это Лев, и я - тоже Лев, только пока маленький и бестолковый, но это ж ерунда, временно и несомненно поправимо.

Зимой здесь почти никого нет, редкие парочки прогуливаются вдоль воды, намотав на себя все, что нашлось теплого в доме. Без толку, Северному ветру любая теплая одежка по зубам. Моя тоже, кстати, запасаюсь термосом сладкого чая.

Море булькает и курлычет в самом низу холодных ступеней. Волны играют в салочки, смеются и толкают друг друга в гладкие скользкие бока.

Сегодня хороший день. Успеваю поймать уходящее за горизонт солнце, несу с собой батон для уток и чаек. Достаю из кармана синий мел, рисую на ступенях слово "Вечность". Волны слизывают крупные буквы. Какой, интересно, у вечности вкус, и нравится ли этот вкус морю. Наверно, черничный. Или мятный.

Пишу, а они замерли на холодных серых камнях друг напротив друга, как хан Ахмет напротив Ивана Третьего, смеюсь себе в шарф, и случайно цепляю кусок чужого разговора.

- Вокруг тебя все время какие-то мальчики. Постоянно - тихо говорит он, медленно сжимает руки в каменные кулаки, - постоянно, то один, то другой.

- Это все потому, что ты... - еще тише говорит она, заводит руки за спину и раскрывает ладони, выворачивая себя ими наизнанку, - потому что тебя нет, потому что с тобой...

- Сколько времени бы ни прошло, где бы мы ни были, в каком городе ни жили, ты всегда ищешь себе мальчиков...

- потому что с тобой пусто и холодно, безумно пусто и постоянно холодно, так холодно, как будто между нами тысячи тысяч ледяных километров мертвой арктической пустыни, и никогда не пройти, не добраться, не докричаться, так, как будто, - говорит она, и шепот сбивается на еле слышное шевеление губ, - как будто нет тебя здесь, ни для кого нет, как будто между нами не то что стена даже...

- все время, - говорит он и прикрывает на секунду глаза, - а ты не хотела бы просто попробовать...

- а сотни этих чертовых стен, и каждая из многовекового льда, вот чем ты себя окружил, не докричаться, не дозваться , не допроситься от тебя простого человеческого тепла твоего сердца, защита на защите, пустота в тяжелой гулкой пустоте, а я бы так хотела...

- найти меня.

- найти тебя.

Никакой не черничный, решаю я. И не мятный даже. У моря и у вечности одинаковый вкус, точно. Оно никогда не узнает.