Голос

Глава 1

«Мама приглядывает за тобой, медвежонок».

Бабушка часто любила это повторять.

Теду было шесть, когда мать внезапно забрал агрессивный рак и за каких-то полгода та затухла, словно свечка. На похоронах все сочувственно ворковали над дедушкой и бабушкой, неискренне выражали соболезнования, а на мальчишку, оставшегося круглым сиротой, старались не обращать внимания. Не знали, как обращаться с ребенком в столь нежном возрасте. Он в тот день, забившись в угол гостиной, успокаивал себя мыслью, что мама смотрит на него, сидя на мягком облаке. Или не на облаке вовсе, может она приглядывала за ним из великолепного райского сада. Мама ушла в пасмурном октябре, а вот куда именно наверняка он не знал. Теду слишком рано пришлось задуматься о том, в какое место попадают люди после смерти.

Лет в восемь в моменты, когда накрывала внезапная тоска и на плечи давило одиночество, Тед жался к бабушке, а та неизменно повторяла: «мама приглядывает за тобой, медвежонок». Тогда он еще верил в это. И продолжал это делать даже в двенадцать, когда с приходом подростковой эры переставал ждать Санту на Рождество и искать яйца, оставленные Пасхальным кроликом. Тед держался за сакральную мысль, хоть и понимал уже тогда, что толку в этом никакого. А потом он вырос и бабушкины слова внезапно утратили всякую силу.

В шестнадцать лет воспоминания о матери начали блекнуть и покрываться пылью. Тед жил дальше, оставляя болезненное прошлое в прошлом.

***

На дворе снова октябрь. Тед намеренно пропускает очередную годовщину и нагло врет, что его задержали на тренировке по футболу. Сам он до позднего вечера шляется в компании Нила и Чарли и размышляет о том, в кого следует нарядиться на грядущий Хэллоуин. Выбор падает на Лигу Справедливости. Чтобы не выглядеть жалко, для иллюзии массовости они приглашают Энди и Боба. Нил шутит, что костюм Чудо-Женщины должен надеть именно Тед.

— Ты среди нас самый смазливый, медвежонок, — смеется он, обнажая щербатый забор передних зубов. Из-за того, что тот часто пренебрегает элементарной гигиеной, забор ко всему прочему еще и отвратительного желтого цвета.

Тед отвечает ему средним пальцем и выбирает костюм Бэтмена. Чудо-Женщиной становится Элисон – девушка Чарли, которую тот по невероятному стечению обстоятельств уговорил присоединиться. Сам он довольствуется образом Зеленого фонаря, Энди отбирает из-под носа Боба Флэша и вынуждает по остаточному принципу нехотя примерять на себя роль Аквамена. Нил на правах главного в их банде отхватывает Супермена. На это Тед досадливо хмыкает про себя: «еще бы». Он самый старший в компании, ему на полгода раньше остальных исполнилось семнадцать, а в этом возрасте любая незначительная разница кажется глобальной.

Тридцать первого числа они встречаются под старым дубом на окраине города (так проще охватить каждый дом), костюмы, как и предполагалось, выглядят крайне нелепо, но всем, в общем-то, наплевать. В их скромном пригороде на притязательность не хватает места и возможностей. Разживаться сладким решаются по парам: делятся произвольно, кроме Элисон с Чарли, и в пару Теду, как назло, достается Нил.

— Встречаемся на этом же месте в полночь. Делим все пополам. Леденцы лучше сразу выкидывайте, сюда эту дрянь не приносите.

— А я люблю леденцы, — рассеянно мямлит Боб, поправляя на голове колючий парик.

— Ну вот и жри их вместо нормальных конфет, боров, — ощеривается в гадкой улыбке Нил.

Боб, покрывшись красными пятнами от стыда, замолкает. На том все и расходятся. Тед обреченно волочится за новым напарником вниз по склону, смутно подозревая, что компания щербатого Супермена его до добра не доведет.

В то время как остальные ребята мигом растворяются среди разношерстной костюмированной толпы, Нил уверенно шагает прочь от освещенных гирляндами улиц, вздымая красными супергеройскими сапогами опавшую листву. Праздник мигом остается где-то позади, напоминая о себе лишь отдаленным гулом и сочными ярко-оранжевыми всполохами света на горизонте. Тед раскусывает план друга еще на полпути, ведь за прошедшие несколько лет отлично выучил эту дорогу – ту, что ведет к городскому кладбищу.

Нил замирает у изъеденных коррозией старых ворот. Те давно уже покосились и держатся теперь лишь за счет друг друга: одна створка подпирает другую, словно они попросту устали нести службу и, обессилев, готовы вот-вот упасть на землю. За острыми пиками забора будто бы зубы хтонического монстра из земли выпирают надгробия. Днем это место не кажется таким уж устрашающим: Тед помнит его как обитель бесконечной скорби и меланхолии, обитель, в которой тишина висит по-особенному плотной завесой, пожирая звуки чужих утрат. Ночью же, особенно пасмурной, как сегодня, один взгляд на владения мертвых пускает по позвоночнику волну холода. Живым в такую пору здесь явно не место.

Нил выглядит едва ли обеспокоенным. Он ловко дергает за один из зубцов старого забора, и тот без всякой натуги поддается, отламываясь в тех местах, где на славу потрудилась ржавчина.

— На том конце дом старухи Мэрроуз, — добытой пикой он указывает на противоположную сторону кладбища, — она всегда щедро отсыпает, потому что до нее мало кто доходит. Можно сорвать джек-пот.

— До нее далеко тащиться, — справедливо возражает Тед, — в обход не меньше часа.

— Ну, есть и короткий путь…

Нил коварно скалится и внезапно предлагает пройти напрямик за смятую, засаленную десятку. В ответ на поджатые в сомнении губы и задумчивое молчание он издевательски заключает:

— Ты ссыкло, Тедди.

— Сам ты ссыкло.

— Ну так докажи! Пройди через кладбище!

— Сам бери да иди.

— Размазня.

— Пошел ты.

Всю свою жизнь Тед считал, что на понт его взять невозможно. Но вот он здесь, стоит напротив входа на кладбище, дешево продаваясь на провокаторское «ссыкло». По-хорошему стоило бы развернуться и пойти обратно в город, ориентируясь на свет и музыку. Стоило бы сказать, что Нил полный кретин и на этом закончить их общение, ведь из года в год дружба с этим придурком тащила Теда на дно, а все его шутки и придирки вызывали только желание хорошенько вмазать по его надменной роже. Но какое-то паскудное, раздражающее чувство внутри гнусно подмывает согласиться. Тед едва ли рискует чем-то, кроме потраченного времени: он хорошо знает это место и пасовать лишь из чувства страха считает идиотизмом.

«Ладно, отошью Нила в конце вечера, когда поделим добычу», вертится в голове успокаивающая мысль, «думаю, никто не будет возражать, если он свалит из нашей компании». Смирившись с предстоящей прогулкой, Тед тяжело вздыхает:

— По рукам.

— Так-то лучше, — Нил ободряюще хлопает его по спине, выбивая из легких остатки кислорода, — а я пойду в обход.

«Ну, и кто из нас ссыкло?», с раздражением вертится на языке, когда Тед пролезает сквозь дыру, образовавшуюся на месте оторванной Нилом пики, и неосторожно раздирает об острый край забора черный, полиэстровый плащ.

— Встретимся на той стороне, — бросает он на прощание и, крепче перехватив в руке ведерко для сладостей, смело шагает в гуталиновый мрак.

Совсем некстати приходит понимание, что телефон он оставил дома, а фонарик и вовсе не планировал брать с собой. Тед чертыхается, бесполезно хлопая себя по карманам. И вот на это он подписался ради вонючей десятки?

«Что ж, видимо, придется справляться по памяти».

Тед, прищурившись, бредет сквозь каменные утесы памятников в поисках знакомой тропинки. Если встать на нее и долго идти прямо, обязательно упрешься в крохотную часовенку со статуей плаксивого ангела на входе. Она ему, к слову, никогда не нравилась: серое, испещренное трещинами-морщинами лицо застыло навеки в выражении бесконечной скорби. В день похорон матери шел дождь и по щекам ангела катились настоящие слезы, а Тед, глядя на это, недоумевал – зачем теперь плакать, если человек уже мертв?

Часовня стоит ровно посередине и служит прекрасным ориентиром для заплутавших посетителей. Каменный крест, оформляющий острую башенку на крыше, при должном освещении можно заметить со всех концов кладбища, с любой низменности и возвышенности, но сегодня, в безлунную, пугающую ночь, спасительный маяк тонет в беспросветном мраке, и как ни пытается Тед его отыскать, ничего не выходит.

Разорванные полы плаща бесшумно касаются памятников, осторожно оглаживая холодный монолит. Кладбищенскую тишину нарушает мерзкое чавканье влажной земли под ногами, перекличка воронья где-то вдалеке и шорох срывающихся с веток от неосторожных порывов ветра листьев. Собственное дыхание кажется настолько громким, что начинает закладывать уши. Тед бы солгал, если бы сказал, что ему ничуть не страшно. Напротив, наедине с самим собой, он честно признает, что ночью хорошо знакомое ему место чудится пропастью бесконечного мрака и ужаса, и от этого все волосы на теле мигом встают дыбом, а коленки внезапно начинают подгибаться.

Где-то неподалеку раздается громкий треск ломающейся ветки. Резкий звук поднимает из глубин грудной клетки первобытный ужас и велит бежать, не разбирая дороги. Тед несется сквозь плотный мрак так быстро, как только позволяет влажная, размягченная целым месяцем ливней земля под ногами. Кроссовки предательски вязнут в грязи и вырывать их из жижи приходится силой. В какой-то момент из ниоткуда вырастает крючковатый корень лиственницы и как некстати попадается под ногу, роняя тело в ворох перегнивающих листьев. Из груди вырывается воздух, ведерко для конфет откатывается к безымянной могиле, поросшей густым плющом.

Тед, гулко охнув, переваливается на спину и часто дышит. Ну какой же кретин! Испугался сломавшейся ветки. Ведь это могло быть буквально что угодно! Хоть тот же Нил, который решил самым паскудным образом подшутить над ним. Колени и ладони саднит от резкого удара о землю. Стряхивая мелкую каменную крошку с ободранных рук, Тед снова чертыхается. Досада так и рвется наружу, и он, что есть мочи, зло отпинывает дешевое пластмассовое ведерко в виде тыквы куда-то в темноту.

Оглядевшись, Тед приходит к неутешительному выводу – он потерялся. Из-за какой-то дурацкой ветки ему грозит теперь полночи бродить в одиночестве по старому, пугающему кладбищу в надежде отыскать выход. На помощь звать бесполезно, крики его услышат разве что вороны да мертвецы. От мысли о последних по коже ползут мурашки. Тед с тяжелым вздохом наваливается на чье-то надгробие и сползает обратно на землю. В окружении безмолвных могил как-то по-особенному больно в сердце вонзается чувство одиночества.

— Медвежонок Тедди.

Он вскидывается, озирается по сторонам, затаив дыхание. Ему не послышалось, точно не послышалось. Чьей-то тихий голос позвал его по имени. Голос, который он не слышал почти одинадцать лет. Голос, который он похоронил в своей памяти и не надеялся больше услышать.

— Мам, это ты?

Вслух эта мысль кажется Теду еще более глупой, чем она звучала в голове. Ее давно нет, а ему просто мерещится. Кладбищенская атмосфера слишком пагубно на него влияет.

— Идем, медвежонок.

От макушки к пяткам скатывается озноб. Кто-то и правда настойчиво зовет его из темноты. Глаза подслеповато щурятся и пытаются разыскать источник звука, но, спотыкаясь о мрак, ничего не находят. Кажется, будто мамин голос просто висит в воздухе бестелесным духом и все продолжает с мягкой настойчивостью повторять:

— Идем. Идем скорее.

Тед вскакивает на ноги и безропотно двигается ему навстречу, но чем ближе он пытается подобраться, тем дальше звук ускользает от него. Приходится срываться на бег, чтобы нагнать. Отчаянное желание схватиться за него, будто голос осязаем, затмевает все прочие мысли.

— Мама! — кричит Тед, протягивая руку во мрак, — подожди меня, мама!

На ее похоронах он не плакал, просто сидел в упрямом молчании и ждал – ждал, что весь этот спектакль с гробом и поминками закончится и мать вернется домой. Он не плакал и спустя месяц, когда стало, наконец, понятно, что она ушла навсегда. И спустя год не проронил ни единой слезинки, складывая на ее могилу две красные розы. Тогда казалось, что с ее смертью что-то умерло и в нем самом, что вместе с ее телом похоронили и его эмоции. Со временем Тед, конечно, заново научился радоваться и грустить, бояться, смеяться, но плакать… Плакать у него не получалось.

— Да постой же ты! — выбиваясь из сил, отчаянно молит Тед.

А голос ускользает все дальше и дальше, в пустоту, в черноту ночи. Подкатывает отдышка, рот наполняется вязкой слюной, а в горле ржавчиной расползается першение. Ноги того и гляди снова подогнутся, и он опять рухнет в грязь, на сей раз сдирая колени до крови. Тед не видит дороги, просто идет вслед за голосом, пока тот внезапно не обрывается на полуслове. В миг становится так тихо, что уши начинают различать гулкие удары сердца в груди.

Свет. Впервые за долгое время глаза начинают улавливать расплывчатые кружки света. Приглядевшись, Тед с изумлением понимает, что вдали яркими точками горит дом старухи Мэрроуз. Каким-то непостижимым образом он добрался до конца кладбища, упираясь в острые пики старой изгороди.

— Мама приглядывает за тобой, медвежонок.

Тед оглядывается, но никого в кромешной тьме так и не находит. Голоса он тоже больше не слышит, только его эхо резонирует где-то в глубине души.

***

Нил добирается до заветного дома немногим позже самого Теда. Окинув оценивающим взглядом друга, тот в удивлении присвистывает: плащ разодран, большая часть костюма покрыта толстым слоем кладбищенской земли, на ладонях содрана кожа, на лбу наливается свежий синяк.

— А конфеты где, приятель? — интересуется Нил, побрякивая короткими обкусанными ногтями по своему ведерку в виде черепа.

— Знаешь что, приятель? — стирая с лица остатки грязи и предательские дорожки слез, тянет Тед, — пошел ты со своими конфетами.