Сергей Звонарев

Голодные волки в сером тумане

Глава 1. Западня

Туман начинался от середины супермаркета, застилая дальнюю от входа часть торгового зала. Герман сложил в корзину килограмм картошки, три огурца с пупырышками и столько же помидоров – хватит надолго, в свои восемьдесят Маргарита овощей ела мало. Молоко и яйца выложили недалеко от кассы, с ними проблем не будет. А вот раздел бакалеи, где нужно взять пшеничный хлеб с отрубями и мини-сушки с маком, которые Маргарита обожала потихоньку сосать с чаем, скрылся как раз там, в сером тумане.

Туман этот был персональным адом Германа – вон, только что женщина с ребенком вышла из него, ничего не заметив. Снова Герман подумал, что клубящаяся в проходе серая пелена не более, чем плод воображения, надо лишь сделать усилие, сжать волю в кулак, и она исчезнет. Он задрал рукав рубашки: не пропал ли укус пониже локтя, след недавней попытки убедить себя в том же? Нет – овальная, по размеру волчьей пасти, цепочка бурых пятен никуда не делась. А может, это была собака, – ну, та, брехливая из второго подъезда, с которой гуляли без намордника? Собака, а ты про нее забыл. Просто провал в памяти, бывает же!

«Пятерочку» эту Герман знал, как свои пять пальцев, потому что последние дни покупал продукты только здесь – другие магазины оказались вне пределов доступного ему мира. Герман сразу решил, что до полок с хлебом не пойдет – скажет, что пшеничного с отрубями не было. Не страшно, в холодильнике у Маргариты есть упаковка. А вот сушки кончились – надо было взять больше в прошлый раз, когда туман еще не проник в магазин, да кто же знал? Но добыть надо: если лишить Маргариту привычного удовольствия, она расстроится, и тогда туман станет ближе.

«Может, все-таки заказать доставку?» — подумал он, пытаясь разглядеть, есть ли существа в тумане. Герман подозревал, что скоро другого варианта, кроме доставки, не останется. Но сдаваться просто так он не хотел. А вдруг именно здесь, в магазине, в знакомом месте, туман потеряет силу?

Закрыв глаза, Герман двинулся в серую пелену. Если не смотреть, может, ничего и не будет. Добравшись по памяти до нужной полки, он складывал в корзину все, что на ощупь напоминало пакет с сушками. Звуки стали тише, словно руки Германа шарили где-то далеко. Справа дохнуло прохладой с запахом гнили. Развернувшись, Герман двинулся назад. Идти стало тяжело, словно туман загустел. Гнилостная прохлада приблизилась, послышалось низкое рычание. Правую руку обожгло влажное касание. Сдерживая крик, Герман рванулся вперед. И тут же врезался во что-то мягкое, не удержавшись на ногах.

— Господи! Смотри, куда прешь!

Это была грузная продавщица, готовая врезать нахалу, судя по выражению ее крупного лица. Рядом стояла тележка с товаром. Остатки тумана таяли на глазах, уползая вглубь прохода. Оттуда донеслось рычание, но как бы издалека.

Если бы продавщица оказалась более тщедушной, они бы грохнулись на пол, а так в падении Герман как бы обнял женщину за широкую талию, еще и припав на колено. Корзинку не удержал, и ее содержимое вывалилось на пол. Хорошо, что яйца пока не взял, мелькнула мысль.

— Простите, пожалуйста, — пробормотал Герман, поднимаясь, — споткнулся… сейчас все соберу.

Слава богу, среди упаковок с пряниками, печеньем и сдобными сухарями валялись две пачки сушек «малютка» – тех самых, с маком. Герман, собрав корзину, двинулся за молоком и яйцами. Оглянулся – серая пелена по-прежнему скрывала половину зала. Придя в себя, он заплатил за покупки и вышел прочь.

Маргарита жила на последнем этаже кирпичной пятиэтажки. Такие же дома – красные коробки с серыми двускатными крышами – виделись из окна ее квартиры. «Пятерочка», из которой пришел Герман, занимала первый этаж одной из них. Бульвар, шедший между рядами домов, упирался в сквер с неработающим фонтаном, окруженным скамейками.

Все это Маргарита видела из окна или помнила с тех времен, когда еще выходила на улицу, и поэтому этот мир был доступен Герману. А за его пределами простирался серый туман, где бродили голодные волки. И сам Герман жил – если это можно назвать жизнью, – только потому, что Маргарита вспомнила о нем в нужный момент.

Они пили чай с сушками, сидя на кухне у окна. Герман, как обычно, рассказывал, что происходит на улице, пытаясь оживить слабеющую память Маргариты – если повезет, следующий поход в «Пятерочку» пройдет легче. Но, даже побеждая в отдельной битве с забвением, войну в целом Герман проигрывал, его мир постоянно сужался, а серый туман с каждым днем становился ближе. Сама же Маргарита скоро принималась говорить о своем сыне, погибшим много лет назад, и о том, как Герман напоминает его. Постукивая ходунками, Маргарита добиралась до книжного шкафа и доставала увесистые фотоальбомы разного размера, все с кожаными переплетами. Их просмотр давно превратился в ежедневный ритуал, с каждым разом обраставший новыми подробностями. Продлевая то внешнее сходство, что наблюдалось между Германом и ее сыном, в область душевных качеств, Маргарита начинала рассуждать, как было бы здорово, если бы они были знакомы, хотя почти полувековая пропасть, разделявшая жизни молодых людей, делала это совершенно невозможным. Герман время от времени поддакивал, досадуя на то, что локации поблекших фото Маргарита помнит куда лучше зала «Пятерочки», где сегодня он добывал для нее пропитание и лакомства. От этих альбомов, сладко пахнущих старой бумагой, Маргарита словно пьянела, язык ее развязывался, и она вспоминала, как спасла Германа – думая, наверно, о том, как могла бы спасти сына. Вздыхая и сочувственно глядя на молодого человека, Маргарита говорила, что несчастная любовь – настоящий бич таких деликатных и чувствительных юношей, как Герман, что надо быть внимательнее друг к другу, спрашивать по-соседски, как дела, интересоваться, все ли в порядке – а то нынешнее поколение разбегается по квартирам, как сурки по норкам, и поговорить не с кем. «Вот что, если бы я в тот день прошла мимо?» — спрашивала она, и Герман послушно соглашался, что иначе случилась бы беда, хотя пройти мимо двери, из-за которой гремела включенная на всю мощь и поставленная на повтор «Nothing else matter» довольно сложно. Ключ у Маргариты был. Герман без чувств валялся на постели с пузырьком бурбитала, наполовину пустым, а на столе лежало патетическое письмо к предмету безответной любви, призванное вызвать запоздалое раскаяние. «Слава богу, скорая помощь сейчас приезжает быстро», — говорила Маргарита, и Герман снова соглашался, чувствуя, что дольше выносить ее общество он не в состоянии, хватит, на сегодня достаточно, спасибо большое за компанию и за чай, завтра я обязательно зайду, Маргарита Сергеевна.

III

За пару недель до того похода в «Пятерочку» Герман пришел в себя в больничной палате.Стыд – вот что чувствуешь после неудавшегося самоубийства.

Герману казалось, что его молчаливо осуждают все: санитарка, меняющая памперсы суицидникам, которых фиксировали ремнями на кроватях во избежание рецидива, медсестра, делавшая уколы, и, наконец, врач, пришедший вынести вердикт. Это был пожилой подтянутый человек с профессионально серьезным лицом. Звали его Старыгин Николай Иванович. Именно он и сообщил, что Герман побывал в состоянии клинической смерти.

— Ясно, — пробормотал тот, не зная, что сказать.

Врач пролистал карту и с любопытством глянул на пациента.

— Случай-то уникальный, — продолжил Николай Иванович. В его взгляде и тоне не было осуждения, — почти час ты висел на волоске. Ни дыхания, ни пульса, ни рефлексов. А потом вдруг все появилось. Невероятно. Никогда такого не видел, а я, молодой человек, повидал немало, можешь мне поверить.

Герман глуповато улыбнулся. Врач совершенно не собирался попрекать его необдуманным решением, и это было новым для молодого человека. Николая Ивановича больше занимало произошедшее после того, как парень закинулся таблетками, а не причины, по которым он это сделал.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил врач.

— Вроде нормально, — ответил Герман. На самом деле кое-что изменилось. Мир как бы немного поблек, и во всем, что он видел, появился серый оттенок. Так делают иногда в фильмах, чтобы создать нужное настроение – как правило, мрачное. Но говорить об этом Герман не стал, чтобы избежать ненужных вопросов. Прямо сейчас он больше всего хотел покинуть больницу.

— Нормально… — повторил Николай Иванович и хмыкнул, как бы сомневаясь в услышанном. Затем добавил: — Вам придется задержаться у нас, молодой человек. Надо провести полное обследование. Ваш случай уникален. Запомните, — повторил он, — вы уникум!

Поднявшись, Николай Иванович направился к выходу, и уже в дверях произнес с усмешкой в голосе:

— Так и скажите той девушке, из-за которой все случилось. Вы особенный. Думаю, ей это понравится.

Полное обследование заняло больше недели. Процедуры сменялись беседами с психиатром, а потом и с психотерапевтом. А еще Германа навестила мама. По ее словам, она была в командировке, когда все случилось, и примчалась, как только смогла. Мама работала заместителем начальника в большой конторе, зарабатывала хорошо, крутила интриги с коллегами и любила, чтобы ее звали только по имени, без отчества: Марина. Когда Герману исполнилось восемнадцать, она настояла, чтобы сын съехал из родного дома. Разумеется, для его же пользы: птенца надо вытолкнуть из гнезда, иначе не полетит. Впрочем, мама подкидывала денег, чтобы помочь полету. Герман подозревал, что на самом деле ей хватает общения на работе, и поэтому дома она хочет побыть одна. Ну, или привести того, кто нужен. Именно поэтому Германа и выставили.

— Я не буду ни о чем тебя спрашивать… — начала Марина с фразы, заготовленной заранее, но все-таки, к ее чести, сразу поняла, насколько казенно это звучит, смутилась и замолчала. Раньше подобными фразами она начинала разговор с сыном, когда ее вызывали в школу: «Я не могу понять только одного…» К выпускному классу этого «только одного» накопилось довольно много.

Марина подошла к Герману и села рядом, положив ладонь ему на руку. Поцелуи в их отношениях не практиковались.

— Как ты? — спросила Марина.

— Нормально, — привычно ответил Герман. За пределами материальных отношений мама умела проявлять родительскую любовь лишь одним способом – задавая кучу вопросов, причем не для решения проблемы, а чтобы посудачить о людях, вслух или про себя. Предвидя это – несмотря на сказанное Мариной с порога, – Герман сразу заявил:

— Мам, эту страницу я перевернул. Я осознал ошибку, такого больше не повторится. Расскажи лучше, как ты.

Марина смутилась: так решительно сын с ней никогда не говорил. Может, мелькнула мысль, это испытание пойдет ему на пользу. В конце концов, все, что не убивает, делает нас сильнее, вспомнилась расхожая цитата. Герман проявил должный интерес к ее рассказу, а разговор с врачом и психиатром окончательно укрепил Марину в мысли, что сын идет на поправку. Исполнив материнский долг, она с чистой совестью покинула палату. Но все же звонила каждый день, вплоть до выписки из больницы. Марина предложила приехать за ним на машине, чтобы отвезти домой, но Герман отказался: не стоит, мама, такси нынче дешево.

У подъезда Германа ждал волк.

Это был волк из тумана, но не такой, как те, голодные, готовые напасть в любой момент и которых он встретит позже, когда выйдет прогуляться. Этот был похож на человека – имел человеческое тело, лицо, носил человеческую одежду, освоил прямохождение, но все же оставался волком. Он сидел на скамейке, в шляпе и плаще, несмотря на теплую погоду, и был словно закутан в серую пелену. Герман установился на волка, чувствуя исходящую от него угрозу. Почему-то он знал, что волк ждет именно его.

— Что вам надо? — хрипло спросил Герман.

Тот натянуто улыбнулся. Улыбка волка выглядела гримасой – его лицо было лишь маской, скрывающей морду хищника. И тело его – с мощной, выпирающей грудью и непропорционально короткими руками и ногами, – несло отпечаток изначальной, волчьей природы.

«Бойся голодных волков в сером тумане. Как увидишь, беги. Запомни, парень: беги, что есть сил!»

Громкий, требовательный голос. Он как будто прозвучал сразу в голове, а не передался по воздуху. Герман удивленно застыл, а волк глядел на него, словно проверяя – дошло ли послание до адресата. Затем добавил обычным голосом, скрипучим и низким:

— Захочешь поговорить, приходи в сквер.

Не дожидаясь ответа, волк поднялся и пошел прочь. Герман глядел ему вслед. Волк шел будто моряк, долгие годы не ступавший по земле. Ему проще было бы на четвереньках, мелькнула мысль. Когда волк скрылся из виду, Герман почувствовал облегчение – встречаться с этим странным человеком (или существом?), и тем более задавать вопросы парень не собирался. И что это за странный голос прямо в голове, предупреждающий о волках в тумане? Последствия клинической смерти? Врач предупреждал о таком, с облегчением вспомнил Герман, наверное, в этом все дело. Ни тумана, ни волков Герман не видел – разве только сам этот человек у подъезда чем-то походил на серого хищника.

Парень встряхнулся, прогоняя из мыслей странную встречу. Немного тревожило, что человек упомянул сквер – значит, будет болтаться где-то неподалеку. Но ничего, все равно надо менять квартиру: весь подъезд знает, что он учудил. Фальшивое сочувствие соседей, за которым скрывается любопытство – вот его ближайшее будущее. Нет уж: спасибо, не надо. Лучше съехать.

Герман поднялся на последний этаж пятиэтажки, где снимал у Маргариты крохотную однушку – на той же лестничной площадке, где жила и она, только с противоположной стороны. Наверняка ждет, когда я вернусь, мелькнула мысль. Конечно, она ведь меня обнаружила… Надо будет зайти, поблагодарить за спасение. Но потом, потом, сейчас не хочется. Старясь не шуметь, Герман провернул ключ в замке, тихонько открыл скрипнувшую дверь. Зашел в прихожую. Притопил язычок замка, и, прикрыв дверь, осторожно, чтобы не лязгнуло, отпустил. Посмотрел в глазок. Вроде тихо. Слава богу, не услышала.

Письмо, которое наверняка прочитали все, кому было любопытно, лежало там же, на столе. Судя по вопросам психиатра, он его точно прочитал: видимо, кто-то сфотографировал и переслал ему. Кто, Маргарита? Наверняка она. Психотерапевт тоже, наверное, читал. Окажется ли это шедевр эпистолярного творчества в сети? Герман схватил письмо, хотел тут же разорвать его на мелкие клочки, но в последний момент остановился. Перечитал. Щеки запылали с первых же слов. Господи, как же это случилось?

Герман сел на стул, глядя в окно. Знакомый вид как будто подернулся сероватой пеленой, но он не замечал ее. Перед глазами стоял роковой день. На занятиях Герман сидел рядом с Алиной и украдкой, пока не видел преподаватель, помогал ей с тестом по методам статистического анализа. Он влюбился в Алину еще в школе, поэтому и пошел вслед за ней в этот институт информационных технологий – модное название, пустое содержание. Влюбился безответно, но случайный ее взгляд, слово или жест легко толковались им как сдержанное проявление тайного чувства, которое она питает к нему, просто не хочет показывать до поры, делая вид, что потакает иным, более нетерпеливым ухажерам. Ничего, придет и мое время, думал Герман вечерами, воскрешая в памяти той, какой она была сегодня, и какие знаки послала ему.

За тот тест Алина получила девяносто пять из ста – достаточно для зачета-автомата. На радостях после семинара она чмокнула его в щеку. Кажется, Герман покраснел: это был первый раз, когда его поцеловала девушка, да еще та, к которой у него были чувства! Вот оно, свершилось! Алине понравилось его смущение, и она предложила:

— Хочешь, пойдем с нами в клуб после занятий? Посидим, пообщаемся!

Герман, не веря собственным ушам, с трудом выдавил согласие. Одного поцелуя было достаточно, чтобы сделать его счастливым, а тут такое приглашение, да еще сказанное так, будто она идет с ним! Думал ли он утром, что это день станет лучшим в жизни? А я ведь знал, что так будет, говорил он воображаемому собеседнику, сомневавшемуся в чувствах девушки к нему, всегда знал!

А потом с вершины Герман упал в пропасть.

В клуб, в этот «Остров фантазий», студенты пришли как одна компания, но трещина пролегла сразу, при входе. Володя Орлов был старше остальных одногруппников, вчерашних школьников, лет на пять, успел и пожить, и погулять. Он определенно имел виды на Алину, которой недавно исполнилось восемнадцать. Весь вечер Орлов не отходил от девушки, мягко и умело отваживая всех, кто проявлял внимание к ней. Герман с возрастающим отчаянием наблюдал за ними. Не выдержав, он вышел из клуба на улицу, встал подальше от подвыпивших молодых людей, курящих у входа. Жадно глотал свежий воздух. А через пару минут вышли Алина и Володя – он обнимал ее за талию, а она склоняла голову ему на плечо. Подъехало такси, молодые люди сели на заднее сиденье, и Герман еще успел увидеть их первый поцелуй – совсем не такой, каким одарила его Алина. А потом…

— Все, хватит! — сказал Герман вслух, поднимаясь, и повторил, приказывая сам себе: — Хватит, я сказал!

Вот, значит, как – оказывается, не отпустило. Квартира показалась слишком тесной, чтобы в ней оставаться. Герман схватил ключи, захлопнул дверь, не думая о конспирации, и сбежал по лестнице вниз. У подъезда никого не было: впрочем, молодой человек совершенно забыл о недавней встрече.

Он быстро пошел по улице, миновал сквер. Через квартал будет торговый центр, вспомнил Герман, можно посидеть там, среди людей, послушать их разговоры. Или сходить в кино. Это как раз то, что ему сейчас нужно, оставаться один он сейчас не мог…

Стоп.

То, что появилось перед его взором, мгновенно выбило из колеи. Метрах в двадцати, пересекая дорогу, колебалась стена серого тумана. Туман поднимался в небо, скрывая улицу. Странно, но прохожие словно не видели его – они шли, не обращая на туман никакого внимания. Машины ехали, не сбавляя скорость.

Герман обернулся – там все по-прежнему, не считая легкой сероватой дымки, ставшей уже привычной.

Это просто глюк, подумал Герман. Может, туман можно обойти? И почему другие не видят?

Парень свернул на другую улицу, но вскоре наткнулся на ту же серую стену. И опять – видел ее только он, другие шли сквозь туман, словно не замечая.

— Это мне просто кажется, — прошептал Герман слова, которые вскоре повторит еще не раз. Если так, надо идти, как все, не обращая внимания на галлюцинацию. Наверное, у меня то же самое, что и знаменитого математика – того самого, из фильма «Игры разума». Сам того не подозревая, тот математик придумал себе спутника, которого считал настоящим, и не мог от него отвязаться. Вот и у меня так же, подумал Герман. В конце концов, я пережил клиническую смерть, а это серьезно.

«Ты уникальный. Скажи той девушке, ей понравится!» — так, кажется, говорил врач?

Найдя объяснение, Герман почувствовал себя увереннее. Пристроившись за обнявшейся парочкой, он шагнул в туман.

Глава 2. Хранитель

Если это галлюцинация, то очень качественная, признал Герман. В тумане сразу стало прохладнее, влага коснулась лица. Щебетание парочки, за которой он шел, теперь слышалось словно издалека. Идущие навстречу появлялись на миг из тумана, и тут же таяли в нем. Серая мгла постепенно сгущалась, становилась темнее. Герман в растерянности остановился. Игнорировать туман, как он собирался, не получалось. Не зная, как поступить, он сделал несколько шагов вперед – вдруг станет светлее? Не стало. Напротив, туман сгустился больше. И совсем странное – он больше не видел и не слышал прохожих.

Появился запах гнили. Этого еще не хватало! Новая причуда мозга? Галлюцинация действует и на нюх?

Герман пока не боялся – скорее, недоумевал. Почему никого нет? Он шагнул вправо, – шаг дался с трудом, словно он двигался по колено в воде, – к стене дома, но стены почему-то не было.

Внезапно слева обозначилось быстрое движение, Герман едва заметил. Может, машина проехала, или велосипедист?

— Эй! — позвал Герман, — есть кто?

Тихо.

А потом послышалось рычание. Собака?

Нет. Так собака не рычит. Звериный рык голодного хищника, вышедшего на охоту. Герман понял это за мгновение до того, как из тумана возникла волчья морда. Зверь зарычал, показывая острые клыки. Герман все еще не верил в реальность происходящего, страха не было, и волк, чувствуя это, медлил с прыжком.

— Это все в моей голове, — сказал Герман, — ты мне не страшен. Я не могу причинить себе вред.

Да, конечно, на той неделе ты чуть не покончил с собой, тут же мелькнула мысль. Это так ты не причиняешь себе вред?

Волк, услышав голос человека, зарычал сильнее. Из тумана прозвучал ответный рык, и тут же еще один. Показались еще два волка, чуть поменьше первого, но столь же хищного вида.

И тут вспомнилось: «Бойся волков в тумане!»

Теперь в это верилось.

Страх пронзил душу, и Герман рванул назад, откуда пришел. Волк опоздал в прыжке совсем чуть-чуть. Промахнувшись, хищник живо развернулся к добыче. Герман бежал. Сквозь светлеющую пелену уже проступала улица, показались силуэты прохожих. Зарычав, волк прыгнул еще раз. Пятку сильно дернуло в сторону, и Герман не смог удержаться, упав на тротуар. Сейчас клыки вонзятся в ногу!

— Парень, тебе помочь?

Грузный мужчина в рубашке, натянутой на пузе – пуговицы вот-вот расстегнутся, – смотрел на упавшего, ухмыляясь, и от него пахло пивом. Герман оглянулся – туман отступил, волки исчезли.

— Спасибо, я сам, — прохрипел Герман.

— Давай, давай, — толстяк подхватил его под локоть, — стой, щас второй туфля принесу! Куда так бежал?

Полуботинок, сорванный волком с ноги, валялся метрах в трех позади, ближе к туману. Толстяк с кряхтением нагнулся и поднял его. Туман клубился совсем рядом, но мужчина, как и остальные, не замечал его.

— Ого! Похоже, обувку придется менять. На, держи!

Задник оказался прокушен насквозь. Клыки прошли совсем близко от ноги Германа – спасло то, что обувь была велика.

— Спасибо, — пробормотал Герман, завязывая шнурки.

Он оглянулся. Стена тумана клубилась на том же месте. Прохожие, как и раньше, проходили сквозь пелену, не замечая ее. А в сквере, на скамейке перед неработающим фонтаном сидел волк-человек – в шляпе и желтом плаще. Герману показалось, что он смотрит на него.

— Похоже, разговор назрел, — вслух сказал Герман.

Он шел к скверу, чуть прихрамывая – дырки в прокушенной обуви царапали пятку. На локте, которым Герман приложился к асфальту, горела ссадина. Волк сидел прямо, направив взгляд на неработающий фонтан. Видел ли он Германа? Может, и нет, но парень мог побиться об заклад, что тот чувствует его приближение.

Шляпа, желтый плащ. Было жарко, но волк даже не расстегнулся. Казалось, хорошая погода его не радует. И по-прежнему фигура волка была словно закутана в серый кокон.

Усевшись рядом, Герман выпалил первый вопрос из тех, что роилось в голове:

— Где я?

Волк усмехнулся.

— Там, где жил раньше, — ответил он. — Тот же дом, та же улица. Разве нет?

— Тогда откуда этот чертов туман? — Герман показал прокушенный ботинок. — Вы видите? Что там за звери, в этом тумане? Меня чуть не загрызли!

— Волки. Я тебя предупреждал.

— Почему их никто не видит, кроме меня?

— Ну, я их тоже вижу. — волк повернулся к Герману. — Есть причина, почему мы их видим.

— Какая?

— Мы умерли.

Наверное, я в коме, пронзила догадка. Как я не догадался раньше? Мне все это кажется. Но хищник в тумане был таким реальным. Да, но ведь он меня не убил. Может, надо было просто стоять на месте.

Герман наклонился: рваные дырки на заднике никуда не делись. А может, как в «Темной половине» – я что-то делаю, а потом забываю? Может, я сам пробил эти дырки?

— Ты не веришь, — сказал волк с ноткой сочувствия, — я понимаю. Трудно все это утрясти в голове. Давай так: я тебе кое-что расскажу, ты запомни пока, а потом сам решишь – верить или нет.

— Ладно, — согласился Герман с нервным смешком, — валяй.

Волк сделал паузу, довольно длинную – так что парень хотел уже окликнуть его, – а потом заговорил серьезно, даже с благоговением, словно учитель, читающий Евангелие в воскресной школе.

— Рождение человека – это чудо, явление божественной воли, побеждающей хаос мертвой материи. В каждом рожденном живет и развивается образ Создателя, ни один из которых не похож на другой. Свет образа отгоняет тьму и организует материю согласно замыслу Творца. Когда приходит время, образ возвращается к источнику, породившему его. Высшее счастье для человека – познать в себе образ Создателя и слиться с ним.

— Прекрасно, — пробормотал Герман, — значит, слиться с ним.

— В мудрости своей Создатель дал человеку свободу, — продолжил волк. Сейчас в его голосе слышалась нотка недоумения, словно он пересказывал выученный, но не до конца понятый урок. — Человек волен принять образ, или отвергнуть его. Отвержение образа Создателя означает смерть, растворение в хаосе материи. Казалось бы, выбор очевиден, но… — волк покачал головой, — видимо, не для всех. Многие отвергают божественный дар, а самоубийство – крайняя форма отвержения.

— Да, я понял, — сказал Герман, — я сделал выводы, и никогда больше…

Волк посмотрел на него так, что слова застряли в горле. Это был взгляд не человека, и даже не волка, а какого-то невообразимо древнего существа – так показалось Герману, по-другому он не смог бы осознать то, что увидел.

— Но милость Создателя велика настолько, что иногда и отвергший дар получает второй шанс. Самоубийца, потерявший свой свет, может жить чужим.

— Что это значит? — пробормотал Герман.

— Кто-то защищает тебя от хаоса своим светом, — волк, снизив тон, заговорил как раньше, — тот, кто любит тебя. Найди этого человека и будь рядом.

— Рядом?

— Да. В буквальном смысле. Поблизости.

Волк с трудом нагнулся, подобрал с земли ветку и прочертил на песке круг.

— Внутри круга ты в безопасности. В его центре – человек, чей свет спасает тебя. А за пределами круга – серый туман, где бродят голодные волки. То, что ты еще жив, означает одно: твой хранитель близко.

— Хранитель?

Волк ухмыльнулся.

— Да, теперь ты привязан к нему. Куда он, туда и ты. Найди его, Герман. Сейчас нет вопроса важнее.

— Я… я не знаю, — пробормотал Герман, — вы все это серьезно?

— Где начинается туман? — внезапно спросил волк, — там, где ты упал?

Тот кивнул. Волк остро взглянул на него.

— А другая граница? Ты видишь ее?

— Нет.

— А ты пойди, посмотри.

Герман послушался. Он ощущал себе как во сне. Выйдя из сквера на улицу, парень огляделся по сторонам. Туман с одной стороны никуда не делся: лениво клубился поперек улицы и поднимался в небо. Другая сторона, насколько хватало взгляда, оставалась чистой.

— Тебе повезло, — сказал волк, выслушав его, — круг большой. Твой хранитель светит ярко. Кто это? Мама?

Герман, не веря, что обсуждает это всерьез, все же ответил:

— Ее не было в городе.

— Значит, не мама. Отец?

— Я даже не помню, когда в последний раз его видел.

— Тогда кто-то еще. Думай, парень, думай.

Кто-то еще.

Германа пронзила догадка.

Чей свет мог спасти его? Кто мог думать о нем все это время? Разве не ясно? Конечно же, она!

Парень вскочил.

— Ты понял, кто это? — спросил волк.

Щеки Германа пылали.

— А, ясно… ну что ж, попробуй. Но будь осторожен. Выйдешь за границу круга – столкнешься с волками.

Герман уже хотел бежать, проверять догадку, но все же спросил:

— Кто эти хищники?

— Те, кто мне не поверил. — тяжело посмотрев на парня, волк повторил: — Прошу тебя, будь осторожен.

III

— Все сходится, да, так и есть, — возбужденно бормотал Герман, не обращая внимания на взгляды встречных. Новый корпус университета как раз рядом с больницей, и Алина живет близко – однажды он набрался смелости и проводил ее до дома. Она – центр того круга, что оберегает его, и теперь ему надо быть рядом с ней. «Тот, кто любит тебя…» — Герман снова и снова мысленно повторял слова волка, поверив ему целиком и сразу – хотя еще минуту назад считал его рассказ бредом сумасшедшего. Отчаянный поступок показал Алине, как много она для него значит, и вызвал ответные чувства! Нет, он не станет ни на чем настаивать, он просто будет рядом, ничего другого не надо! И, даже если она будет с кем-то другим, на самом деле они оба знают, что любят друг друга. И когда-нибудь он откроет Алине великую тайну, как ее любовь спасла его, удержала на краю пропасти. И, конечно же, умрут они в один день и в один час…

Герман взлетел по ступенькам крыльца и кинулся к расписанию. Группа Б3-04, лекция по матану в угловой аудитории третьего этажа, десять минут как началась. Надо зайти тихо, через дальнюю дверь. Сяду сзади и буду любоваться Алиной.

План удался – лектор, увлеченный доказательством очередной теоремы, не заметил появления Германа. Сердце екнуло – Алина была здесь, сидела с подругой с краю во втором ряду. У меня же нет лекционной тетради, вообще ничего нет, сообразил он вдруг и слегка покраснел – глупо получилось. Улучив момент, когда Тепляков начал выписывать длиннющий интеграл, Герман пересел к Вовке, партой ближе к доске. Тот, для вида поглядывая с умным видом на доцента, оформлял лабы.

— Тетрадку дай, — шепнул Герман.

— Какую?

— Да любую!

Успел: когда Тепляков, покончив с интегралом, оглядел аудиторию, Герман уже открыл тетрадь. На секунду взгляд лектора задержался на нем, и Герман посмотрел в тетрадь, будто разбираясь с только что написанным. «Неужто заметил? — подумал он, — сейчас спросит, почему опоздал, все на меня уставятся…»

— А теперь рассмотрим второй случай… — сказал Тепляков, и мел снова застучал по доске. Герман перевел дух.

— Ну, ты как? — шепнул Вовка.

— В смысле? — не понял Герман, но тут же сообразил: — А, это… ничего, нормально.

Вовка явно ждал подробностей. Не дождавшись, высказал свое мнение:

— Знаешь, не стоят они того…

Герман, глянув на соседа, хмыкнул. «Что бы ты сказал, если бы увидел волка в обличие человека? — подумал он, — и если бы тебе объяснили, что ты ни жив и не мертв?» Видимо, странные вопросы отразились во взгляде Германа, потому что Вовка, явно собиравшийся развить тему, осекся.

Герман глянул время – звонок через пять минут, – и ощутил растерянность. Как себя вести на перемене? Подойти к ней самому, и… и что? Сказать, что обязан ей жизнью? Но она не поймет, и не поверит, пока сама не увидит, а увидеть она не может… Нет, не так: скажу, что ее любовь спасла меня. По сути ведь это так, а невероятные подробности до срока опустим. Да, так будет хорошо. Она ведь думала обо мне в тот момент, переживала, а значит поймет, о чем это: «Твоя любовь спасла меня». Скажу, и на этом пока все, решил Герман, для начала достаточно.

Прозвенел звонок. Алина, оживленно переговариваясь с подружкой, оглянулась и заметила Германа. Лицо девушки застыло, но тут ее позвали, и она, не оглядываясь, вышла со всеми из аудитории. Герман держался сзади в ожидании удобного момента, чтобы подойти, но Алина все время была с кем-то: на лестнице, в гардеробе, по дороге на остановку. Просто позвоню ей вечером, решил он, увидев, как она села в автобус, так нам никто не помешает.

Но вечером он так и не позвонил: снова подбирал слова, но казалось, что они не такие, что надо говорить их лицом к лицу, и хотелось видеть ее глаза. А когда, наконец, решился, показалось, что уже поздно, половина двенадцатого. Поговорим завтра, перед парой, осенило его. Боясь передумать, Герман написал Алине короткое сообщение и тут же отправил. Сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Она прочитала, но ничего не ответила. Тоже волнуется, решил Герман в третьем часу ночи, и на этой успокоительной мысли заснул.

В институт он пришел за час до пары. Сел в холле, под портретами отцов—основателей: главный вход на виду, и Алина сразу его заметит. Полчаса до начала, двадцать минут, ее все не было. Герман, волнуясь, вскочил на ноги и принялся ходить туда—сюда, глядя на двери в ожидании милого силуэта. Появилась Оля, ее подружка – та, с которой Алина сидела вчера на лекции. Заметив Германа, Оля замялась. Оглядевшись, она быстрым шагом направилась к нему.

— Привет, — сказала она, и торопливо продолжила, словно старалась поскорее выполнить неприятное: — Алина просила передать: ей жаль, что так получилось, но она рада, что теперь ты в порядке. Вот.

Герман, остолбенев, смотрел на нее.

— Ты как? — спросила Оля. Передав щекотливое послание, она ощутила сочувствие к несчастному.

— Ничего, — сдавленно пробормотал Герман. Пол под ногами как будто исчез.

— Ладно. Ну, держись.

Оля уже уходила, когда Герман справился с комком в горле.

— Алина придет? — прохрипел он.

Оля, поколебавшись, ответила:

— Она в Питер уехала, на три дня, — Оля заговорщицки подмигнула, — только не проболтайся, а то Тепляков прикопается! Обещаешь?

Герман кивнул. Он сел на диван, ничего не видя и не слыша. Очнулся он, только когда понял, что вокруг никого: звонок давно прозвенел. Герман вышел из корпуса и медленно двинулся домой. В душе было совершенно пусто. В сквере сидел человек-волк – как и раньше, напротив неработающего фонтана, – но Герман даже не взглянул на него: ему было все равно. Медленно, шаг за шагом, он поднялся на пятый этаж. «А что будет, если повторить?» — подумал он и мрачно усмехнулся, возясь с ключом.

За спиной щелкнул замок, дверь открылась. Герману было все равно, кто там.

— Герман, дорогой. Заходи, попьем чаю.

Он обернулся. Маргарита, опираясь на ходунки, с улыбкой смотрела на него.

— Порадуй бабушку.

Она отступила в прихожую и жестом пригласила его. Почему бы и нет, подумал Герман, что мне делать в пустой квартире?

— Ничего, ничего, — говорила Маргарита, ставя на стол чашки и блюдца, — первое чувство сильное, но редко долгое. Вот и мой Саша свою половинку не сразу нашел…

Ее ласковое бормотание словно погружало душу Германа в теплую ванну, понемногу вытесняя пустоту. На столике, между чайником и вазой с сушками появилась фотография сына, не лишенного внешнего сходства с Германом, и глаза Маргариты, то и дело переводившей взгляд с нее на гостя, заблестели.

— Ведь это вы вызвали скорую? — спросил Герман.

Маргарита закивала.

— Успела, слава богу. Я как грохот этот услыхала, сразу поняла – дело неладно…

— Nothing else matter, — пробормотал Герман и впервые за весь вечер посмотрел на бабушку по-настоящему.

— Что ты сказал? — не поняла Маргарита.

— Так, пустяки. А в последние дни вы были здесь? — спросил он, уже зная ответ.

Она развела руками.

— Куда же мне с ходунками-то?

Вот так вот, тихо и просто, открывается истина, безо всякого скрипа, подумал Герман. Жизнь полна сюрпризов, и эта старушка с ходунками – мой хранитель .

— Расскажите о сыне, — попросил он и добавил: — А чай у вас вкусный!

Глава 3. Спасение

Прошло три дня с тех пор, как Герман узнал, кто его хранитель. После очередного визита к Маргарите он стоял у окна квартиры и смотрел вдаль. Туман забвения, где резвились голодные волки, с каждым днем подступал ближе. Он медленно клубился в конце бульвара, наполовину скрыв «Пятерочку», где сегодня Герман, рискуя жизнью, добыл любимые сушки Маргариты. Завтра я не смогу даже зайти в магазин, прикинул он. Корпус университета, где Герман видел Алину в последний раз, скрылся в серой пелене позавчера, так что ходить на занятия он больше не мог. Впрочем, прогулы сейчас волновали Германа меньше всего.

Поднявшись на крышу, он мог бы обозреть разом весь доступный ему мир, сжимающийся, как шагреневая кожа. Примерно полкилометра в любом направлении: часть парка, бульвар почти до конца в обе стороны, половина торгового центра возле метро – до самой станции уже не добраться. Иногда Герман думал так: может, туман – это стена, которую можно перелететь на самолете? Допустим, яуговорю Маргариту поехать со мной в аэропорт, и до самого взлета ее свет сбережет меня от волков, а на высоте полета тумана уже и нет…

Но, по правде говоря, Герман в это не верил.

Когда он выводил Маргариту гулять, туман ненадолго отступал, но затем вновь возвращался. Герман предложил купить инвалидное кресло, чтобы катать Маргариту, но она категорически отказалась: хочу до конца оставаться на ногах.

Вот это «до конца» занимало Германа больше всего.

— Что будет, когда она умрет? — спросил он у волка три дня назад, после первого чаепития у Маргариты. Все два часа, что Герман провел у нее на кухне, Маргарита говорила о сыне, погибшем сорок лет назад в автокатастрофе. Казалось, вся ее жизнь – сплошное воспоминание. Выйдя от Маргариты, Герман отправился в поликлинику, где все рассказал – как на исповеди, – дежурному терапевту. Ему провели обычные обследования и отправили в психоневрологический диспансер на консультацию. Туда Герман так и не дошел – бросил после третьей попытки прорваться через туман. Поиск на тему голодных волков в сером тумане ничего не дал, кроме рассказов о животных: сеть в плане упоминаний самоубийств была совершенно стерильной. Пришлось вернуться сюда, к скамейке напротив неработающего фонтана, где сидел волк. Шляпа, плащ и брюки – все серых тонов, под цвет тумана, – составляли его неизменный гардероб, равнодушный к летней погоде.

— Ты боишься? — спросил волк.

В его голосе звучала насмешка. Герман вспыхнул, но сдержался.

— Да, — ответил он, — я боюсь.

Волк повернулся к нему. На неподвижном, словно маска, лице выделялись глаза: глубокие и внимательные, сквозь которые просвечивало нечто, совершенно чуждое человеку. Герман не выдержал и отвел взгляд.

— Я помогу тебе, — пообещал волк, — но ты должен рассказать мне все о хранителе.

— О хранителе? — пробормотал Герман.

— Да, — жестко сказал волк. — Я уже говорил: Маргарита – твой хранитель. Хочешь выжить, когда она умрет – расскажи о ней. Почему она спасла тебя?

— Я похож на ее сына. Он погиб в моем возрасте.

Волк сделал паузу, обдумывая услышанное, а затем сказал:

— Узнай о нем все.

Герман удивленно посмотрел на него.

— Зачем? Какое мне дело до него?

— Потому что ты должен стать им. Не сейчас, но когда понадобится.

Сейчас, стоя у окна, Герман в который раз прокручивал в голове этот разговор трехдневной давности. «Ты должен стать им». Зачем, волк не объяснил, сказав только, что это ключ к спасению, когда Маргарита умрет. Больше Герман не добился ни слова. Выполнить требование волка – «узнать о нем все», – оказалось несложно: каждое чаепитие начиналось и заканчивалось рассказами о сыне, и вскоре Герман знал наизусть его биографию, вполне обычную; впрочем, любящий взгляд матери, обращенный в прошлое, с легкостью находил в ней знаки судьбы незаурядной – может быть, даже великой. Любой вопрос, заданный Германом, превращался в рассказ; правду от выдумки отличить было сложно, да и не нужно – главное, что думала о сыне мать.

Сегодня, прощаясь с Маргаритой после особенно затянувшегося чаепития, Герман твердо решил: он получит от волка ответы. В конце концов, человек-волк тоже нуждается в нем – иначе зачем бы он стал помогать? Герман выбежал на улицу, полный решимости, готовый любой ценой вытрясти из волка план собственного спасения, и устремился в сквер.

— Вот тебе и на, — пробормотал он: скамейка была пуста.

Потоптавшись с полчаса по скверу, Герман вернулся к себе и теперь дежурил у окна, боясь пропустить появление волка. Постепенно темнело; на город опустились вечерние сумерки. Волк не показывался.

«А вдруг он больше не придет? — пронзила простая мысль, — может, ему наскучило возиться со мной?»

Не чувствуя ног, Герман выбежал из квартиры, скатился по лестнице вниз и бросился в сквер. Может, волк сидит в другом месте – на что ему сдался этот фонтан без воды? Чтобы осмотреть весь сквер, хватило пары минут. Волка не было. Герман растерянно огляделся. «А вдруг все кончилось? — с надеждой подумал он, — вдруг туман исчез, и волк вместе с ним?» Ободренный этой мыслью, Герман рванул в конец бульвара, к «Пятерочке», где сегодня добыл сушки. Магазин уже закрылся, фонарь освещал фасад, но само здание было скрыто в сумерках, и Герману показалось, что так и случилось: туман рассеялся, как кошмарный сон, а потом он почувствовал на лице знакомую прохладу, в свете фонаря поплыли серые клубы, и повеяло запахом гнили.

Герман побрел назад, в сквер. Он не знал, что делать. Проверил еще раз площадку у фонтана – пусто. Сел на скамейку – может, волк появится, если увидит его на обычном месте? Вспомнив ультиматум, что хотел предъявить, Герман горько усмехнулся. Посидев с полчаса, он побрел домой.

Из двора выехала скорая, Герман в оцепенении проводил ее взглядом. «А вдруг Маргарита?» — мелькнула мысль. И, следом: «Если не возьмешь себя в руки прямо сейчас, то погибнешь!»

Он встряхнулся и мигом домчался до пятого этажа. На звонок в дверь Маргарита не отвечала. Герман не знал, сколько у него времени. Полминуты потратил на заказ такси – сюда, к дому. Спускаясь по лестнице, на бегу набрал номер Маргариты. Гудок, второй, третий. Если не ответят, то конец. Знакомая прохлада коснулась лица – может, показалось?

Наконец, взяли.

— Врач скорой помощи Седов Виктор. Вы сын Маргариты Павловой?

— Я… да, сын, — торопливо ответил Герман, — что с ней?

— Сердечный приступ, подозрение на инфаркт. Везем в Боткинскую.

Потребовать, чтобы остановились и ждали меня? Нет, они не послушают… А вот теперь не показалось – прохлада точно коснулась лица. Сквер на глазах таял в серых клубах.

— Она в сознании?

— Да,но очень слаба.

— Скажите, что я еду, и пусть она думает обо мне, все время думает! — крикнул Герман, — пусть вспоминает сына!

Врач ничего не ответил на такую странную просьбу. Связь прервалась. Туман быстро, словно его подгонял сильный ветер, приблизился к дому; тополя вдоль дороги один за другим утонули в сером. Из сквера, где Герман только что сидел на скамейке, раздался низкий долгий вой, переходящий в рычание – сигнал к стае: всем сюда, будет охота!

Туман поглотил все вокруг; Герман едва видел свои ноги. По памяти он двинулся к выезду из двора – мимо него такси не проедет. В ватной тишине глухо раздался звонок: «Вас ожидает белый бмв гранд тур, государственный номер…» — конец заглушил короткий рык – показалось, он совсем близко. Снизу, от земли, поползла гнилостная влага.

Сквозь туман вдруг пробился свет фар, и Герман двинулся на него. Справа метнулся темный силуэт, за ним еще один. Герман глянул туда – и чуть не ударился о крыло белой машины. Еще не зная, такси это или нет, он открыл дверь и залез на сиденье рядом с водителем, удивленно глянувшим на пассажира: не пьяный ли? Но нет, запаха не было.

— В боткинскую, — пробормотал Герман. «Как он поедет в этом тумане? — мелькнула мысль, и тут же, вдогонку, — для него же тумана нет!»

— В боткинскую? — водитель ткнул в смартфон, — здесь другой адрес….

Короткие рыки со всех сторон. Волки готовились напасть – ждали только сигнала. Герман почти не слышал водителя, видел только – тот вопросительно смотрит на него.

— Я заплачу вдвое, — прохрипел он, глядя, как со стороны водителя вырастает темный силуэт, — у меня мама умирает.

Машина, наконец, тронулась. Тень отстала, но лишь на секунду. Герман знал: машина не защитит его – прошли ведь волки сквозь стены в пятерочке, – но все же надеялся. Напрасно. Снова низкий, громкий рык невидимого вожака, и Герман понял: сейчас они прыгнут.

Так и случилось. Ему повезло – машина сделала поворот, и волк промахнулся, с лязгом зубов пролетев заднее сиденье. Но на этом везенье закончилось – машина, плавно затормозив, остановилась у светофора.

Герман застыл в ожидании неизбежного конца. Он видел силуэты волков и слышал их частое дыхание. Они окружили машину, негромко порыкивая – словно договаривались, кто первым вонзит клыки в добычу. Наконец, сбоку, со стороны водителя, впереднее окно просунулась страшная морда с открытой пастью, как раз на уровне шеи водителя. Тот, ничего не замечания, смотрел на светофор.

Герман закрыл глаза. Он снова услышал долгий, низкий вой вожака – но на этот раз хищник как будто взял ноту выше, вой звучал иначе. Вокруг машины обозначилось быстрое движение, послышался хаотичный стук лап по асфальту, а потом жалобные взвизги и скуление. Текли секунды, а Герман был все еще жив. Машина тронулась, и он открыл глаза. На заднем сиденье, в сером плаще и в шляпе, сидел человеческий волк. Его морда на глазах превращалась в лицо—маску, знакомую Герману. Волк приложил короткий палец с когтем ко рту, сделав знак молчать.

Палец вытянулся, приняв человеческие пропорции, а коготь стал ногтем.

Памперсы Герман научился менять с первого раза, а спустя пару дней вполне освоил обязанности санитара – правда, корочки у него не было, так что оформили его как вспомогательный персонал. Ночевал он тут же, в больнице, в каморке дежурного по этажу, рядом с сестринским постом.

Маргарита лежала в реанимации. Приступ сняли, но прогнозов врачи не давали: в таком возрасте может быть все, что угодно. Герман приходил к ней по нескольку раз в день, и, увидев его, она неизменно оживала. Соседи считали его внуком Маргариты, и он не стал их разубеждать. Волк, спасший Германа от неминуемой гибели по дороге в больницу, исчез после того, как отступил туман, повторив: «Ты должен знать все о Маргарите и ее сыне» С тех пор прошла почти неделя, и волк не давал о себе знать. Герман жил одним днем, надеясь, что в критический момент волк снова появится и спасет его.

За соседкой Маргариты по палате, рослой и громкоголосой бабой Зиной, ухаживала Ирина – студентка медицинского колледжа, приезжавшая каждый вечер, как на работу. Зину собирались перевести в обычную палату неделю назад, но та подняла скандал, угрожая пожаловаться куда надо, и ее оставили в покое. Герман видел – Ирина с трудом выносила скандальный характер бабули, но сдерживалась, не позволяя себе резкости. Как-то раз, возле выхода в больничный двор Ирина окликнула Германа. Он подошел. Она была стройной, даже худощавой, с длинными ногами и узкими бедрами. Овальное лицо с большими глазами обрамляла короткая прическа. На отлете Ирина держала тонкую сигарету.

— Слушай, подмени меня завтра с Зиной, — попросила она, и, внимательно глядя на него, затянулась.

— Ладно, — согласился Герман. Если только завтра я буду жить, мелькнула мысль.

— Если что, я тебя тоже подменю.

— Не надо. Я здесь все время.

Ирина кивнула.

— Я заметила. Ухаживаешь за бабушкой?

Герман замялся. Врать в ответ на прямой вопрос не хотелось, но что делать?

— Она мне очень дорога, — наконец, сказал он, — и я ей.

Ирина печально улыбнулась.

— Здорово. Нет, правда. Такое редко бывает.

— А Зина тебе кто? — спросил Герман.

Прежде, чем ответить, она снова затянулась – на этот раз дольше. Стряхнув пепел, резко ответила:

— Никто. Я работаю на нее за комнату. Такой договор есть, знаешь?

— Знаю.

— Характер у нее тот еще, — Ирина глянула время, — стоит опоздать на пару минут, сразу выговаривает.

— Я видел, — подтвердил Герман. – А сейчас где живешь?

— У родителей. — она выбросила окурок в урну. — Хочу свалить от них, ругаются все время. Ладно, мне пора. — Ирина улыбнулась ему. — Спасибо, что согласился помочь.

— Да не за что.

Девушка уже открывал дверь, как Герман сказал, сам не зная зачем:

— Маргарита мне не бабушка.

Ирина обернулась

— Вот как? Она что, платит тебе?

— Нет.

— Тогда что?

«Зачем проговорился?» — подумал он.

— Я… я не могу сказать. Ты все равно не поверишь.

Ирина пристально смотрела на него. В ее глазах появился интерес.

— Поговорим как-нибудь, — ответила она, — когда будет время.

Герман постоял, вдыхая тающий аромат сигареты, а потом задумчиво двинулся назад.

III

Волк объявился на следующий день после этого разговора.

Он сидел на скамейке в тени каштана, росшего в центре больничного двора. Герман заметил волка, когда вышел проветриться. Он подошел к нему и сел рядом.

— Что теперь? — спросил он после паузы.

Волк ответил не сразу.

— Что теперь? — передразнил он с насмешкой. — А где благодарность за спасение?

Нет, уж, подумал Герман.

— Я вам нужен, — сказал он и посмотрел на него, — разве не так?

Показалось, или в бездонных глазах волка мелькнули злые искры?

— Может, и так, — ответил волк со скрытой угрозой, — но я тебе нужнее. Думаю, последний случай тебя убедил.

Герман решил – сам не зная, почему, – что волк врет. Возможно, это существо нуждается в нем не меньше, чем Герман в его защите. Вот только зачем он ему?

— Допустим. И все-таки: что теперь?

Некоторое время волк молчал, словно прикидывая – не одернуть ли еще строптивого клиента. Решил – пока рано.

— Ты слышал о контактах с умершими?

Герман хмыкнул.

— Столоверчение, медиумы? Никогда не интересовался. Раньше не интересовался, — поправился он.

— А Маргарита?

Герман задумался. Память Маргариты о сыне не была привязана к какой-то религии или мистической практике, она была слишком личной, чтобы вместить в себя внешние обряды, догмы или традиции. В больницу она взяла молитвослов, и читала иногда перед сном. Молилась ли она за сына? А если молилась, считала ли, что общается с ним?

— Не знаю, — признался он.

— Скажи ей — ты пережил самоубийство, был на краю смерти. Этот опыт позволил тебе прикоснуться к миру умерших. Ты получил возможность общаться с ними. Например, с сыном Маргариты. Убеди ее, что он говорит с тобой, а ты ему отвечаешь.

— Зачем? — спросил пораженный Герман.

На крыльцо вышла Ирина, щелкнула зажигалкой. Заметив Германа, помахала ему.

— Так надо.

Голос волка зазвенел, как струна. Он смотрел на Ирину, а Ирина смотрела на него. «Она его видит?» — мелькнула мысль.

— Кто это? — спросил волк.

— Знакомая, — коротко ответил Герман. Ему был неприятен интерес волка к девушке.

Ирина между тем двинулась к ним. На ее лице появилось озадаченное выражение.

— Смотри на меня! — резко приказал волк, и Герман от неожиданности подчинился. – Маргарита должна поверить в то, что ты говоришь с ее сыном. Это твое задание. Не справишься – погибнешь!

С этими словами волк исчез. Ирина подошла, глядя на то место, где он только что сидел.

— Привет! – сказала она. В голосе слышалось удивление, — я думала, ты с Маргаритой.

— Вышел подышать. — он показал на скамейку. — садись, тут хорошо.

Она села, закинув нога на ногу.

— Мне показалось, ты с кем-то говорил.

— Это я, сам с собой, — брякнул Герман.

Ирина усмехнулась.

— Правда? — она взглянула на него. — Знаешь, это не очень хороший признак. По крайней мере, нас так учили.

— Знаю, — буркнул Герман.

Ирина затянулась, и выпустив ароматный дым, сказала:

— Ты не будешь смеяться? Обещай!

— Ну, если ты не расскажешь смешной анекдот, — хмыкнул он, — то не буду, так и быть.

— Мне показалось, рядом с тобой кто-то сидел, — тихо сказала она.

Герман молчал – и с каждой секундой молчание признавало ее правоту.

— Кто-то серый, почти невидимый. Это что, какой-то хитрый костюм, типа человека—невидимки?

— Нет, — сказал Герман

— Тогда что?

Я не могу рассказать, мелькнула мысль, волк этого не хочет. Он может причинить ей вред.

Герман покачал головой.

— Извини.

Он встал и пошел к больнице.

— Герман! — позвала она.

Остановившись, он обернулся. Стена тумана поднималась сразу за оградой больницы. Девушка подошла ближе.

— Еще кое-что, — волнуясь, сказала она, — тот, кто сидел рядом с тобой — он… он плохой, жестокий. Я чувствую это. Не знаю, как, просто чувствую. Понимаешь?

Герман кивнул.

— Да. Извини, но…давай забудем об этом, ладно?

Помолчав, Ирина сухо сказала:

— Как хочешь.

Глава 4. Ирина и голодные волки

Доступный Герману мир сузился до больницы. За оградой поднималась стена с клубами серого тумана, смертельно опасного. Он окружал больничные корпуса, словно войско, готовое к штурму. Но свет Маргариты пока сдерживал натиск. Надолго ли его хватит?

Герман старался не думать об этом. В молитвослове Маргариты он прочитал простую молитву, и, упростив ее, повторял на ночь: «Господи, прости, в чем я согрешил за день, дай мне спокойный сон и убереги от зла». Эти слова были совсем не похожи на те, предназначенные для обычной жизни, которые он произносил и слышал днем. Подлинная жизнь Германа требовала других слов, и ему казалось, что они есть в молитве – пусть даже их смысл оставался неясным. Перед сном он вспомнил сказанное Ириной о волке: «Он зло» Почему она так решила? Ему хотелось узнать, но тогда придется все рассказать. И как это сделать, чтобы она поверила? Герман крутил в голове и так, и этак, но ничего не получалось: либо не говорить ничего, либо сказать все. Так он и уснул с этой мыслью.

Итак, я общаюсь с умершим сыном Маргариты, подумал Герман следующим утром: «Это твое задание, если не хочешь умереть!» В течение дня Герман пытался невзначай сказать Маргарите о якобы приобретенной им способности, но сделать это естественно, между делом, не получалось. И было еще одно: Герман чувствовал – обман Маргариты и станет тем самым грехом, за который он будет просить прощения перед сном.

Но получилось так, что она сама помогла ему.

Ближе к вечеру Герман вывел Маргариту на прогулку по этажу. По-прежнему не признавая инвалидное кресло, она шла к рекреации в конце коридора: шаг за шагом, постукивая ходунками. Дошли и устроились на диване напротив окна. Герман знал, что там должен быть парк для выздоравливающих, но видел только узкую полоску зелени, а за ней клубился все тот же серый туман.

— Герман, дорогой, можно тебя попросить?

— Конечно, — ответил он.

— Ты так добр ко мне. Если не трудно, принеси мне, пожалуйста, из дома фотографию Саши – ту, на комоде, помнишь?

— Помню.

Герман кивнул и подумал – а вот эту просьбу выполнить будет непросто. Лицо Маргариты вновь приняло отстраненное от реальности, мечтательное выражение – как бывало всегда, когда она погружалась в воспоминания.

— Это последний снимок, — сказала она то, что Герман слышал много раз, — тот, из Крыма. Он там с Надей…

Маргарита вздохнула.

— Признаться, она мне не очень нравилась, а он ее любил. И чувствовал мою холодность к ней.

Она глядела вдаль невидящими глазами.

— Глупая я была, — в словах слышалась горечь, — обычная материнская ревность, не хотела я делить его с ней. А девочка была хорошая. Вот бы я ему сказала это тогда, и расстались бы мы по-другому…

Голос ее задрожал, и Маргарита промокнула платком кончик глаза.

— Вы можете сказать сейчас, — выпалил Герман.

Он сам не ожидал, что скажет это.

Маргарита еще раз вздохнула.

— Я много раз это говорила себе, — тихо сказала она, — выбирала слова, корила себя за душевную слепоту. Но ведь он не услышит, поздно! Есть вещи, которые не исправить.

— Я… может быть, я смогу передать.

Голос Германа сел от волнения. Маргарита, шмыгнув носом, удивленно посмотрела на него.

— Мне кажется, что после того… ну, вы понимаете…

— Понимаю.

—… я иногда слышу тех, кто там. В том, ином мире.

А врать не так уж и сложно, подумал Герман, и продолжил:

— И мне кажется, иногда я слышу Сашу.

Маргарита, застыв, смотрела на него во все глаза.

— Правда? И что… что же он говорит?

А вот теперь ты попал, мелькнула мысль, но тут же придумал, как выкрутиться. Печально покачав головой, Герман сказал:

— Это было там, в квартире, среди ваших и его вещей. Сейчас я не слышу голос Саши. Но, если принести фотографию, может, получится.

Маргарита схватила руку Германа с неожиданной силой. Ее глаза сияли.

— Принеси ее, дорогой мой, — ее голос звенел от волнения, — принеси скорей!

Герман поймал Ирину в вестибюле больницы. Собираясь к Зине, она тащила целый пакет со снедью – та любила поесть, обладая к тому же весьма привередливым вкусом. Вид у Ирины был усталый: целый день практики в меде, а теперь два часа ублажать Зинаиду.

— Привет, — сказал Герман и показал на пакет с натянутыми от тяжести ручками, — давай помогу.

— Бери, — сказала она устало, и вздохнула: — Надоело все…

Момент не самый удачный, понял Герман. Но что делать – помощь нужна сейчас. В лифте никого, кроме них, не было.

— Как Маргарита?

— Держится. Слушай, она попросила меня кое о чем, а я сделать этогоне могу.

Ирина удивленно посмотрела на него.

— Что же она просит?

— Принести из дому фотографию сына.

Лифт приехал, они вышли в коридор пятого этажа.

— И что такого в этой просьбе?

— Я объясню, — торопливо начал Герман, — только дай мне две минуты, ладно?

Они сели на диван рядом с медицинским постом. Сестра, набивая что-то в компьютере, бросила на них взгляд.

— Я не могу выйти из больницы.

Ирина уставилась на него.

— Что это значит?

Герман бросил взгляд на окно, где клубился туман. «Если она видела волка, может, и туман увидит?» — подумал он.

— Что ты видишь? – спросил он, подведя девушку к окну.

Та пожала плечами.

— Дорога, машины. Слушай, я и так опоздала, Зина будут нудеть…

— Ты видишь туман? Серый, с большими клубами. Поднимается стеной до неба. Там, у перекрестка.

Ирина бросила туда взгляд, и отвернулась, пожав плечами.

— Знаешь, шутка так себе.

Черт, неудачный момент, мелькнула мысль, она устала, надо было вчера попробовать…

— Ладно, не бери в голову, — сказал Герман и вытащил из кармана ключ. — Ты можешь принести это фото? Я объясню, где и как. А я за тебя отдежурю у Зины.

Она усмехнулась.

— Вот как? Даже ключ доверяешь?

— Я бы тебе не только ключ доверил, — искренне сказал Герман.

Ирина серьезно смотрела на него.

— Чудной ты все-таки, — наконец, сказала она, — хотя я тоже чудная. И когда тебе нужно фото?

— Чем раньше, тем лучше.

Она взяла ключ из его руки.

— Хорошо. Но у меня есть условие.

— Какое?

— Ты мне все расскажешь. И про того, кто был с тобой на скамейке.

Герман кивнул.

— Хорошо. Но ты не поверишь.

Ирина усмехнулась.

— А это я уж сама решу. Ладно, говори, куда ехать. И побыстрее, а то Зинаида тебя съест, а мной закусит!

III

Герман укладывался на ночь в каморке дежурного – крохотная комнатка без окна, размером два на три метра, где помещался диван да стул, – как в дверь постучали. Это была Ирина. Герман с удивлением уставился на нее.

— Держи. — она протянула ему фотографию. — Это она?

Молодой человек в джинсах и безрукавке — высокий, белобрысый, с широкой улыбкой и серыми глазами, — обнимает за талию стройную девушку в светлом топе на бретельках; ветер прижимает легкое платье к ее бедрам. Чуть склонив голову к плечу парня, девушка придерживает одной рукой шляпку на голове и тоже улыбается.

— Да, — подтвердил Герман, — то, что просила Маргарита – Саша и Надя. Спасибо.

Ирина прислонилась к двери.

— Симпатичная девушка.

— Маргарита приревновала сына к ней, а теперь жалеет.

Ирину хмыкнула.

— Бывает.

Герман посмотрел время: начало двенадцатого.

— Не думал, что ты сегодня принесешь, — признался Герман, — спасибо.

Ирина кивнула на диван:

— Ты что, спать собрался?

— Уже нет.

Герман вскочил с дивана и накрыл его пледом.

— Ты обещал все рассказать, — напомнила Ирина, — я ради этого и вернулась. Интересно же!

Герман кивнул.

— Пойдем, прогуляемся, — предложил он, — история долгая, а здесь тесно.

Герман хотел остаться в рекреации на этаже, но Ирина предложила выйти на улицу. Стояла теплая ночь, и Герман согласился. Они устроились во дворе, на скамейке под каштаном.

— Ну, рассказывай историю своей жизни, — предложила Ирина, сев нога на ногу и закурив. Герман почувствовал, что аромат ее сигарет ему приятен. Вздохнув, он начал:

— Началось все довольно обычно. Училась у нас в группе девушка, зовут ее Алина, и я влюбился в нее…

Сказав это, Герман запнулся: он вдруг понял, что за последние пару дней ни разу не вспоминал об Алине. И ее имя он сейчас произнес без обычного волнения. А если бы она вдруг появилась здесь, подошел бы я к ней? Хороший вопрос, мелькнула мысль.

— Ты чего замолчал? — поинтересовалась Ирина.

— Да так, понял кое-что… Итак, я влюбился в нее, а она на меня – ноль внимания…

И Герман рассказал все: о той роковой вечеринке, когда Алина ушла с другим, и как, увидев это, он решил оборвать все, не в силах вынести крушения надежд на взаимность. Удивительно, но рассказывая свою историю, Герман оставался совершенно спокойным, словно все это происходило не с ним, а с каким—то другим человеком.

— Ну, слава богу, ты выжил, — сказала Ирина.

А теперь начинается самое интересное, подумал Герман.

— Не совсем, — сказал он.

— Как это?

— Начать с того, что врач был весьма удивлен, что я очнулся. Но это мелочи, так, для завязки. Сюрпризы начались, когда я вернулся домой…

И Герман в точности пересказал свой первый поход в туман: исчезающий звук, сырость, гнилостный запах, волчий вой со всех сторон, и огромную пасть хищника, чуть не вцепившегося ему в ногу.

Закончив рассказ, Герман задрал рукав и показал цепочку следов.

— След от укуса, — сказал он.

Глянув на его руку, Ирина спросила:

— И что, этих волков видишь только ты?

— Только я, — подтвердил Герман, — и туман вижу только я.

Он показал на ограду больницы.

— Вот он, начинается прямо там. Вот почему я не могу ездить домой к Маргарите. Волки бы меня сожрали.

Ирина вдруг встала и решительно сказала:

— Пойдем, покажешь мне.

Герман пожал плечами.

— Ну, если хочешь… но ты, наверное, ничего не увидишь.

Туман, окружив корпуса, заполнил часть больничного парка, и Герман повел Ирину именно туда. Узкая дорожка щербатого асфальта скудно освещалась фонарями. Других гуляющих в столь поздний час не было. Когда они отошли метров на сто от главного корпуса, Герман увидел под фонарем серые клубы среди разлапистых елей.

— Видишь? — он остановился и показал на туман.

— Подойдем ближе, — предложила Ирина.

— Ладно. Только осторожно.

Медленным шагом они двинулись дальше. Ирина вдруг взяла его за руку. Словно влюбленная парочка, мелькнула мысль. Пахнуло прохладой и знакомым запахом гнили.

— Запах чувствуешь?

Ирина ответила не сразу.

— Возможно, — наконец, сказала она.

Они шли по дорожке, Герман замедлял шаг, немного отставая от Ирины. Она по—прежнему держала его за руку, и это было приятно. Следующий фонарь виднелся как небольшой светлый овал, но дорожки под ним Герман не видел. С каждым шагом сердце билось сильнее.

— Стой, — сказал он и облизнул губы, — дай послушать.

Секунды текли одна за другой. Шорох деревьев под слабым ветром, далекий шум проспекта. Пищал комар. Ничего похожего на вой волков. «А вдруг она может провести меня сквозь туман? — подумал он, — вдруг ее свет тоже может их оттолкнуть?»

— Ну, как? — спросила Ирина.

— Пройдем еще немного.

Светлый овал фонаря медленно приближался, становясь больше и расплываясь. Герман едва видел тени от елей по сторонам дорожки и темную полосу под ногами. Ему захотелось слышать голос Ирины.

— Говори, что ты видишь.

— Хорошо, — тут же откликнулась она. — Вот здесь осторожнее, выбоина… справа пихта, очень красивая.

Туман становился плотнее, и голос Ирины звучал все глуше. Но они все еще шли вперед, хотя Герман почти не слышал собственных шагов.

Впереди промелькнула быстрая тень, и тут же – цоканье когтей по асфальту. Сердце Германа упало, и он остановился.

— Что? — спросила Ирина.

— Ты слышишь?

Клацанье зубов и короткие рыки: справа, слева, впереди.

— Волки, — Герман облизнул губы, — они здесь. Ты слышишь их?

— Я здесь, рядом с тобой, — громко сказала Ирина, — я держу тебя за руку. Это просто игра воображения, понимаешь?

Еще рык, ближе – прямо с дорожки впереди.

— Они здесь, — повторил Герман и в панике огляделся, — надо вернуться…

Ирина вдруг обняла его и тихо сказала прямо в ухо.

— Никаких волков нет. Просто поверь мне, и все будет хорошо…

Герман била дрожь, Ирина говорила, не переставая. Вдруг он увидел, как в светлом овале от фонаря появился темный силуэт. Волк присел перед прыжком, оскалился, и зарычал. Ирина чуть вздрогнула и на секунду смолкла.

— Ты его чувствуешь, да?

— Это иллюзия, — повторила она дрогнувшим голосом, — игра воображения. Твое подсознание создает образы…

Но уверенности в ее словах не было. Дальше все произошло одновременно: волк прыгнул, а Герман, освободившись от объятий Ирины, упал на дорожку. Волк пролетел над ним, сквозь Ирину, не причинив ей вреда. Не дожидаясь, пока хищник вновь изготовится к прыжку, Герман живо поднялся и опрометью бросился назад, к больнице.

В час ночи Ирина с Германом сидели там же, под каштаном. Герман, придя в себя и скрывая разочарование от того, что Ирина не смогла помочь ему, рассказал вторую часть истории: про Маргариту и про человеческого волка, который объяснил, как устроен этот серый мир.

— Значит, ты не можешь уйти от Маргариты, — тихо сказала Ирина, — и ты не знаешь, что будет, когда она умрет.

Герман нервно рассмеялся.

— Точно не знаю, но подозреваю. Сейчас меня спасает ее свет, ее любовь ко мне. Когда она умрет, свет погаснет, так что сделать вывод несложно.

Ирина молчала.

— Ты ведь увидела его, да? Того волка в парке?

Она ответила не сразу.

— Не увидела, скорее почувствовала.

— Он пролетел прямо сквозь тебя.

— Послушай меня, Герман, — она повернулась к нему и посмотрела ему прямо в глаза, — я верю, что ты видишь волков, и они опасны для тебя. Реально опасны…

Герман мысленно вздохнул. Он уже понял, что Ирина скажет, но не стал ее останавливать.

— …это сложное психосоматическое явление, нам рассказывали о таком. Например, стигматы, как результат религиозной экзальтации. Ты пережил серьезную травму, и это ее последствия. Тебе нужен хороший специалист. Может, такой есть прямо здесь, в больнице. Если хочешь, я поспрашиваю…

Психосоматическое явление, подумал Герман, хотел бы я, чтобы это было так. Вот только есть проблема – мое слабое воображение вряд ли способно создать столь живую картину. Голодные волки в сером тумане… Лязг челюстей, острые клыки в сантиметре от моей ноги, перекличка хищников, готовящихся к атаке. И, самое главное – человеческий волк и его рассказ о том, как устроен мир, в который я попал. Это все – порождение моей болезни? Нет, Ира, ты слишком высокого мнения о моем воображении. И жаль, конечно, что я сменил обувь, иначе мог бы показать след от укуса. Сомневаюсь, правда, что ты бы поверила.

— Поспрашивай, — согласился Герман, оставив при себе свои мысли, — только ответь на один вопрос, ладно?

— Попробую.

— Помнишь, вчера днем, я сидел здесь, а ты курила у входа. А потом сказала, что заметила кого-то рядом со мной?

— Конечно.

— Ты еще сказала, что этот кто-то злой и жестокий. Почему?

— Ну… — начала Ирина и осеклась. Она молча вытащила сигарету из пачки и закурила.

— Если честно, не знаю, — призналась она, — не могу сказать.

— Но ты его видела.

— Не совсем… скорее, чувствовала.

— Как волка в парке?

Выпустив дым, она неохотно призналась:

— Да. Как волка в парке.

— Если это порождения моей больной психики, почему ты тоже их чувствуешь?

Она ответила не сразу.

— Возможно, потому что я чувствую твое состояние. Оно знакомо мне, Герман.

Он удивленно посмотрел на него. Ирина усмехнулась и помахала сигаретой.

— Видишь, я курю, — сказала она, — вредная привычка. Тебя не удивляет, что девушка курит? Не так часто бывает, одна из пяти. По статистике.

— Не думал об этом, — признался Герман, — хотя, знаешь, среди медиков процент наверняка выше.

Ирина кивнула и грустно рассмеялась.

— Тут ты прав, не отнимешь. Ладно, слушай. История покороче твоей, и ты первый, кому я расскажу ее…

Глава 5. Мечты Маргариты

Ирина начала не сразу. Герман терпеливо ждал. Неудачная вылазка в парк еще стояла перед глазами, и он вспомнил, как Ирина обняла его, пытаясь защитить от волков. Не получилось, но желание тоже ведь многое значит, так ведь?

— Ладно, — начала она, — полная история тебе ни к чему, расскажу краткую. Родители у меня цапались постоянно. Сами они привыкли, а я не могла видеть эти ссоры, — она усмехнулась. — Наверное, перечитала в детстве книжек,где все было хорошо. В общем, пока была маленькая, терпела их ругань, а когда стала старше, сбегала из дома и гуляла по улицам. Знакомо такое?

Герман покачал головой.

— У меня родители развелись, когда я родился, так что никаких скандалов. Правда, в восемнадцать мама выставила меня из дома. Сказала, что пора взрослеть.

— Неужели? — Ирина бросила на него заинтересованный взгляд. — А где жить?

— Квартиру снимал.

— Сам?

— Мама помогала, — признался Герман, и неожиданно ощутил благодарность к матери — впервые за долгое время. Да, его жизнью она особо не интересовалась, но ведь помогала, верно?

— Просто мечта! — восхищенно сказала Ирина. — Ну, у меня было иначе. В пятнадцать я попала в танцевальную студию при местном ДК. Девочка я бойкая, спортивная, с хорошей фигуркой; в общем, дело пошло. Занятия бесплатные, но мы иногда выступали на всяких мероприятиях. Фестивали там, день города – ну, такое, дежурное. У девчонок постарше были поклонники, а вскоре и у меня появился.

Ирина затянулась, выпустила дым. Стояла глубокая ночь; очертания больничных корпусов едва угадывались в темноте, лишь в дежурном отделении да в неотложке горели окна.

— Хореограф сделал композицию под «Розовый фламинго». Ух, как она мне нравилась! Да и всем тоже, девчонки летали по сцене. Вот тогда Вовка меня и заприметил. — она усмехнулась. — Вообще-то ему больше Маринка понравилась, как я узнала потом. Но у нее был парень, так что он на меня переключился.

Немного помолчав, она продолжила:

— Ухаживать Вовка умел. У него была машина, деньги водились. Ну, и своя квартира. Последний этаж, да еще с выходом на крышу. Очень романтично. Правда, все это за счет родителей, но я не знала тогда. В общем, я сбежала от своих и переехала к нему. Учился он в МГИМО, на третьем курсе, представляешь? В мечтах я уже думала, как буду вместе с ним разъезжать по заграницам и блистать на приемах. Представляешь, какая дура?

— Я и сам такой, — буркнул Герман.

— Любовь наша закончилась недели через три, — продолжила Ирина. — Его родители узнали, что сынок связался с несовершеннолетней, и устроили скандал. У них там, у будущих дипломатов, все строго, никаких сюрпризов в биографии быть не может. Так что Вовке сказали: или я, или карьера. Выбор был очевиден. Он пытался представить наше расставание как жестокую необходимость, как исполнение долга перед родиной, но я видела его насквозь. Тогда-то я поняла, кем была для него: симпатичной глупенькой девочкой для развлечений.

Она говорила об этом спокойно, как о давно пережитом, и Герман, слушая Ирину, внезапно понял: наверное, вскоре и он сможет так же рассказать об Алине. Тем более, его-то никто не бросал, по большому счету.

— Ладно, что-то я разболталась, — одернула себя Ирина, — короче, я сделала то же, что и ты. Правда, в отличие от тебя, вовремя испугалась. Напилась воды с содой, вставила в рот два пальца — ну, и почти все вышло.

— Слава богу, — сказал Герман.

— Да, — согласилась Ирина, — слава богу. Но, знаешь, что…

Она внимательно посмотрела на него.

— Я все-таки на это решилась. А когда заступаешь за черту, психика меняется. Мы оба… — она на секунду запнулась, — совершили этот поступок…

Нет, подумал Герман, не оба. Только я.

— … и поэтому я чувствую твое состояние, понимаешь? Вот почему я почти вижу того, кого ты называешь человеческим волком. И мне он кажется злом, потому что воплощает разрушение. Самоубийство.

Герман молчал. Момент близости прошел, он чувствовал, как между ними возникает стена.

— На самом деле их нет, — твердо сказала Ирина, — ни человеческого волка, ни других волков. Тумана тоже нет, Герман. Это психосоматика, вызванная травмой. Ее надо лечить. Я могу тебе в этом помочь.

А вот и она, стена. Герман снова почувствовал себя одиноким. Но спасибо, что обняла – там, в парке. Внезапно навалилась усталость – действие адреналина от вылазки в туман закончилось.

— Уже поздно, — сказал Герман, — пора спать.

Фотографию, что Ирина принесла из дома, Маргарита долго не выпускала из рук. В ее глазах стояли слезы.

— Ты… ты правда можешь говорить с ним? — тихо спросила Маргарита, положив сухую руку на снимок, словно боялась его потерять. Завтрак ей принесли полчаса назад, но к еде она не притронулась.

— Иногда могу, — через силу сказал Герман.

— Ты это… медиум, что ли? — встряла Зинаида. В последние дни она всем была недовольна, и чуть что устраивала скандал. Наверное, думал Герман, завидует Маргарите: он-то с ней почти все время, а Ирина приходит вечером, на пару часов.

— Нет.

— Да ну? Марго, а про кого это ты?

— Про знакомого, — ответил Герман и предложил Маргарите: — Давайте прогуляемся.

Под развязные комментарии Зинаиды он помог Маргарите надеть шлепанцы и встать к ходункам. Пока они возились, Зинаида сцапала фото.

— О, сладкая парочка! Прямо голубки. Небось, каждую ночь кувыркаются…

— Отдай! — крикнула Маргарита. Впрочем, крик получился тихим, потому ее голос давно ослаб.

— Я еще не насмотрелась!

— Давайте выйдем, и я разберусь, — тихо сказал Герман, встав между женщинами. Маргарита, глянув на него, послушалась. Он помог ей выйти из палаты.

— Подождите здесь, — велел он.

— Мое фото, — дрожащим голосом говорила Маргарита, — умоляю…

— Я разберусь, — повторил Герман. Вернувшись в палату, он закрыл за собой дверь. Зинаида, сидя на кровати, с усмешкой наблюдала за ним. Герман подошел и сел рядом. Ни слова не говоря, он приблизился к ней вплотную, и, не отрываясь, посмотрел ей в глаза.

— Что, в гляделки решил поиграть? — начала было Зинаида, но вдруг осеклась. Ей показалось, что лицо Германа неуловимо и в то же время страшно изменилось: в чертах молодого человека появилось нечто хищное, волчье. Здоровый цвет кожи на миг приобрел серый оттенок, зрачки мгновенно и сильно расширились, как в темноте. Выронив фото, женщина в испуге отшатнулась, чуть не упав с кровати: она бы и упала, если бы Герман не удержал ее, схватив за руку.

— Не трогай меня! – сипло прохрипела она, — я сейчас позову…

— Мне плевать, — сказал Герман, — зови кого хочешь. Да, я говорю с мертвыми, потому что сам наполовину мертв. Веришь мне?

Зинаида открывала и закрывала рот, словно рыба, вытащенная на берег. Герман держал ее взглядом.

— Веди себя тихо, — приказал он и добавил, неожиданно для самого себя: — Скоро все кончится. Будешь задираться, уведу с собой. Поняла?

Зинаида быстро закивала, не в силах отвести глаз от страшного лика – одновременно и живого и мертвого. Герман молча поднялся и вышел из палаты, закрыв дверь. Увидев фотографию, Маргарита протянула к ней руки.

— Поговорим там, — предложил Герман, показав на пустующий диван в рекреации.

III

Маргарита держала фотографию, как икону.

— Она ведь поможет услышать Сашу, да? — спрашивала она, заглядывая Герману в глаза, пока шла, стуча ходунками, к рекреации.

— Поможет, — ответил Герман.

Когда они устроились на диване, он взял снимок из рук Маргариты и положил между ними. Потом прикрыл глаза, как бы углубляясь внутрь себя. На самом деле, врать было проще, не видя Маргариты. Я подарю ей хорошую сказку, подумал он, уговаривая себя, что делает добро, разве это плохо?

— Ты слышишь его? — спросила Маргарита, волнуясь, но Герман приложил палец к губам, прося помолчать.

— Саша здесь,— сказал он, — хочет рассказать, как они с Надей съездили в Крым.

Маргарита закивала.

Герман отдался воображению, представив, как бы они могли съездить в Крым с Алиной. Романтическая прогулка по ночной алее вдоль берега моря: свечки кипарисов, шелест листвы, мерный шум прибоя, теплый воздух с окрестных гор. Они сядут в кафе и выпьют по бокалу вина, глядя в глаза друг другу и улыбаясь каждому пустяку. А потом – купание в ночном море, волны, падающие на гальку с цилиндрическим блеском; зайдя в воду по бедра, Алина ныряет рыбкой в набегающую волну… Я помогаю ей выйти на берег, держа за руку. Освеженные купанием, мы любуемся цепочкой огней вдоль набережной. Той же дорогой мы возвращаемся в гостиницу, перебрасываясь редкими словами; мы оба думаем о том, что сейчас там случится. Обнимая Алину, я чувствую, как бьется ее сердце – так же часто, как и мое, и думаю: почему девушка, когда целуется, всегда закрывает глаза?..

Свою фантазию Герман донес по частям, прерываясь как бы на то, чтобы лучше услышать Сашу. Маргарита ловила каждое слово. Наконец Герман сказал, что Саша уходит, но обещает вернуться.

— Он был счастлив с Надей, да?

Голос Маргариты дрожал от волнения.

Герман кивнул.

— Думаю, да. Он был счастлив.

Герман в кладовой собирал грязное белье в мешки, чтобы отправить в стирку, когда в дверь постучали. Это была Ирина. Она улыбалась, а на плече у нее висел здоровый баул, набитый вещами. Сняв его с видимым усилием, она поставила баул на пол.

— Еле дотащила, — объявила она.

— А что это?

— Мои вещи. Я ушла от родителей. Все, хватит. Они опять поругались, ну и… в общем все, хватит.

— Смело. А где будешь жить?

— Я устроилась в ночную смену. – она глянула время. — Начинается в десять. Кстати, ты меня вдохновил. Я подумала – если ты можешь жить тут, почему я не могу?

Пройдя в кладовку, Ирина спросила:

— Что делаешь?

— Пакую белье в мешки. Потом надо отнести в прачечную.

— Помочь?

Герман, завязывая концы мешка в узел, ответил:

— Успеется. Пойдем, я тебе помогу устроиться.

Он закинул баул на плечо: тяжелый, однако.

— Здесь все твои вещи?

— Ага. — Ирина хмыкнула. — Все, что мне нужно из прошлой жизни.

Они двинулись по дороге в восьмой корпус, где Ирине предстояло дежурство.

— Кстати, не знаешь, что случилось с Зинаидой? — спросила она. — Представляешь, она выписалась из реанимации, сама! Ее положили в общую, с тремя соседями. И кормежка там хуже. С чего бы это?

Герман пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он, — может, совесть проснулась.

В эту ночь Маргарите стало плохо.

Герман проснулся от холода, пришедшего вместе с туманом. Голодных волков пока не было слышно. Герман знал, что делать. Прислушиваясь – не раздастся цоканье лап по полу? – он быстро поднялся в реанимацию. Маргариту как раз на каталке везли в реанимационный зал; она была в сознании, и, увидев Германа, улыбнулась ему.

На диване у входа в зал сидел человеческий волк. Как обычно, его никто не видел, кроме Германа. Волк повернулся к нему и кивнул: садись рядом. Помолчав, волк сказал:

— Ты сделал, как я сказал?

— Да.

Когда рядом сидело это существо, все мысли, что он делает добро для Маргариты, обманывая ее, сразу улетучились. «Но разве я могу его ослушаться?» — подумал Герман. Он попытался вспомнить молитву, что читал перед сном, но вдруг понял, что напрочь забыл все слова.

Накатило чувство обреченности.

— Она скоро умрет, — сказал волк, и усмехнулся, показав клыки: — Если сегодня, тебе не повезет. Будем рассчитывать на лучшее.

— Что я должен сделать? — хрипло спросил Герман. Медсестра, вышедшая в этот момент из зала, с удивлением взглянула на него.

— Через два дня годовщина смерти Саши, ты помнишь?

— Да.

Герман говорил совсем тихо, стараясь не привлекать внимания. Тридцать лет назад Саша погиб – как раз в той поездке в Крым, про которую Герман так складно врал.

— Она захочет навестить могилу сына. Ты должен это обеспечить.

Его сердце упало.

— Зачем?

— Потому что там все случится.

— Что?

— Твое спасение.

Волк снова усмехнулся, показав клыки. Он вдруг обернулся в конец коридора и втянул носом воздух, будто почуял кого-то.

— Маргарита скоро умрет, — повторил волк, — времени почти нет. Ты должен убедить ее в том, что сын ждет ее там, в загробном мире, любит ее и хочет с ней встретиться. Она сама пойдет к нему, и в этот момент ты должен быть рядом.

— Но зачем? — Герман, забывшись, повысил голос, и медсестра, говорившая у стены по телефону, вновь бросила на него недоуменный взгляд. — Когда она умрет, меня сожрут волки!

— Если ты сделаешь так, как я говорю, ее свет перейдет к тебе. И тогда волки будут бессильны перед тобой.

Герман провел рукой по лицу. Он слышал волка, но не понимал его слов.

— Я видел такое много раз, — говорил волк, — душа человека сразу после смерти растеряна, ей неуютно. Она только что покинула привычный дом, она испугана, слепа, ищет защиты. И если Маргарита перед смертью будет думать о тебе, как о сыне, то душа ее займет твое тело, пытаясь спастись. Она не будет бороться с тобой, потому что любит тебя. Ее воспоминания, ее свет станут твоими.

Сердце Германа бешено колотилось.

— Оденься, как он, сделай ту же стрижку, — продолжал волк, — чем больше сходства, тем лучше. Она должна видеть его в тебе.

— … С вами все в порядке?

Он поднял взгляд на подошедшую медсестру. Складка ее халата разбивала лицо волка надвое: от лба до подбородка. Медсестра ничего не замечала.

Да, — сказал Герман, прочистив горло, — извините, все в порядке. Просто волнуюсь.

Подождав, пока медсестра отойдет, Герман тихо спросил:

— Зачем это тебе? Зачем ты мне помогаешь?

Волк ответил не сразу.

— Я изучаю человека много лет. Я, как бы это сказать, ученый – в вашем понимании. Мне надо увидеть, как душа переходит из одного тела в другое.

— Значит, раньше ты не делал такого, — хрипло сказал Герман.

— Верь мне, и все получится, — отрезал волк и вдруг, оскалившись, круто повернул голову к лестнице. Там стояла Ирина, глядя на Германа во все глаза.

— Она не верит, — низко, почти с рычанием, сказал волк, — будь осторожен, она может тебе помешать.

— Она считает, что ты зло.

Волк усмехнулся.

— Я привык. Люди бояться того, что не понимают, и считают это злом. Я тебя спас, так что решай сам.

Волк исчез. Герман откинулся на спинку дивана. Ирина, подойдя, села рядом.

— Как Маргарита? — спросила она.

Герман заметил, что туман стал бледнее, сырость пропала.

— Лучше, — ответил он и усмехнулся: — А ты все еще не веришь?

Помолчав, Ирина ответила:

— Я не знаю.

— А я видел его, и говорил с ним. И ты могла бы увидеть, если бы подошла ближе.

— Я и так видела, — тихо сказала она.

— Да? А почему не подошла? Может, ты бы смогла его услышать, как и я.

— Потому что… — она осеклась, а потом призналась: — Потому что я испугалась. И ты был такой… словно не в себе.

Я давно не в себе, подумал Герман, с тех самых пор, как очнулся в больнице. Туман развеялся окончательно, двери реанимационного зала распахнулись, и оттуда вывезли каталку с Маргаритой.

— Что с ней? — спросил Герман.

— Пока спит, — бросил санитар на ходу, — через часок очнется.

— Вы в палату ее?

Тот кивнул, вызвав лифт. Герман двинулся к лестнице, Ирина догнала его.

— Что он хотел? — спросила она.

Она может тебе помешать, вспомнил Герман слова волка.

— Не знаю, — буркнул он коротко, и тут же понял, как фальшиво это прозвучало.

— Герман!

Ирина, задержав его, посмотрела ему в глаза.

— Я не знаю, настоящий он или порожден твоим разумом, — тихо сказала, — но он зло. Он обманет тебя, Герман!

Он отводил взгляд, она снова его ловила.

— Посмотри на меня! Борись, Герман, не поддавайся ему!

Она взяла его за руку. Люди считают злом то, чего не понимают и боятся этого, вспомнил Герман слова волка. Пожалуй, это правда, подумал он и мягко освободился.

— Извини, мне надо идти, — сказал Герман.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге