Фонарный столб

Глава 1

Ты шёл так долго, что уже не помнишь, как всё начиналось. Ты не помнишь, где ты или почему ты вообще на тропе, но ты знаешь, что это важно, а иначе зачем бы ты был здесь?

Сама тропа – узкая полоска едва видимой земли; полметра в сторону скрыто плотной пеленой непроглядной тьмы. Ты не поднимаешь глаз с земли; ты не знаешь, что случиться, если ты ступишь в сторону, и ты не желаешь узнать. Ты не хочешь останавливаться.

Но если бы, если бы ты остановился и посмотрел во тьму, что бы ты увидел? Может, что-то знакомое? Может, сейчас полночь, и ты идёшь домой после очередной рабочей смены, может, ты шёл так долго, что ты забыл, откуда и куда ты шёл, может, если ты остановишься, то увидишь старую английскую церковь впереди и магазины, закрывающиеся на ночь, ты покачаешь головой и посмеёшься над глупостями, которые успел выдумать на ходу, над тем, каким реальным они казались: тропа, чувство цели, предназначения, тьма, которая могла бы проглотить весь мир. Ты покачаешь головой, посмеёшься, дойдёшь до дома и забудешь этот вечер в череде других, таких же скучных и однообразных.

Или может, если ты посмотришь во тьму, ты увидишь свой самый страшный кошмар, мутировавший из болезненных воспоминаний и фантазий. Поэтому ты не сводишь глаз с земли.

Но ты слушаешь, слушаешь чутко. Иногда ты слышишь шелест листьев неподалёку, и корни деревьев, испещряющие тропу, обретают смысл. Иногда ты слышишь ветер такой громкий и дикий, словно ты посреди знаменитого Большого Каньона, и земли на грани поля зрения приобретает едва заметный красный оттенок, а воздух становиться как будто более пыльным. Иногда ты слышишь не ветер, а волны, бьющиеся о далёкий берег, где-то наверху, и ты понимаешь, что ты умер – умер так давно, что твои останки оказались на океанском дне, и ты ходишь уже вечность, в поисках то ли своего трупа, то ли входа в подземный мир, чтобы уснуть наконец навеки.

Ты вспоминаешь о веках, проведённых в скитаниях, и видишь кости. Тропа покрывается ими, и ты понимаешь – это всё, что осталось от тебя. Ты видишь рёбра, и череп, и ключицу, под ними – фаланги пальцев рук и ног. Рёбра раздроблены, череп пробит, ключица расколота, фаланги скрошены в пыль; их так много, что они уже не могут быть твоими. По крайней мере, не только твоими. Где-то по сторонам слышится уже не ветер, а хруст. Он двигается с паузами и рывками, как будто ворошит груды остовов, рыща в бесконечных, простирающихся до горизонта человеческих останках, как будто есть здесь кто-то живой глубоко под поверхностью, кто прячется и не хочет быть найденным, и это недоразумение надо исправить.

Хруст становится громче, он невыносим. Тебя бы вырвало, если бы было чем, если бы ты сам не был ходячий скелетом, которому нечем уже даже гнить. Осознание приходит внезапно. Ты покойник, и твоё место здесь.

Ты не можешь идти дальше. Ты закрываешь пустые глазницы костлявыми руками; бесполнезно. Ты падаешь на колени, ты зарываешься черепом вниз, в эту гигантскую братскую могилу рода человеческого, где лежат, наверное, все, каждый, кто когда-либо жил, ты роешь глубже и глубже, пока тусклый серый свет не меркнет окончательно. Ты прислушиваешься. Ищет ли тебя Тот, Что Наверху, и нет ли движения здесь, на глубине? Что будет, если тебя найдут? Ты уже мёртв, так что смерть тебе не грозит. Но Тот, Что Наверху, он может уготовить что-то похуже смерти. Ты не знаешь, что именно, и от того становится ещё страшнее.

Ты замираешь.

Проходит мгновение, и привычная темнота тропы обволакивает тебя. Наваждение уходит так же быстро, как оно пришло. Ты опускаешь голову и видишь руки: нормальные человеческие руки, не голый скелет и не прогнивший труп. Ты снова стоишь посреди тропы; ты, кажется живой, и снова спокоен. Уже хорошо.

А впереди – свет.

Тягучей ложкой мёда он отзывается в памяти, этот неяркий жёлтый свет. Ты подходишь: чем ближе, тем яснее становится картинка. Фонарный столб. Старый, таких больше не делают. Опору, широкую у основания, венчает прямоугольный абажур. Чёрная краска покрылась налётом от десятилетий дождя, ветра, птиц и просто хода времени.

Фонарь высвечивает какие-то общие детали окружения. Двигаются листья дуба позади, пока ещё беззвучно; едва заметно колышется хорошо подстриженная трава. Ты касаешься рукой столба, трёшь его шервавую поверхность, и новый приток воспоминаний накатывает, как прилив на рассвете. Ты улыбаешься, вспоминая пережитую на тропе вечность, и качаешь головой, дивясь, какие наваждения она тебе подкинула в этот раз. Или всё-таки воспоминания? Не суть важно. Такова природа тропы, что разницы нет.

Ты слышишь первые звуки ночного парка. Листья приятно, едва заметно разбивают немую тишину, которая почти всегда главенствует на тропе. Ты чувствуешь касание ветра, он холодит кожу и забирается под куртку; ты передёргиваешь плечами. Пение птиц заставляет тебя обернуться: облака уже подсвечены пурпурными красками. Скоро к ним прибавятся красные, зелёные, голубые цвета утреннего неба, и город скинет наконец сладкую летнюю дрёму.

Ты подхватываешь рюкзак, лежащий у основания фонаря, заготовленный для тебя заботливым миром, которому не жалко, который только и делает, что балует тебя рассветами на крышах, пьяным воздухом и прелыми листьями в волосах, хотя осени ещё ждать и ждать.

Ветер осыпает тебя росой с ветки дуба. Ты смеёшься, кружась и танцуя, и идёшь прочь от фонарного столба, которого в этом парке, может, и не было до этого утра.