Фантастическая десятка

Глава 1

Понедельник, который был средой. Вор

«Кали-Ола». Рязань. Черновицкая 13. Квартира Вора

6.30

Утро Вора состояло из рутинного ритуала быть везде первым: первым добраться до туалета и занять его на необходимое самому себе время. Первым оккупировать ванную для чистки зубов и бритья первого пушка усов. Первым открыть холодильник и съесть то, что хочет он, а не что поставит на стол для его завтрака мама. Первым одеться, верней урвать нужную обувь – наличие одинакового размера у него (в его 15 лет) и деда (в его 53) носило парадоксально проблематичный характер. Дед любил именно его школьные туфли и не брезговал его вонючими футбольными кроссовками, покидающие шкаф в виде школьной сменки только в день, когда на уроке физкультуры точно будут упражнения с мячом.

Для того, что б быть первым, у Вора было сразу два секретных оружия: будильник в его сотовом телефоне стоял на тридцати трех минутах седьмого, что позволяло ему точно выспаться – свой биоритм сна к пятнадцати годам Вор выучил лучше, чем таблицу умножения. Второе преимущество была маленькой уловкой: часы на смартфоне матери были аккуратно переведены на четыре минуты и четыре секунды назад – мама постоянно опаздывала, но была свято уверенна, что это все остальные приходят раньше, а ее часы настраиваются по времени сети (эта функция была заранее и предусмотрительно выключена). Дедушка вставал по будильнику мамы или по своему мочевому пузырю.

Сегодняшнее утро началось не по порядку. За три минуты до звонка будильника телефон вывел приглушенный сигнал звонка: вызов шел от Банды. Знать бы от кого из него?

– Утро. Александры на телефоне? (с той стороны кто-то смачно сплюнул).

– Ик. Проснись и пой, Саша (теперь очередь сплюнуть на пол была передана Вору).

– По какому поводу?

– Она убивает за еду.

– Оу!

– Ей обещали пару больших картошек фри и чикенбургер за нас. За каждого из нас.

– За тебя так понял семь, толстячек?

С той стороны кто-то точно улыбнулся – семь раз.

– Главное и меня посчитали. Ик. Вор. После школы. Ик. У Зоны.

Школу он не прогуляет. Контрольные должны оставаться контрольными. Оценки вставать на свои места в правильном порядке: пятерка по истории в прошлом году за тему революция, становится пятеркой по обществознанию по теме «Признаки государства». Пять по биологии отлично дружит с пятеркой по химии, если помнить правила решения задач. Вор помнил. Пусть мать и дед перестали на него давить, но привычки дело святое. Раньше было хуже, страшнее. Мать Анастасия Сергеевна могла размазать Вора парой слов по стенке, как нож масло по хлебушку, только вынутому из тостера. Она, видишь ли, семь лет подряд была в своей школе лучшей ученицей года, получала губернаторскую стипендию. Дедушка – Сергей Дмитриевич Логунов, за каждую четверку маленькую мать лишал поездок на литературный кружок «Рох», похода в кино с подругой или парнем. И так далее по длиннющему списку наказаний. С Вором у них был тот же семейный план воспитания, по ощущениям передающийся по наследству не первое поколение. Вор смирился, привык, приспособился, а потом совершил блиц-криг. Вор не был нацистом, возможно, поэтому его план молниеносной войны удался.

Одной вполне приличной по темноте ночью, когда сама ночь заглядывает в квартиры с горящими ночниками, с вопросом «а что у вас так светло, господа?», Вор пришел к двери спальни матери. Как в замочную скважину, Вор смотрел на кошмары Анастасии Сергеевны: ей снилось детство, лет семнадцать или восемнадцать, ее поступление и отъезд в Москву. Слова, сказанные наставнику из «Роха» Нурислану: «Из Москвы я вернусь в Рязань или пьяная или беременная». Сказанное слово сбылось, она вернулась в Рязань и пьяной, и беременной Вором.

Сон Вор запомнил, записал и чуточку отредактировал, превратив в первостепенный кошмар. Тогда оставалось увидеть только сон деда. Лучше б Вор его не видел.

Сон деда Сергея пришелся на ночь через пару дней после сна матери Анастасии Сергеевны. Деду снилась поездка в Москву, он был следователем, всплыл интересный факт самоубийства одной девушки из Рязани трехлетней давности, одной из участниц «Рох». Тогда трехлетней давности. Дед почему-то напился, остался в номере гостиницы той самой самоубийцы. Туда приехала его дочь Настя. Мама напилась следом за дедом-отцом. Во сне дед целовал дочь, белый шум, проснулся он с ней в объятьях. Чрез два месяца мама вернулась домой снова пьяная. И беременная Вором. Вор запомнил и этот сон, делать его кошмаром не требовалось, он и так стал кошмаром для самого Вора.

Дело оставалось за малым: Вор, он же Александр (ребята бы сплюнули трижды), вместо обычного воровства, подложил матери и деду сны друг друга. После первой ночи с подлогами в сновидениях, в доме воцарилась картина забытых снов – вроде все нормально, но у старших мутнеют глаза при взгляде друг на друга. О Воре в квартире перестали вспоминать вообще, он буквально украл сам себя из памяти старших, сделав малейшее упоминание своей персоны болезненным уколом для души матери и деда. Заодно узнал, почему бабушка сбежала из квартиры еще до его рождения, подав на развод с дедом из другого города заочно.

Война за оценки была выиграна, но победа оказалась Пировой.

14.45

Зоны открывала дверь всем. Даже не так, ее дверь вообще была открыта всегда – и днем и ночью. Родители Зоны вообще не верили, что кто-то в добром уме доберется до девятого этажа с постоянно застревающим лифтом, и начнет пробовать все подряд двери, дергая их за ручки, с надеждой, что одна из них открыта. Отец был вообще богатым человеком, использовавшим свою уверенность во всем – от заработка до житейских моментов, словно знал, как и что произойдет лет на двадцать вперед.

Первым прибыл Банда, вольготно устроившись на спальном диване Зоны. Вторым пришел Вор – его школа по географическому расположению была ближе к дому Зоны, чем ее собственная школа, но Банда вообще числился на домашнем обучении с собственным графиком прихода и ухода учителей, и квартира его была в одном доме с Зоной.

Вор успел перездороваться со всеми участниками тела Банды, и даже поболтать с любимым: Александром (плевок на пол) Первым-икающим, хотя икала вся Банда, но начался дурной синдром Банды именно с этой его личности. Ребята называли её в шутку бесстрашной – испугать остальные до потери ми икоты выходило, но потом первая-ик-икающая снова заражала икотой всю Банду.

– Вор, ик, прикол хочешь?

– Похабный?

Банда размяк, как намоченный хлебушек, да и выглядел он сейчас так же с его белым-белым лицом с кучей дырок-пор. Что-то в лице Банды переменилось – Вор узнал самую редкую (кроме спящей) субличность друга. Она появилась, когда Банда сходил на день открытых дверей в радиоуниверситет, и познакомился там с некой старушкой преподавательницей, которая вместо того, что б расхваливать свой ВУЗ или факультет, шинковала мозги возможных будущих абитуриентов ножом баек и сказок. Теперь у Банды была своя личность Александра-сказочника (шесть плевков от остальных частей Банды). Теперь сказочник лез наверх, расталкивая оставшуюся Банду, распихивая их такими методами, что сновидцу Вору страшно представить. Вот этому под ребра сказочкой о хтонике сером волке, запертом в серебряных кольцах и других реальностях, рвущемся на родную Землю рвать и кусать всех за бочки. Вот, другому в морду историю о старике Ка-Ине и внучке его Марте, с обязательным их семейным ножичком в печень. Главному первому икающему Ик под нос, что б больше не рос, как у Бу-Ратинелло, который лжет, а Бог его за это карает удлиненным носом. Нос рубят – щепки летят, а каждая щепка становится деревянным солдатом злого мастера-мага Урфина Джуса, по кличке «Папа». Чертову дюжину для того, дабы пришпилить еще трех личностей: тут вход идут и такие шуточки, что покраснеет шальная душа Зоны.

Во, добрался, сейчас похабщину расскажет. Лицо банды стало напоминать слюнявую рожицу овоща-безумца, умеющего только впускать еду в рот и выпускать откуда придется.

– Ис, Ис, Ик, слушай, мужик. Бытие от небытия отличается прямой зависимостью второго от первого. Отрицания не может быть без утверждения. Посыл понял, браток? У Харона еще был его нулевой виток. Жил был Харон, служил он в далеких странах на кораблях, которым и имени теперь не придумать, но он старательно плавал на одном из них. Плавал-плавал и доплавался. Посреди самого черного из морей, в котором разве что звезды морские светят глубинными маяками, зовут морячков к самой ближайшей земле, тобишь Ис, Ик, на дно, утонул Харон.

Вор знал, зарядившего шарманку сказки Банду остановить может только выход другого члена Банды на общий для них подиум голодных до видения реальности глаз. Оставалось ждать и терпеть. Терпеливо ждать. Жать гирьки и яйца в кулак, как говорит Зона.

– Харон тонул-тонул, да не утонул. Ис. Ис. Ис.

– Ик?

– И Ик тоже. Взяли силы небесные тело Харона, посмотрели, взвесили, посчитали, потом еще раз зачем-то посчитали и приняли на общем консилиуме решение, что не годно оно. А Харон, Ик, сам годен. Они его замариновали, поперчили да спать в саркофаг железный, как в дредноут у космодесанта, уложили. А он проснись там: смотрит, я, говорит, есть и пить, но меня, говорит, Ик, нету. Во дела? Правда, во дела? Ты так иногда, Вор, тоже делаешь: вроде сон есть, а вроде и не спит ни кто ИК! А там небесные ссорятся между собой. Одни кричат: «Эврика!» Другие: «Мочи их!» И Харона куда подальше, а подальше это куда? Разве что на Луну. Вот на Луну Харона в гробике его железном, которое он и не он, и отправили. Сидит Харон посреди Луны, аки в царстве подземном, а небесные ему и говорят: мы тут реку Стикс замутили – от Луны до Земли и обратно. Смелых нет ее испытывать, а у тебя и выбора нет. Ты теперь смелый у нас. Пойдешь добровольцем. Он: это вопрос? Они: не, это приказ. Армия у них там, небесная. Все в халатиках белых.

– Ты это где взял? Опять мифы древней Греции пополам с РЕНтиви смотрел и читал?

– Не-не-Ик-ты-случай до конца слушай. Харон плывет по Стиксу вверх вниз, и обратно, а сойти не может! Небесные о нем забыли – как вымерли, так и забыли, а он все плавает и плавает. Время идет, а он плавает. А что ж ему не плавать: тело-то железное, солнышко греет, времени нет.

– Это у нас времени нет. Ты про нее говорил. Про заказ нас. А все сказки слушаю. И где Зона?

– Это мне сам Харон рассказал, пришел и рассказал. Ик, а Зона спит. Во,– Банда аккуратно стягивает покрывало и убирает подушки: за его спиной на диване лежит Зона ни жива ни мертва, в ссадинах и синяках, укрытая ими, как шедевр гуашью.

– Черт бы тебя побрал, Банда! Слона-то я и не заметил за твоей тушью.

– Во, слушай теперь о Черте…

Зона, не приходя в сознание, застонала.

16.14

Зона спала беспробудным сном. Покалеченное тело спасало разум отсутствием пробуждения. Банда принес Зону на своих семерых, в смысле на своих руках, найдя ее у подъезда после школы. Шесть личностей Банды оказывали Зоне помощь, когда их силы кончились, как раз пришел Вор, седьмая, в процедуре спасения не участвующая, и вообще мало понимающая, что это такое «спасение», растолкала остальных ослабших и вышла поикать. Возможно, для разума Банды это было даже своим видом спасения, иначе появится еще одна уродованная увиденным личность. Для Зоны это было преступным промедлением.

Мать и отец девочки работали до шести примерно, затем они явятся и скорее всего, прогонят друзей Зоны, вызовут Скорую помощь. Скорая констатирует побои (еще на родителей их и повесят!) и состояние глубокой комы Зоны. Почему комы? Других слов Вору на ум не пришло.

И так, после совместного повторного (для Банды) и первичного (для Вора) осмотра Зоны, выяснилось: зрачки на свет реагируют плохо, грудь третьего размера, глубоких порезов три, не глубоких восемь (по мнению Банды). Вор насчитал семнадцать, не вытащенный из тела осколок стекла один, на пятке старый шрам от гвоздя. Синяков просто много, совсем синих два, на лизание в щеку не реагирует (фу, Банда!). Тогда Вор провел свою диагностику.

Без Пятницы было трудно, без него всегда трудно. Но сегодня не пятница, а предположительно среда, хотя понедельник. Пятницы не будет еще пары дней, а может часов. Выходит вдыхать и выдыхать сон Зоны придется ему самому. Банда не помощник, а скорее вредитель и максимум смотрящий. На лоб Зоны была водружена марля, смоченная в холодной воде. Под голову подложена подушка. Банда, сменив личность на Ыкающую, смазывал синяки девочки мазью, найденной в аптечке на кухне. Мазь была от ушибов и согревающая. Еще раны ждал йод. Йод Банда любил, как и Вор – в семье Вора йодом лечили вообще все, вплоть до простуды, рисуя йодовую сетку на горле болеющего Вора или на спине деда вместо горчичников.

Вор сел напротив дивана Зоны, скрестил по-турецки ноги. Такая поза совсем не помогала, но для Вора это было обязательным ритуалом, после которого правда болела спина и страшно до онемения затекали ноги. Через секунду свет в квартире Зоны мигнул, потом еще раз, а за тем погас совсем…. Банда на всякий случай просто выключил свет, жалея лампочки в люстре.

За темной оказалось на удивление светло. Все сны, в которые залезал Вор, бывали мрачными, сумрачными, дождливыми, пасмурными, на худой конец чуточку сияющими, но не светлыми. Света в коматозном видении Зоны хватило бы на карликовое солнце, решившее вдруг прогуляться по освещаемой им тысячелетия планете. Сам Вор впервые секунды пребывания в этом свете стал покрываться корочкой стекла. Ага-ага, песчаный человечек и ядерный взрыв, хорошая аналогия, Вор, запомни и забудь. С такими во сны к друзьям не ходят.

Но свет реально слепил, не давая хода внутрь. Пришлось расслаивать сон, на две части. Мало. На четыре – много. На три. Сон обернулся монеткой: аверс, реверс, ребро.

Аверс. Здесь все равно светло, свет золотой, утренний. Это солнце его утра, перед походом в школу. Уже был звонок от Банды. А солнце начала осени куда прекрасней и мягче солнца конца лета. Мягкая расплата природы за дрожь школьников в пред учебные дни и в дни уже учебные. Как говорится: когда беда не еще, а уже. У Зоны утро было аналоговым с утром Вора. Здесь все спокойной, разум сохранил короткие обрывки из того, что мы делаем по инерции. Чистка зубов, туалет (Вор пропустил этот фрагмент быстро, отметив только наличие кружев на белье друга), выдавила прыщ на лбу, стоя перед зеркалом. Мама целует в щеку, папа взъерошил волосы, все идут по делам. У Зоны только одна капелька лишняя в этом свете, но лишняя тревожная – вчера некто сказал ей: большая картошка фри и гамбургеры. За каждого.

Реверс. Свет мягкий, он еще есть. Это дорога в школу, пешком три остановки (Вору до его школы полторы остановки), Зоне удобно, она «забыла» надеть лифчик, он новый и слишком жмет. Приспустила при выходе из дома носки – так модно. Примеры по математике решила с запасом: исправить четверку на пятерку и еще одну в уме. Вечером папа принесет тортик: его повысили в пятницу. Тортик конечно «Полет», он надоел, но все же «Тортик». Мама худеет, папа съест дежурный кусочек. «Полет» полетит в комнату Зоны, завтра угостить ребят. Если останется. Ну, может, останется. Остановка. Свет меркнет и взрывается.

Свет такой яркий, что это тьма. А как назвать, когда из-за света не видно окружающих вещей? Сто, двести, тысяча ватные лампочки повсюду. Из света выбегает волк и делает зубами щелк. Зона больше не Александра (тут и не сплюнешь – сон же), а именно Зона. Она окружает себя зоной, высчитывая проценты заполнения. 10% – мало, волк дотянется. 20% – много, не дотянусь сама. А волк снова щелк. У волка косички-щупальца, волк на задних лапах, он выходит из света и несет свет в себе: щелк и щелк, выхватывает куски реальности, как стеркой стирает из них вещи, пытается саму Зону стереть. Но Зона вовремя дорисовывает новые, все, что было в сети здесь-когда-то-будет: кусок рушащегося дома – стирает свет, тут на его месте вырастает ледяной торос. И лед стирает стерка-свет. Проносится смерч, пара автомобилей. Стерка. Динозавр не успевает нарисоваться и его стирает свет. Щелк. Волк кусает ее за руку, Зона бьет волка осколком стекла вновь падающего дома. Стекло режет и саму Зону, но волку достается больше – половина глаза лопается под стеклянным ножом, волк отступает и меняет тактику: в Зону ударяет резкий порыв ветра – на самом деле это скатывается реальность в огромный свиток. Ее закатают в получившийся ковер и поджарят, как шаурмяу. Все, занавес, свет.

– Зона,– Вор зовет, зная, что его сочтут частью сна. Но такой сон не украдешь. Это больше чем сон, это еще воспоминания до архивирования в подкорке разума. Чистые, яркие, очень больные воспоминания, мучащие хозяйку вместе с болью синяков и порезов.

– Зона, орел или решка?

Он знает, что она выбреете, если конечно услышит его. По крайней мере, он догадывается, что знает, специально не давая ей выбирать страшное. Монетка сна на ладони Вора подкидывается вверх. Зона внутри своего сна, внутри монеты, источающей свет. Монетка летит высоко, вылетая из сна наружу, туда, где закончил оказывать подруге помощь Банда и теперь сидит рядом с медитирующим Вором. Вот, монетка реально исчезла. А свет внутри сна остался. Он расширяется, становится пульсирующей раной, выталкивая из себя… не то, что ожидал Вор: не золото утреннего солнца, не мягкий свет прогулки до школы, из провала льется пурпур крови и слепящие вспышки белого света стертой реальности. Зона выходит следом.

– Ребро, Александр.

16.22

Банда сплевывает на пол.

– И-ык, говорю, ребро. Смотри-смотри сам, как упала. Она у тебя в руке была, а потом ты ее подкинул. А она, Ык, ребром! Сто лет живу, не видел такого, Вор.

Вор очнулся, как говорила одна случайно знакомая медсестра: шаман пришел в себя… издалека. Зона еще лежит на диване, перемазанная йодом, чуточку перебинтованная и воняющая траксевазиновой мазью. Банда не постеснялся намазать Зону в самых… хм женских местах. Сам толстяк сидел на краю дивана, постоянно моргая и жмурясь от запаха мази. Его руки были перемазаны йодом, а большой палец порезан, наверное, когда доставал стекло из Зоны. Монетка еще вертелась на полу на ребре, между Вором и Бандой. Вор сам остановил монетку, поднял, пытаясь понять, что это за монета. Аверс и реверс оплавлены, что было на них до этого и не рассмотреть, но точно не русский рубль, а вот ребро: толстое, щербатое, с засечками, прямо не ребро монеты, а колесо. Не удивительно, что на ребро упала и завертелась.

– Я таких, Ык, и не видели,– Банда тянет руку за монетой, но монетку перехватывает из руки женские пальчики.

– А я видела, ребята. Вор, я твой должник,– Зона забирает монету и падает обратно на диван в полном сознании, жаль не здравии.

– С возвращением, Зона.

– А я слава яйцам, никуда и не дошла. А вы бы проветрили здесь, мужики, скоро старшие явятся. А тут запашек как из лепрозория.

Вор побежал к окну, открыл его и тут же скрылся в коридоре – устраивать сквозняк, открывая окна в других комнатах. Но быстро вернулся. И тогда Банда сказал:

– Мы будем кормить тебя неделю за каждого из нас. Где Зона, тварь?

Зона улыбнулась волчьей улыбкой – оскалив клыки.

О чем молчат не пойманные совы? Банда

«Кали-Ола». Рязань. Квартира Зоны

16.23

– Как ты понял, мальчик?

– Икс, Ык. Икс вычисляется легко. Мы знаем, как работает Вор. Он подкинул приманку в виде монеты. Зона выбрала бы аверс – там было утро, папа-мама и тортик. И ты бы выбрала тортик, но гневаешься. Мы видим их, в каждом много гнева, а ты подвержена. Поэтому, Ык, выбрала не еду, а ребро, где свет и гнев. Как и Зона, ты высосала монетку из сети сна в сюда. Видишь, мы хоть и Банда, но коллективный разум решает задачи быстрее, это принцип нейросети вперемешку с мозговым штурмом. Плюс Вор, когда без Пятницы работает, не сдерживается. Нам, пусть света много, все видно было.

Зона посмотрела на Вора, тот только плечами пожал – да, мол, может он и так, а не только всех йодом мазать.

– А еще Зона тебя била и резала, а ты ее кусала. Разные раны. На тебе синяки и легкие порезы, стекло вынули. А у Зоны теперь рваные раны. Кстати: где она? ГДЕ ОНА, ТВАРЬ!– в одну секунду Банда, перешедший, от пассивного стояния у двери комнаты в наступление в безумном порыве гнева ринулся к псевдо-Зоне. Одним махом вскочив на диван, толстяк намерился вернуть все залеченные им синяки на девушке на свое место и еще добавить новых увечий. Вор попытался схватить друга за ногу и даже схватил за лодыжку, но есть прописная истина: у носорога плохое зрение, но при его массе это уже не его проблема. Сейчас в Банде правила самая злая личность икающий-дуб, умеющий хорошо две вещи: ломать и держать удар. Удар пришелся псевдо-Зоне ровно в челюсть, голова девушки мотнулась в сторону, второй удар ногой тормозился повисшей на ноге гирькой в виде худощавого Вора, псевдо-Зона не стала больше ждать. Она обернулась черной кошкой, пробежалась по спинке дивана, прыгнула на подоконник и прежде, чем Банда, сбросивший с ноги Вора, добрался до нее, снова обернулась – теперь в сову и вылетела в окно.

– Сова у нее, Ирк, плохо получается, больше на ворону похожа. А говорят еще – профессионал.

– Третий вариант не оставляет нам развилок для разговора.

– Но мы ей хотя бы врезали.

Сразу еще две личности одобрительно кивнули. Врезали – так врезали, челюсть у нее поехала, и клюв вышел кривой.

– Но Зону это не вернет. Не пойманные совы молчат о нахождении их гнезд и добычи.

– Твой вариант разговора был хуже.

– Пустите меня.

Никто из пятерых не обратил внимания на седьмого. Седьмой спал.

– Первый вариант с подслушиванием?

– Вор ее не разговорил. Сова улетела.

– НУ пустите меня. Сказку…

– А в моей версии мы почти ее взяли. Нет координации с Вором – это подводит, если бы он знал, что мы задумали.

– НУ…

– Без Пятницы нет координации.

– Синергии.

– Да-да-да, синергии, ну пустите меня!

– Сегодня тебя уже пускали. Ночь сказок будет в субботу, хватит. Тут нужно или рацио или кулаком в челюсть.

Пятеро задумались, наблюдая каждый свою картину возможных здесь-и-сейчас будущих. Пятый еще спал, грозно ворочаясь. Седьмой ныл, стоя позади, в его руках будущее было не делом, а историей, ни как не относящейся к реальности. Сказка-миф, перетекающая в легенду-реальность.

– А что если?

– Если что, а?

– Что, а если?

– Совместить?

– Не дать ей стать совой. А мы прошлое не меняем, а то я забыл?

– И я не помню.

– Вчера меняли.

– Это когда? Когда списывали со шпаргалки? Так мы просто перестали ее забывать. Всего-то восемь лет учебы потребовалось.

Седьмой устал просить дать ему слова, семеро ведь одно не ждут? А если шесть, ну или пять раз отмерили и не вышло отрезать как надо… то отмерим раз седьмой и отрежем ну так, что б почти до конца.

16.23 Еще раз.

– Как ты понял, мальчик?

– Ис. Ик. Жили-были два брата, и вот однажды один брат прирезал второго. Но это только начало великой заварушки. Одинокий выживший брат долгие годы мотался по пустыне, пока однажды не опустился на самое ее дно и выпал в некий город, где жила его не рожденная дочь. Дочка папу видеть не хотела, за смерть дяди, к тому же папа оказался проклят Богом: каждый, кто отомстит – сам будет наказа всемеро.

– Банда, ты о чем? У нас тут…

– Пусть говорит,– псевдо-Зона села по-турецки скопировав позу Вора во время медитации вплоть до наклона головы и падения челки на правый глаз.

– Ис. Ик. Однажды папа потребовался Черному человеку и тот послал его дочь вернуть отца к делу. Вот, мол, нож, вот стёрка. Приговор сотри до точки, а новый вырежи, где надо. Не рожденная сделала как приказали, зная то, что Черный человек и помыслить не мог: первый убийца клал на свободу воли, как на концепцию теологов, видя в ней подлог и профанацию. Его целью был его освободитель: если Черный человек позволил ему убить брата, то позволит убить и его самого – так считал первый убийца. Долго он потом скитался от Дома к Дому, не понимая, как тюрьму поменьше заменили тюрьмой лабиринтом побольше. Но он нашел в ней само неожиданное для себя – нового отпрыска, неожиданного внука. Но помни: наказать его – значит получить в семеро. Внук решил разорвать эту ужасную цепь, но вместо этого навлек на семью еще больший ужас. Благо, мальчик был куда дальновидней своего деда и успел обзавестись рожденным потомством. Двумя девочками. Допустим Вера и Надя, все лучше, чем Авель с Каином.

– Дай отгадаю: одна убила другую?

– Ис. ИК. НЕТ! Дедушка убил внука, а девочки… потерялись. Одну вырастил прадед, вторую мать. Они стали новым звеном цепи, задуманной Черным человеком. Вопрос один: должна ли цепь однажды замкнуться или кого-то удержать? Сказка не дает на то ответа.

– А на что дает, зачем ты ее рассказываешь, Банда?

– Дает шанс перестать быть цепью. Первое звено считало себя убийцей и так и осталось в тюрьме собственного представления о себе. И семью свою так взрастило. Или взрастил? Ис. Ик. Передаю, передаю управление. Достали, вопляки.

– Вы видели?! Видели? Она золотом покрылась, а вокруг свет колечком заворачивает. Сказка ложь – да в ней намек, нам в реальности урок.

– Молчал бы теперь.

– А дальше что?

– По какому плану?

– Все планы были хороши, только рушились. А теперь без плана и рушиться нечему.

– Он нас подвел! Он Зону подвел!

– Или спас?

– Запускайте-запускайте дальше, проверим.

– Не перезапустить же. У нас исходников нет, как в сказке о Хароне.

– Поздно. Она нас вычислила. Запустила параллельную линию. Вот, у второго: действуем по плану Б.

– Б или В? Я с английским путаю.

– Дурак, мы немецкий учим!

16.33

Псевдо-Зона не стала больше ждать и слушать толстяка. Она обернулась черной кошкой, пробежалась по спинке дивана, прыгнула на подоконник и прежде, чем Вор или Банда добрались до нее, снова обернулась – теперь в сову и вылетела в окно, заранее для проветривания открытое Вором.

– Сова у нее, Ик, плохо получается, больше на ворону похожа. А говорят еще – профессионал.

– Мы же её упустили! Идиоты!– Вор стоял теперь у открытого окна, почти перевесился наружу, пытаясь углядет куда полетела сова. Подошедший сзади Банда, аккуратно взял друга за пояс, потянул на себя, оттаскивая от окна. При габаритах Банды оттащить худощавого Вора было легче легкого, пусть тот и упирался, но страх высоты взял свое. Дома внизу, мелкие человечки-прохожие, машинки – заставили голову Вора закружиться, и он обессилено свалился в объятья Банды, заставив того еще и присесть обратно на диван.

– Упусти-и-и-или!

– Ик. Она могла нас, Ик, убить. Ик. А сказку выслушала. Ик. Ты ведь ее вычислил.

– Вычислил. Она выбрала совсем не ту сторону монеты. Ребро вместо аверса. Но она вытащила монету в реальность, прямо как Зона.

– Ик. Зона где-то есть. Она не сказала, что ее, Ик, смогла убить.

– Не смогла. И наверняка пришла сюда устроить ей ловушку, а ты еще и помог. Впустил, дотащил, уложил, обработал раны! И не заметил подмены!

– Ик, Профессионал. Слышал и ты, и я, и Зона, и Пятница, она умет менять себя в любого. Ик, но нас не убила, из-за ран или двое для нее много?

– Пятница рассказывал, что она положила стаю волков за один присест, а мы для нее так, разминка перед завтраком.

Вор вернулся к окну, но выглядывать не стал – голова еще кружилась, да и чувство личной безопасности вновь взяло свое. Вдруг Вор оттолкнулся левой ногой и запрыгнул на подоконник, схватившись одной рукой за край окна, а второй выхватив из заоконного пространства черное перо, медленно планирующее откуда-то сверху. Банда не успел среагировать.

– Вот, не ее? Нет, у нее были белые. Сова же, полярная.

Банда взял перо, повертел в толстых пальцах, принюхался, шумно втянув ноздрями воздух.

– Апчхи! Ик!

Перо вылетело из руки Банды и полетело обратно за окно, аккуратно обогнув фигуру Вора.

– Ик. Знаешь, что меня пугает даже больше, чем то, что она нас не убила?

– О! Значит, если б она нас убила, тебя бы это не пугало?!

– Пугаться было бы некому. Ик. Меня пугает то, что она умолчала – по чьему же заказу она должна была нас убить. И не убила. Ик. Она профессионал, убивающий за еду. Кто-то же ей эту еду обещал. И кому-то мы помешали. Все мы, даже Пятница, приходящий в свой пятницу.

Вор уже не слушал, он прошелся по квартире, закрывая окна, убрался на диване, забрав с собой в сумку кучу использованных тампонов и ватных дисков, с осколком стекла.

– Банда, старшие Зоны скоро нагрянут. Пошли. Может, удастся найти следы на улице, я запомнил место в ее сне, где они сцепились с Зоной.

Четверо молчали, держась не существующими руками за головы, которых не было, и молчали. Головы болели от мыслей, руки сдерживали мысли внутри – иначе взрыв, перемешаются, настанет хаос восприятия. Личность, заходящая на территорию другой личности, порождает не слияние, а противоборство. В обычном человеке это называется муками совести: личность А борется с личностью Б, И стоит И помалкивает, она нужна только для одного случая – крыша поедет, А, Б слетят с насиженной трубы. Тогда И будет рулить процессом. У Банды личностей было больше: Г, Д, Е, Ё, Ж, И, Я. Когда одна личность брала руль в руки, остальные думали о ней, заставляя икать – мы ведь все икаем, когда о нас кто-то долго и напряженно думает. Пятая личность ходила, ходила не взад-вперед, а по сфере, старательно протаптывая в ней ряд дорожек, достойных колец Сатурна или русел рек на Марсе. Шестая, полу проснувшись, допрашивала самую молодую – седьмую, именуемую остальными «Личность категории Л и М».

– Предположим, ты видел в ней звено.

– Предположим. Хочешь сказку?

– Предположим предположение верное.

– Знаешь, как доказать существование единорога?

– А это поможет?

Личность кивнула, не очень уверенно, ведь ее уверенность как бы и не существовала, как и голова.

– Тогда слушаю.

– Нам надо доказать, что существует более сильный вариант, например что существует существующий единорог. Мы имеем два варианта: существующий единорог существует, и существующий единорог не существует. На языке математики это выглядит так: первое это плюс на плюс.

– Получаем плюс.

– А второе это плюс на минус. Получаем минус. А как еще может быть иначе? Это ж полная чушь, как может не существовать существующий единорог? Вот мы и доказали математически, что верно первое утверждение, а из него выходит, раз существует существующий единорог, то существует и единорог, это так же логично, как то, что синий единорог синий.

– И как нам это поможет?

– Эй, мужики, а кто управляет?

– Я управляю.

– Но ты ходишь по сфере!

– Я управляю. Мы идем за Вором вниз. Он по лестнице, я по сфере. А ты продолжай, хорошо излагаешь, главное вовремя.

– Если мы видели звено, а звено это часть сказки, то она часть сказки. Если мы видели сову, а потом было черное перо, а сова была белая, то перо черное не часть совы белой. Но если перо черное было, а оно было, то кто-то смотрел за ней и нами сверху. Сверху Вор птиц не видел, а перо черное было сверху. А кто бывает сверху, если нет птиц, но есть перо.

Все личности остановились. Банда там, в настоящем остановился. И теперь Вор заглядывал в его глаза, тормоша друга: на всех экранах лицо Вора выглядело беспокойно, голубые глаза блестели и были на грани между слезами и гневом.

– Кто любит облик птиц, но там птиц нет, но есть небо, а есть перо? И ему мы мешаем, но работает он через Профессионала с большой П? Кто? Да, мальчики?

– Бритва Окамо. Самое простое объяснение, пусть даже оно невероятное, самое правильное.

16.56

– Вор, не тряси меня. Ик.

– Повтори! Повтори, что ты сказал!

– А ты не тряси. Ик!

– Повтори!

– Бог. Нас заказал бог, какой бы он ни был, он ее и тремя хлебами накормит. Не тряси меня! Ик!

– Не трясу. Это меня трясет, а ты меня держишь, у меня же голова кружилась, Банда.

Вор отстранился от друга и медленно сполз по стене. Пятница был прав, если они четверо-десятеро есть, то есть кто-то куда выше. И рано или поздно небесный монополист на чудеса постарается прижучить мелких конкурентов, пытающихся выйти на узкий рынок, где спрос всегда велик только благодаря тому, что предложение катастрофически мало.

– Банда, помнишь, я однажды убеждал тебя, что ты не супергерой с кучей личностей, а просто больной человек с шизофренией? А ты сказал мне, что согласен. Почему ты согласился?

– Ик. Эта версия мира мне тогда нравилась. А сейчас я выбираю одну из шести… Ык, ладно, семи версий реальности.

Вор замер, загибая пальцы на руках. На правой руке большой и указательный пальцы соединились в нолик, через который Вор посмотрел на Банду.

– Какую реальность ты выбрал?

– Ту, Ык, в которых мы идем искать Зону. И находим Зону. Живую Зону. Во, Ык, верная последовательность и эпитеты хорошие. Идем?

– А о каких реальностях ты умолчал?

Банда замолчал, поднял с пола Вора и вывел на улицу. Они двинулись в сторону школы Зоны, ускоряя и ускоряя шаги.

Четыре экрана они выключили сразу. Три горели и этот пожар, загляни сейчас в глаза, был бы пожаром мозговых опилок. На самом деле горела одна панель, а две тлели. Тлели и почти гасли угольками возможностей, с каждой секундой возможности теряли сотые, десятки, наконец, целые. Щелчок, панель развернулась на всю стену. Третий экран стал единственным, и он пылал, но личности старались на него не смотреть, кроме любившей драмы и страшные сказки – личность Я. Я видел умирающее тело Зоны и дивные крылья без тел, поющие: «Поднебесная словно пустыня. Разлетелись пера над землей…»

О чем молчат лишь пойманные совы? Зона

«Кали-Ола». Рязань

07.33

Чертов день обещал быть светлым и возможно вкусным, но вкусным он откладывался до самого вечера, когда явится отец с вкуснятиной. День был бы еще лучше, если бы НО еще с вечера вчерашнего дня не тормошило мозг волнами паники и суеверий. Звонила рыжая, она всегда звонит только с плохими вестями, такими как «у твоей мамы рак гортани» или «у папы грибок бороды» или как вчера «Ей обещали пару больших картошек фри и чикенбургер за вас. За каждого из вас. Она Профессионал. Убивает за еду». Рыжей нужно отдать должное, кроме своей больницы, она занимается много чем полезным. К ней стекаются слухи из разных уголков Рязани, еще больше из Сети. Будь она не человеком, а совой, то можно было подумать: главная работа Рыжей вертеть головой во все стороны, не забывая как о своей, так и о чужих спинах. Информация из ее уст и рук стоила не очень дорого, по крайней мере, для самой Зоны. Если что – Пятница подкинет пару амулетов для оплаты или отец подкинет пару тысяч.

– А у ведьмы четыре крыла, ходит голА-Я!

Огляделась, людей близко нет, до школы еще почти остановка. Раз-два и раз-два, расстегнула лиф и стянула его с себя, быстро запихнув в свободное отделение портфеля. Из дома так ней выйдешь, мама увидит и не пустит, все ж не дом и не пляж.

– Самосы, кто ест самосы, самосы, решает все вопросы!– эту подхватила, как заразу в Крыму в прошлом году. Трижды проклятый паренек с пирожками-самосами, напевал больше десятка разных куплетов в своем долгом ежедневном хождении по пляжу Омега в Севастополе.

– Эй, ты Александра по кличке Зона?

Рефлекторно сплюнула на звук своего имени (послал бог автора без фантазии!).

– Я Зона, чисто Зона, без имени пожалуйста-а-а-А!

Сначала был свет, а потом удар и укус, разрывающий футболку и плоть… или сначала укус, а потом свет?

08.02

Отбилась! Мать моя, отбилась. За еду значит, а-ай-а-й-аа я значит ей закуска или аперитив, чертова сука, волчица переросток! Ар-арч-ар! Боль-то сука первостепенная, сейчас ее побороть, а дурре еще накостылять успею. Так, боль – это грех, коль делиться ею, а не делиться я не умею. Хорошие строки, в душу запали, где-то на могилке одной прочла, когда у бабушки гостила в Спасске. Боль, боль. Зажимаю рану слева в боку, влаги много, хорошо глаза залиты, не вижу своего кошмарного состояния. Голова болит – тум-тум, так и бьет молотком со всей сил по левому виску, а потом огонь вокруг мозга. Так и вижу перед закрытыми глазами собственную голову – черное каре вороньих волос пожирает терновый обруч пламени. Пожар не долгий, волосы отрастают, следующий удар призывает пламя вновь поглотить мою голову, разум и пролить огонь вниз, соединяя его с болью в боку.

Портфель потеряла, а вот ручка осталась в руке. Вот так, как кость ручку в зубы, ай, еще и десну поранила. Сжать покрепче, пока новый удар молота не вышиб из меня сознание. Медленно сползаю по стене, под рукой тут что? Кирпич, побелка или краска, без разницы, есть живой камень дома.

…домик, домик, ты прости меня. Домик?...

Дом медленно просыпается, разбуженный впервые за столько лет. Слишком старый, давно не слышавший плача новорожденных детей, крика маленьких голодных скворцов у себя под крышей, даже сопения мокрых после вылизывания мамой котят, старый, но не уснувший совсем. Где-то под крышей, по ощущению этажа пятого, проснулся ветерок, продул трещины, заскрипели сразу в десятке квартир деревянные полы без видимой на то причины, хлопнула единственная не забитая еще с прошлой зимы форточка – одним словом дом, как человек ранним утром потягивался. Тагу-тагу, помоги не свернуться в мясное рагу.

...домик, домик, ты прости меня. Домик…

Дом дышит, прогоняет ветер через свои подъезды, машет небу антеннами на своей крыше, даже одну из них стряхивает и ломает – слишком не по вкусу, тяжелая, принадлежащая одной и сетей сотовой связи. Теперь в большом радиусе у служителей его величества Мегафона, не будет доступа к своему божеству: палочки связи по нулям. Наконец дом выгоняет из своих подвалов крыс. Я их не вижу, но тварям сейчас не поздоровится. Хоть бы не всех, если что дожрут мой труп. Аааа, власть огня в голове почти безраздельна. Мысли о хорошем не помогают терпеть. Осталось о плохом – боль пропадет, когда умру. Трупы боль не испытывают. Смерть вообще толерантна к человеческим чувствам.

...домик, домик, ты прости меня. Домик…

…Про-ща…

…Про-ща-ю…

…Прощаю…

Руки сжались на выступивших из стены камнях. И дело пошло – побежала по стене вверх трещина, с другой стороны дома трещинок образовалось еще больше, ветвистей, глубже. Крепись сучка, ты такое уже делала, когда матери не помогла химия и облучение, тогда у нас обрушился балкон, три трещины в стене и потолке, большая в фундаменте, пришлось переехать сюда с Театральной площади. Кредит на два года твоего детства, сучка, малая цена за жизнь матери. Домик[1], ты там держись, только, я еще чуть-чуть. Мокрота в боку прекращает течь, капать, закрывается камнем, побелкой, краской, на самом деле грубым наростом, будет сюрприз будущему мужу – шрам в полбока. Но голову не отпускает. Молот еще бьет, броня не успевает образоваться там, вокруг колыбели разума. Удар, вот еще один, рядом громкое «бум!» и кирпичная крошка мне в лицо – для большого, но старого дома израненное тело маленькой, ну хорошо, не маленькой, но тоненькой девки слишком тяжелый груз. Уж лучше плач котят и мокрые дети. Тук.

Смогла открыть один глаз. Напротив меня на выпавшем из-под крыши красном кирпиче сидит черная кошка и выжидающе пристально смотрит на меня. У нее разные глаза, один белый, второй…

…звучит песня, такую я точно запомню: «Поднебесная…»

±∞

При делении на ноль: не останешься живой. При делении на пять: бог приходит воевать. При делении на три кошка говорит: умри. При делении на семь: можно выйти из проблем. Сеть остра на вкус и горчит земляникой. Я люблю лето, военную форму и плач детей. У Черного человека, по мнению Банды, есть цветная дочка. В основе первого языка слова, пришедшие со звезд. На грехи бывает скидки два по цене одного, если отпускают. Но копить приятней, чем тратить. Раньше раб видел лицо хозяина, теперь только лейблы. Человеку потребуются только большие пальцы, остальные срастутся, так удобнее держать айфон. Звезды останутся в атласах и на небе. Под ногами серый гранит пустоты. Молот заменили колокола, много колоколов. Они здесь повсюду, как кильки в томате под крышкой консервы. Но не одного колокола не вижу. Кислый воздух, сероглазые звезды попарно смотрят на меня сквозь серо-прозрачные стены тоннеля моей жизни. Повсюду двери-входы с надписями типа «Ти-Ноль», «Кошкостан», «Вавилон», «Касинья», «23 Параллель». Оглядываюсь: за мной далеко-далеко, отсюда едва видать, осталась точно такая дверь с надписью «К…», не, отсюда не видать. Среди колокольного звона раздаются шаги, оборачиваюсь в поисках их источника. Одна из дверей открыта и из нее рвется такой пламень! Звездный протуберанец, а из него выбирается краля, обычная такая, в сером платье, волосы каштановые, на вроде моих – каре, туфельки только с высоким каблуком, а за спиной огненные крылья тянут ее обратно в протуберанец. Но дверь закрывается, и крылья становятся завихрениями из дыма и цветного пепла, как конфетти.

Она идет к тому, что я. А я, наверное, сейчас кусок дерьма на палочке, деленного на ноль. Плюс минус бесконечность без перспективы умножения и восстановления до целого.

– Пойдем, боги не любят, когда заглядывают к ним домой,– она проходит мимо меня и словно утягивает за собой, как до этого ее крылья утягивали за собой кусок звезды.

– Что в ад попадает, то там и остается. Разве не так?

– Для ада ты слишком живая. Туда,– она указывает на дверь, на которой я силилась рассмотреть надпись. Дверь открыта. И меня начинает всасывать в нее, как малыш сок через трубочку.

– Скорей, скорей, закрою и сама разбирайся…

Хотелось спросить: с дверью? С кем-то разбираться? И тут попадается картина, достойная такого ада: за серой стеной дорога из серого кирпича, как под моими ногами, и по дороге той некто белокожий ведет целое войско – монстры, солдаты в форме, каких не знаю, люди в оранжевых скафандрах без шлемов, несколько детей. Они все как призраки, кроме самого первого. Он ведет их через космос по этой дороге, и следы их отпечатываются прямо на звездах. И тут дверь мелькает слева и громко хлопает, а краля та стоит теперь на месте кошки и говорит еще: «Кыш, кыш, пошла!»

– Есть к кому тебя подбросить?

– Э-э-эй, а на кладбище не гожусь? Кхххр.

Она здесь такая же, только намека на крылья нет. Обычная, серая, глаза человеческие. Смотрит пристально-пристально сверху вниз на меня, сидящую у стены чуть не разрушенного мной дома. Кстати, спасибо, домик. И еще раз – прости.

– Алевтина. Хорошее имя. Медсестра. Рыжая? Она же блондинка.

Девушка нагибается и тянет ко мне левую руку, когда в нее прилетает мой порванный портфель. Прямо падает ей на загривок, заставляя пошатнуться и упереться руками в асфальт между моих ног. Вот тебе женские бои без правил, домик, на старость твоих лет, любуйся.

– Уйди от нее, Ык!

Второй мальчишка был менее многословен: «Уээ!» и с разбегу врезался в девушку, не рассчитав, что портфеля прилетевшего до него хватит ее «уронить», теперь сам спотыкнулся и полетел лицом в стену рядом со мной. Дебил, понарожают самки.

…Вор, ты дебил. Спасибо конечно, но ты дебил…

Вор услышал, и, пытаясь подняться и вытереть кровь из разбитого носа, что-то в ответ мне мычал. А вот Банда так просто не уймется. Девушка аккуратно выбралась из-под ног Вора и развернулась к прущему быком на нее толстяку, думаю, он бы ее так и смял, только она взяла и проделала с Бандой трюк Древней из Доктора: ударила ладонью в лоб и вся банда выстроилась в полукруг. Зависшее под ее рукой тело товарища медленно опускалось, а над ним семь Банд полным кворумом висели и моргали, вдруг выдав единое:

Ык

Ик

Кик

Ирк

Ис, Ик

Икк

Икх, Икх

– Кто из вас это сделал?– она держит мой порванный окровавленный портфель как величайшую улику самого страшного преступления.

Шесть из семи призраков Банды начинают тыкать пальцем в самого крайнего правого. Икания смолкают, как он вообще икает семью способами из одного горла? Тело Банды все еще падает, оседая как снег или пепел к моим ногам. Рядом присел Вор, горе спаситель испуган и подавлен травмой носа. И ведь чертяка ничего не придумает теперь: мы все видели – как он разбивает нос. Разве что Пятнице удастся повесить лапшу на уши, но у Пятницы ответы появляются обычно раньше вопросов.

– Никогда у тебя, лично у тебя, не встанет на женщину!– она бросает портфель на землю и касается той же рукой упавшего Банду где-то в районе поясницы. И все Банды возвращаются в единое тело, о чем говорит вполне реальный Ик и вопрос с шестью малозаметными оттенками интонаций: а мы?

– Как рулить будете. Спасители, сами ее теперь доставляйте.

Девушка в сером переступает ноги банды и уходит по улице в сторону Радио института, оправляя на себе серое платье, в секунду становящееся огненно-красным платьем той же длинны, а на плечах девушки появляется шарф-накидка.

– Спасители, а теперь поднимите меня. Конечно, когда сами встанете.

– У?

– Ик?

Ментально подстегиваю их, с Бандой сложнее всего, там приходится удар размазывать по всем семи личностям. Но вот Вор вскакивает первым, еще раздумывая кого поднимать: меня или Банду. Молодец, правильно мыслишь, нефиг выпендриваться, сначала Банду. А вот теперь вдвоем меня, как на уроках ОБЖ, поднять, скрестить руки, посадив меня на них и понести.

– Кто это была?

– Ик, она не та, ну, не та, которая уже была.

– Несите, как устанете, поставьте меня. Только держите. Давайте к Рыжей, она вчера звонила явно из бара, значит сегодня выходная.

– Домой?

– Да, гений дедукции. На работу. Рыжая всегда работает.

– Ик, а вдруг ловушка? Мы как пойманные совы, Ик, раны и ушибы. Пощипали нам перышки основательно.

– Нас трое, эм, девятеро пусть и без Пятницы. Не посмеет.

Вдруг сверху спикировало перо, за ним еще одно. Черные, все черные. Вот зачем я подняла голову? И больно и страшно. Вороны, везде черные вороны, целая мать его стая.

…Мальчики, мальчики, быстрее. Быстрее!...

Парни припустились, подхрамывая Вор и, спотыкаясь Банда, Зона ментально держала обоих. Курс, упрямство, воля.

Девушка уходила слишком быстро от места столь странной встречи. Кошка еле догнала ее, чуточку бежала, пока та не заметила ее и не замедлила шаг. Раз и по дороге, под деревьями начавшими менять свое летнее платье на осеннее, идут уже две женщины, почти одного возраста – лет двадцати пяти.

– Кыш, кыш, пошла? Майя, дорогая, это конечно Кодексом не учтено, но…

– Матушка Тьма, Кодекс для вас, для нас одно правило: мир должен гореть, но не быть в огне.

– Но Дом у нас один.

– Вы в сердцевине, мы в оболочке. Хорошо, я попрошу у вас прощение за кыш и пошла.

– А за девочку?

– А ее срок пришел? Не заметила.

Слишком молодая, чтобы быть чьей-то матушкой девушка в черном платье с черными волосами, в которых чернели розы, остановилась и оглянулась: она и сама не понял, чей срок настал там, где рушился дом, и хрупкая душа рвалась из почти стеклянного тела на дорогу Колоколов.

Майя не остановилась, только ускорила шаг. Не ждать же, пока смерть догонит.

О чем молчат вновь пойманные совы? Пятница

Что я отвечу однажды Богу

На его вопрос: почему так долго?

Возможно, что я позабыл дорогу,

А может, что он позабыл морковку.

Пятница

«Кали-Ола». Город, которого еще нет

23:54 за миллион лет после конца света.

Дискотека бушевала во всю силу канзасского торнадо. Сферические подсвечивали танцпол акоритом прямо из своих надутых желудков. Квакеры пели каждый на четыре-пять голосов тех личностей в их головах, кто хоть как-то умел петь. В сорока метрах над полом вороны кружили своих бескрылых любовников, сцеживая проступающую на коже лимфу прямо на головы танцующих пар внизу. Бесиловка обещала не меньше еще пары часов куража. Где-то в центре южного круга танца, нарушая правила схемы распределения по танцполу, бился в танцевальных конвульсиях разодетый в розовые перья бог. Синигами закон не писан, как и прочие схемы и правила распределения. Танцующие не боялись его, дружно выплясывая бок обок и подбадривая самих себя светодиодными коктейлями, заставляющими гортань светиться изнутри. Смертных давно осталось считанные единицы, кто еще хоть как-то мог умереть.

Синигами приблизился танцевальной походкой к одной из женщин-баат, легким движением ухватился за ее рожки, и та от возбуждения облизала богу смерти подбородок. На секунду два почти человеческих тела слились вместе в вакханалии танца и попытках соблазнить друг друга: девушка выпустила в воздух все запасы своих феромонов, божок обласкал ее обнаженную грудь, оставив на память пару вросших в правую сестричку перьев. Но вот пара распалась, за спиной божка вырос дружок баат, несший ей и себе пару коктейлей. Музыка усилилась, заглушая крик девчонки: ее парень рухнул, как подкошенный. Божок в танце наклонился к телу и взлохматил клочок волос между рогами на голове мертвеца. Где-то в небесах, куда выше кружащихся в воздухе пар, громыхнул и затих хор: «Поднебесная, словно пустыня…»

Хлоп – баат упала рядом с возлюбленным, не замертво, но потеряв сознание. А Синигами продолжил свой танец, медленно уходя в нем к границе площадки для танцев. На сегодня работа закончилась. На ближайшие пятьдесят лет работы закончилась. Последний бог смерти в мире, где почти никто не умирает, шел отдыхать. Часы пробили двенадцать. Наступила пятница. Нет, конечно, для них четверг, но для него та самая пятница от сотворения мира.

«Кали-Ола». Больница №Х

– Рыжая, Рыжая!

– У меня и имя есть.

– КкккА, Ик-Левтин, Зона ранена.

Дурной характер рыжей компенсировали ее чудесные руки, поднимавшие мертвецов не хуже заклятий некромагов в компьютерных играх. Хотя злой язык Зоны однажды напомнил Леве, про ее собственное маленькое кладбище. Молодой хирург – есть молодой хирург, как новый скальпель в ее руках – лечить, но чаще резать.

– Она ребенок, вы дети, у меня будут проблемы.

– А у нас мертвая Зона.

– Ккк, п-Ик-пожалуста! – Банда неловко попытался стать на колени, умоляя рыжую, но скорее бессильно грохнулся перед ней на четвереньки. Сама Зона молчала, в полубессознательном состоянии, девочка переливалась в собственные сны, поддерживая последний контакт-контроль с Вором и опираясь на него. Вот он – Вор, по эту сторону хлюпик мальчишка конечно не становился сном-богатырем, но здесь он был в силе, хозяином-Вором и хозяйничал быстро и с определенным шармом. Дурное высылал из-под корочки, объявившуюся после удаления ужасом пустоту тут же мог замостить да не пустым сном, а цельным видением. Знать бы – из будущего, из прошлого, из той реальности, что шла параллельно? Сама Зона потянулась через Вора к Леве, побилась в ее сознание, но нет, рыжая не спала, даже сонливости после смены не было. Она ведь их куда-то ведет, окольными больничными двориками в пустую палату, тащит вместе с Бандой, покрикивая и шипя, но не со зла, а скорее от собственного характера: недовольная жизнью старушка в двадцати шести-семи летнем теле. Секса у нее давно не было, да последний солдатик не доводил до нужной кондиции – вот Вор это её подкорочное вытащил, а что делать сам не знает: вроде и плохо, да и хорошо с другой стороны. Сны сегодня у рыжей будут бурные, бурые и полные озабоченности самой рыжей и молодых стеснительных впечатлений Вора. А мне с ним будет хорошо. Почему я так решила? Почему?

Довела рыжая. На кушетки нас разложила. А сама обессилила. Что делать не знает с нами, а я подскажу тебе, Лёва, знать бы, как добраться до тебя через себя саму.

– Зона, Зона, ты меня слышишь? Черт!

Не тормоши меня, рыжая, я сама не своя, не тормоши, я же отвечу.

А она тормошит. Взялась за бинты, еще что-то, начала мои раны обрабатывать. Подсунула нашатырь под нос Банды, тот заикал сразу на три голоса, остальные еще в отключке.

И тут стук стекла, в окно влетела ворона. Пулей, снарядом, чернохвостой кометой, кораблем без руля и бац-бац рыжую по голове и тут же прыснула обратно в разбитое окно. Вот и все: Лева в отключке, Банда в шоке, даже икать перестал. И ветер-ветер, и карканье сверху – угрожающее? Предупредительное? Насмешливое?

Молодец Вор, начал действовать. Лева без сознания все равно, что Лева во сне. На той стороне для моего будущего муж... а? Что я решила? С чего я решила? Вор, подсоединяй меня, да, напрямую. Бессознательное, а я буду бес сознательный. Я всегда задавалась вопросом: почему мы? Фиксировала нашу десятку: вот я, вот Банда, вот Вор, вот Пятница, отчасти Лева, вороны не все, чем кажутся. Но почему мы: может ответить только Бог. А Бога, как известно у нас нет. Но вот он, Бог, в мелочах: Вор вытаскивает из подкорочки Левы простой образ мелкой фантастики: лечение руками. Вор аккуратно заталкивает его в оперативную память рыжей, теперь веду я: перекачиваю в ее руки то, что могу – ощущение всемогущества, лечение это просто, вот встань и лечи нас и себя саму – вон как разбитая голова болит! И ведь Рыжая встает, медленно, покачиваясь, топчась на паре черных перьев и стекол под ногами. Делает шаг ко мне, кладет руки на мой горячий лоб. И вот оно тепло. От меня ушло, ко мне вернулось. Только контроль слабеет, Рыжая приходит в себя полностью. Все, я не рулю, Вор отключился.

– Дура ты, – говорит мне известный голос неизвестного, дрожит, расплывается шумом ветра и вновь собирается в четкие и ясные слова, – Ты не докручиваешь. Твоя пра-правнучка не докрутит. Дура ты. Сны не разделять надо, тело и душа в одном месте находятся. Смерть не обманывают, смерть обыгрывают.

Руки Левы внезапно вскипают и прилипают к моему лбу, жгут! Аааай!

И я вскакиваю как ошпаренная. Руки Левы держит Пятница, улыбается гаденыш, а вокруг его собственный день, где наш товарищ по счастью сам решает, что мы можем.

– Шайтан-машина, одной вороны на вас хватило! А их там, для красного словца, если подсчитать, сто тридцать три, в небо тыкну, дождиком прольются.

– Славься благословенная пятница, приходящая в четверг. ИИк!

«Кали-Ола». Рязань. Квартира рыжей

– Мааам, мама?

В ответ тишина и стук часов, стук часов и тишина прерывается мяуканьем голодной кошки. Коричнево-рыжая Лизка (где-то за ухом у нее есть серое пятнышко) выбегает из кухни, чихает в сторону гостей и скрывается обратно в квартире, где нет «мамы». Место дислокации за всех выбрал Пятница, переход по улицам города организовал он же, отпугивая стаи ворон словесным проклятьем «Мортум!». Вороны сыпались замертво пачками.

– Все будет хорошо, ребят.

– Да? Ик, а когда?

– Все плохое я убью сам.

– Располагайтесь на кухне, там за окнами застекленная лоджия, а на ней столько вещей – ни одна ворона не влетит.

Фиу!

Кто-то из ребят присвистнул, заглядывая на лоджию. Деревянные лыжи, свернутые ковры, старый шкаф, холодильник, акриловая ванна, чего не было – так это банок с соленьями, в той единственно литровой с надпись «огурцы» лежали гвозди. Остальная десятка расположилась на угловом диванчике, Пятницу рыжая тут же утащила обратно в коридор.

– Это все хорошо, Пятый, матери раз нет, это она в деревню слиняла к отчему.

– Не слышу вопроса.

– Оплата. Что взамен? Вот вам квартира, пересидите, НЕ разнесете её.

– Могу предложить тебе найти что-то из утерянного.

– Дожили! – рыжая взмахнула руками, напугав при этом подошедшую к ней кошку. – За мое добро моим добром.

– У тебя утеряна золотая сережка, один грамм золота и камешек в ней, это раз. Средняя цена полторы тысячи за одну, притом, что комплект стоил три тысячи. Удостоверение союза профессиональных литераторов – мелочь. Серебряный крестик – семьсот рублей. Девственность не в счет. Триста рублей – это триста рублей. Сережку и деньги можем уже сегодня вернуть. По рукам?

Лева закрыла лицо руками, но все ж оторвала одну руку от головы и ударила ей по ладони Пятницы.

– Вор, ковыляй сюда. Вор, быстрее, пока рыжая проявила неприсущую ей душевность.

– Да, белый бвана, что желает рыжая?

– Сережку золотую, одна штука и деньги в размере трехсот рублей.

Вор тут же полез в карман, достав оттуда две сотни.

– Можешь, конечно, и свои отдать, но я скидываться не буду. Ты рыжей ее найди.

– Это как? Я ж не ищейка, Пятница!

– А ты найди. Я говорю, я делаю. И ты так сможешь.

Паренек мнется на месте, мысль туго доходит до его больной головы. Он оборачивается в сторону кухни, ожидая помощи от друзей, но те лежат на диване: толстяк Банда в позе полусидя-полулежа и поверх него Зона, закинув ноги на спинку дивана.

– Э, я найду серьги и деньги. Я сказал, я сделаю. Рыжая, можно я на тебя руку положу?

– Валяй! Что еще осталось от вас ждать!

Вор неловко касается плеча девушки, в этот момент Пятница кладет руку на плечо друга. Говорить все трое начинают одновременно: сережка упала возле шкафа, я слышала стук, теперь она под прихожей. Деньги я потратила в баре, но забыла. Забыла.

Цепочка распалась. Вор наклонился и сунул руку под шкаф прихожей, извлек оттуда пыльную золотую сережку.

– Теперь скинешься? У меня только двести рубликов.

– Бог с тобой, – Пятница добавляет недостающую сотню и отдает деньги вместе с серьгой Алевтине.

Десятка спала, облепив диван, кто не спал (Пятница и Вор) смотрели в потолок. Вору было страшно засыпать – вторгаться со своей усталостью во сны друзей, значило б не излечить, а замостить их усталость своей. Пятница считал на девяти языках, повторяя числа на каждом языке, только после этого переходя к следующему.

– Четырнадцатый. Много работы… Девятнадцатый, опять самолеты. Двадцатый еще больше. Двадцать первый – снова Израиль.

.…Пятница, скажи. Ну, это ты со мной говорил в больнице, до такого как пришел полностью?...

….А что я те говорил?...

….Ну, эти слова про «внучку» и «докручивай»….

….Не припомню за собой такого….

….Но ведь из нас только ты во времени скачешь….

….Это может быть кто из Банды….

– Ты ошибся.

– Да?

– Она деньги не потеряла, а потратила, – Вор с трудом перевернулся на другой бок, сбросив с себя толстую руку Банды.

– Она их потеряла в баре. В Шахри. Под столик выпали, из заднего кармана, когда сотовый вынимала. Двадцатый намного больше.

– Ребят, вы уж как-то в одном плане говорите. Мне трудно между мыслями и голосовыми связками переключаться.

– Мяу? – и следом удары лапок по стеклу.

– Это кошка?

– Коты иик, говорят «мяу».

…Лиза, что там?...

– Зона, она не ответит, кошки…

– Тсс. Прислушайтесь.

Где-то в глубине Банды захрапел крепче крепкого товарищ Г, разбудить которого значило большие Г и молнии. Лапки кошки еще били по стеклу, беспокойное «мяу» тихо переходило в раздраженное шипение. Били часы. Восемь вечера. На четвертом этаже, где-то восемь этажей вниз соответственно, «сосед» делал в стене дырку под новую гардину.

– Двадцатый, только б не в Нью-Йорк наз…

– Тсс, Пятница!

– Да что, Пятница! Как беда, так Пятница!

Алевтина буквально ворвалась в кухню – успевшая переодеться в домашнее: желтую футболку с Пикачу и короткие шорты, рыжая бестия минуя стол с диваном, оказалась в секунду у окна и балконной двери, распахнув шторы. Кошка тут же была забрана хозяйкой от окна и сама хозяйка вернулась к дверному проему.

– Вот за это надо бы доплатить! – рука Алевтины указательной стрелкой вытянулась в сторону окна. Вся десятка поднялась с дивана, и заглянули в заоконное пространство, даже скорее в пространство за лоджию.

– Рыжа, тебе говорили о твоей прапрапрапрабабушке еврейке? Её к слову Сара звали, эта информация бесплатна.

– А этих как зовут? А?

– Ну, вон ту Сайра, а…– Пятница ткнул пальцем в окно, повторяя жест Алевтины, в стаю молча сидящих на соседнем доме ворон. Стая напоминала кровлю крыши: соседний дом был той же этажности, но расположен по рельефу примерно метра на три ниже, так что крыша была видна вся. Сотни и сотни ворон сидели там, молчали, сверля полусферами глаз одну единственную лоджию.

– Чем, чем вы их разозлили?!

– Мы – украли у него...

– Ыр, нам, икик конец.

Пятница покопался в карманах и извлек медальон в виде бронзового феникса с кожаным ремешком, птичка в следующую секунду водружена на указательный палец Алевтины. Синигами подумал и легким движением царапнул бронзового феникса, содрав с его крыла кусочек краски, тот мгновенно потемнел. Сверился с счетчиком жизней кошки: еще пять, хватит. В этот миг воронья стрела полностью навилась на цель – пернатый наконечник ударил в стекло лоджии.

Молчание совят. Одна

«Кали-Ола». Рязань. Улица Гагарина

У Одиннадцатой были другие десять,

У одной – одна.

Он явился вначале недели. Ей мерещились совы в ночи. Погоня. Дядя Вой, вернувшаяся мама, но это были вороны. Первые две вкусные, третья чуть не выклевала ей правый глаз – её и пришлось слушать. Ультиматум был прост и понятен, как любое «мяу»: убей или умри. Но кар был многозначен: убей и поешь или умри, и склюют тебя. Он не любит конкурентов. Ибо вороний бог – строг. Её саму здесь терпели только из-за острых коготков и далекого случая дружбы с колдуном. Колдун – ворон, вороны ему не помеха. Но намек был недвусмысленный: склюют и сферами глаз не поведут. Сеть в этом городе натянута и готова лопнуть, она это знает, наверное, она одна и знает, остальные только чувствуют растущую тень над городом. Вороний бог много веков, как сросся с сетью этого мира, но теперь золотой город утягивает его в себя. Мяу! Она, жмурясь, смотрит в небо на золото, солнце не столь ярко, как слепит этот жуткий механизм в облаках над Рязанью. Конечно, можно попытаться выждать, пока темные небеса и перья из его плоти, будут поглощены проводами золотого града, но вдруг ворон это не затронет? Они придут мстить, а на всех её собственного «мяу» не хватит. А так она еще и поест. Сколько там? Говорят десять, но пока насчитала троих: два хоббита – один три хоббита вширь, другой три хоббита ввысь и девочка-стервочка. Она их собственная сеть, но без нее они мышки в её городе. Разделяй и властвуй, охоться и ешь.

Зону Анна заметила давно, года два назад еще, когда дядя Жан, прибывший в город, сильно напугал бедную кошку, решившую, что инквизитор прибыл за ней. Оказался ложный испуг, дядя Жан лично её и не замечал, даже когда терлась о его ботинки, ходя священной кошачьей восьмеркой-бесконечностью возле его ног. И Зону дядя Жан не нашел, вроде как не успел, а потом больше не появлялся. Мальчики рядом с Зоной распыляли запах ее дара, смешивая со своим, такое волкам или инквизиторам не вынюхать. А вот Анна ее вынюхала, уж больно от девочки пахло чудесами – прямо как от мамы, когда Анна была совсем маленькой и мама была еще рядом и даже работала мамой, а не начальником инквизиции с грозным лозунгом на плечах и в петлицах «Чудовищ нет».

Сегодня она была совсем одна, когда встретилась Анне. И Зона поплатилась за свое одиночество. Но и свои ранки придется еще пару дней зализывать, а Он ей этого не даст. Вон, над красной пятиэтажкой на Гагарина кружит пернатое торнадо, засиживает балконы двенадцатого этажа, методично гадя над одним конкретным балконом-лоджией. Придется идти и бить их всех сразу на потеху пернатым. Где это видано: кошка в услужении ворон?

– Мяу!

Мол, иду уже, но ушко болит, но и в животике урчит все сильней. Конечно, может опять глисты. Последний год белые мерзкие ленточки навещали ее тело чаще, чем блохи, это от того, что есть нужно еду проверенную и не птиц, да, не птиц. И больше травки летом, после которой во рту вкус зеленого чая пополам с клопами, зато в желудке не копошатся противные и вечно голодные ленточки.

– Пей таблетки, они в аптеке не дорого стоят.

– Как ты противозачаточные? – ради разговора с ней она всегда оборачивалась человеком. Девушке это не нравилось – выглядело противно, но перевоплощения Анны она дождалась.

– Не понимаю, как вы одежду отращиваете?

– Не знаю, я просто себя такой помню, вот она и появляется. А когда в других – так я же вижу, во что они одеты. Мя? И у тебя одежда отрастает.

– Если взлечу – не отрастет при приземлении.

– А Олди пишут обратное.

– Олег не летал много-много лет, второй – человек. Собственно у меня к тебе вопрос есть о твоих воплощениях, ребенок вселенной.

– А покушать дашь? Тогда отвечу.

Майя порылась в сумочке и достала для девочки шоколадку «Кит-кат», надорвала и развернула упаковку и только потом передала Анне. Послышался довольный хруст шоколадкой с вафлей. Майя погладила девочку по голове, как своего ребенка.

– У нас есть к тебе вопрос: насколько точны твои копии?

– Ммммм, а сами не знаете?

Женщина отрицательно помотала головой.

– Ну, я,– девочка закинула остаток шоколадки в рот и, прожевывая её, начала меняться. – Могу взлететь!

Рядом с Майей стояла ее точная копия – короткие волосы, одежда, черты лица, вплоть до аккуратного шрама на подбородке.

– А почему ты всегда такая, такая… серая? А внутри один огонь, я в этой форме согрелась! Можно буду иногда в тебя перекидываться, когда холодно?

– В цвет ухажера. Не стоит, ты после этого отмечаешься в Сети не самым лучшим образом. И взлетать не надо, можешь не справиться и сжечь город без навыков.

– А у меня они есть! Ну, навыки! Сейчас кааак…– Майя-копия стала рассыпаться на огненные ленты, устремляющиеся в небо, Майя-оригинал еле успела, подставив над головой своей разваливающейся копии домиком ладонь. Удар, словно в чугунный колокол влетело чугунное ядро. Анна упала на асфальт. Верхняя часть тела вернулась на место, но сами формы перемешались: голова девочки, плечи переходили в тонкие руки Майи, под одеждой странно выглядели разные груди – четверка Анны и двоечка Майи, ниже куда более высокое и стройное тело женщины. Заканчивалось все шерстяными лапками кошки огромных размеров, вместо туфель или кроссовок.

– Перекидывайся в себя. Дальше не будем экспериментировать на этом плане. Я дам тебе одну форму, попробуй принять её свойства.

– А мне за это что? Можно буду тобой!

– Нет, повторяю, принимая мою форму, ты отмечаешься в Сети не лучшим образом. Тебе мама успела дать школьное образование?

– М, часть да.

– Биология. Лимфоциты. Организм начинает вырабатывать их, как реакцию на болезнь. Такие как я означают в Сети лимфоциты. Математика. Пораженный и агонизирующий мир рождает нас по экспоненте. А за тем приходят падальщики, проверить, жив мир еще или нет. Информатика. Твои копии меня, это все же не я, новые айпи адреса в Сети, каждая обращение – новый зарегистрированный пользователь-клон. Ты меняешь форму, но предыдущие регистрации остаются.

– Я поняла. Тогда на что поменяешь? Кушать или пледик?

– Вижу у тебя проблемы. Пошлю сюда одного заступиться за тебя, как станет горячо. Не смотри на меня так, он тебя и покормит. Теперь…

….лови….

Девочка моргает, пока расплываются черты Майи, затем едущий метрах в десяти за ее спиной троллейбус, еще дальше, спешащие в домой прохожие. Вечер вспыхивает пламенем: феникс раскрывает свои крылья, обнимая ими маленькую девочку, на этом плане остающуюся собой. Только ярче стали глаза Анны: один белый, как маленькая сверхновая, второй черный-черный, проглотивший собственный зрачок или напротив он разросся сразу на весь глаз. Огненная птица, затмившая весь остальной мир здесь, на первом плане вправо от привычного, уже не была той серой девушкой, но пользовалась её спокойным голосом, её запахом, её аурой тепла. Про таких людей говорят: любовь греет. Она была огненной птицей, способной сжечь любимого и врага. Почему нельзя становиться ей? Анна попыталась сдвинуть свою форму еще раз в сторону Майи, но птица сжала свои крылья – огненная стена придвинулась со всех сторон, сжалась почти в кокон, только небо оставалось черной космической дырой, откуда внимательно смотрели две звезды-глаза.

….а что ловить?...

….перед тобой….

Прямо перед грудью Анны висел шарик, не больше бейсбольного. Шарик перетекал сам в себя цветными потоками, цвет в шарике казался живым.

....я не умею быть предметом, только чем-то живым….

….Она живая….

Девочка тянется к шарику и тыкает в него указательным пальцем.

....Ох!...

….сможешь скопировать?...

Анна исчезает. Вместо нее шарик-копия, полный цветом. А следом в огненный колодец обрушивается сверху космос.

Далеко-далеко по меркам звезд, где самих звезд и нет вовсе, а сам космос не пуст, но вязок, играет девочка. У нее нет формы, и на самом деле есть – цветной шарик, полный всеми цветами вселенной.

Через космос к девочке иду двое: огненная женщина и Черный человек, в одежду которого втекает смолистый космос. На самом деле у этой пары нет формы, и она есть – лучи и волны, несущие тепло и цвет, пустота, замощенная искорками звезд. Двое останавливаются где-то над играющим ребенком. Черный человек присматривается, пытаясь поймать копию на ошибке. Девочка не знает этого и просто играет: вытаскивая свет и обращая его в цвет, лепит из цвета разные формы. Формы, не формочки. Формы полны светом – звездным песком, каждая песчинка жива. Черный человек кивает – удивлен и поражен, каким бывает отец, впервые услышавший от своего ребенка первое его слово. Он берет одну из форм у ребенка, вглядывается внутрь…

На асфальте лежала кошка, может показать – спала – закрыты глаза, подрагивают лапки, недвижимы всеслышащие ушки.

….я никому-никому не скажу об этом….

Стоящая над кошкой женщина согласительно кивает.

....Аэльферо не сказка?...

….сам видела….

Женщину что-то отвлекло, она отворачивается от спящей кошки.

– У твоих беда.

….они не мои. Мне их заказали….

– Чудеса ищут родства друг с другом. Я это почувствовал здесь. Станешь взрослей и поймешь сама. Мне пора, а то не успею тебе помочь.

– Ты вернешься? – вместо кошки снова стоит девочка, в глазах рождаются грустные миры – слезы. – Мне одиноко.

– Вернись к маме.

– Мама скажет убивать, дядя Вой скажет убивать.

– Ты и так это делаешь за еду.

– Редко-редко, меня чаще так кормят. Мяу!

Майя не поворачивается к девочке, всматриваясь в далекую крышу двенадцатиэтажки. Вороны исчезли. Теперь темное воинство сидело на крыше соседнего здания, молча и ожидающе. Женщина аккуратно промотала перед глазами время, поведя пальцами, но вернула на здесь и сейчас.

– Я пошла. У тебя секунд тринадцать. Не теряй.

Анна кинулась вдогонку уходящей Майе, попыталась успеть ухватить женщину за руку, как брошенный ребенок, которого мать только что оставила в детском доме и сказала: встретимся лет через десять. Дорогу сама найдешь. Но Майя ушла по своим огненным делам – читать сказки миру и говорить «все будет хорошо», пока мир горит, но не сгорает. И может, сдержит обещание обмена – эксперимент на помощь с ним: строгим вороном.

Кап! Грустный мир слезинкой упал и разбился об асфальт.

– Ну и ладно! Я, я!

Далеко и высоко вороны стрелой ударили в дом, на всю улицу раздался грохот разбиваемого стекла. Следом, вторя стеклу, в небесах громыхнуло и сверкнула молния – буря начиналась внезапно, на зло всем-всем в мире метеорологам. Анна утерла нос, шмыгнула им, и теперь смотрела, не на удаляющуюся спину женщины, а на дом. Дом, почти полностью принявший в себя бесконечное воронье воинство.

– Мои. Моё. Одна. Одна и убиваю за еду. За еду! – девочка-кошка помчалась через дорогу к чужому дому. Небо заплакало, не жалея своих слез и молний.

Вороний бог – строг

Уснуть. И видеть сны…

Шекспир

«Кали-Ола». Рязань. Квартира рыжей

Трупы лежали повсюду – поверх перевернутого дивана и рухнувшего холодильника, на сломанном столе, точней столешнице, оставшейся без ножек, оставшийся пол и вовсе был засеян вороньими трупами и перьями – всходы вот-вот должны были взойти. Люстру снесли, в коридоре лампочка была разбита, так в последних лучах заходящего солнца квартира начинала напоминать вороний склеп. Вор пытался нащупать сны живых, но бился об умирающие птичьи разумы – куда не загляни: белый свет и в конце тоннель. Господь, привет, ты ждал меня… теперь?

– Я Ге…

Банда извергает молнии, пока торнадо не сметает его. И еще раз.

Банда жив. Валяясь без сознания, одна из живых его личностей переживала момент начала атаки. Вор аккуратно посмотрел, боясь наткнуться на того самого Г. Фух, это завидовал поступку Г личность И. Картинка четкая, сон еще не успел приукрасить этот кошмар, замазав в нем крики друзей и боль. Вот торнадо из ворон пробивает одно стекло, проделывает себе тоннель в залежах на лоджии и бьется во второе окно, уже внутри квартиры. Осколки принимает на себя тюль, в этот момент Банда встает на пути пернатых бестий – толстяк стал еще шире, даже чуточку подрос. А за окном вдруг сверкает молния, гремит такой гром, какой может быть только ровно над домом, где проснулся сын Громовержца. Самая редко являющая себя личность Банды протерла глаза, накинула воображаемую львиную шкуру, взяла в руки дубину в виде оторванной ножки стола и постучалась в небеса к своему отцу. Теперь она слышала отзвуки. Отец услышал, гром гремит, великий аватар Геракла в теле несовершеннолетнего толстяка-безумца встал на защиту своих друзей. Он разил ворон, как хтонических чудовищ, будто снова Греция, отрастают головы-вороны, яд в виде перьев брызжет во все стороны, с четвертого удара новый Геракл перевел Лирнейскую Гидру из разряда вымирающих мифов в разряд мифов ископаемых. Ярость Банды была бесконечная и не укротима. Секунд десять. Одна меткая ворона зашла с тыла, врезавшись ему в затылок. На этом сон прерывался, начинаясь сначала.

....вот опять не докрутила….

….да кто ты….

….иду-иду. И она не докрутит….

….пока больно, выйди из тела….

Зона ведет разговор с кем-то в своей голове. Правда сама она не знает с кем. Но хоть жива. Не чувствую в ней боли. Хорошо, все равно б сейчас убрать боль не смогу, свое тело только стало неметь, избавляясь от красных искорок во сне.

– МЯУ! Мяу! МЯУ!

– Лиииза, Лиза, кошечка моя!

Это совсем рядом, разлетаются в стороны магниты с холодильника и трупы птиц, скользя и чертыхаясь, одновременно отзываясь на кошачий ор, ползет к выходу из кухни Алевтина. Тут же из зоны моего влияния уходит Зона. Пятницы здесь и не было. Остается еще десяток угасающих сознаний ворон, двое из семи Банды и… и кошка. Сытая, перепуганная, чуточку раненная, спящая кошка. Тогда кто кричит? Не во сне ж Лиза делает такое «МЯУ»?

– Банда? Зона? – нужно громче, связки не слушаются, одна из ворон попала мне в шею клювом. – Пятница?

– Иик. Мы живы.

– Банда, Пятница, остановите Рыжую, – открываю глаза и вижу, как едва встав на ноги, залитая кровью Рыжая уходи в темный коридор и скрывается от моего взгляда. За ней бросается Пятница, но поскальзывается и падает в коридоре.

Чертовы дети. Чертовы вороны. Чертовы дети. Моя кошка.

– Лиза, Лиза, я иду.

Чертовы дети. Как болит все тело. Чертовы дети. Чертовы вороны.

– Лизанька, как ты на площадке оказалась? Сейчас открою.

Чертова ворона, прямо под ногой у двери. Где же ключи? Чертовы дети.

– Лиза, мама открывает уже. Потерпи.

– Мяу!

Позади грохнулся чертов Пятница. Пусть лежит, с них теперь втройне, нет, в восемь раз причитается!

– Мяу!

– Все, все, открываю, Лиза!

Ключ оказался под вороной. Хоть не далеко. Так, вставить и вот так нажать на дверь, иначе не откроется. Тьфу, не повернется ключ.

– Лизка, я открываю! – медленно открываю дверь, стараясь не задеть кошку. Лизка смирно сидит на внешнем половичке, оттянутом видно ею подальше от двери. Внимательные глаза смотрят на меня, хозяйку. Черный и…

Позади смеется чертов Пятница.

– Что смешного? Там моя кошка.

– Ага. Твоя кошка. А вот эта чья? – Пятница кивает на свои руки, которые гладят устроившуюся у чертового парня на вытянутых ногах Лизку.

Чертова кошка.

– Мя, не чертова, я своя собственная.

Рыжая не успела обернуться, девочка почти в два раза ниже её снесла одним движением ладони Алевтину в сторону, вжав её поломанное тело в стену, а сама аккуратно, переступая порог и труп вороны, вошла в квартиру.

Пятница лишь улыбнулся гостье, продолжая гладить кошку, хотя настоящая Лизка напряглась, выпустив коготки, но место на ногах Пятницы не покинула. Небольшая ранка на её боку медленно затягивалась под пальцами Пятницы.

– Ур, ты меня боишься?

– Ты пропустила «Не».

– Мя, а почему? – девочка склонила голову к правому плечу.

– Служба твоей бабке разучивает нас бояться.

– Ар, сука! – ругань доносится из кухни, девочка-кошка спешит туда, перешагнув вытянутые ноги Пятницы и отпустив Алевтину. Медичка отвалившейся штукатуркой отпадает от стены и рушится на пол, рядом с дохлой вороной.

На кухне еще одна гостья. Длинноногая фривольно одетая пигалица, стоит, склонившись над заваленной куском дивана Зоной, и пробует кончиком пальца кровь из разбитого виска девочки. К пигалице пытается ползти Вор, но ноги у него толи перебиты, толи он просто забыл, как это – ходить по земле, а не снам.

– Сайра?

– А она вкусная. Мы тут и без тебя справились, частично справились, осталось добить. Ну, поможешь?

– Я, это, убиваю, за еду.

– Твари. Зона, очнись! Зона! Пятница, Банда, помогите.

Сайра вдруг выпрямилась, встрепенулась. Живая ворона-женщина завращалась глазами, замотала головой, отращивая черные перья.

– Добей их сейчас. Он идет. Он сердится. Мы упустили Клинок и тут не доделали. Вороний бог – строг, – не женщина, а ворона уже каркает последнюю «г». И вылетает на улицу через разбитые окна.

– Что ж, мальчики, я, правда, убиваю за еду. Мя! – девочка-кошка присаживается рядом с шипящим Вором, поднимает одну из лежащих на его ногах мертвую птицу, вернее её кусок и запихивает себе в рот. Слышится хруст и работа зубов. Но девочка-кошка начинает хмуриться и выплевывает пережеванную кучку перьев и птичьего мяса.

– Фу, гадость, а в кошачьей форме они вкусные.

За спиной отплевывающейся девочки Пятница медленно тянет по полу тело Алевтины, в то время, как Лизка обнюхивает трупы ворон, примериваясь к ним, мол, да, для нас, кошек, вполне вкусно.

– Ис, ик-полный, мы победили? Хотите сказку? Уууу, голова болит, – Банда потирает затылок, но встает на ноги, разгибается. Поднимает одной рукой Зону девочка-убийца, не обращая внимания на ругательства Вора в её адрес.

– Лучше помоги!

Вор затыкается, в его глазах наконец-то родились слезы.

– Не, не-могу. У меня ноги не работают. Я их не чувствую.

Из коридора возвращается Пятница, начинает поднимать Вора, но не выходит, ноги парня две отварные макаронины.

– Ты точно на бабушку Тьму работаешь?

– Да, Анна, – в доказательство глаза Пятницы мигают и становятся на миг точным зеркалом глаз самой Анны – один полностью черный, второй белый и яркий, как маленькая сверхновая, которую некий гений-физик засунул в голову обычного мальчишки.

– Тогда ты меня и покормишь. Вот эту разбуди, – Анна отпускает Зону, и Пятница еле успевает перехватить подругу одной рукой, второй удерживая почти на весу Вора. – Банда, помогайте.

– Ис-ик, остальные боятся, ну кроме Г, но он уснул. Хочешь сказку? – Банда все же берет в толстые руки Зону и тут же слегка встряхивает её, будя.

– Саш, не тряси!

Три плевка на пол. Удивленная моська Анны, не понявшей, почему её вдруг оплевали с трех сторон.

– Зон, ис, ик, тут у Вора с ногами беда.

– Да, да, сейчас обработаю. Дай руку, Вор. Бог мой, тут Мамай прошел? Это все «мы» сделали? Банда, поставь меня и перестань лапать. А, не, держи меня, тут везде жмурики ворон. Аааа! А эта та самая!

– Она пока нас не трогает. Ноги Вора. Сосредоточься. Вот его рука. Вор держись за Зону.

– Мальчики, мя, вы такие забавные, – Анна засмеялась, смотря как два парня «взрослый» и «толстый» держат на руках друзей – девушку и «обезноженного».

Зона жмурит глаза, начиная накачивать тело Вора собственной волей, беря контроль над тем, что не болит, теперь что болит, ага, а вот что просто не работает. Ноги, спина, кусочек позвоночника. Образ штырей, какие видела однажды в новостях у фигуриста Плющенко, вот сюда такие. Вор встает на ноги, не делает шага, но стоит крепко, без необходимости поддержки Пятницей. Надолго ли хватит?

– Теперь аккуратно по мокрому, выходим в коридор и до комнаты. Там Рыжую в чувства привести нужно.

– И я, мя?

– И ты, Анна, это после твоих усилий Рыжая стала куда хуже, чем от ворон.

Пятеро ребят выбираются в коридор, растягивая за собой кровавую дорожку следов. Зона старается не отпускать руку Вора, качая в него все больше элементов из Сети, собственные раны девушку не волнуют, пусть кровь и заливает глаза, капая с ресниц и стекая со лба.

– Сквозное действие. Нет ни кого сквозного действия, человека несет рок!

Пятеро обернулись, из-под ног выскочила кошка и бросилась к входу.

Перешагнув через порог, оправив складку на зеленоватом костюме, входит его строгость бог. Вороний бог. Зашиты карманы на пиджаке. Начищены до темного блеска туфли. Сжалась права рука, ударились друг о друга несколько колец на длинных пальцах. Первая защитница квартиры – кошка Лиза была разорвана на части изнутри. Пыф, лопнул шарик-комок с кровью и мясом. В комнате, не видимая ребятам, трепыхнулась Рыжая, только что часть её погибла.

– Плохая кошка, не выполняешь простых поручений.

– Мя? Я тут, – Анна неловко выбралась из-за Вора и тут же спряталась за него обратно, увидев кровавое пятно на полу и стенах, оставшееся от Лизы. Так мало и так много для страха.

– Эта запутанная игра, где вы взяли больше ресурсов, чем могли. Вы украли их у меня и продолжаете брать сейчас. Воровство в открытую при хозяине, – Вороний бог делает еще два шага уже внутри квартиры, перешагивая останки кошки, вторая его рука сжалась. Ноги Вора снова превратились в вареные макаронины, еле успели подхватить друга под руки Зона и Пятница.

– Десятка, к обороне! – голос пятницы разбудил квартиру. Забегали по стенам тени, мигнул мир и был перерисован куда более яркими красками. Лишь кровь на полу и стенах осталась темной и вязкой. Не мир одним словом, а сон. Держатся друг за друга: Пятница впереди, за плечо взял его Банда, а по другую Руку Зона, тенью стоит Вор, удерживаемый даже не на ногах, а почти на весу друзьями. Медленно, пробираясь через сон, подступает к детям владыка ворон. Трещит Сеть вокруг, натянуты нити до предела. В сон врываются кошмары других детей. Вместо потолка стайка негритят убегает по пыли от догоняющего их автомобиля. Звучит автоматная очередь и шесть детей падает в пыль, замертво. Тут же слева, вместо стены только что засыпанная землей общая могила. Отодвигая белую голую руку матери, из земли выбирается шестилетняя девочка в одних трусиках. Красивый голубоглазый парень в серой форме, смеясь, втыкает в грудь девочке длинный штык на конце ружья. Вместо правой стены коридора девушку тех же лет, что и Зона, насилует араб, а за ним еще и еще несколько его друзей, пуская девчонку по кругу, пока она извивается и кричит на немецком. Молчит десятка, с широко закрытыми глазами стоят они, стараясь не подчиниться всесильному оружию божества – страху. И правильно делают, не видя, как изменились они сами. Не один толстяк, а рассемеренный сиамский близнец со слюнявой улыбкой идиота на каждом из семи лиц поддерживает друга Вора – песочного человека, пересыпающегося как постоянно переворачиваемые песочные часы. И не требуются ноги человеку-песку. Обратилась в одну из своих далеких предков Зона – женщина-пламя, факел от ног до головы, сжигающий кислород и саму Сеть. Выставляет перед десяткой барьер из собственного бессмертия, стоит в цветастой одежде синигами, только пустое, без черт лицо и куски черных крыльев за спиной выдает в нем не человека, а слугу или друга матушки Тьмы.

Смешны потуги детей Вороньему богу, только сам сон не пускает его, заставляя каждый шаг к детям делать, как в пути через зыбкую топь болота. Тяжела богу и форма человеческая, её удержание в яви и в реальности сна. Но вот он овладевает и этой реальностью, обращая известные ему формы страха в известные детям. Теперь из стен тянут свои щупальца лавкрфтовские ужасы, оживают тени, одна из которых становится чей-то бабушкой, готовой запихнут во внука, пусть его хоть сразу семь, горку пирожков.

– Слышишь, синигами из века бессмертных, как поют твои братья? Время твоему голосу присоединиться к их хору, проводив смертных в страну Хель.

– Они поют по тебе тризну. Ждет Расальхат забытого бога, врон.

Но трескается бессмертие синигами, расходясь на мозаичное полотно. И первый кусочек этого полотна отпадает и сворачивается пожухлым ясеневым листом.

– Перестань! Мя! – Анна выходит вперед, точно также продираясь через чужой сон, как сквозь илистую топь. Обходит котенок-оборотень Пятницу и его полотно-щит, закрывает собой тех, кого её наняли убить. Таких же детей-чудес. Анна принимает облик Вороньего бога. Увеличивается рост, меняется одежда, зеркалятся черты лица. Теперь два божества идут на встречу друг другу. Но первый бог улыбается, легким движением отмахиваясь от двойника, и Анна впечатывается в стену, как ранее делала она сама такое с Алевтиной. Поравнявшись с копией, бог поворачивается к ней:

– Ты копируешь внешность и суть, девочка. Как тебе эта внешность и эта суть? Ни как? Ты обманываешь реальность, я обманываю её дважды, – он сжимает пальцы и видно, как тянется и рвется в них струна Сети, посылая натянутый до этого обрывок в тело Анны. Все, когда либо случившиеся порезы и травмы Анны открываются вновь: перелом ноги и ключицы, десятки детских порезов и разбитые коленки, вывихи и разрезы поверх вен левой руки. А за тем стена начинает пожирать девочку, вернувшую свой облик.

Бьют в вороньего бога, чем могут ребята из-за спины держащего щит Пятницы. Но что могут сделать плохие сны и бабушки тапочки? Только пожелания смерти – искренние проклятья, сорвавшиеся стайкой сов с губ Зоны, влетают пулями в тело божества, и тело его начинает кровоточить песчинками звезд.

Вторая отпущенная струна Сети из рук Вороньего бога стрелой несется в сторону ребят и вдруг замирает, перехваченная двумя пальцами. Блестят на пальцах серебряные кольца.

– Хватит уже! Выйдите на свет!

Пространство сна рушится, краски темнеют, малые признаки света исчезают. В темной квартире, в темной коридоре проявляется черный человек. Одет он в черные джинсы и шелковую рубашку, рыжеватые волосы на его голове собраны в хвост. Босой, словно собирался в спешке. Дети не видят его лица, его видит Вороний бог. Черный человек видит врага, соперника, другого хищника перед собой. Мужчина просто сводит перед собой руки с сжатыми кулаками. Подвешенное заранее колдовство срывается с рук колдуна, подпитываемое энергией серебряных колец на тех же руках. И вот божество окутывает черный огонь. Огонь, на всех планах огонь. Загораются и мгновенно тлеют, обратившись в зернистый прах тушки мертвых ворон. Престает жевать тело Анны стена, роняя девочку прямо на колдуна, и тот успевает поймать кровоточащее тельце. Пользуясь секундой отвлеченности черного человека, отходит к двери и стряхивает с себя черное пламя Вороний бог, но пламя слетает вместе с личиной и песком. Так кровоточат боги. Где-то в далекой стране Непал, в самом сердце города К рушатся храмы, чьей энергией питалось божество-обманщик.

Стоя на одном колене и держа на втором колене тело девушки, черный человек пробует на ощупь песок-кровь божества, растирая сверкающие звездами песчинки меж пальцев.

– Ань, прости, опоздал. Хранитель поздно позвала.

Девочка что-то хрипит в ответ, пока держащий её на руках мужчина, творит новое колдовство, засыпая раны Анны звездно-песочной кровью божества. А потом черный человек поворачивает голову к десятке, лежащей посреди коридора без сил.

– Ты его ранила, Сашка (четыре усталых плевка в пол). Но не докрутила.

Мир свернулся в свиток, и кто-то неведомый стер с него двоих, написав только озвучку в форме хлопка, а за тем мир развернулся заново. Четыре ребенка посреди темного коридора, открытая в освещенный подъезд дверь и кровавый след, как память о кошке.

В единственной не тронутой комнате застонала Алевтина: ей снилось, как Лизка зализывает её раны.

– Ис, ик-полный, ребят, кто в уме, хотите сказку?

PS: Рыжая взяла с нас много, очень много и чуть не убила за кошку. Пришлось одним вечером с Вором сидеть на крыше её дома, а там ветер воет «фью-фью» – страшно и холодно. Пока Вор исправил её сны, а за тем и воспоминание о Лизке и частично о случившемся. Вор теперь каждую неделю проводит час с Зоной, иначе ходить он не будет. Анну мы больше не видели, пока. Пятница сказал, что её точно накормили. Пятница сам постарел и теперь выглядит на все девятнадцать, мы не говорим ему, но его крылья растеряли не меньше трети своих перьев. А теперь сказка…

[1] – Понимаешь, Зона, этот дом – дом наказывающий. Соседскому мальчику, за то, что тот писает в раковину – он подарил постоянную пакость на губах и во рту. Это я оживил дом. В свое время побывал в вещном мире и от туда притащил на плечах это… не знаю, как сказать – вирус вещной жизни. Я так наделил разумом и оживил своего внутреннего кота – просто сделав идею вещью, а вещь разумной – уже после путешествия, но на самом деле до. И этот кот и привел меня в вещный мир. Не говоря уж о том, что его рождение потребовало смерти одной из его десяти жизней, которая оказалась моим двоюродным братом, почти близнецом. Законы магии бредовы и суровы.

Примечание Рипмавена из будущего диалога учителя и ученицы.