Это всё проклятый лес!

Глава 1

Белые хлопья снега падают с неба, кружатся и оседают где-то по ту сторону окна пушистым одеялом. В углу комнаты стоит нарядная ëлка, а мама сидит за столом, макает перо в чернильницу и красивым почерком подписывает открытку: «С Новым тысяча девятьсот пятидесятым годом! ». Я ещё не умею так красиво писать, мне всего семь. Может, восемь...

Я смотрю в окно сквозь морозные узоры. Дышу на них, чтобы проплавить маленький глазок. Иначе ж не видно ничего, хоть и жаль портить красоту. Но любопытство сильнее.

Снег на улице всё сыплет. Мальчишки пуляются снежками, кто-то из них притащил санки. Они вот-вот уйдут со двора. Туда, где заледеневший склон. Будут кататься... И мне надо успеть! Пока не ушли без меня!

— Можно я пойду погуляю?

Мама поднимает голову, смотрит ласково:

— К ужину не опоздай.

А я уже бегу, натягиваю на ходу тулупчик, шапку, кое-как обмотав шею колючим шарфом. Ведь так страшно не успеть...

***

Сегодня, как и прежде, падает снег, но отчего-то во дворе нет моих друзей. Только совсем незнакомые ребята, я останавливаюсь, щурюсь, пытаясь разглядеть их лица. Может, позовут играть? Но нет, они даже не смотрят на меня. Да и игры у них другие, совсем другие...

Неужели опоздал?..

Ушли, наверное. И санки с собой забрали.

Становится холодно. Это так странно, раньше мне никогда не было холодно. Даже в самые лютые морозы, бывает, набегаешься так, что хочется размотать колючий шарф, расстегнуть тулупчик, потому что жарко. И солнце, зимнее, но такое яркое, вдруг начинает припекать. Только лицо от мороза щиплет.

А нынче что-то зябко, суставы сводит судорогой, а лица я и вовсе не чувствую. И бежать совсем не хочется. Под ногами снег превращается в грязно-серую слякоть, и каждый шаг как шлепок прыгнувшей в болото лягушки.

***

Спускаюсь в метро. Эту станцию недавно открыли. Помню, как мы с друзьями бегали смотреть на стройку. А теперь, вот, снуют по подземелью вагоны, будто так было всегда. И люди, так много людей, все куда-то спешат в предпраздничный день.

Отчего-то становится темно, но зато больше не холодно. Не тепло, но и не холодно. Нормально, сказали бы старшие. Но мне отчего-то совсем не кажется это нормальным.

Ступеньки кончаются, и людей здесь нет. Ушли, наверное, потому что им тут нечего делать. Они остались где-то там, далеко, на станции, А я здесь, в темноте...

Под ногами больше не хлюпает слякоть, я иду по тропинке, будто лесной, чёрной, бесснежной. Ведь под землёй не может идти снег. И леса здесь быть не должно. Однако он есть. И я тоже есть. Один.

Становится жутко, хочется передернуть плечами, но те будто задеревенели. Поднимаю взгляд вверх и вижу над собой землю. Торчат сверху корни деревьев, и веет могильной сыростью...

«К ужину не опоздай», — звучит в голове голос мамы. И дыхание перехватывает. Ведь мне нужно бежать, уже так поздно, совсем темно. Скорее обратно, к выходу из метро и из этого странного подземного леса. Пытаюсь бежать, но ноги почему-то едва передвигаются, словно пробираюсь сквозь кисель. Такой вязкий, тягучий, а сам я будто муха, увязшая в нём.

Но я иду, прорываюсь сквозь вязкий воздух проклятого леса.

Вот только лестницы нет. Я ведь точно повернул назад, она должна быть. Но вместо неё почему-то виднеется озеро. Оно не покрыто льдом, вода тёмная, глубокая, а на поверхности плавают кувшинки. А ещё лодка. И в ней старик.

Мне бы только дорогу спросить. Как выйти отсюда? Но идти с каждым шагом всё труднее, что же не так с этим лесом? Я из последних сил добираюсь до берега и кричу чужим хриплым голосом:

— Помогите!

— Монетка есть? — спрашивает старик, и я вижу его сизое, испещренное глубокими морщинами лицо.

Послушно шарюсь по карманам, достаю две копейки.

— Есть, дяденька, — отвечаю.

— Дяденька, — старик смеëтся, и мне становится жутко. — Садись в лодку, — он снова гадко улыбается, — мальчик.

— Как мне отсюда выйти? — спрашиваю, едва отдышавшись, хочу отступить, но почему-то оказываюсь у самой кромки воды. — Мне домой надо! Меня мама заругает... — почти плачу.

— Заругает... — повторяет он эхом, — Ты забыл, сколько тебе лет? Заругает... — он снова смеётся.

— Семь, — отвечаю неуверенно, — Может, восемь...

— Взгляни, — он указывает на водную гладь. Такую ровную, словно зеркало.

Вода касается ботинок, я опускаю взгляд и вижу чужое лицо. Совсем чужое. С запавшими выцветшими глазами, глубокими складками у рта и белыми, как снег, что сыпался с неба, волосами...

— Нет! Это всë проклятый лес! — я ударяю ногой по воде, и чужое постаревшее лицо искажается рябью. — Это всё проклятый лес! Мне домой надо! Туда, где снег, где ëлка, меня ждут!

— Садись в лодку, старик, — командует лодочник. — Тебя ждут. Будет тебе и снег, и ëлка, и заводной паровозик под ней, — он улыбается, но взгляд холодный, мëртвый...

Что-то подсказывает: врëт лодочник, но я гоню прочь эту мысль. Забираюсь в хлипкое судëнышко. Пусть везëт туда, где ëлка и заводной паровозик под ней. Туда, где ждëт мама к ужину, где мороз щиплет щëки, где так важно успеть, чтобы не ушли без тебя кататься с горки. И все ещё живы...

Лодочник отталкивается веслом от берега, и я вижу в воде отражение маленького мальчика. Моё отражение. И мне лет семь. Может, восемь...