Эшли с ключами

Капли 1-3

1.

Резаные рты звериных масок. Чернее городского мрака те рты, удивлением сквозит от них, от разворотов голов — вслед пронесшейся мимо молнии.

— Что это было, сестрица Манул?

— Это Эшли, сестрица Пантера.

Нечто пробежало мимо стра(н)/(ж)ниц по изогнутому переулку. Лишь отдалённо оно очертаниями напоминало человека. На бегу оно звенело, вот новенькая сестрица Пантера и полюбопытствовала.

— Эшли? Это вкусно? Или оно — такое же, как мы?

— Нет, нечто крайне скучное. Появляется из ниоткуда, заявляет непонятные вещи, болтает о мелочах с серьёзным лицом и в такой же произвольный момент исчезает.

— Звучит как воплощение Режима Дня. Он опасен?

— Скажем так, некоторые всякий раз надеются, что уж теперь-то он где-то подох душой или телом, но надежды не оправдываются. Не знала, что у Режима Дня такие есть.

— Вот как. Почему же тогда мы его пропускаем в наши территории? Обожаю загадки, но эта выглядит как уравнение из подобранного на помойке учебника, которое никуда не ведёт и ничего не дополняет во мне.

— Потому что… Как бы тебе объяснить? Перепутёвый не забывает об Эшли.

Сестрица Пантера задумывается. Блуждает взглядом по стенам зданий. Вернее, стен-то как раз и не видно, они в кварталах Кошек вечно занавешены всякой всячиной.

Вывески, дорожные знаки. Металлические трубочки «музыки ветра» свисают с фонарных крючьев. Перезвон от штуковины по имени Эшли показался Пантере очень схожим. Только как будто на одну ноту больше вошло в тот звон.

На каждом здании не одна номерная табличка, а десятки. Знаковые цифры на любой вкус: 3, 19, 26…

По ночам Кошки разносят их по городу, раскидывая в неясном им самим порядке. Слишком весело, чтобы задавать вопросы, да и Перепутёвый отвечает так, что становится очевидно — он сам не знает, не помнит, как составлял план разброса чисел на табличках… Мысль его уже бежит дальше, лабиринтами закрученными да путями неизученными.

А тут вдруг какой-то Эшли, которого память кошачьего короля, человека-случайности — не смогла исторгнуть!

— Какая новость! Многих ли невнятных дурачков может держать в туманной памяти наш Перепутёвый?

— В том-то и странность, сестрица, в том-то и странность… Подержи-ка фонарик, мне надо подвязать кимоно.

2.

Сводчатый потолок, каменный пол. Факелы коптят.

— Эшли? — удивлённо говорит человек в мраморном кресле. Приподымает изнурённое тело над поручнями. Взгляд немигающ.

В полуночном собрании Крыс словно время останавливается. Одна из сгорбленных фигур выпрямляется, плащ падает наземь.

«Отец сказал — Эшли?» — слышится вопрос. «Кто таков?» — удивляются одни, но также слышится: «Какого треклятого, я думал, что прибил его!», — и конечно же «Как ЭТО сюда пролезло, мать его?! Я запер все двери лично! Кто слил локацию? Кто из вас с ним знается?»

Оттенки удивления ласкают слух прибывшего, блёстки переливаются на плечах.

— Какая отдача аудитории, ради такого стоит трюкачить, — смеётся он. Смех ещё не отзвучал, а на Эшли бросается один из Крыс:

— Я тебе эту лыбу вырежу на лице, мутант отбитый!

Блеск от факелов на лезвии: красное. Задетые лезвием блёстки сыплются с одежды: серебро.

— Пушистики мои, вы же знаете — когда буянят спонтанно, я ненавижу, — останавливает голос.

— Но в нашем плане не был прописан Эшли, я позволил себе, — бормочет подданный, отступая.

— Выйдите. Выйдите все.

— Но Отец…

— У вас много работы, зверюшки мои. Проверьте двери. Подготовьте новое помещение. Я разберусь с этим неучтённым фактором своими методами и присоединюсь к вам чуть позже.

Приспешники беспрекословно разбегаются. Эшли плюхается на пол, скрещивает ноги. Поза человека, не настроенного на манёвры.

— Они так и не поняли во мне ничего, да? — с ноткой досады говорит Эшли. — За столько лет? Вот ты разбираешься в людях, Семёрка, так скажи же, что с ними не так, почему я у них в голове не умещаюсь?

— Я не беру себе таких, у которых в голове умещается слишком много.

— Не слушаются?

Человек встаёт с кресла. Неровной походкой приближается к Эшли.

— Зачем пришёл? Не верю, что просто захотелось мутить воду, смотреть на возню моих крысят друг против друга. Ты не такой.

— Ага, вот ты хоть как-то понимаешь, какой я не! Слушай, Семёрка, ты просто не поверишь, что я сегодня желаю заявить.

— Как и всегда. Слушаю тебя.

— Попробуешь угадать?

— Ты принёс мне еду? — начинает перебирать Семёрка, он же Отец Крыс. — У тебя для меня на примете пушистик? Или… Новое сокровище?

— Нет, нет и нет! — торжественно говорит Эшли. Лицо сияет. Семёрка выглядит несколько разочарованным.

— Итак?

— Я пришёл сказать, что ты охеренный.

У Семёрки брови ползут вверх.

— Вот как?

— Да. Я много над этим думал и понял, что был к тебе несправедлив. Ты потрясающе владеешь собой. Те возможности, которые в тебе живут, они ведь частенько просятся наружу, а?

Расширенные зрачки. Решают секунды, ведь возможности действительно просятся.

— Вот я и хотел сказать, — торопится Эшли, — то, насколько хорошо ты себя держишь в руках — потрясающе. Не жрёшь всё подряд, да и с крысами за счёт твоего благоразумия не так уж много проблем в городе, как было раньше. Ты милый. Это не общественное, это личное сейчас, потому что я всегда тебя буду уважать и ценить за всё, что ты для меня сде… Не-не-не, вот, смотри: за всё, что ты для меня НЕ сделал. Оглядываясь назад, я вижу потенциал для расставленных ловушек в таких местах… Не представляю себе, чего для тебя стоила сдержанность.

Блеск из глаз в глаза. Искры по зеркальным нейронам.

— Спасибо, Эшли, мне легче, — говорит Отец Крыс. Он подходит всё ближе. Эшли ёрзает по полу, отодвигаясь.

— Не за что, мне ж тоже приятно. Отдача отличная, пасибки, и пушистики твои всё так же забавно реагируют.

— Я рад, — говорит Отец Крыс, делая ещё несколько шагов вперёд. Склоняется, протягивая руку туда, где только что сидел Эшли, но тот уже свалил чуть дальше и поджал ноги.

До прикосновения таким образом по-прежнему не хватает пары сантиметров. Отец Крыс кивает и возвращается к своему трону.

— Ну что, я побежал по делам? — спрашивает Эшли, как будто ему впрямь нужно разрешение.

— Постой, — просит Семёрка. — Скажи, как там сокровищница? С ней всё в порядке? Её никто не разграбил? Она… Она запечатана крепко?

Эшли делает круглые глаза:

— Какая ещё сокровищница? Не особо чего помню, если честно. А-а, это… Да там захоронение — четыре метра бетона. Оно не прорастёт, даже если пойдёт радиоактивный дождик.

— Спасибо тебе. Я не хочу её видеть. Никогда.

— Спасибо, что не хочешь её видеть, Семёрка. Это редкость. Ты редкий.

— Приятно. До встречи через пару-тройку лет, Эшли, не забывай меня.

— Покеда! — Эшли машет ручкой и сваливает так быстро, что взгляд не успевает вычленить момент, в который тело странного существа меняет форму, чтобы просочиться в какую-то щель.

Отец Крыс задумчиво оглядывает зал.

На полу — блёстка. А теперь — в пальцах.

Вбегает человек-крыса.

— Хорошие новости, пушистик, — говорит Семёрка. — После Эшли осталась зацепка. Проследуйте за ним.

— Прижучить? Пленить?

— Нет. Я только хочу иметь возможность в любой момент протянуть к нему руку. Проследи за ним.

— Толку с него, он же неуправляемый, — бурчит подданный.

— Я не пытаюсь им управлять, друг мой. Я жаден, но не глуп — ломать не тороплюсь. Но я желаю видеть его, когда я считаю нужным, а не когда этот ветренный шейпшифтер принимается за чистку Ключей. Мне нужно больше тех ресурсов, что в нём есть. Голод мой требует его. Это сердце должно быть моим, это сердце вернёт мне весну…

Спустя пять кварталов от выхода из катакомб Эшли перестаёт разбрасывать блёстки, стаскивает с себя нарядный костюм и остаётся в футболке и шортах. Зябко. На поясе позвякивают ключи. Целая связка.

«Драть ваши сокровищницы так и разэдак», — сердится Эшли. На металле ржавчина, гниль и оксидные пятна. Только два ключа блестят, как отполированные. Один из них изогнут, словно цифра семь. «Каждые три года одно и то же. Бетон, как же! Не держит эти штуки никакой бункер. Готов поклясться, срань просто ползает с места на место где-то под землёй и проклёвывается, где ей вздумается».

Ключи на поясе Эшли тяжелы, но зато держат что-то под землёй, что-то невыразимо страшное, о чём он не говорит даже сам себе. Чтобы держать ключи в чистоте, думать о них слишком глубоко не обязательно.

Он зовёт содержимое хранилищ просто — Секреты.

Спустя десять кварталов Эшли выкидывает костюм в урну. Сбегает, но оборачивается на лязг. Там бомж вытаскивает скомпрометированную одежду.

Эшли прикидывает варианты замести следы— все они крайне выгодны ему, но могут обернуться крайне неприятно для безымянного бродяги. «Общая выживаемость обеспечивает частную», — вздыхает Эшли, попутно ощущая множество других аргументов разом, и кидает в бомжа камнем. Тот убегает, бросив опасную одежду. «Ты никогда не скажешь мне спасибо, а жаль».

Затем Эшли находит ближайшую водопроводную трубу и — нет, не лезет наверх, а втягивается в неё.

На крыше ветер срывает частицы влаги с лица Эшли. Стрессово вышло.

Держаться как свой среди таких людей — всё равно, что отрезать себе часть истинного лица.

Антимаска.

3.

— Вечно ты такой загадочный, Эшли…

Эшли запрыгивает в комнату с подоконника, словно Питер Пен, залетевший спьяну не по адресу. У красотки в комнате — волосы в цветных пятнах, заколки и хвостики, яркие даже в слабом освещении от десятка мелких свечек.

На ковре разложены телефоны. Наверняка на каждом по нескольку аккаунтов забито. Девушка эта сидит в кругу из телефонов, как начинающая гадалка посреди расклада таро. Или как пленный дух в начертанном колдовском знаке.

— Я мало о чём могу разболтать, — извиняется Эшли. — Сама знаешь, все меня хотят. Взять хоть Крысятничество! Да Семёркины ребята с меня шкуру заживо снимут, лишь бы разобраться, как я устроен.

— Как я упорхну от моих сестричек без вдохновения? Безжалостный ты!

— Ты не настолько слаба, ты тонкая, как ивовый прут, но такая же гибкая. Я тебя знаю лучше, чем ты сама. Достаточно заглянуть внутрь себя, и…

— Нееет, Эшли, я слабая, слабенькая, пожалей меня. Ну? Ну дай мне кусочек себя, ну плиз. Покажи что-нить новенькое. С-е-б-я. Чтобы маленькой ивовой лозе было обо что опереться.

— Лан, давай подурачусь, уговорила.

Эшли встаёт у окна. Он кутается в шёлковый плащ. Луна освещает его со спины, как театральный прожектор.

— Пешка — та, что дошла до края доски — стала во главу угла, получила способность превращаться в любую фигуру. Я — тот, кто дошёл до самого предела Бытия, прикоснулся к Небытию и вернулся. Я — Ревенант.

С этими словами Эшли взмахивает плащом, а когда плащ падает на пол, на освещённый луной квадрат — его уже в чердачной комнате нет.

— О, спасибо тебе, Эшли, спасибо, что ты есть и скрашиваешь мои пустые темные ночи! Я не предам твоего доверия! — вскрикивает девушка голосом нежным и певчим. Но через полчаса метаний по комнате хватает телефон и набирает:

«Я знаю, какая новая концепция у Эшли. Ищите по слову Ревенант.»

— Вау, кто мне ответил! М-м… — шепчет она, скролля экран. Тихонечко поскуливает сквозь губы. Экстаз.

Тем временем, сидя верхом на коньке крыши где-то в старой части города, Эшли вытаскивает из кармашка блокнот. Тот полностью исписан столбцами слов. Найдя в нём слово «ревенант», Эшли зацарапывает его осколком, подобранным на глиняной кровле.

— Никогда не любил этот ярлычок, хех, удачно как слить удалось. Нахер-нахер!

У шейпшифтера ещё осталось сто сорок восемь слов для описания себя, причём только в этом блокноте, а сколько ещё их было и будет!

Капли 4-8

4

Ночь. Мост через реку.

— Вот ты и попался, Диверсант Эшли.

— Ну, попался так попался. Тебе видней, конечно.

Эшли сидит на перилах моста. Напротив него человек в полумаске, скрывающей верхнюю половину лица. Непроницаемость. Нехватка обратной связи. Эшли кидает вопросом по прямой:

— Где твоя девочка?

Оппонент театрально растягивает рот в усмешке. «Воображает о себе, — видит Эшли. — воображает себя и… Её»

— Девочка всегда где-то рядом.

Эшли сидит на перилах для того, чтобы обе его руки были заняты. Из такого положения очень, очень неудобно кинуться на человека в маске и однозначно не получится сошвырнуть его с моста в реку. Как бы ни хотелось.

— Но, Четвертак, ты же понимаешь, что её нет.

— О, она вполне реальна. Вечно красива, всё так же алеют ленты в её волосах.

На мосту видны только двое.

— Мне нужен ключ от хранилища, Эшли.

— Понятия не имею, о чём ты.

— Врёшь.

— Не вру. Откуда я знаю, который из моей связки ты имеешь в виду.

— Так подскажи мне, — умоляет Четвертак, — дай намёк, я сразу соображу, что это моё.

— Может, тебе всю связку сразу отдать? — подкалывает Эшли. — Хотя зачем я спрашиваю, ты же жадный, как волчара. Мой пояс ключей тебе в руку не поместится, Четвертак, если ты понимаешь, о чём я.

— Какой высокомерный.

— Да блин, не в том дело, как ты не понимаешь! Ты действительно не вывезешь, я что — не видел этих хранилищ? Просто поверь мне, ты не приручишь ни одну из этих аномалий, навыдумывал себе непойми что. Кто их потом собирать и загонять обратно будет, скажи пожалуйста? Ты? Тебя не будет уже, они тебя первого сметут.

— Говорю же, высокомерный.

— Почему? Потому что ты типа приручил одну-единственную девочку?

— Именно, — заявляет человек в маске. — Мы с ней пойдём туда вместе — вдвоём мы сильнее всех.

— Угу, — говорит Эшли. — А потом она там тебя и бросит умирать на полу. Это же не твоя идея — отжать у меня парочку хранилищ, это её.

— Она любит меня!

— Она людей убивает, Четвертак.

— Для меня!

— Не неси чушь. Зачем тебе мёртвые люди? Ты их ешь? Ты с них что-то имеешь? Чувак, если бы ты реально был таким некрофилом, я бы даже говорить с тобой не стал. Нет. Для тебя мертвецы бесполезны. Когда делают реально для тебя — учитывают твои потребности, твои нехватки, а не вешают подарки на шею камнем.

— Она ничего не просит взамен.

— Ещё бы. Твоя девочка просто развлекается за счёт твоих жизненных сил, как сама хочет, а тебе это льстит, потому что типа с тобой как-то связано. Ну конечно, ты же контролируешь ситуацию, ты же у нас такой крутой и таблетки всякие жрёшь в количествах, которые никакая нормальная печень не переработает. Печень-мэн, блин.

— И вот ты мне всё это лепишь, да, а потом обижаешься, что я тебя зову высокомерным, — укоризненно говорит Четвертак.

— Я не обижаюсь.

— Высокомерный, алчный, властный и хитрый — вот твоё истинное лицо, Эшли.

Шейпшифтер пожимает плечами, как будто стряхивая что-то.

— Угу, давай, режь меня своими определениями на маленькие глупые ломтики, — ворчит он. Оппонент не останавливается:

— Нет такого закона, по которому ключи должны принадлежать тебе, Эшли! Ты здесь не власть, не какой-то небесный ангел-привратник, ты такой же, блядь, как мы все!

— Я не властен над аномалиями, Четвертак. Держу их в руках и ничего не делаю, а ты так не сможешь. Вот и вся разница. Я занят не властью, а совершенно наоборот. Ключи я не отдам.

— Много ума не надо, чтоб ничего не делать.

— Ох, Четвертушечка, ну конечно же ты прав, ты всегда прав. А про девочку подумай всё же, — добавляет Эшли, чувствуя очень странную вибрацию, будто его огреть подзатыльником пытаются. — Вспомни хорошенько, из чего ты её создал.

— Из чего?

— Да из ничего, в том-то и дело! Бродячая пустота в красивой обёртке, тупо воплощение твоей душевной пустоты… Не смей оставаться пустым, слышишь? Найди свою половинку в себе самом, наконец, а не в чистом вымысле! Пусть она будет не так красива, пусть слабая она и грязная, но зато она взаправду твоя!

Человек в маске плюёт себе под ноги, разворачивается и вроде бы уходит. Но на краю моста, где тот сливается с мостовой, разворачивается.

— Когда я говорил, что ты попался — не шутил. Перепутёвый не забыл о тебе, как оказалось — ему твои ключи ещё желаннее, чем мне.

— Мда?

— Посмотри налево. Они идут.

Слева, по ту сторону реки, видна череда китайских фонариков в темноте. Сам Четвертак торчит справа на спуске. Катаной без ножен он взмахивает сплеча. Разминает руку.

— Так что выбирай — направо или налево, Эшли. Или, если хочешь, могу снять ключи с твоего утопшего тела… Ты у нас любитель альтернатив, правда? Я предупреждал, что она убивает для меня.

Вдруг происходит нечто странное. На долю секунды Эшли теряет равновесие — всё его тело сносит в сторону перил, в сторону реки. Особенно сильно ведёт в сторону ногу, как будто она решила сама собой зашейпшифтить во что-то незнакомое.

Эшли резко тянет себя в сторону — каждую клеточку. Еле слышный хруст.

— Ну какого хрена! — жалобно взвизгивает Эшли. Хватается за щиколотку.

«Почему ты не сдох? — визжит невидимая. — Ты должен был уже камнем уйти под воду, Эшли! Я велела, чтобы так было, почему твоё тело не слушается?!»

— Что ж тебе так пригорает-то, — криво хихикает Эшли, вслух. Ещё не хватало отвлечься.

«Раскрой секрет, тварь! Я должна знать, как тебе всякий раз удаётся уцелеть!»

— Тебе только и надо, чтоб я с тобой в диалог вошёл, — говорит Эшли. Со стороны смотрелось бы так, будто сумасшедший болтает сам с собой. — Эй, человек-печень, слышишь меня? — кричит он в ту сторону, где в темноте стережёт отходной путь Четвертак. — Я говорю с тобой, а не с твоей оторвой, которая разгуливает где ни попадя, включая мою бедную башку. Слышишь меня? Ну?

Заслышав Эшли, обладатели фонариков шевелятся быстрее. Огни приближаются. Но и человек с другой стороны моста откликается.

— Чего тебе ещё, мудак?

— Мне вопрос задала твоя тульпа, но отвечу тебе. Ты своё тело расходуешь, а я со своим не просто в сговоре — я и есть оно, в том числе.

Четвертак нерешительно опускает катану. Только на секунду, и только чтобы перехватить её увереннее.

Эшли мог бы воспользоваться даже секундой, но лодыжку простреливает боль. Бежать не получится, а смыться — куда? Здесь нет труб, фонарные столбы никуда не ведут…

Нужно выпендрёжное решение, к которому не могут привести никакие логичные предпосылки, заложенные в Эшли, в улицы, в надвигающиеся китайские фонарики.

Мутантская мерзость по имени Эшли отращивает жабры и херачится с моста в воду. Именно туда, куда его пыталась закинуть невидимая подруга Четвертака, именно туда, где предполагалась его очередная смерть — но Эшли входит в воду не вниз башкой, что сломало бы ему шею, а рыбкой.

Крик напоследок:

— Себя люби, её — нет!

5

— Ап-чхи!

— Когда ты уже прекратишь ввязываться в истории, Эшли?

— Скоро, Корин, скоро.

Эшли валяется на койке, с которой по этому случаю сняли груду книг, коробку с чипами, паяльник и несколько разбитых мобильных устройств. Вывихнутая нога уложена на подушку и замотана влажным полотенцем.

— Врёшь, — говорит Корин, хозяин квартиры, но хмурится не больше обычного. На нем оптивизоры — очки-лупы с подсветкой и гроздью навесных линз. Его всё это отвлекает от работы, но работа вечна, а Эшли — преходящий.

— Не вру, а надеюсь. Хм, 37,5… Нормально, в принципе.

— Нога явно горячее. Чего тебя в реку-то понесло?

— Толерантность и текучесть похожи, а плыть с вывихнутой ногой проще, чем бегать. Пчхи, зараза!

— Что это должно значить? Бредишь уже, я понял. Обещай, что поедешь в больницу с этой хернёй.

— Обещаю.

— Врёшь.

— Нет, просто отдаю себе отчёт, что капец не хочу никуда обращаться. Поэтому — обещаю. Чтобы уж точно не оставить себе вариантов, кроме оптимального. Пчхи! Куда тут у тебя салфетку выкинуть?

— Да на пол брось и всё.

6

Со стен подъезда облущивается краска. Хлопьями.

— Эй… Ты там?

Слышен стук босых подошв за закрытой дверью. Перед этой же дверью Эшли возится с ключом в замке.

— Какого хрена тебе надо опять, Эшли? Я же сказал, не ходи сюда! Просил я тебя или не просил? Запри мою дверь!

— На пять минут буквально, прошу.

Лязгает цепочка с той стороны. Дверь распахивается. Эшли пытается проскользнуть внутрь, но дверь тут же захлопывается снова, с размаху давая ему по лбу.

— Повёлся! — ржёт обитатель квартиры. — Понял теперь? Не смей сюда приходить, никогда, ни при каких обстоятельствах! Запри всё обратно. Беги отсюда, Эшли, беги. Хорошо меня услыш-ш-ш… ?

— Ага.

— Беги, пожалуйста…

Эшли замечает, что в подъезде стало как-то темновато.

Тьма зеленится. Не как болото, не как яд, а как больничный халат лаборанта в кромешной темноте.

— Ой блин, — бормочет Эшли, прыгая через пол-пролёта лестницы. — Ой, вот кого я не готов встретить прямо сейчас, так это тебя, Трёха. Ой нахер-нахер…

Если бы усмешка стала цветом — вот такой оттенок бы получился. Блеск окна на верхней площадке мутнеет и пропадает.

— Меня тут не было, меня тут нет, я не здесь…

Через пару десятков секунд это становится правдой. Дворик в зелени, из трещин поребрика прорастают одуванчики.

Эшли оглядывается.

За окном, тёмным в свете дня, виднеется бледное лицо. Ладонь касается стекла. По шевелению губ Эшли считывает три коротких слога.

Может быть, ему показалось. Может быть, там было вовсе не «по-мо-ги», а «по-шёл-нах»… Однако между окном квартиры и раскрытой форточкой подъезда как раз очень удобно проложена водопроводная труба.

Стоит ему оказаться в подъезде, как ключи на поясе начинают вибрировать. Дрожа, Эшли ползёт к двери единственной на площадке квартиры. Как под дымом пожара, закрывая нос рукавом.

— Нахер-нахер, — ворчит Эшли, — это даже скучно. Каждый раз одни и те же подвиги. Страшно и скучно, нет, ну вы такое видели?

И вибрирует всем телом, распластываясь по полу — настолько его трясёт. Звук осыпающегося песка. Эшли на грани потери себя.

— Только держись там, только держись ещё немного, — бормочет он то ли в адрес двери, то ли того, кто за ней.

Добравшись до двери, шейпшифтер раскидывает руки, прижимается спиной и врастает в неё. Ключи внутри зыбучего тела. Дверь приобретает мягкий зеленоватый оттенок с оттенком синевы. По ней царапают хлопья краски, штукатурочный песок — сгущенный мрак завихряется водоворотом, разрушая пространство.

Если бы движения клеток изменчивого тела Эшли перевести в слова, если бы режущие частицы угарной мясорубки этого пространства перевести в ответы, диалог вышел бы примерно таким:

— Смекаешь, насколько ловко тебя провели, маленький Эшли?

— Смекаю, что ты сам себя провёл, Трёха, в очередной раз, — дерзит Эшли.

— Что ж тебе так ссыкотно-то, смешной ты недочеловечек? А ведь тебя предупреждали даже. Всё сыграно честно, прямо как ты любишь. Ты хорошо знаешь, чем я питаюсь и как добываю свою пищу, но всё равно повёлся на интонации и на трогательную сценку у окна. Забыл своё правило — не оглядываться?

Эшли чувствует, что внутри что-то вот-вот оборвётся.

— То была ловушка, глупый вкусный Эшли, — настаивает движение сора, уверяет скорость ударов. — Подсадная уточка, игрушка, пустышка. Полноценное моё лицо — перед тобой. Смекаешь?

— Я смекаю, что когда со мной говорит сама Пустота, обрамлённая прахом и ядом, то понятия не имеет о полноценности.

— Почему ты поверил? На каком основании, почему? — беснуется отсутствующий собеседник, выраженный прорехой в зеленоватом дыму, как будто от вопроса зависит его существование.

Поэтому Эшли не выдаёт секрета:

«Чем больше пустоты, тем больше восполнится…»

Разговора, конечно же, нет — пустота не говорит, она разрушает, чтобы размножиться, окружающие частицы лишь подвержены вихревороту, сосущей пробоине.

Пускай никто из участников неравного боя не произносит ни слова на самом деле — диалог разрывает Эшли, как моллюска, тьма будто стремится добраться до неведомого источника жизни где-то под словами и тряпками. Обычно там он и затиснут меж рёбер, у всех…

— Да, да, обычно там оно и прячется, мягкое сердечко вечной любви, у всех-всех оно заныкано и закрыто, ведь нет дороже ресурса, — Эшли смотрит в ослепительное ничто, не жмурясь. — Но есть, знаешь ли, минуты, когда бежать больше невозможно, прятать сердце больше не поможет. Приходится повернуться лицом.

— У тебя не может быть лица, шейпшифтер. Лучше дай посмотреть, что у тебя под рёбрами, дай…

— Эй, хватит во мне источник питания выискивать, Трёха! Он у меня везде. Я весь до последней клетки — жизнь! Сегодня, здесь, сейчас — против тебя и за тебя, для тебя!

Эшли держит дверь, раскинув руки. Он стоит так очень, очень долго.

Затем он обнаруживает себя на придверном коврике. Утро. Рука затекла во сне, всё остальное тело…растеклось. Дверь распахнута, замок вырван с мясом. Эшли, поднявшись, не заглядывает внутрь — догадывается, что там уже никого нет.

Ноги плохо его держат и гнутся. Однако ключ, которым он вчера ковырялся в этой двери, бел и гладок.

7

— Делай непонятную херню и бросай её в воду, смешная же шутка, жаль некому оценить, — шепчет Эшли сквозь ухмылку, перегнувшись через перила моста.

Течение пополняется на десяток капель солёной влаги.

«Жаль, некому оценить…»

Нога у него всё ещё болит.

8

— Заходи справа, Ли! Хватай его!

— У меня свой план, не болтай под руку, Ло!

Пока сёстры ссорятся, Эшли подпрыгивает и повисает на люстре.

— Где третью сестру забыли, а, девчонки?

Усаживаясь верхом на конструкцию, он стаскивает с пояса один из ключей и швыряет вниз. Девушки с визгом отпрыгивают в разные стороны, подняв юбки, как от жабы. Выбегают из зала.

Эшли плюхается на пол. Крепит ключ обратно на пояс со словами:

— Да избавлюсь я когда-нибудь от тебя или нет? Уж твоё-то хранилище могло бы рассосаться... Если бы только сёстры согласились тебя вспомнить!

Капли 9-10

9

Его хватают за руку ровно в тот же момент, как он появляется в каминном зале. Сухая, еле теплая ладонь. Как стылый чай. В этом зале из года в год подавали один и тот же чай…

— Потанцуй со старой наставницей, мальчик мой.

— А вот и потанцую, госпожа Салливан, — отвечает попавшийся Эшли, против всех своих правил.

И без передышки, на три четверти, по узорному паркету. Клавесин в углу сам перебирает собственные клавиши — настолько сгущена в воздухе воля ведьмы Салливан.

Но Эшли всё равно пытается вести. Тот, кто ведёт в танце, должен быть безупречнее ведомого… Только так сможет передать партнёру свой ритм, свои правила.

Ну, получится ли? Вывести её из замкнутого круга вальса?

Эшли порхает свежим ветром. Гардины колышутся от движения. Окна сокрыты. День, ночь? Какое сегодня число?

— Голову выше, Эшли, держи спину, — ласково говорит ведьма. — Раз-два-три! Ошибка, повторить!

Придирчивость разрушает танец, как подножка.

— Не было ошибки!

Эшли закручивается юлой в кривом пируэте. Недопустимая для классики, но спасительная импровизация, благодаря которой рука его под неудобным углом выскальзывает из хватки колдуньи-наставницы. "Ошибка" - что за колдовское слово! Но фига с два он позволит себя закружить. Пусть он не смог ей показать свой новый, ветреный танец - но и Салливан его не затянет плясать под дудку!

Ладонь почему-то жжёт. Танец окончен, начинаются разговоры.

— Как жизнь, мальчик мой?

— Как всегда. Пока одни в дерьме по колено, другие в нём по локоть.

— Я, кажется, спросила про твою жизнь, а не каких-то ничтожеств.

Эшли потирает одновременно колено и локоть.

— Всё у меня замечательно, Салли, а главное — лучше, чем было при твоих уроках. Ты рада?

— Ну и что, скажешь — я плохо тебя воспитала? Ты-то уж точно не в дерьме, не так ли? Посмотри на себя.

— Нормальная рубашка, в чём дело? Лазурная же, считай почти тот цвет, в который ты меня облачала постоянно.

— Вот-вот, наконец-то ты появился у меня в пристойном обличьи. Очевидно, паришь над ситуацией и располагаешь пешки в свою пользу. Ты никогда не познаешь дерьма, благодаря чему сохранишь красоту так же, как я. Это хорошая судьба, Эшли. Поверь, это — ещё хорошая. И вообще, на что ты в жизни рассчитывал? Я прекрасно помню, как ты всегда рвался ковыряться в сточных канавах, но теперь, надеюсь, достаточно вызрел, чтобы проговорить свои благодарности за то, как я устроила тебя в жизни вместе с твоими… Наклонностями.

Эшли молчит.

— Ну? Благодарности, Эшли, ведь ими-то ты и славишься. Дай мне закономерный итог моих трудов над тобой.

Эшли бросает:

— Я многому выучился за эти годы сам.

— Опять ответы не на те вопросы! — смеётся колдунья. — Но это-то мне нравится, мой обтекаемый маленький дружочек. Говори, говори со мной…

Эшли говорит. Пересохшим ртом, равномерным голосом покорного ученика, но говорит:

— То, чему я научился у тебя — точность. Я слишком хорошо знаю, что достаточно не туда поставить ногу, не туда взглянуть, резко выдохнуть — как все события могут пойти в другую сторону. В минуты, когда весь мир кажется шаром на игле, башней из несопоставимых деревянных фигурок[3], половину ситуации спасает именно этот опыт. Я стал одним из тех, кто смеет прикоснуться к тонкому балансу сил межчеловеческих - благодарить за это величие я должен только тебя. Вот мой сегодняшний подарок тебе, Салливан, из самой глубины чистосердечности.

— Половину? Что ты такое говоришь, дитя мое?

— Правду говорю. Не больше половины, так-то. Твоя точность бьёт, как плеть… И рассекает кожу, оставляя половину меня.

— Чушь. Правда — это то, что говорю я. Говори, говори ещё, я хочу твоих речей, Эшли, ведь опровергать твою болтовню — сущее лакомство. Иногда это не так-то просто, хочу заметить!

— Нет, хватит. Чего ты не смогла в меня зашить, так это навыка лжи. Я дарю хоть и сладкую, но правду. Не пришёлся ко двору подарок — я всё. — Эшли умолкает.

— Ничего страшного, — улыбается Салли, — сменим тему, в следующий раз получится лучше. Верю, что ты не безнадёжен — повидала уж таких, все они рано или поздно исправляются.

Она ведёт рукой. Огни в канделябрах холодеют до состояния болотных вспышек. В синем свете проявляется другой рисунок обоев — застарелый узор, как с арлекинского домино.

— Добро пожаловать домой, в декаданс, Эшли. Красивые у меня огоньки, правда? Красивая сказка?

Эшли молчит.

— Ты — и безмолвствуешь? Ну, скажи же.

— Сама знаешь, что я скажу, Салли.

— Ну конечно знаю, — расплывается она в улыбке. — Даже не сомневаюсь в своём очаровании — не строй из себя психолога, строитель мой забавный. Подтверждать мой статус мне не нужно Но я хочу услышать эти слова от тебя, именно из твоего сладкоголосого горлышка. Ну же!

— Длинно говоришь, Салли, — замечает Эшли, который всё это время с каждым словом ведьмы сдвигался на пару сантиметров ближе к её камину.

— Стоять!

— А всё потому, что сама от себя оторвать взгляд не можешь, — сообщает Эшли, втягиваясь в каминную трубу. Дразниться весело.

А вот огребать призрачным огнём по пяткам — ни хрена не весело! Эшли вылетает из дымохода пробкой, за ним гонятся голубые язычки.

Он прыгает с крыши на крышу, в воздухе на миг заворачиваясь в спираль. В щиколотке отдаёт и ноет на приземлениях. Больше веселиться нельзя, пора включать мозги.

Забиться в водосточную трубу — секундная передышка.

«Так… Старый город, старый город, что тут у нас вокруг… Крысы, значит, южнее, кошки на восток ушли — двигаюсь на север. Сориентируюсь по шпилям.»

У передышек есть стоимость. «Да что ж они никак не отстанут-то?» — мысленно взвывает Эшли, когда струйка бледного огня просачивается в трубу.

Он снова пляшет с крыши на крышу, спускается на улицы. Вот и шпили ратуши — осталось провести огоньки вокруг рыночной площади, запутать и уйти переулками, старыми водосточными канавами, но только не в канализацию — там могут быть шпионы Крыс.

План надёжен: эта часть города сложнее прочих. Ориентироваться во всех рытвинах, каналах и лазейках едва ли кто умеет лучше Эшли — уж точно не ведьма, боящаяся испачкать белые рученьки.

Наступает подготовленный момент, когда Эшли уже готов втянуться в новую дорожку и свалить прочь от декадентской пляски болотных огоньков.

На его пути встаёт стена.

Стена голубого огня. Дёргаются язычки, будто смеются.

Эшли отпрыгивает в другую сторону, скользит ступнями по наклонной мостовой — спасительная труба совсем рядом. Но рушится откуда-то сверху новый поток колдовского огня.

— Да как ты, сука, можешь быть такой крутой? Какого хрена ты сильнее меня, так нечестно! — переругивается Эшли с бледными огоньками, а те в ответ норовят опалить ему спину. — Переиграю я тебя когда-нибудь или так и подохну?

Ведь маленькие преследователи будто знают, куда он шагнёт, и туда стекаются роем синих ос.

Да, вот тут Эшли начинает паниковать — Салливан атаковала не чувства или помыслы его, а лишила главного преимущества, непредсказуемости! Видимо, он где-то ошибается, потому что вылетает не в переулок, а прямо на рыночную площадь, на открытое пространство.

«Они гонят меня обратно к своей Хозяйке, — догадывается Эшли. — Но как? Откуда эта хрень постоянно знает, где я возникну? Ладонь жжётся ещё, блин, отвлекает…»

Эшли бросает взгляд на свою руку и всё наконец-то понимает.

Складки линии жизни неестественно перекрутились, а на конце завиты в обречённую спираль.

— В самую мякотку, бляха, — поражается Эшли. Он расплавляет руку в жижу, пользуясь шейпшифтерством, но вернув всё обратно — снова видит всё ту же проклятую зацикленность вместо ровной линии.

Наставница закрутила саму его судьбу.

Призрачное пламя не даёт ему возможности для размышлений. Огни берут рыночную площадь в кольцо. Подбираются к беглецу в лазурной одежде с прожжёнными дырами. Смертельные отблески на отполированной брусчатке. Только один проход остаётся — назад, в логово ведьмы. Всё равно, что никакого выхода — ровнёхонько как изображает линия жизни на левой ладони.

— Окей, — соглашается Эшли, подымая руки. — Сдаюсь. Иду, уже иду…

Огоньки подступают сзади, образуют коридор.

— Почётный караул ведёт дезертира на пожизненную казнь, — хмыкает Эшли. Осматривается наискось, головы не поворачивает — скрытность. План созрел ещё тогда, когда он сдавался с потрохами на площади, одна проблемка осталась — решиться его реализовать и не спасовать посреди боя.

Ага, есть одна труба справа!

Колдовская стена вырастает перед Эшли, когда язычки-гвардейцы сливаются в поток. Дороги здесь нет.

Поэтому Эшли влетает прямо в огонь.

Он вышвыривает себя из трубы на крышу, от рубашки остались обгорелые клочья, его аккуратно подстриженные к визиту волосы — тлеют, на лице, кажется, живого места не осталось. Думать об этом некогда — пламя уже закручивается над его головой.

— Да я как-то и не надеялся, — хмыкает Эшли.

И соскальзывает по трубе вниз. Уже не как шейпшифтер, а просто обхватив ногами и одной рукой.

Левую — отставляет в сторону, чтобы как можно плотнее проехалась на скорости по шершавой, как наждачка, оштукатуренной стене.

— Нахер-нахер! — вопит Эшли, потому что когда сдираешь себе кожу наживо, то орать — самое правдивое действие.

Когда он падает на брусчатку, прижав к груди разорванную, но свободную ладонь — болотные огни лишь мечутся над крышами, ослепшие.

Эшли хихикает сквозь зубы, переходя на шипение, и сваливает без особой спешки. Ключ госпожи Салливан ржаво поскрипывает на поясе. Ни разу не удавалось отбелить ключ наставницы, и не удастся никогда, никогда, никогда...

Мало чего боится Эшли, но слово "никогда" заставляет его расплываться по мостовой, стекать в щели, исчезать с лица города.

10

— Направь-ка лампочку пря-ямо сюда.

— Ай-ай-уй…

На этот раз Корин расчистил стол. Эшли держит руку ладонью кверху. Чтобы не так обращать внимание на боль, пока друг вычищает и дезинфицирует рвань его плоти, он разглядывает чернильные пятна на изрезанной, исколотой, местами прожжённой столешнице.

— Как ты это сделал? А главное, зачем?

— Зарастёт — гладко будет. Ай, сука, жжётся!

— Терпи. Там полно ещё всякого мусора застряло. Ты хоть понимаешь, что регенерация у тебя — как у обычного человека? Осознаёшь? Ну так и зачем ты полез ко своей этой наставнице в очередной раз? Нельзя к таким возвращаться никогда. За километр нельзя подходить.

— Я думал, дистанц… А-а! Перестань! Сейчас стихи читать начну. «Убегу, взлечу, поверю, что свободой наделён, но заспинно чую, млею: усмехаясь сквозь злодея, Карнавал в меня влюблён»…

— Есть у тебя нормальные стихи, но этот проще пристрелить, чем исправить.

Корин обтирает пинцет дезинфицирующей салфеткой, поправляет линзу в глазу и снова принимается вынимать застрявшие в ладони Эшли камешки.

— Серебряный век, колдовское воспитание, что ж ты хочешь от меня. Кто видел — не развидит. У! Пощады, Корин!

— Подержи конец бинта. М-м… Давно вот спросить хочу, а всё не решаюсь. Если не хочешь, можешь не отвечать. Ты — и они — взаправду какие-то фейри, туата-дэ и вот это всё? Это реально?

— Скорее, они думают, что это реально. «И стало так».

— Тогда в чём суть аномалий? Я думал, это какая-то нечеловеческая тема.

— Корин, а ты вот хорошо подумал, прежде чем такое спрашивать? Тебе оно надо — знать? Я же не шутил: кто видел — не развидит. Можно вытрясти из тела невыплаканные слёзы, можно успокоить заевшую пластинку реакций и сбалансировать чувства друг об друга. Но знание нельзя излечить, — Эшли проводит здоровой рукой по поясу, — его можно только дополнить или опровергнуть. Ты его пинцетом, как занозу из ладони, не вытащишь. Так и будешь ходить всю жизнь, если я расскажу.

— Ну вот, а обещаешь, будто «зарастёт и гладко будет». Хватит трындеть афоризмами, рассказывай давай. Всё равно ты в свои эти периоды пляски в итоге таскаешься ко мне, должен же я понимать, что происходит.

— Аномалии, — Эшли с силой втягивает воздух, — значит так, это… Правильнее говорить Секреты.

— Почему?

— Потому что вся эта блуждающая дрянь, от которой при прорыве бывают то землетрясения, то болезни, то припадки массового безумия — это буквально последствия секретности. Тысячи, миллионы омерзительных секретов. Всё, что осталось за закрытыми дверями — и никогда не было рассказано, вскрыто, учтено, исцелено. Вещи, которых человечество не желает не то что исправить, а воспринять, тем самым отказывая в существовании — то есть как бы отправляя в небытие, понимаешь? Но они всё равно существуют, эти бесчеловечные тайны, и вот это противоречие между отправлением в небытие и фактом их бытия генерирует локальный коллапс мироздания. Чаще он точечный. Как капля. Но эти капли стекаются в одну клоаку… Иногда она переполняется и ничья воля уже не может её сдержать. Вот и всё.

— Ну а набор ключей тут каким боком?

— У некоторых за душой не капли и не кувшины, а целые цистерны накопились. Это если вкратце, большего я тебе раскрыть, увы, не могу, а то мало ли? Станешь кем-то вроде меня.

— Эшлич, вот неглупый вроде ты парень, но такой иногда непрактичный.

— Колдовское воспита…

— Захлопнись и не ной. Современным проблемам нужны современные решения. Раз оно под землёй, проектируем отводные каналы и очистительные системы, потом берём бульдозеры, и…

— Срываем весь мегаполис под основание? А сверху в бетон закатываем? Отлично, как я сам не додумался.

— Не, ну а чё, я бы так и сделал.

— О! Я бы на это посмотрел. Ты уговорил бы миллионы людей поменять уклад жизни, ну конечно. Они бы прям тапки роняли, расставаясь с комфортными гнёздышками. Ради каких-то грёбаных... Сирот или кого там... позабыли бы разом, как они на свои простые радости пахали всю жизнь, роняя собственные капли пота в эту искорёженную землю. Конечно. Вперёд, Корин, уговаривай.

Корин убирает в аптечку сверток бинтов и первый раз за вечер смеётся:

— Кто, я? Куда уж там. Но кто из нас двоих изобретательное трепло?

Капли 11-13

11

— Ну что, какой ты у нас сегодня, Скульптор-кун?

— Тот же вопрос желательно бы тебе задать, пронырливый гость. Да видно ясно, как день — сам Эшли наведался прямо в Мастерскую. Отчего так прямолинейно, что ж ты не как шейпшифтер, брат? Что стоило тебе поймать меня за локоть в одном из салонов, тихонько шепнуть на ухо: «Узнал!», либо сверх того — пригласить на танец, когда я в одном из своих прелестных обличий пребываю? Повеселились бы хоть. Здесь довольно скучно для постороннего.

— Ты хотя бы в мастерской можешь говорить нормально, а не как через маску, Скульптор-кун?

Тот стоит посреди беспорядка рабочей зоны, всё усыпано мелкой пылью и сам Скульптор, кажется, вырос прямо из сгустка этой пыли.

— Окстись ты, Эшли, нет никакого «нормально», — терпеливым тоном заверяет он. — Я суть абсолютная ложь.

— «Суть» — глагол множественного числ…а, понял, смешно. Скучал по твоим приколам. — Эшли усаживается на пол, наклоняется вперёд.

— Ещё бы не скучал, братишка, где ещё поймут тебя такого? Только вот не нравится, как выглядишь.

— Как так я выгляжу?

— Слишком похоже на то, каким был в прошлый раз.

— Может, о чём-то более продуктивном поговорим? Я принёс тебе секретик, разведал кое-что о твоих профессиональных, так сказать, проблемах. Вот эта твоя сыпучесть, я кое-что разузнал о ней, буквально недавно из путешествия вернулся.

— Братан, ну с тобой всегда интересно поговорить о секретах мастерства. Позволь начать первым. Взгляни!

Тело гнётся, как пластилиновое. Рёбра то вдавливаются, то выступают, выкручиваются суставы. Вскоре Скульптор стоит перед своим гостем в совсем другом облике — утончённом, юном и чем-то похожим на Эшли.

— Приятно выгляжу, ага? — спрашивает. Эшли пытается не потерять растерянной улыбки, не дать себе прийти в ужас и не сфальшивить:

— У тебя, конечно, всегда было очень, м-м, неопределённое лицо, но глаза оставались более-менее… Как бы так повежливее сказать… Полноты рабочего материала в них было куда больше, вот. Когда ты успел таким стать?

— Таким крутым? Применял к себе достаточно силы воли, не более. Что касается рабочего материала, в том проблема извечная-известная. Да, я истончаюсь. Стираюсь о жизнь. Не подвластно беды сей решение никому — то пески времени шлифуют меня, пересыпа…

— Посмотри на меня! — перебивает Эшли, подымаясь с пола. — Я здесь, перед тобой, не какой-то горстью своего сырья клеточного, а насколько могу — весь. Когда показываешь зрителям что-то одно, куда девается твоё всё остальное?

Скульптор рассекает воздух рукой вместо ответа. Неестественно тонкие пальцы — на суставах заметны трещинки.

— Вот именно. — Эшли щёлкает пальцами. — Потому-то я задаю вопрос, внимание сюда: когда ты успел стать таким слабым?

— Хотелось бы заверить, что слабым становишься ты. Полюбуйся, во что превратился и не развоплощаешься ни в какую, даже лицо почти всё время одно и то же. Слыхали уж про твои трюки! Всё, что у тебя осталось — пролезать в щели да кататься по каналам связи.

— Ещё выскальзывать через сквозняки и дымоходные трубы, — робко вставляет Эшли. — Братик, да послушай ты! У меня все эти возможности остались, просто… Они нас убивают, понимаешь? Нам никто никогда не рассказывал, всё держалось на уровне смутных слухов и легенд с иносказаниями, а я знаю теперь. То, что нам якобы мало отмеряно из-за органических нарушений, экспериментальных облучений — ложь! Причина куда проще. Нельзя всё время гнуть и скульптурировать себя в несовместимые формы, а ты ещё и постоянно пользуешь свои облики для задач, к которым они не предназначены и не готовы, ты мучаешь их, пока они не раскрошатся… Посмотри, сколько пыли! А я, ну, конечно я становлюсь более постоянным и узнаваемым — ведь так много моего остаётся при мне, даже когда хочется вообще, знаешь ли, распылиться в прах!

— Заткнись, — говорит Скульптор, — позорище рода шейпшифтерского. Что ещё за «я», которых мучает какие-то там облики, Эшли? У тебя что, завелось какое-то «я»? Как у… человека?

«Почему ты говоришь так, будто это что-то плохое?» — может спросить Эшли, но видит, что больше говорить не о чем.

Видит по глазам собрата, из которых глядит на него знакомая, безликая Пустота.

Паясничать или убегать — безобидные действия, но всё равно не для друзей они, а для вражды с теми подземными озёрами зла, которые прямо сейчас смотрят на Эшли сквозь глаза Скульптора. Эшли перестраивается. Принимает такой вид, будто никакой искренности не показывал, будто весь разговор был с двойным дном. Вот оно в чём, шейпшифтерство-то, ну а тело, облик… они лишь следом меняются.

— Позорище! — говорит Скульптор. Гнев наполняет мастерскую, как облако пыли.

— Нет, ты! Ты-ы! Слабак-слабачина. А ну, братишка, догоняй!

Облако пыли принимает вызов.

Зигзагами он ведёт песчаную бурю за собой через весь город, от окраины к центру. Долгая беготня, Эшли под конец уже спотыкается, хромает — но слабеет и бесформенный преследователь.

Эшли боится только, что тот никогда не соберёт собственных следов, потраченных в гонке…

12

Случается, что на местной колокольне посреди ночи сами собой звонят колокола.

В такие ночи горожане просыпаются и снова засыпают; кто-то высовывается из окна и грозит кулаком: «Завтра на работу, что за дурдом!».

Кто-то вздрагивает и откладывает в сторону лезвие или топор, будто ему о чём-то напомнили или просто тронули за плечо.

В такие ночи Эшли тянет верёвки от неба книзу, держит ритм, звуки сыплются сверху вниз бисером: там нет свиней, там люди. Ни одна из игр Эшли не сложнее этой музыкальной игры.

Он — натянутая струна от земли до небес: поёт о земной боли туда, наверх. Боль, пропущенная через сердечную жилу, становится просьбой.

Он — провод, громоотвод от небес в землю: колокольный звон сыплется короткими молниями. Ответ на мольбы вонзается в почву, проникает вглубь, впивается в подземные захоронения мирового зла — но и ворошит тем самым проклятое прошлое, а значит, риски растут и скоро снова не будет для Эшли покоя.

Что на самом деле зовёт его обратно в городские трущобы, на пляску со злом: необходимость ли? Или его собственное — не сжечь, не развидеть — колдовское воспитание? Может, стоит на этот раз остаться здесь, на колокольне — навсегда. Может быть, если бы он провёл достаточно священного тока, если бы он всего себя обратил в этот звон и никуда бы больше не сбежал отсюда, то накрыло бы город зарницей, как одеялом, а затем, а затем…

Когда Эшли продолжать не в силах — садится, вытянув ноги:

— Наступит ли уже день, в который я смогу себе позволить не убегать от людей, которых хотелось бы просто обнять… Кто мне скажет, м? Да и сколько ещё смогу так бегать? Вот уже щиколотку разъе…прошу прощения, надорвал, это более точное слово. Точность — вежливость королей, да, да, но я же просто Эшли… Хотя ладно бы просто — я сложный Эшли, комплексный, закомплексованный, так сказать…

Долго-долго он болтает так неизвестно с кем.

В рассветные часы небо зеленовато-синее.

13

Эшли сидит на самой верхушке телевышки и смотрит на город. То, что ещё недавно было стройной картиной упадка, натянутой на гвозди аномалий, переворошилось в непойми что.

Китайские фонарики тянутся на юг, крысы копошатся на востоке. На севере призрачные огни отбегают от потока серого песка.

А больше ничего не происходит.

— Опять у всех мысли только об Эшли, только о непонятных словах шейпшифтера, все задаются вопросиками, сомневаются, а про ключики-то свои забыли. Ну давайте, двигайтесь, соображайте! — шепчет Эшли. — Цепляйтесь за мои слова, ну! Должна же в вас быть крупица любопытства? Должны же вы хоть немножечко любить меня тоже в ответ, чтобы не отбросить мои слова о вас взмахом ладони? Должны же вы себя хоть немножечко любить, чтобы пощадить себя от красивых иллюзий? Да выйдите вы из образа хоть на секунду, придурки, ну, ну… Нет, смотри-ка, бегают. Ну и ладно, лишь бы ваши аномалии не накладывались друг на друга. Когда делишь пустоту, чтобы она ослабла — вынужден быть строителем, какой красивый парадокс, да, Скульптор-кун? Разделяй и властвуй… Я любитель власти, да, Четвертак? Всего-то навсего помешал злу жрать самое себя и всё вокруг, отвлёк от трапезы. Но зло отомстит. Беги, Эшли, пока они отвлеклись, беги!

Так уговаривает он сам себя, но ещё пару минут завороженно следит за пролеганием новых дорожек своих то ли друзей, то ли врагов, то ли поклонников, то ли убийц.

Эшли слишком хорошо знает, что скоро азарт испарится — и все, кто поставил себя на поле городской игры в качестве фигур, срезавшись и упростившись на токарном станке мирового зла, снова вернутся на старые места.

«Минуту ещё, мой ветер не стих, мне нравится здесь — в Королевстве Кривых…»

Он хочет ещё немного посмотреть на то, как они ходят не так, как обычно. Не теми путями, которыми их водит эхо старых секретов.

Но где-то глубоко под ненормальным Городом разносится то самое эхо, бьётся о стены резервуаров зла.

Разобрал бы кто-нибудь брусчатку, руку протянул бы туда, вниз. Направил бы лучи прожекторов, чтобы тьма обернулась светом. Если бы, если бы нашлись такие руки…

Но пока их нет — а значит, Эшли продолжает свою пляску.

13.1

Прохожие оглядываются на человека с перекошенным лицом, который сам себе что-то шепчет. Столики поперёк пешеходной дорожки, ленты и флажки декорируют утреннюю листву.

— Мне срочно нужно к людям, — уговаривает свои подкашивающиеся ноги Эшли. — К нормальным, блядь, людям со спокойными взглядами, которые ничего не подозревают обо… Всём этом. Надо идти, нельзя расплываться прямо здесь, ещё не хватало показать обычным горожанам, что среди них натуральный шейпшифтер бродит. Давай, не пугаем народ, топаем-топаем… Да где там была эта расхайпленная обжарочная? Просто залейте в меня нормальный кофе, топаем бля ровненько, всё закончилось, впереди только мягенькое креселко и сидеть-сидеть без цели, смотреть в стену и принимать в уши босса-нову. О! Здрасьте.

Под звон колокольчика Эшли вламывается с плеча в тугую дверь. Теплые тени. Баристе лет пятьдесят.

— А чё правда прям тут жарите, да? Делаете аэропресс, нет? О-о, это такая штука, сейчас расскажу… А какой помол любите? Вот-вот, на среднем на самом деле масла лучше отдаются. Я ж к вам за ними, за сложными компонентами вот этими летучими, они самые полезные, можно сказать.

— Ну да, в том весь смысл. Кофеина можно и с порошковой дряни нахлебаться.

Эшли замечает, что в глазах женщины поблескивает внимание, в уголках рта ютится доброжелательность. Обещают диалог. Никаких подвохов, взаимной слежки и словесной игры. Нормальная речь, отзывчивость на доброту. Как вода на воспалённый рассудок.

— Во-во, я поэтому пришёл именно к вам, не куда-нибудь. Вы и так знаете, наверное, но только все мелкие компоненты разом дают естественный тонизирующий эффект и вот это всё. Работает природный баланс, так сказать.

— Ой, знаете, я аж с вас удивляюсь, потому что не все ценят, далеко не все.

Через час Эшли покидает заведение. Женщина окликает его у самых дверей.

— Приходите ещё. Интересно с такими клиентами.

— А… Ага, да, до свидания, да.

На улице Эшли достаёт один из блокнотиков и ставит напротив адреса пометку. В ближайшие пару месяцев он тут не покажется. Но может быть, может быть…

— Где там мои остальные знакомые?

Ноги держат его чуть твёрже, чем утром. Эшли снова может бежать. Дело тут, в общем-то, не в кофе…

Капли 14-17

14

— Эшлич, ты невыносим. Придурок. Ты сам понимаешь, что ты мне сейчас наговорил? Каждый раз такая херня, каждый грёбаный раз. Ненавижу тебя, дебила.

По штанине Эшли ползёт мышь. Холодный голый хвост.

— Ну э-э… Если хочешь, я не буду больше на твою мельницу бегать. Мне вообще-то далековато.

— Только попробуй меня кинуть. И вообще, где я тогда должен брать кофе?

Мыши выглядывают из бороды собеседника.

— У тебя там… Э-э.

— Эшли, просто заткнись. Я знаю. С мельницы я не уйду.

— Мирт, это ужасно! Я не могу об этом молчать, я не хочу видеть такого исхода!

— Я не могу больше слушать твои пророчества.

— Это не пророчества, я не святой. Простая логика, Мирт, я вижу их голодные глаза, вижу их количество, где они рассаживаются, куда поворачивают морды — у меня схема складывается в уме быстрее, чем успеешь чихнуть.

— У нормальных людей так не бывает. Ты однозначно святой, а святых я не люблю, потому что сам им так и не смог стать.

— Невозможно стать святым, когда стремишься к этому.

— Что за бред? А к чему, блядь, надо стремиться в таком случае?

Эшли задумывается. Крепко задумывается.

— К любви? — неуверенно говорит он. — Святость — это просто когда пытаешься делать всё правильно, но ни ради чего так не хочется формировать себя в ровную, сбалансированную и меткую стрелу, как ради любви. Будет она - будет и святость. Многие болтают, какой я мутант, или экспериментальный образец с компьютером в башке. Перепутёвый зовёт меня беглым псиоником. Вы не думали, что я просто такой человек, а? Несмотря на жабры и всё остальное. Может быть, я просто так и не научился ненавидеть лучшее в себе, а оно оказалось супер-вычислителем и ответило мне взаимностью? Может быть, я всего-то навсего так и не научился закрывать глаза на некоторые вещи, на которые принято? Охренеть подвиг!

— И как глаза? Не пекут?

— Бывает, — вздыхает Эшли. — Тогда я моргаю…

— В этот-то момент из зрительного зала прилетает нож, да?

— Быва-а-ет.

— Ладно, Эшли. Одна фраза. Я разрешаю тебе одну фразу.

Эшли отходит на всякий случай к дверям — супер-вычислитель знает, что пора быть наготове.

— Твои мыши едят тебя, Мирт.

Увернуться от брошенного мешка с мукой весом в двадцать кило ему удаётся только за счёт осыпания своего тела вниз — и за счёт дистанции, конечно же. Эшли укатывается колобком. «Я от дедушки ушёл», — напевает он невесёлым шёпотом.

— Мытый кенийский чтоб в следующий раз был! — кричат ему вслед.

«В следующий раз, — уговаривает себя Эшли, — может быть, в следующий раз».

15

Рука поводит из стороны в сторону.

— Ты у нас любишь выбор, Эшли, так я приготовил тебе целых два стула.

Эшли плюхается на пол.

— Пол это лава! — требует владелец помещения.

— Тогда я, — смеётся Эшли, — река, долгий-долгий водопад прохладной воды.

— Не верю.

— О, сейчас я расскажу тебе такую сказку, Оле…

— Ты не умеешь. Все твои сказки занудные.

— А вдруг я наконец научился? Ради тебя?

— Но и эти слова — нарративный приемчик, не так ли. Хитрый, хитрый Эшли. Не верю.

— Лучшие истории — эффектно поданная быль. Ну, слушай…

16

— Нет, нет и нет! Я отказываюсь. - Эшли уворачивается от шёлковых объятий девушки в длиннополом халате, перемазанном всеми цветами палитры.

— Ну пожалуйста!

После беготни по всей квартире, переделанной в художественное ателье, Эшли сдаётся. Шёлковые рукава оглаживают его по щекам, пока девушка усаживает его в качестве натурщика на деревянный постамент.

— Рит, я сдооохну. Ну отстаааань от меня, ну Риииткааа.

Нежные прикосновения постепенно и настойчиво придают ему позу... Форму... Пока он наконец не обнаруживает, что выгнут в неестественном надрыве.

— Эшличка, но ты такой красивый в этой позе.

— У меня в этой позе башка отваливается, мягко говоря. Рита, я давно хотел тебе сказать…

— Вау, Эшли, ты решил бросить свою особенную дуру? Шучу, шучу, не смотри на меня так.

— Так вот, когда мы наконец друг друга поняли — мы же поняли друг друга, я больше не услышу таких слов, да? — ты должна знать, что твои понятия о красоте, они, ну, несколько слишком ограниченные.

— Уёбищные. Скажи прямо.

Эшли смотрит на полотна расставленные вдоль стены.

— Нет. С ними всё в порядке в плане композиции, цвета отличные. Они почти, вот уже фактически на волосок от шедевра. Просто все они, эти изображения…

— Запрокинь голову, пожалуйста, Эшли, покажи свою шею, своё горло, как пульсирует жилка, такая голубая, я только несколько мазков по холсту сделаю, Эшли…

— У тебя здесь изображены не люди.

— Эшли, подойди ко мне, куда же ты, хорошенький, миленький, ну не могу я без тебя такого, понимаешь?

— Такого какого, Рита? Выгнутого до предела?

— Смеёшься надо мной! Куда же ты? КУДА, ТВАРЬ?!

Художница хватает первый попавшийся инструмент со стола и швыряет вслед ускользающему в окно шейпшифтеру.

— А вот и не тварь, — шепчет себе Эшли, вздымаясь вдоль стены дома по кабелю интернет-сети. — А вот и врёте вы всё, а вот и человек я.

По щеке у него течёт. В том числе кровь. Ритка метко швыряется.

17

— Слушай, никогда не предполагал, что мастихин может так прорезать кожу. Эшлич, ты не думал начать собирать коллекцию? Фотокаталог, там.

— Как-то не настроен целыми днями упиваться созерцанием своих ран, Корин.

— По твоим стихам не скажешь.

— В те стихи я просто сцеживал сукровицу. Считай, гигиеническая процедура.

— Врёшь.

— Ничего я не…

Оттенок глаз Эшли меняется. Как будто песок в часах пересыпался.

— А, вспомнил — вру. Значит, обязан сделать это правдой, истина освобождает, всё такое. Помыть тебе посуду?

— Зачем? Тебе делать нехер?

— Ну как это зачем? Корин, неужели ты тоже не понимаешь простых вещей? Здоровой людской благодарности, которая должна следовать за добротой, чтоб причинно-следственные не рвать. Неужели ты как все они…

— Ай, не полощи меня, можешь перемыть хоть пол и потолок. Насрано…