Елена

Глава 1

Старая Елена проснулась рано. Это хорошо. У неё сегодня великий день.

«Дел невпроворот…»

Она улыбнулась. Но полежать бы ещё — послушать, как шумит море, как на соснах за окном чирикают воробьи. Полежать на свежих крахмальных простынях, кои она сама себе вчера постелила. Новёхоньких, белых, лежавших в дубовом бельевом шкафе на важный случай. И случай вот настал.

Платья она вчера свои тоже подготовила. Праздничное чёрное, с обильным блестящим бисером по вороту — ох стыд-то! — вон аккуратно развешено на стуле… Другое же пока ждёт.

* * *

Всё поменялось в саду и во дворе старой Елены. Всё вроде бы то же, а как будто повернулось тебе новой стороной.

Вчера ещё не стояло тут столов, а глядь — и столы-то скатертями до земли покрыты. И наваренное-нажаренное-напечённое давеча носится из кухни сюда, расставляется.

— Сиди-сиди, — махает Елене ладонью в муке снующая туда-обратно со всеми соседка.

Чудеса, чудеса!

Гости пришли! Музыка играет под старыми кручёными оливами! Гитары, скрипка, рожки, бузуки, аккордеон! Соседки уже пляшут, смеются, веселятся, даже толком в нарядное не переодевшись после приготовления стола. Вот почему все любят праздники у старой Елены!

— Бабушка! — К Елене в объятия кидается София, вынырнувшая откуда-то из толпы. — С днём рождения!

Елена смеётся, обнимая приветственно самую младшую внучку. Кто Елену со стороны видит, скажет — мол, и вправду, от глаз морщинки как лучики бегут. А Софии давно надо в пополам складываться, дабы бабушку обнять.

— Одна? Где твой? За воду поблагодарить хочу!

— Там, — София неопределённо и чуть нервно мотает головой. Улыбка пригасает. — С деревенскими говорит.

— Поссорились?

Чёрные, точно волшебные агаты, глаза бабушки не отпускают, и София ощущает себя снова нашалившей семилеткой. И беседы снова не избежать.

— Да, — София выдыхает. — В дороге. Устала уже… Уволили его. Год вкалывал, душу рвал, а тут вдруг… Сидит теперь. Ничего не хочет. Как робот стал.

София, не стесняясь уже бабушки, промакивает салфеточкой уголки глаз.

Внутри Елены похолодело:

«И сюда дошло…»

— Наладится у вас, — наконец, решается сказать Елена. Голос из-за сжатого, перехваченного чем-то горла едва-едва не дрогнул. — А ты мудрее будь. Как я учила.

София вытирает мокрый красный нос и кивает.

— Помнишь-то, чему я тебя учила? Что говорила?

— Да, бабушка.

Снова София весела и в гармонии с ярким праздником, что вокруг. Вот-вот упорхнёт к подошедшим подружкам детства.

И это главное. А то, что «помнит» вроде, но явно не понимает… Может, к лучшему.

— А своего позови. Хороший водопровод мне сделал, — улыбается и Елена.

* * *

— Ох, мать тебя бы за это осуди-и-ила, ох, осудила! — обводит взглядом обильно блестящий ворот Елены деревенский бобыль Костис, когда та подсаживается к нему за стол, и смеётся. Задорно, как в юности. — Ух, прокляла бы!

— Как знать, как знать, — тянет старая Елена, пристраиваясь на лавку.

Сухая, прямая, горбоносая Марфа по никому не известной причине вечно ходила в чёрном платье, строгом, простом, глухом, грубого кроя. Странно, ведь все были у неё живы-здоровы… Постепенно под жгучим её орлиным взором женщины и даже девушки тоже стали «Марфами». Бунтовали только сын Марфы Костис, патлато-усатый разгильдяй, звавший «Марф» чёрными воронами, и Елена — издали видневшаяся на деревенской улице то небесно-голубым, то насыщенно-алым, то вдруг жёлтым пятном платья. Красивая, статная, царственная — сестра-близнец тогдашней кинозвезды Ирини Папа… Полвека назад именно Елена, местный аптекарь, сидела у постели умирающей Марфы. О чём говорили они всю ночь, в чём каялась Марфа, по вопросу благочестия рассорившаяся аж с самим епископом, Елена никому не сказала. Молчала необычайно как камень.

— А ты чего не поёшь? Спел бы мне что-нибудь своё про море? Так, как ты пел раньше-то?

— Да-а, — Костис смущается и смотрит на тарелку перед собой. — Старый я.

— О-хо-хо! — закатывает глаза Елена и кивает в сторону музыкантов, где и пузатенькие ровесники Костиса есть. — Они вон молодые!

— Не пойду.

Елена молчит. Костис не выдерживает и ворчит в усы:

— Никому это не надо.

— Как это? Мне надо! — громко тотчас оживляется, негодуя, Елена. — Пошёл-пошёл-пошёл!..

Сердце у неё, похоже, единственной, не успокаивалось, пока Костис, упрямо глядящий под ноги, шагал к помосту и переговаривался там с шапочно знакомым музыкантом. Спустя три минуты Костис встал к взвизгнувшему микрофону…

В серебряном дворце на дне морском

Живут волшебницы-наяды.

Век век сменяет несть числа,

Печаль-тоска ли, радость — им всё одно.

Давным-давно им велено хранить

Искру творенья мира.

И нарушала каждая из них завет

Незыблемо держаться.

Творили люди по любви наяд.

Творили песни, плуги,

Колодцы, флейту,

Зерновые круги,

Мосты, пути-дороги!

Гарпун твой, Георгис!

Гитару-лиру! Правду, други!

Так жизнь отжив, наяды уходили в море…

Костис хриплым своим, не распетым и вполсилы голосом спел на бис ещё песен пять — и лирическую, и про партизан, и одну вовсе препохабную, на которой ему то шикали, то краснели и утирали слёзы от хохота. Даже помятый, неухоженный, в три дня не стиранной рубахе Костис — с орлиным, как у маменьки, взором — на помосте у микрофона был сияюще-прекрасен…

— А я говорила!

— Говорила она, — буркает, садясь на лавку под аплодисменты, Костис, а Елена обнимает его за жилистую шею и крепко целует в висок.

«Что с тобой случилось, Костис? Что с тобой случилось? Как тебе помочь?»

— Знаешь, — доверительно шепчет ей Костис. — Только ты никому… Хлыщ ко мне позавчера один приезжал. Говорит, фольклор для передачи собираю, вас в городе порекомендовали. Миллион зрителей обещал.

— О-о-о!

— А я его прогнал! Потом, смотрю, визитка в косяке торчит. Выбросить хотел.

— Выбросил? — встревоженно спрашивает Елена.

Костис сидит молча. Замерев, думает о своём.

— Нет, — качает он головой и улыбается.

* * *

Печально немного, но катится, катится праздник к концу. Давно уже за фонариками небо чёрное и гладкое, как шёлк платья Елены. Кто-то идёт к морю полюбоваться звёздами и послушать прибой, а кто-то — к виновнице торжества попрощаться, поздравить, пожелать здоровья и столько же лет жизни, повспоминать былое, поблагодарить и ещё раз попрощаться. Столы опустелые, кое-какие уже собираются, уносятся до следующего раза. Музыканты давно играют не задорно-боевито, как прежде, а как ни дать ни взять коты на солнышке разленившиеся, объевшиеся, балованные.

— Пора мне, — говорит Елена старшему сыну Николаосу, когда они остаются за столом вдвоём.

Николаос поворачивается к матери:

— Устала? Так иди, конечно, управимся.

— Нет… — Чёрные глаза Елены встречаются с глазами Николаоса. — Не устала.

Загорелое лицо Николаоса светлеет от ужаса. Глубокие борозды-морщины разглаживаются, глаза становятся как плошки — и седой как лунь Николаос снова маленький испуганный мальчишка. Хотя для Елены они все маленькие. И дети, и внуки, и уже которое поколение соседей.

Николаос разве что и в детстве был необычайно серьёзным. Сейчас же всё как должно быть — строгий и суровый глава семейства.

— Я, — хрипит Николаос. — Я не дозволю! — И бьёт костистым натруженным кулаком по столу так, что кружки, ножи, вилки-ложки рядом подпрыгивают. — Я, как… Как…

Он явно хочет кричать своё любимое:

«Я, как глава семейства, не дозволю!»

Но он снова шестилетний мальчик с иссиня-черными волосами и с преупрямым выражением лица из-за чего-то невыносимо-тяжёлого внутри. Несправедливого.

И мама-волшебница это тяжёлое и несправедливое, как обычно, сейчас играючи уберёт, развеет.

— Это наш… Наш закон, Николаос. Природа, — вздыхает Елена. — Рано ли, поздно — всегда… Понимаю, как вам будет горько и пусто поначалу. И слёз-соплей лишних ваших я не хотела. Тебе одному сказала, дабы сердце твоё не разорвалось. А так — всё у тебя после справится. Справится у тебя, справится и у других.

«Всё, что могла, вам оставила… А праздник прошёл должно, как я мечтала».

Молчит Николаос, молчит.

Отмолчавшись, снова поворачивается к матери — снова взрослый, крепкий, словно скала надёжный и, надо же, улыбчивый:

— Позову наших? — Голосом, правда, только скрипнул.

* * *

Чёрное платье лежит на застеленной кровати. Блестит в полумраке бисером, точно потолок перед сном оглядывая.

На стоящей возле зеркала Елене платье белое.

Одну за одной Елена достаёт шпильки из собранного пучка — пока волосы не падают на плечи и спину расслабленной волной. Наверное, с час чешет их Елена можжевеловым гребнем, что выточил и подарил ей покойный муж. Он ей тогда и женихом-то не был. А гребень Софии отойдёт… При каждом проходе гребня с волос отделяется словно как лунное сияние, кое тотчас собирается в светящееся, похожее на тополиное семечко с пухом. Много, много семян-светлячков таких кружится по комнате и вокруг Елены. Какие-то подлетают к крытым лаком потолочным доскам и то ли там гаснут, то ли просачиваются дальше.

Не человек уже Елена. И миру людскому не принадлежит.

Тихо, бесшумно — не скрипнула даже самая вредная ступенька — Елена выходит в кромешную ночь. Пальцы к крылечной притолоке приложить, привет Аполлону Дверному передать не забывает. На дом, построенный ею с мужем, не оглядывается.

Она идёт по ставшей щемяще какой родной деревне. Путём, который хорошенечко продумала давным-давно — чтобы обойти всё-всё и, как цветы в букет, собрать все памятки. Памятки о любимом муже, детях, внуках, родне, друзьях, соседях… Ей недавно показали в интернете фотографии деревенских — как живых, радостных, улыбающихся — умерших ещё в позапрошлые времена, когда и интернета никакого с компьютерами в деревне не знали. Она долго потом сиднем сидела, ощущая примерно то же самое.

Никто, никто её не видит. Разве вот собаки у будок подымают головы, кошки, возвращающиеся домой с ночной охоты, замирают, а из-за углов и щелей высовываются, не таясь ничуть, маленькие домовые духи.

И увидь кто её на береге, даже самый престарый, молодой Елену наблюдавший, то не признал бы. Тонкий гибкий стан в белом струящемся платье, лицом почти один в один София лет пять назад, густое покрывало звёздно-чёрных волос, а главное — глаза волшебные, вразлёт, зовущие.

Но пусто, безлюдно у моря. Только Николаос на гальке сидит, на рушащиеся волны из-под мохнатых бровей смотрит. Спина согнута, руки безвольно висят, на колени положенные. Ни бутылки, ни даже трубки, подрагивает лишь от ветра. Глаза ещё блестят.

И видит Елена, что не надломилась, как она боялась, ветка. Не погибнет дерево…

Кладёт Елена незримую ладонь сидящему Николаосу на плечо, и не чувствует ничего Николаос.

Не оглянется назад Елена, даже когда войдёт в воду моря. Сомкнётся над нею мутная гладь, станет с каждым шагом угасать скудный утренний свет, а Елена не вспомнит, что думала вдохнуть напоследок напоследок солёный воздух. Другая у неё, полубестелесной, теперь природа — и незачем воздух… А вот зачем, зачем она коснулась на берегу плеча Николаоса? Что хотела? Что то значило? Знает Елена, помнит пока, мол, люди иной раз так делают. Знает она теперь, как, где и когда он умрёт, что там дальше произойдёт — открылось ей. Но не рвёт это ничего ни в душе, ни в груди, ни в разуме. Не совсем она уже мать его. И всё-таки…

По всплывающим к солнцу прозрачным медузам — по лестнице длиною в тысячи миль, в тысячи лет — спустится она в их с сёстрами сад. В сад, где по мелкому песку ползают крабы, слепые трилобиты и бескостные шёлковые осьминоги. В сад, где вослед кистепёрым рыбам колышут светоносными щупальцами на кораллах всевозможных расцветок, форм, размеров морские анемоны. В сад, над котором плывут великаны-киты и черепахи, на чьих спинах могли бы стоять человеческие города.

В саду разомкнутым кольцом стоят шестнадцать камней. Шестнадцать сестёр. Елена — семнадцатая.

Елена коснётся каждого камня. Каждая сестра, как и она, в свой черёд пришла сюда, не жалея о нарушенном. Какие имена они выбирали себе в земную жизнь?

Каллиопа, Алкиона, Дафна, Эвридика, Ио… Остальные стёрло безжалостное время.

Наверное, из-за придонных течений могут проявиться на камнях лица — у кого грустное, у кого сердитое, у кого смешливое. Нежные водоросли складками их туник покажутся.

В самой глубине сада, куда боятся плыть-ползти его обитатели, в самом тихом и заросшем месте, под одеялом из песка, осадков, мёртвых кораллов и ракушек проснётся Великий Карась Эгеон. Проснётся и, мигнув, раскроет глаз свой, похожий на жерло подводного вулкана. Просыпается Великий Карась раз эдак лет в сто — по случаю… Хотя, правда, карасём он не был. Да и вообще-то рыбой тоже. И красный глаз его был кое-чем немыслимо более страшным, нежели просто-напросто око древнего гигантского чудовища.

«Нехорошо… — Великий Карась скажет, парочку цунами вызвав и электронику аж ближайшего в космосе спутника выжегши. — Всё рвётся, всё рвётся… Кому-то больше ты даёшь. Надо забирать… Полную цену ты плати».

Прежде чем замкнуть собою круг камней-саркофагов, потянется сверхчувствами бывшая Елена к далёкому, не зримому с морского дна солнцу. Рассыплется душа её и полетит трепещущими свободными искорками по струнам мироздания, не боясь больше страшной цены. Поймает кто искру — зажжётся в том огонь. Расцветёт розарий, распоследняя отдушина одной отчаявшейся женщины — и которая не станет второю Марфою. Пойдёт в деревенские учителя неожиданно для всех и для себя, конечно, тоже Софиин муж, а Костис, открытие жизни того «хлыща», разгромно выиграет национальный конкурс.

«Я рядом с вами, — говорит Елена, — знайте…»