Экскурсия по бездне памяти

Глава 1

На данный момент совершенно тяжело сказать, при каких чудовищных и немыслимых обстоятельствах мне в руки попал, изначально непримечательный, но любопытный дневник. Принадлежащий, как недавно выяснилось одной из пациенток печально известного заведения в Саратовской области, а именно Психиатрической больницы Святой Софии[1]. Чьи корпуса были воздвигнуты при Александре III. По сей день этот архитектурный ансамбль навевает неведомую печаль, которая просачивается сквозь краску светло-персикового цвета, выкрашенную в два слоя, но совершенно не скрывающую трещины, ползущие по фасадам.

Также не будет преувеличением сообщить что, моя персона хоть и действующего психиатра с пятилетним стажем работы не способна в полной мере описать и классифицировать весь калейдоскоп чувств, эмоций, которые запечатлены на страницах этого текста. Но я попытаюсь его воспроизвести в своём разуме, не поддаваясь гуманистическим и научным убеждениям. Для последующей работы с пациенткой.

Прошло, наверное, около восьми лет после того, как мой рассудок бесконечно мечется по незыблемой бездне памяти. Помню, что на тот момент я изучала религиоведение. Науку, рискнувшую проверить и доказать глубокое ощущение чужой неисчислимой константы, изводимой до человеческого духа. Мы были юны и самонадеянны, полагая, что вера есть сумма определений и классификаций: миф, ритуал, политеизм, монотеизм. Мы не ведали тогда, что некоторые культы и праздники не умирают лишь потому, что они являются чувственной формой мнимого порядка в бесконечном хаосе.

Не понимал этого и мой профессор по психологии Бержков Константин Афанасьевич. Толи совмещение государственной службы с преподавательской деятельностью явно оставляли свой усталый отпечаток на его лице, толи сильные переживания за семейный быт залегли тяжелыми морщинами на лбу сорока двух летнего мужчины. Во время учебного процесса он читал текст, подглядывая в свою методичку, и путался в терминах. На его лекциях царила та особая скука, что граничит с отупением. Главным образом подобное чувство возникало в дни жаркого лета, когда за окном аудитории буйствовала засуха, танцующая с сильным ветром, приносившим характерный болотный запах с берегов Волги.

Но главным обстоятельствам того злополучного, извращенного витка моей жизни стал друг Константина Афанасьевича, действующий археолог и искусствовед. И вот здесь, мой читатель, позвольте мне на мгновение погрузиться в тишину и перевести дыхание, ибо то, что я узнала об этом, побоюсь едва ли назвать его, человеком существе. Впоследствии, до сих пор заставляет кровь стынуть в жилах. Профессор Кефи – так я буду называть его, ибо произнесение полного имени вслух заставляет тени в моей комнате создавать необъяснимые блики на окнах старого, печально известного заведения. где без этого много тех, кто лишился последних крох разума.

В первый день знакомства наша группа в полном составе из семи человек стояла возле аудитории № 101[2]. На золотой табличке чёрными буквами значилось: кафедра антропологии и теории. На циферблате первого этажа университета стрелка указывала без пятнадцати час. Сначала прозвучал голос нашего опаздывающего профессора, разносившийся эхом по длинному коридору. Впоследствии обозначилось и его запыхавшееся тело.

— Господа, сегодня мы, вместо лекции, пойдём на экскурсию по нашему замечательному городу. А сопровождать нас будет мой давний коллега, профессор ЛГТУ Аллудинов Кефи Кенсет. Он не просто появился за спиной Бержкова, это не тот термин, который в полной мере способен описать чувство возникновения этого человека. Правильнее было бы сказать он проявился как фотография на старой пленке с эффектом сепии: сначала засвеченный кадр и непонятная светотень легла на смуглое вытянутое лицо, после появились четкие мужские черты. Вместе с этим неестественно высокий рост гостя вызывал необъяснимую мерзкую и тягучую тревогу, которая, была с родни с панической атаки. Позднее, когда я пыталась восстановить в памяти его черты лица и сопоставить их с внешними характеристиками жителей Ближнего Востока, мне каждый раз мерещилось, будто он принадлежал к Рace, не вполне человеческой. Несмотря на всю внешнюю схожесть. Облик его был неопределим в терминах привычной этнологии: он не был арабом в том смысле, в каком мы понимаем араба, не был ни персом, ни турком. Казалось, он явился из тех регионов, что не нанесены на карты, возможно, из пустынь, погребенных под песками задолго до возведения Абидоса[3].

Когда мы направились на экскурсию, Солнце палило нещадно, но этот факт мерк на фоне ужасающей перспективы нудной лекции, способной высосать из нас последние светлые надежды на отдых. Наш путь лежал через знакомые улицы центральной части Саратова, мимо старых домов, которые ещё помнили своё царское величие, прячась за решётками высоких заборов и скрывая свои фасады раскидистыми деревьями. Они вереницей держались на тёмных сторонах улиц, словно боясь разъединиться кощунственными и громоздкими зданиями постмодерна и эклектики. Какие-то дома мы проходили без особого интереса, у некоторых останавливались на время. Одним из таких домов стал особняк Адольфа Андреевича Тилло[4], который представлял собой одноэтажное здание из терракотового кирпича, увенчанное изогнутыми белыми линиями.

Приглашённый гость рассказывал об этом доме с восточным акцентом, голос его был глухим, словно кто-то произносил фразы под толщей воды. Невольно моя одногруппница Алена задала вопрос:

— А к какому стилю относится этот дом? В нём явно прослеживается восточная колористика. Данный вопрос в тот момент звучал забавно, ибо он вывел из сонного состояния половину группы.

Данный вопрос в тот момент звучал забавно, ибо он вывел из сонного состояния половину группы.

— Вы совершенно правы, этот дом выполнен в мавританской стилистике, — глухо булькнул Кефи.

— Но обратите внимание на его четыре массивных башни: они украшены пентаграммами, символами древними и крайне противоречивыми. Действительно, башни казались странной надстройкой длинного и низкого корпуса здания. Словно их водрузили на хребет дома. Они, как некие опоры, служили для удержания геометрического порядка. Без них дом становился маленьким и неприметным, не имеющим четких границ, расползающимся по разным сторонам. Таким, коих бесчисленное множество, разбросанных по нашей стране, доживающих своей век в гнилостном запустении с запахом прелости и тленности, тянущемся из старых замшелых подвалов.

Из созерцания меня вывел голос Константина Афанасьевича:

— Кефи, право дело, как не нашим студентам-религиоведам знать, что изображено на башнях.

Он добродушно улыбнулся. Мы дружно закивали головами в ответ, ибо ни одному из нас не хотелось вступать в лишний диалог с этим мужчиной. Только от одного его взгляда, чёрных как смоль зрачков, по телу полз странный холод, хотя на улице стояла невыносимая жара. Искусствовед не удостоил нас дальнейших рассуждений, и мы продолжили шествие.

Сейчас мне сложно воспроизвести, сколько времени мы брели в молчании до очередной достопримечательности, поскольку, географическая система Саратова крайне запутанна. Стоит отвлечься от привычных маршрутов, как улицы города, идущие параллельно друг другу, начинают пересекаться, образуя некие круги, которые то огибают холмы, то карабкаются по ним. Для забредшего путешественника этот город представляет собой испытание и геометрический кошмар. Нередко из уст коренных жителей можно услышать сокрытое оправдание: дескать, их исторический град возведён по женскому типу и благодаря этому имеет столь сложную структуру.

В итоге мы оказались на пересечении улиц Некрасова и Григорьева. Перед нами возвышался особняк, вернее, то, что притворялось им. Он был бел, но белизна эта казалась не цветом, а отсутствием цвета, бельмом на сетчатке города. И с высоты второго этажа на нас взирал лик. Это была женщина, но увенчанная немесским клафтом – головным убором фараона.

Данный особняк был достаточно знаменит среди жителей Саратова. Однако при виде его впервые возникает ощущение несоответствия. Такое, что могло бы явиться лишь в помутившемся от холода и голода рассудке скитальца, насмерть замерзающего в ледяной пустыне. Когда он увидит среди: сибирского глухого леса стоит ель, украшенная новогодними игрушками и гирляндами, огни которых переливаются разными цветами. Но поблизости нет ни одного источника электроэнергии.

В таких зданиях обитает особая разновидность архитектурного ужаса, которую не встретить ни в готических соборах с их причудливыми горгульями, ни в романских сторожевых башнях с их маленькими окнами. Он возникает там, где вещь притворяется не тем, чем она является. Происходит это не из тщеславия, а из какой-то глубинной, почти биологической потребности мимикрировать под реальность. Именно такое чувство вызывал особняк Скворцова[5]. По всем законам физики и географии он не должен находиться в Саратове. Не в том смысле, в каком римский акведук не должен находиться в тундре, а в том, в каком человеческая душа не должна обитать в камне. Порой достаточно мимолётного взгляда на этот образ, чтобы ощутить немыслимую тяжесть, падающую на плечи смотрящего в её безразличный и строгий лик.

Дальше я совершила ошибку, которую не совершит ни один человек, знакомый с природой подобных изображений: я посмотрела ей в глаза. Не в глаза в привычном смысле человеческих зрачков, а в эти две каменные миндалевидные впадины, которые, как мне показалось в первое мгновение, были просто тенями, отброшенными надбровными дугами. Глубокое ощущение наблюдения окутало моё сознание, точно взгляд барельефа переместился. Внимание образа отвлеклось от созерцания вечности и сдвинулось, как тектоническая плита: медленно, необратимо. Оно накрыло меня. И впервые в жизни я осознала, что человеческая душа имеет внутреннюю поверхность, нечто вроде вывернутого наизнанку зеркала. И по этой поверхности теперь скользит чужой, каменно-тяжелый, классифицирующий взгляд. Меня и моих одногруппников рассматривали, как рассматривает учёный подопытных крыс, живущих в своей уютной иллюзорной клетке и не ведающих о законах Вселенной.

Когда приглашённый гость заговорил, голос его, как и прежде, доносился словно из-под толщи мутной воды, и отдельные слова доходили до слуха с задержкой, будто преодолевали не расстояние, а какую-то иную, нефизическую среду.

— В прежние эпохи – произнёс он, и ветер внезапно закрутился в плотную воронку, поднимающую клубы пыли,

— строители знали, что камень и дерево мертвы. Мертвы и оттого ненадёжны. Они крошатся, гниют и оседают в землю. Чтобы постройка стояла века, требовалось нечто, не поддающееся тлену. А как мы знаем, единственное, что способно быть вечным под луной, есть только у живого существа, и именуется оно душой.

Воздух затих, и на его место вернулся запах: влажный, болотный, отдающий разлагающейся растительностью и чем-то ещё, чему нет названия в парфюмерии. Мы, студенты-религиоведы, разумеется, кивнули. Закладная жертва была нам знакома ещё с первого курса: тексты Д.К. Зеленина[6] и Э. Кассирера[7] надолго отложились в памяти.

Впоследствии, когда мы подошли к дубовой расписной двери, меня охватило непреодолимое желание открыть её. Она влекла своим обманчиво радужным и светлым цветом, словно за ней находится прекрасный сад, каких нет на земле. Но стоило коснуться позолоченной ручки, как руку обжёг ледяной укол, такой интенсивности, что холодные ветра Антарктиды показались бы летним бризом жаркого Катара по сравнению с этим ощущением. Взглянув на свою ладонь, я обнаружила белую полосу, проходившую от большого пальца до конца ладони. Она и сейчас со мной. Врачи говорят, что это пигментация и ничего более. В тот момент от осознания новой отметины на своём теле и дальнейшей рефлексии меня отвлёк голос одногрупника Максима.

— Ну что, Катя, ручка не открывается? Жаль, порой интересно узнать тайны, скрытые за закрытыми дверями. Он поджал губы, демонстрируя разочарованность, и повернулся к профессору.

К своим двадцати трём годам его взгляд не выражал ровным счётом ничего вразумительного, хотя он и был весьма талантливым исполнителем своих авторских песен.

Кефи закончил экскурсию возле дома и сообщил, что завтра мы имеем прекрасную возможность прогуляться на небольшой яхте по Волге. Конечно, мы согласились. Ибо для студентов такое предложение невиданная роскошь. К тому же мы были уверены в безопасности: ведь с нами был наш профессор Бержков Константин Афанасьевич.

В ночь перед прогулкой сон напоминал отрывки из кайданов. Сначала небо над головой окрасилось в яркие цвета радуги, а поля из всевозможных цветов колыхались в такт лёгкому дуновению тёплого ветра. Природа чудесного сада мироздания дарила умиротворение, сродни улыбке Будды. Но стоило мне наклониться к цветам, как в свежей зелёной траве проступили маки, ромашки, колокольчики только серые, плотные, словно вырезанные из гранита. Цветы один за другим приобретали гнилостно-серый оттенок, способный осквернить любую божественную премудрость. Над головой начал литься свет от огромной, ярко пылающей индиговой звезды. Она, подобная гигантскому глазу, пронзала пространство между землёй и чёрным космосом. Мысли путались, а тело становилось лёгким как перо. Также со всех сторон усиливался ветер, и вскоре дивный сад, каких нет на Земле, превратился в безжизненную пустыню.

Проснувшись, я устремила взгляд в окно, за которым только начинался рассвет. В небе тлел исчезающий полумесяц, гасли последние звёзды. Кроме одной: она продолжала сверкать и пульсировать вопреки наступающему дню.

Смахнув остатки жуткого наваждения и отвлёкшись на обыденные утренние тяготы, моя сущность вместе с телом вскоре уже стояла возле назначенного места. Последним появился Бержков. По традиции он снова опаздывал. Часы на руке моей одногруппницы Полины показывали без четверти пять. Константин Афанасьевич прибыл ровно в семнадцать ноль-ноль.

Окинув взглядом грот с морским чудовищем и разинувших пасти львов, охраняющих усадьбу Шмидта[8], я направилась вместе с остальными вниз, к берегу Волги. Мне хотелось поскорее покинуть место встречи, ибо белый камень, такой же, как у дома с образом фараона, слепил глаза неестественным белёсым цветом, а застывшая скульптура глубоководного монстра во льдах лишь эфемерно напоминала о холодной зиме. Внезапно мою руку, ту, что венчает белая полоса, снова обдало холодом. Но назад пути уже не было: то ли моё твердолобое упрямство вкупе с невообразимым желанием легкодоступного зачёта заглушили все попытки разума напомнить об опасности пустых бездн, то ли леность и нежелание бороться притупили инстинкт живого организма выживать, а не становиться безмолвным и безвольным наблюдателем.

Так или иначе, на причале широкой набережной нас уже ожидала яхта. Она не была огромной, но и маленькой её назвать язык не поворачивался. Её длинный корпус мерно покачивался на волнах, а палуба с идеально отполированными светло-ореховыми досками приятно грела ноги. На корме стоял Кефи и всматривался в горизонт. В глубокое и широкое полотно великой реки. Он был одет на египетский манер: черные хлопковые штаны скрывались под свободной длинной туникой бледно-горчичного цвета, которая придавала его темной коже лица неестественный болезненный подтон. Его образ явно выбивался из нашего будничного стиля. Как если бы посреди современной экспозиции многоэтажек интегрировали фрагмент стены Храма Хатшепсуп. К слову сказать, за всё путешествие капитан судна так и не удостоил нас своей личностью. Но данный момент нас ни капли не смутил. Восторг перекрывал все возможные знаки.

Мы отплыли в начале седьмого часа. Солнце уже клонилось к закату, но жара сохраняла квинтэссенцию духоты. Когда мы оказались где-то посередине реки, яхта устремилась к дальнему, еле заметному холму в городском смоге. На палубе царила воодушевлённая атмосфера, и всё казалось безмятежным. Река была на удивление спокойной, в её тёмных водах проступали очертания золотистых облаков. Но отражение запаздывало на долю секунды, подобно свет преодолевал не то расстояние, что мы привыкли считать. Только обыденные разговоры нарушали мнимый покой.

Чем дальше судно отплывало от берега, тем плотнее казались потоки воды. Они чернели разводами туши на мокрой бумаге, которая и без того была коричневого-зеленого оттенка. Мы неумолимо приближались к покатому холму, очертания которого становились всё яснее. Бержков и Кефи обсуждали предстоящие перестановки в преподавательском составе. Полина и Алёна праздно сидели на центральной скамье, обмениваясь профанными фразами. Я же находилась по правую сторону от Владимира, Павла и Кирилла, разглядывавших странные крепления у рулевой мачты. В то время как мачта, повинуясь невидимому капитану, меняла траекторию в зависимости от направления яхты.

По правому борту рос высокий камыш, шуршавший от порывов ветра. В закатном свете казалось, что в нём кто-то есть. Шуршание стеблей и постоянные всплески воды привлекали наше внимание: они были слишком громкими для мелкой рыбы и слишком короткими, как звук камня, уходящего под воду. Бульканье повторялось с интервалом в десять секунд и всё усиливалось.

Яхта приближалась к зарослям, и в какой-то момент мне показалось, что все участники экскурсии, словно заворожённые, столпились по правому борту. Внезапно резкий толчок тряхнул судно и заставил рулевую балку развернуться под немыслимым углом. Всё произошло мгновенно. Мой одногруппник Максим не успел среагировать: от сильного удара он пошатнулся и рухнул за борт.

Поначалу, оглушённый падением, он барахтался в тёмной мутной воде. В его глазах читались непонимание и растерянность. Бержков тотчас бросился к трапу. Но тело Максима резко ушло под воду. Ушло не то слово. Логичнее будет сказать его поглотили, как гроза поглощает остатки радужного неба в день ненастья. Сначала мне померещилось, что сама река разверзлась, но затем я увидела пасть: огромную, чёрную, воронкообразную. Она всасывала тело жертвы бесшумно и неумолимо. Не было ни криков, ни всплеска. Только пара длинных, приблизительно в четыре локтя, усов мерзко шевелилась над поверхностью тягучей воды. Когда пасть сокрылась. Из воды показался мутный фиолетово-зелёный глаз, затянутый белёсой пеленой. Пеленой, свидетельствовавшей о прожитых веках, что затерялись в первозданной форме реки и её безлюдных берегов. Вся эта картина сопровождалась отвратительным запахом: болотной тины, гниющих водорослей и чем-то, превосходящим по интенсивности даже самые зловонные городские свалки. Тошнотворные позывы отвлекли меня от разворачивающейся драмы. И сейчас, когда я вспоминаю этот инцидент, меня преследуют рвотные спазмы.

В тот момент никто не кричал, никто не издавал ни звука. До тех самых пор, пока не прибыли спасатели. Лишь в темнеющей воде показалась огромная илистая тень, которая медленно скрылась в зарослях камыша. И вода снова стала гладким зеркалом, отражающим бескрайность заката. Краем глаза я заметила, что профессор Кефи не сдвинулся с места. Он стоял на корме, спиной к закату, и его чёрные глаза были устремлены не на воду, а на скошенный холм, что громадой возвышался над кромкой воды, подобно спруту, распускающему свои щупальца к чёрной бездне реки.

Позднее в местной новостной ленте спасатели обнародовали скупой протокол, фиксирующий несчастный случай, в ходе которого тело утонувшего студента не было найдено. Такова официальная версия со всеми показаниями и свидетельствами, с подписями и печатями всех вовлечённых инстанций. Одно я знаю точно: хоть наши версии случившегося были крайне разрозненны, но сходились в одном зловещем факте. Это не был несчастный случай. Нет ни одного несчастного случая, в котором фигурировали бы огромная пасть и илистая тень[9].

Сейчас, мой читатель, позволь мне немного перевести дыхание. Затем, что воспоминания яркими вспышками мутят мой воспалённый разум и не позволяют продолжить своё откровение.

Боюсь, мой безмолвный свидетель, я вскоре вовсе утрачу способность выражать мысли, ибо свет проклятой дьявольской звезды, появляющейся в особенно туманные ночи промозглой и прелой осени. Всё чаще лишает меня последних крупиц сна. Но я попытаюсь не без антологических ошибок, описать последний день моего пребывания вне стен печально известного заведения Саратова для умалишённых.

Может показаться абсолютно безрассудным дальнейший поступок, вернее, наш коллективный и бессознательный порыв отправиться через неделю после малоутешительного происшествия вместе с Бержковым и Кефи на древнейшие раскопки нашего края, именуемые Увеком. Возможно, чувство сплочённости перед разверзавшейся бездной угасающей жизни нашло отклик в попытке побыть рядом друг с другом. Или неведомая сила по чужому злому умыслу снова собрала нас вместе. Я совершенно не помню, как мы доехали до исторического памятника. Но точно удерживаю в мыслях фрагмент: где мы уже не в полном составе шли по извилистой просёлочной дороге к древнему холму.

Сейчас трудно поверить, что среди обветшалых, скудных и непримечательных построек беженцев, чьи танцы и музыка незнакомы горожанам, едва находящихся на окраине Саратова. Возвышался когда-то один из самых развитых городов Золотой Орды. Увек[10] простирался длинными улицами вдоль берега Волги, встречая торговые корабли. Его богатые и роскошные здания поражали красотой и убранством. Жители любили свой град и гордились им, как коллекционер гордится большой бело-перламутровой жемчужиной, вырванной из пучины океана. Марко Поло и другие картографы нередко отмечали Увек на мировых картах[11]. Его знали как на Востоке, так и в Европе. Но ни слава, ни роскошь не смогли спасти город от меча Тамерлана. После кощунственного и неумолимого разграбления он начал увядать, стареть и дряхлеть. Раскопки города в историческом контексте подобны волнам на море: то возобновляются, то утихают, смешиваясь с мирными потоками идущих годов.

Нам же, ревнителям науки, тоже стало интересно оказаться на месте древнего ристалища. Мы вереницей плелись по пыльной дороге и вскоре стали подходить к месту раскопок. Солнце уже клонилось к земле, и чем дальше мы шли, тем страннее выглядели местные жители. Они не были странными в привычном смысле городских чудаков. Нет. В их облике замечались несоответствие: непривычно длинные юбки на талиях женщин, седые волосы старух, собранные в неестественные узлы, бросались в глаза. Мужчины в чёрных пыльных штанах и грубых рубахах вышагивали странной ритмичной походкой. Были среди них и те, кто вовсе покрыт чёрной чадрой.

После того, как Кефи рассказал нам об останках, лежащих в песчаной земле, нас привлекли не сами черепки, а процессия, примерно из тридцати человек, что вереницей двигалась в сторону возвышающегося пустыря. Точно под гипнозом мы отправились вслед за ними. Ветер усиливался, поднимая песок. Небо окрасилось в тёмно-синий оттенок. Звуки барабанов и пастушьих флейт доносились всё чётче. Запах костра и полыни ударил в нос. Тело стало раскачиваться в немыслимом ритме. А на холме, в свете большого красно-рыжего костра, танцевали люди. И вместе с ними по земле плясали их непропорционально длинные тени.

Константин Афанасьевич первым вступил в дьявольский хоровод. За ним последовали Кирилл, Павел и Владимир. Я взглянула на Алену и Полину. В свете костра на их лицах лежала наркотическая блаженность: лёгкая полуулыбка касалась губ, а в глазах слабо отражались языки пламени, сверкавшие всеми цветами радуги в тёмных зрачках. Щёки их рдели румянцем. Я же стояла у кромки порочного круга, подобно утопленнику перед пустотой.

Голос Кефи звучал в голове:

— Иди, не бойся. Вступи в пляску Уробороса. Забудь о том, что было, есть и будет. Всё и вся обратится в пыль космоса и пустыню моего величия.

Я резко обернулась и увидела Его. Точнее, то, что именовало себя Аллудиновым Кефи Кенсетом. Надо мной возвышался высокий силуэт, обёрнутый в жёлтый шелковый саван, а вместо лица на меня смотрела плотная жёлтая маска, в блеске которой отражалось фанатичное пламя. Экзистенциальный ужас полз спине мерзким холодным щупальцем. Кое-как на негнущихся ногах я устремилась прочь от ристалища, прочь от древнего капища. Разум кричал и вопил: убирайся! убирайся от этого богомерзкого места и его религиозных культов. Когда лёгкие мои горели, а ноги гудели, разум, наконец, стал тускнеть, позволяя мне упасть в пустоту небытия. Последним увиденным злым чудом была звезда. Та самая, индиговая что посмеивалась и глумилась своим синим цветом.

В сознание я пришла в местной больнице. По словам врачей, моё бесчувственное тело обнаружил случайный турист, проезжавший мимо посёлка. После трёх недель восстановления я пыталась доказать произошедшее. Но мне никто не поверил. Так в следствие долгой борьбы мои родственники направили меня на принудительное лечение. Последний раз я была дома примерно три года назад. И то на две недели. Я редко сплю и оттого мысли мои путаются. В связи чем близким стало тяжело содержать меня, и теперь окончательным пристанищем моей души и тела стали эти стены.

Таковы были последние строчки в странном дневнике. Я, как действующий психиатр, нередко наблюдающий владелицу этого текста, могу с уверенностью заявить, что у моей тридцатилетней пациентки Онуфриевой Катерины Андреевны наблюдается острый психоз, сопровождающейся длительными эпизодами депрессии. Также её психике свойственна парамнезия. Ухудшения её состояния регулярно фиксируются в летнее и осеннее времена года. Осложняет лечение отсутствие сна. Ранее назначенные препараты теряют свой эффект. Высокая чувствительность и религиозность иллюстрируют подверженность аддикциям ненаркотического типа.

Что касается литературной деятельности пациентки. Я заверяю на основе своего исследования: Онуфриева Катерина Андреевна действительно являлась в период с 2014 по 2020 год студенткой философского факультета СГУ им. Н. Г. Чернышевского направления «Религиоведение». Более того, с ней действительно учился Архипов Максим Владимирович. На данный момент он считается без вести пропавшим. По информации Следственного комитета Российской Федерации по Саратовской области, он утонул. Однако произошёл данный инцидент, когда он с другом катался на теплоходе, следовавшем в Волгоград. Вместе с тем, в университете никогда не работал Бержков Константин Афанасьевич. Мне удалось найти преподавателя с таким же ФИО на кафедре физики. Но преподавал он в 1955 году, и то один год. Также никто и никогда не слышал об Аллудинове Кефи Кенсете.

На данный момент психоз пациентки усилился, и было принято решение перевести её в палату с окнами, выходящими на юг, так как северная сторона, где по ночам светит первая звезда, вызывает в ней бурную реакцию.

На основе всего изложенного предлагаю усилить дозировку нейролептических препаратов и увеличить время пребывания пациентки на свежем воздухе. Пересматривать карту лечения не вижу объективных причин.

[1] Шкода Роман История Саратовской Психиатрической больницы [Электронный ресурс] // Царицин. РФ [Электронный ресурс]: электронный сайт. – обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.

[2] Саратовский национальный исследовательский государственный университет имени Н. Г. Чернышевского, учебный корпус № 12 [Электронный ресурс] // Яндекс Карты [Электронный ресурс]: электронный сайт. – /(дата обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.

[3] Абидос, Храм Сети I Египет [Электронный ресурс] // Информационный сайт [Электронный ресурс]: электронный сайт. – / (дата обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.

[4] Дом А.А. Тилло (Мавританский дом) [Электронный ресурс] // Туристический Саратов [Электронный ресурс]: электронный сайт. – / (дата обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.

[5] Шкода Роман. Особняк Александра Скворцова [Электронный ресурс] // Царицин. РФ [Электронный ресурс]: электронный сайт. – /(дата обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.

[6] Зеленин, Д.К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. – Москва-Ленинград.: Изд. дом Академия наук СССР. Труды Института антропологии, археологии, этнографии. Т. XV, в. 2 Этнографическая серия 5, 1937. С 72.

[7] Кассирер, Эрнст, Жертвоприношение. — М.: СПб., — 2002, — С. 230—242

[8] Грот в саратовском особняке Шмидта наконец-то стал почти доступен для горожан [Электронный ресурс] // Лаперуз – ваш гид по всему миру [Электронный ресурс]: электронный сайт. – обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.

[9] Владимир Ермолин Сомы-людоеды: правда и вымыслы [Электронный ресурс] // ИА Saratovnews [Электронный ресурс]: электронный сайт. – /(дата обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.

[10] Увек [Электронный ресурс] // Яндекс Карты [Электронный ресурс]: электронный сайт. – /(дата обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.

[11] Увек Вудинский город на Волге [Электронный ресурс] // volgafoto.ru [Электронный ресурс]: электронный сайт. – /(дата обращения: 09.07.2026). – Загл. с экрана.