Эхо забытых Душ

Пролог

Дым в таверне «Последний причал» был густым, как бульон в дешёвой харчевне. Он застилал взгляд, пряча лица, смягчая углы и превращая каждого посетителя в силуэт, в нечто безопасное и анонимное. Для Лайры это было идеальной средой.

Она сидела в углу, в нише между камином и зазубренным от времени деревянным столбом. Спина чувствовала холод камня, а взгляд, острый и неторопливый, скользил по залу, отмечая, сортируя, оценивая. Это был её второй ужин - первый состоял из кражи контракта на отгрузку пряностей у сонного клерка, а этот, физический, из тушёной похлёбки и чёрного хлеба. Работа выполнена, деньги у гильдии, можно позволить себе час тишины. Или её подобия.

Её ум, отточенный улицами Подгорья, продолжал работать без её ведома.

"У стойки – Горм «Скала». Стражник. Пьёт один, взгляд тяжёлый. Сдал смену. Не опасен, если не лезть с глупостями под руку. Мимо него, как тень, проскользнула Элоди, та самая целительница из больницы у Рыбного ряда. Лицо бледное от усталости, руки, несмотря на мытьё, будто хранят оттенок лечебных трав и чего-то более горького. Села вон там, у окна, отвернувшись к стене, словно пытаясь отгородиться от всего мира куском тёмного стекла."

Лайра отломила кусок хлеба, машинально обмакнула в похлёбку. Её внимание привлёк всплеск громкого, фальшивого смеха.

"И конечно, он. Силас Вейнхард. Аристократишка, чей род пахнет долгами и плесенью. Зачем он здесь? Пари, оскорбление или просто бегство от собственной ничтожности? Смотрит на официантку, Марию, как на зверушку. Вот сейчас попытается позажимать её, показать свою мнимую власть. Скучно."

Она отвернулась, предпочитая наблюдать за более интересными экземплярами. Два рудокопа с закрытого серебряного рудника в горах, сидели за столом напротив, через проход. На них лежала печать тяжелой работы и лёгкой безысходности. Их разговор был скупым, прерывистым, но Лайра уловила нервные нотки. Они о чём-то спорили, понизив голос.

И тут один из них, коренастый, с руками, изуродованными шрамами и старыми ожогами, осторожно, почти благоговейно, вынул что-то из мешковины и поставил на стол.

Лайра замерла с куском хлеба на полпути ко рту.

Это была сфера. Размером с крупное яблоко. Материал был непонятен – не камень, не металл, не стекло. Что-то тусклое, матовое, будто вобравшее в себя всю пыль и темноту шахты. Но в её глубине, едва уловимо, пульсировал слабый, неравномерный свет. То ли отсвет огня из камина, то ли…

"Артефакт. Неуклюжий, необработанный, но… Таких я раньше не видела. Отсюда ли он?"

Воровской инстинкт, тот самый, заныл у неё в висках. Ценная вещь. Странная вещь. Опасная вещь. Её пальцы сами по себе пошевелились, представляя вес сферы в ладони, оценивая расстояние, траекторию рывка, путь к задней двери.

Рудокоп что-то говорил своему товарищу, тыча пальцем в сферу. Его лицо было искажено смесью страха и жадности. «…в самом глухом штреке нашли, после обвала… Све-ти-тся, понимаешь? Никто не знает что… Можем продать алхимикам, или этим… учёным…»

Второй, помоложе и трезвее, скептически хмурился. «Выкинь эту дрянь, Гарт. От неё глаза болят. Ничего путного не будет.»

«Да ты глянь!» – рявкнул Гарт, его терпение, подогретое парой кружек дешёвого эля, лопнуло. Вместо того чтобы аккуратно положить сферу, он в сердцах, со всей силой своей шахтёрской руки, швырнул её об стол.

Удар был глухим и странно мягким, будто били не по дереву, а по натянутой коже.

Сфера не отскочила. Она на мгновение замерла, прилипшая к доске, и весь её матовый, тусклый свет схлопнулся в одну ослепительную точку в самом центре.

А потом эта точка взорвалась.

Но не огнём и осколками. Это был слепящий, беззвучный, всепоглощающий белый цвет. Он пожирал тени, стирал контуры, выжигал реальность. Он лился не из сферы, а из самого воздуха, из трещины в ткани мира, которую этот удар только что разорвал.

Лайра даже не успела вскочить. Мысль «Вспышка!» – не успев сформироваться, растворилась в этом море сияния. Она не видела, как Горм, выронив кружку, инстинктивно заслонился рукой. Не видела, как Элоди в ужасе вжалась в стену у окна. Не видела, как Силас, потеряв всю аристократическую надменность, широко раскрыл рот в немом крике.

Она лишь ощутила. Ощутила, как свет проходит сквозь веки, сквозь череп, сквозь саму душу. Ощутила металлический привкус на языке - привкус страха и чистой, необузданной силы. Ощутила, как её собственные тени на миг взорвались, слились со светом, а потом схлопнулись обратно, но уже иными –живыми, плотными, послушными.

Время остановилось. Или его не стало.

А потом – темнота. Глубокая, оглушительная, наступившая после немого взрыва. В ушах звенело. В носу щекотало от запаха палёной пыли и чего-то сладковато-гнилостного.

Лайра медленно, с невероятной осторожностью выдохнула. Её сердце колотилось где-то в горле. Она разжала пальцы, вцепившиеся в край стола. И первым делом её взгляд, автоматический, профессиональный, рванулся к столу рудокопов.

Сферы не было. На её месте лежала маленькая кучка тусклого, пепельного порошка и несколько мелких, бесформенных осколков, больше похожих на куски застывшей сажи, чем на камень или стекло. Сами рудокопы сидели, тупо смотрел на рассыпавшиеся остатки своего «сокровища». На лице Гарта читалась глубокая, обидная досада. Для него будто и не было никакой Вспышки. А может и в правду не было...

«Вот чёрт… Всё… Всё развалилось», — простонал он сиплым голосом. Его товарищ лишь мрачно крякнул: «Я же говорил. Не стоило оно того, обычная побрякушка»

Лайра украдкой, сквозь ресницы, окинула взглядом зал.

Горм тряс головой, сжимая виски, его взгляд на миг встретился с её, и в нём промелькнула растерянность. Элоди дрожащей рукой поправляла платок, её губы беззвучно шевелились, будто она пыталась поставить себе диагноз. Силас, бледный как смерть, озирался с диким видом, пытаясь вернуть себе маску безразличия, но его пальцы нервно барабанили по столу.

Остальные посетители продолжали заниматься своими делами, будто ничего не произошло. Но она же это видела!

Лайра медленно подняла свою руку и на мгновение сконцентрировалась. Тень от её пальцев на грубом дереве стола дрогнула, отозвалась лёгкой волной, будто масло на воде, а затем на секунду стала абсолютно чёрной и густой, как чернила, прежде чем вернуться в нормальное состояние.

У Лайры перехватило дыхание. Страх сменился леденящим восторгом и жгучим любопытством.

Она почувствовала, что мир только что изменился.

Глава 1

Ночь после Вспышки Лайра провела в каморке над конюшней — месте, которое снимала по договорённости с хозяином «Последнего причала» за фиксированную долю от «находок», которые иногда случались у зазевавшихся постояльцев. Крыша протекала, половицы скрипели, а запах сена и лошадиного пота пропитал даже подушку. Но Лайра ценила это место за одно: чёрный ход, ведущий прямо в переулок, и деревянную лестницу, ступеньки которой она знала наизусть и могла спуститься с закрытыми глазами, не издав ни звука.

В ту ночь она не спала.

Она сидела на краю кровати, глядя на свои руки, и ждала. Тени в углах комнаты казались ей глубже, чем обычно, но она убеждала себя, что это просто лунный свет не туда падает, просто усталость давит на глаза после той белой вспышки.

Она ждала, что всё пройдёт. Что головная боль утихнет, металлический привкус во рту исчезнет, а странное, тянущее чувство в груди, то самое, что заставило её тень на мгновение стать гуще чернил, схлынет, как дурной сон.

К утру ничего не прошло.

Более того. Когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях, Лайра поняла, что тени в комнате не просто стали глубже. Они шевелились.

Она смотрела на угол у двери, где висел её плащ, и тень от плаща медленно едва уловимо пульсировала в такт её дыханию. Как живая. Как будто ждала команды.

Лайра не спала сутки. Сначала работа - кража контракта, потом таверна, потом Вспышка, потом эта бесконечная ночь. Разум мутнел, но инстинкт кричал: не спи, пока не поймёшь.

Она поднялась. Пальцы сжали край стола, грубого, залитого воском, с вырезанной бывшим жильцом неприличной руной.

— Хватит, — сказала она тихо, обращаясь к тени. — Прекрати.

Тень плаща замерла.

Лайра замерла тоже.

Потом, не помня себя, она шагнула в угол. Рука сама потянулась к стене, к тому месту, где тень встречалась с полом, и — это было глупо, безумно, недостойно взрослой женщины, которая пережила Подгорье, гильдейские разборки и двух предателей-напарников, — она коснулась тени пальцами.

Пальцы провалились.

Не в стену. Не в щель между досками. В темноту. В нечто прохладное, плотное и податливое, как масло в погребе. Лайра отдёрнула руку так резко, что едва не опрокинула стул.

На пальцах не было ничего. Ни пыли, ни грязи, ни влаги. Но ощущение осталось — холодное, скользкое прикосновение к чему-то, что не должно существовать.

— Нет, — сказала она вслух. — Нет, этого не может быть.

Тень плаща снова шевельнулась. На этот раз от её голоса? Или от чего-то ещё?

Лайра сжала зубы. Паника — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Паника убивает быстрее ножа. Она заставила себя дышать ровно, уставилась в щель между ставнями, где виднелся серый предрассветный переулок, и проговорила про себя, как заклинание: ты воровка, ты брала вещи из запертых комнат, ты уходила от погони там, где другие ломали шеи. Ты справишься с этим.

Она не знала, с чем именно ей предстоит справиться. Но знала одно: оставаться здесь нельзя.

Лайра натянула плащ, сунула за пояс узкий нож, единственное оружие, которое носила открыто, и скользнула на лестницу. Тени встречали её, обволакивали, тянулись к ногам, как собаки, ищущие ласку.

Она не смотрела на них.

Она думала о том, что в гильдии есть люди, которые разбираются в странных вещах. Алхимики, антиквары, старики, помнящие ещё те времена, когда в Подгорье не было канализации, а в старых шахтах находили вещи, которые лучше было не находить. Кто-то из них должен знать, что случилось в таверне. Кто-то должен объяснить, почему тени теперь шевелятся.

Она спустилась в переулок и почти добежала до угла, когда поняла, что за ней следят.

Лайра остановилась. Медленно, как будто просто разминает шею, повернула голову.

На противоположной стороне улицы, у входа в лавку торговца рыбой, стояла кошка. Обычная рыжая кошка с облезлым ухом и внимательными зелёными глазами. Она смотрела прямо на Лайру. И тень от кошки на мостовой была неестественно огромной, тянулась к стене лавки и там, на стене, повторяла не силуэт кошки, а силуэт человека.

Лайра моргнула.

Тень стала нормальной.

Она пошла дальше, ускоряя шаг, и больше не оборачивалась.

***

Элоди проснулась от того, что её руки горели.

Она села на кровати, с трудом разлепила веки и посмотрела на ладони. На них не было ничего — ни ожогов, ни ссадин, ни следов той слепящей белизны, что накрыла таверну прошлым вечером. Но пальцы покалывало, как будто она держала их в ледяной воде, а ладони горели жаром, как перед самым сильным приступом лихорадки.

— Тише, — прошептала она себе. — Тише, это просто нервы. Ты видела вспышку, ты испугалась, у тебя дрожат руки. Всё пройдёт.

Она повторяла это, пока заваривала травяной сбор, пока разливала его по кружкам для утренних пациентов, пока натирала мазь для старика Кобба, у которого опять разболелись суставы. Руки слушались. Покалывание почти прошло. Горячее железо под ладонями превратилось в обычную усталость после бессонной ночи.

К полудню в больницу у Рыбного ряда принесли мальчишку.

Элоди услышала крик раньше, чем увидела самого пациента. Кричала женщина, высокая, худая, с лицом, искажённым отчаянием. Она тащила на руках тело, которое должно было быть сыном, но почти перестало им быть.

— Он упал, — выкрикивала женщина, не давая Элоди и слова вставить. — С лесов упал, строили сарай, доска подломилась, он спиной на стёкла, я не знаю, что делать, я не знаю…

Мальчишке было лет двенадцать. Он был в сознании, но бледный, как бумага, и на спине, сквозь разорванную рубаху, виднелась рана, глубокая, рваная, сочившаяся кровью так сильно, что штаны уже пропитались алым.

— Положите его сюда, — сказала Элоди голосом, которого сама от себя не ожидала. Спокойным. Твёрдым. Таким, каким говорила целительница Марта, у которой она училась, пока та не умерла от чахотки прошлой зимой. — Быстро.

Дальше всё пошло как обычно. Элоди работала руками, которые помнили каждое движение: промыть, убрать осколки, зашить, наложить повязку с кровоостанавливающим сбором. Она делала это сотни раз. Она умела это.

Но когда она приложила ладони к груди мальчишки, чтобы проверить, не задеты ли лёгкие, случилось то, чего не было никогда.

Под её пальцами что-то шевельнулось.

Не лёгкие. Не рёбра. Что-то другое. Тёплое, текучее, живое. Оно выплеснулось из её ладоней в тело мальчика, прошло сквозь мышцы, сквозь кости, сквозь разорванные сосуды, и Элоди увидела, даже не увидела, а почувствовала пальцами, ладонями, всей кожей, как рана на спине начинает закрываться. Кровь перестала сочиться. Края раны, ещё секунду назад рваные и воспалённые, порозовели, сомкнулись, затянулись тонкой, прозрачной плёнкой.

Мальчик глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Мам? — сказал он. — А больно уже не так.

Женщина разрыдалась, упала на колени, схватила руку сына. Элоди стояла над ними, смотря на свои ладони. Они не горели. Не покалывали. Они были обычными — узкими, с коротко стрижеными ногтями, в потёках мази и травяной настойки.

Но рана, которую она только что видела, была такой, что заживать ей не меньше трёх недель.

— Чудо, — всхлипывала женщина, целуя сына в лоб. — Это чудо, Госпожа Целительница, вы его спасли, вы…

— Просто вовремя промыла, — сказала Элоди, и голос её дрогнул, превратившись из твёрдого обратно в тихий, неуверенный шёпот. — Повезло. Кусок стекла не задел главного.

Она отошла к столу, села на табурет, и только тогда поняла, что у неё трясутся колени. Она посмотрела на свои руки. Они были чистыми — она вымыла их перед процедурой. Но ей казалось, что на них всё ещё осталась кровь. И что-то ещё. Что-то тёплое, светлое, пугающее.

"Ты не умеешь такого, — сказала она себе. — Ты обычный лекарь из больницы у Рыбного ряда. Ты не умеешь зашивать раны силой мысли. Этого не может быть."

Но она знала, что может.

И знала, что если кто-то узнает — настоящие целители, гильдия, стража, — её назовут ведьмой. Или хуже. В Подгорье не любили того, что не могли объяснить.

Элоди спрятала руки под стол и долго сидела так, глядя в одну точку, пока женщина с мальчиком не ушли, рассыпаясь в благодарностях, которые пролетали мимо ушей, как осенние листья.

***

Горм не любил утро после ночной смены.

Он стоял под козырьком стражевой будки у Восточных ворот, щурился на солнце и ждал сменщика, который, как обычно, опаздывал. Голова гудела. Не от похмелья — Горм не пил на смене, никогда, это была его железное правило. Голова гудела от той белой вспышки в таверне, от странного сна, который приснился ему ночью, и от чувства, что он что-то забыл.

Что-то важное.

Он потряс головой, хотел достать флягу с водой, и в этот момент услышал крик.

— Помогите! Помогите, ради всех богов!

Горм сорвался с места раньше, чем успел подумать. Бежал через площадь, расталкивая редких прохожих, свернул в переулок, где торговали углём и дровами, и увидел.

Возле сложенных в поленницу дров стоял возчик — здоровый мужик с красным от натуги лицом. А под дровами был человек. Тяжёлое бревно, сорвавшееся с верхушки поленницы, придавило ему ногу, и бедняга, судя по неестественному изгибу колена, кость уже сломало.

— Тащи! — заорал возчик, упираясь в бревно плечом. — Тащи, помоги, оно тяжёлое!

Горм подскочил, взялся за бревно, рванул.

Бревно было старым, дубовым, сырым от недавних дождей. Такую штуку, чтобы поднять, нужно четверо здоровых мужиков или лошадь. Горм знал это. Он служил в страже двенадцать лет, видел, как такие брёвна давят людей насмерть, и знал, что одному с таким весом не справиться.

Но он рванул.

И бревно поддалось.

Оно не подпрыгнуло, не взлетело в воздух. Оно просто сдвинулось. Медленно, со скрежетом, словно нехотя отпуская свою жертву. Горм тянул, чувствуя, как мышцы спины наливаются тяжестью. Словно в груди у него зажгли печь, и огонь разлился по рукам, по ногам, по позвоночнику.

— Ещё! — кричал возчик. — Ещё чуть-чуть!

Горм рванул в последний раз, и бревно скатилось в сторону, освобождая ногу придавленного. Тот застонал, но сразу замолчал — видимо, от облегчения.

Возчик плюхнулся на землю, тяжело дыша.

— Ты как это сделал? — спросил он, глядя на Горма круглыми глазами. — Там же пудов семь, не меньше. Я думал, всё, конец парню, надо будет ногу резать.

Горм не ответил. Он смотрел на свои руки — большие, грубые, в старых шрамах от ножа и ожогов от факелов. Они не дрожали. Но он чувствовал, как внутри, глубоко под рёбрами, всё ещё пульсирует то странное тепло.

Он подошёл к бревну, упёрся в него ногой, попробовал сдвинуть ещё раз.

Бревно качнулось.

Одной ногой.

— Ты чего? — возчик поднялся, отряхивая штаны. — Хватит уже, парня надо к лекарю.

— Да, — сказал Горм, опуская ногу. — К лекарю.

Он помог придавленному подняться, взвалил его себе на плечо и понёс к больнице у Рыбного ряда. Всю дорогу он молчал, но внутри у него что-то щёлкало, поворачивалось, вставало на место.

"Семь пудов, — думал он. — Я сдвинул семь пудов один. Этого не может быть."

Он нёс человека на плече, чувствуя его вес, а весил тот немало, здоровый мужик, под два пуда, не меньше, — но нёс так легко, словно мешок с мукой.

Когда он вошёл в больницу, его встретила тихая девушка с испуганными глазами — Элоди, кажется, так её звали. Она взглянула на него, на раненого, быстро закивала и указала на кушетку.

— Клади сюда. Что случилось?

— Бревном придавило, — сказал Горм, опуская ношу. — Ногу сломало.

Элоди склонилась над раненым, и Горм заметил, как её пальцы дрогнули, коснувшись ноги. Не от страха. По-другому. Словно она почувствовала что-то, чего не должна была чувствовать.

— Я… сейчас, — сказала она, и голос у неё был странный. — Я сделаю всё, что смогу.

Горм кивнул и вышел. Он шёл по улице, сжимая и разжимая кулаки, и думал о том, что сегодня он сдвинул семь пудов дуба, которые вчера не сдвинул бы и с помощью трёх здоровых стражников.

Он думал о вспышке в таверне. О том, что было после. О том, чего он не помнил.

И о том, что теперь он не знал, кто он такой — Горм, честный стражник, или кто-то другой.

***

Силас проснулся в канаве.

Это было не самое худшее место, где он просыпался после пьянки. Канава была сухой, пахла гнилыми листьями. Силас полежал ещё немного, прикидывая, сколько сейчас времени и где он вообще находится.

Вчера была таверна. «Последний причал». Он пил, кажется, вино, потом ещё что-то, потом была вспышка — он помнил белую, слепящую стену, а потом он, видимо, вышел на улицу и, судя по всему, рухнул в первую попавшуюся канаву.

— Великолепно, — сказал он вслух. — Силас, ты гений. Ты так хорошо показал этой девице Марии, кто здесь главный, что потом спал в грязи.

Он сел, отряхнул камзол — дорогой когда-то, но давно уже заношенный, с вытертыми локтями и пятном от красного вина на лацкане, — и тут же пожалел об этом.

Голова не болела. Совсем. Это было странно, потому что после такого количества вина, которое он влил в себя вчера, голова должна была трещать так, что хоть вешайся.

Вместо головной боли было другое.

Он чувствовал всё.

Каждую каплю воды в канаве. Каждого жука под листом. Каждое дуновение ветра, которое касалось его кожи, но теперь он ощущал не просто ветер, а его направление, силу, то, как он закручивается у земли и уходит вверх, к крышам домов.

Силас поднялся на ноги и чуть не упал.

Движения были слишком быстрыми. Он хотел просто встать, но его тело поднялось так резко, что мир вокруг смазался в цветные полосы. Он моргнул — и моргание заняло у него, как ему показалось, целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше секунды.

— Что за… — прошептал он.

Он медленно, очень медленно, как учили когда-то на уроках фехтования, поднял руку и посмотрел на неё. Пальцы были обычными — бледными, с длинными ногтями, которые он забыл подстричь. Но когда он шевельнул ими, ему показалось, что они двигаются быстрее, чем должны.

Намного быстрее.

Силас огляделся. Он был в незнакомом переулке, недалеко от Рыбного ряда, судя по запаху. Вокруг никого. Он вытащил из ножен шпагу — тонкую, лёгкую, больше для красоты, чем для дела, — и сделал несколько выпадов в воздух.

Обычно это было простое упражнение: выпад, возврат, выпад. Сейчас же его рука двигалась так, что он едва успевал следить за клинком. Шпага мелькала в воздухе, разрезая солнечные лучи, и Силас чувствовал, как каждое движение ложится в мышцы с непривычной лёгкостью, без усилий, без того, чтобы сердце колотилось, как после пробежки.

Он замер, опустил шпагу и рассмеялся.

— Ну надо же, — сказал он, и в голосе его смешались удивление и восторг.

Он убрал шпагу в ножны, одёрнул камзол, попытался придать лицу выражение, подобающее потомку обедневшего, но всё ещё благородного рода Вейнхардов. Получилось плохо — уголки губ всё равно лезли вверх, и глаза блестели настоящим живым интересом.

Он вышел из переулка, оглядел улицу, и в этот момент из дверей больницы у Рыбного ряда вышел здоровенный стражник с лицом человека, который только что увидел привидение.

— Доброе утро, — сказал Силас, проходя мимо. — У вас вид, будто вы бревно подняли одной левой.

Стражник остановился, посмотрел на него тяжёлым взглядом, и Силас вдруг понял, что попал в точку. Он не знал, как он это угадал, просто чувствовал по тому, как стражник сжал кулаки, как напряглись его плечи, как дёрнулась щека.

— Идите мимо, — сказал Горм.

— Непременно, — улыбнулся Силас и пошёл дальше, напевая под нос какой-то старый мотив.

Он не знал, что с ним случилось. Не знал, почему его тело стало быстрее, а чувства острее. Но впервые за долгое время он чувствовал себя не пустым, не ничтожным, не жалким подобием того, кем должен был быть. Он чувствовал себя живым.

И это чувство ему нравилось.

Силас шёл по городу, вдыхал полной грудью воздух, который теперь пах для него сотней разных оттенков, и улыбался прохожим, которые шарахались от его странного, слишком быстрого взгляда.

Впереди было что-то новое. И он собирался это попробовать на вкус.

Глава 2

Гильдия Воров Подгорья не имела вывески. У неё не было парадного входа и таблички с названием. Гильдия была везде и нигде - в подвалах рыбных лавок, в подсобках портных, в углах, где пересекались нужные люди в нужное время.

Лайра выбрала вход через лавку старьёвщика Хенка - человека, который был глух на одно ухо и слеп на оба глаза, если речь шла о лицах. Хенк даже не поднял головы, когда она вошла. Сидел за прилавком, перебирал какие-то ржавые пряжки, и лишь когда Лайра прошла к дальней стене и нажала на неприметный сучок в досках, старик хмыкнул.

— Сдавать или забирать?

— Сдавать, — сказала Лайра.

Хенк кивнул и вернулся к пряжкам.

Лестница вела вниз, в подвал, который пах плесенью и старыми свечами. Здесь, за второй дверью, начиналась гильдия — узкие коридоры, вырубленные в плотном грунте, комнатки, где хранились вещи, ожидающие переоценки, и неприметная дверь в конце, за которой принимали работу.

Лайра прошла по коридору, ни на кого не глядя. Здесь было людно — вечерняя смена только начиналась, мелкие воришки тащили кошельки и подсвечники, кто-то приволок целый ящик с пряностями, судя по запаху. Лайра миновала всех, толкнула дверь в конце.

За столом сидел Берк - пожилой мужчина с лицом, изрезанным шрамами, и спокойными, ничего не выражающими глазами. Он принимал работу уже лет двадцать, и за это время его ни разу не обманули. Не потому, что он был умнее всех, а потому, что тех, кто пытался, больше никогда не видели.

— Лайра, — сказал Берк, даже не глядя на неё. — С чем пришла?

Она выложила на стол свёрток — плотную ткань, внутри которой лежал контракт. Тот самый, который она забрала у сонного клерка прошлой ночью, до того, как зашла в «Последний причал».

Берк развернул, пробежал глазами, кивнул.

— Работа чистая?

— Чистая. Клерк спал, никто не видел.

— Заказчик получит сегодня, — Берк убрал свёрток в ящик стола. — Твоя доля — пять золотых. Заберёшь у казначея.

Лайра кивнула. Пять золотых — немного, но хватит, чтобы закрыть налог в гильдию и остаться с монетами на пару недель жизни.

Она вышла от Берка, направилась к казначею, и в этот момент из бокового коридора показался Кестрел.

Он шёл неспешно, с видом человека, который никуда не торопится, потому что всё равно везде успевает. Увидев Лайру, он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Лайра тоже промолчала. Она не любила Кестрела. Вернее, не доверяла ему. В гильдии были люди, которые зарабатывали тем, что знали больше других, и Кестрел был одним из них. Такие люди опасны, даже когда улыбаются.

Они разминулись в узком коридоре, не проронив ни слова. Лайра чувствовала его взгляд на своей спине, но не обернулась.

Казначей отсчитал монеты — пять золотых, ровно, без лишних вопросов. Лайра сунула их в кошель, затянула шнурок и вышла из гильдии через другой выход — тот, что выводил на Шестую линию, к складам.

На улице она остановилась, привалилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Всё было как обычно. Работа, гильдия, деньги. Никто ничего не заметил, никто ничего не знал.

Она открыла глаза и посмотрела на свою тень на мостовой. Та лежала спокойно, ровно, как и полагается тени.

Лайра выдохнула и пошла прочь.

***

В больнице у Рыбного ряда день тянулся медленно.

Элоди сидела за столом в задней комнате, перебирая корень окопника. Трава была прошлогодней, сухой, ломкой - хороший окопник давно кончился, а нынешний урожай ещё не собрали. Придётся покупать у травницы на Торговой, если, конечно, хватит денег.

Она раскладывала корешки по мешочкам, сортируя: крупные — для настоек, мелкие — для припарок. Работа была скучной, однообразной, но сейчас это было именно то, что нужно. Когда руки заняты, голова не лезет туда, куда не надо.

— Элоди!

Она подняла голову. В дверях стояла Мира, молодая целительница, которая работала в больнице при храме Святого Иоанна. Они были знакомы уже года три — с тех пор, как Мира пришла на стажировку к Марте.

— Пришла проведать, — Мира вошла, оглядела комнату. — Как ты тут одна справляешься?

— Нормально, — сказала Элоди, возвращаясь к корням. — Пациентов немного.

— А травы у тебя совсем плохие, — Мира взяла горсть окопника, покрутила в пальцах, сморщилась. — Я бы на твоём месте новые заказала. У Кейлы на Торговой в этом году хороший сбор.

— Нет денег на Кейлу.

— Ну да, — Мира вздохнула, села на табурет напротив. — Слышала, магистрат опять задержал выплату. Говорят, деньги ушли на укрепление восточной стены.

— Наверное, — равнодушно сказала Элоди.

Она не любила эти разговоры. Мира была добрая, но слишком громкая, слишком уверенная в себе, и каждый раз, когда они встречались, Элоди чувствовала себя маленькой и неумелой. Мира училась у лучших, у неё была лицензия гильдии, её принимали в Верхнем городе. А Элоди просто осталась в больнице, которую когда-то держала Марта, и делала то, что умела.

— Ты вчера в «Последнем причале» была? — спросила Мира.

Элоди замерла. Пальцы сжали корешок окопника.

— Была, — сказала она осторожно.

— Ну и как там? Я давно не заходила, всё некогда.

— Обычно, — Элоди вернулась к сортировке. — Дымно, шумно. Как всегда.

— А я слышала, там какой-то переполох был. Ругались, что ли?

— Не заметила, — Элоди старалась, чтобы голос звучал ровно. — Я ушла рано.

Мира пожала плечами, перевела разговор на другое — на новые мази, на спор с аптекарем о дозировке белены, на то, что храм Святого Иоанна собирается открыть лечебницу для бедных и ей предложили там место. Элоди слушала вполуха, кивала, раскладывала корни.

Когда Мира ушла, она долго сидела неподвижно, глядя на свои руки.

— Обычно, — сказала она. — Дымно, шумно. Как всегда.

Никто не знал. Никто не видел. Кроме неё.

Она сжала пальцы в кулак, разжала. Всё было нормально. Она просто продолжит работать, как работала всегда, и всё будет хорошо.

Элоди взяла следующий мешочек с травами и принялась перебирать.

***

Смена у Горма подходила к концу.

Они с Дорном отпатрулировали Восточную набережную, проверили склады Шестой линии, сделали круг по Низкому рынку, который уже начал затихать. День выдался спокойным — пара пьяных у кабака, мелкая кража, которую уладили на месте. Обычная работа.

— Давай напоследок по Торговой пройдём, — сказал Дорн, зевая. — Там сегодня базарный день, может, чего интересного.

Горм кивнул. Ему было всё равно, куда идти. Главное — чтобы смена кончилась и можно было пойти домой, лечь и не думать.

Не думать о том, что сегодня утром он прошёл маршрут быстрее обычного. Что схватил вора за руку и чуть не сломал её, хотя не хотел. Что теперь, когда он шёл рядом с Дорном, ему приходилось специально сбавлять шаг, чтобы напарник не отставал.

Торговая площадь гудела. Базарный день — это всегда шум, толкотня, крики торговцев и ругань покупателей. Горм с Дорном шли по краю, не вмешиваясь, просто чтобы обозначить присутствие стражи.

— Гляди, — сказал Дорн, кивая в сторону рыбных рядов. — Сейчас начнётся.

У прилавка стояли двое. Один — здоровый мужик в засаленном фартуке, с руками по локоть в чешуе. Второй — тощий, в хорошем, но старом камзоле, с лицом, которое Горму показалось смутно знакомым. Они о чём-то спорили, и голоса уже начинали повышаться.

— Ты мне за тухлятину деньги отдавай обратно! — орал тощий.

— Сама ты тухлятина! — орал торговец. — Рыба свежая, сегодня с утра выловили!

— Да у неё глаза мутные!

— У тебя глаза мутные!

Горм вздохнул. Базарные драки — самое глупое, что есть в этой работе. Но разбираться надо.

Он подошёл ближе, встал между ними.

— В чём дело?

— Он мне рыбу тухлую продал! — тощий ткнул пальцем в прилавок, где лежала рыба действительно не первой свежести.

— Врёт! — торговец побагровел. — Это он мне платить не хочет! Аристократишка хренов!

Горм взял рыбу, понюхал. Запах был терпимый. Не свежий, но и не протухший. Вчерашний улов, не больше.

— Скинь ему половину, — сказал Горм торговцу. — И разойдитесь.

— Да я…

— Скинь, — повторил Горм, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего торговец сдулся.

— Ладно, — буркнул он. — Половину так половину.

Тощий забрал рыбу, сунул деньги, бросил на Горма быстрый взгляд. В глазах мелькнуло что-то — узнавание? — но он ничего не сказал, развернулся и ушёл.

— Знакомый? — спросил Дорн, когда они отошли.

— Нет, — сказал Горм. — Лицо знакомое, но не помню.

Он действительно не помнил. Какое-то лицо из таверны, может быть. Из тех, кто мелькает в толпе, но не запоминается.

Они прошли ещё квартал, и Горм уже расслабился, думая, что смена закончится без происшествий, когда услышал крик.

Крик был не громкий, даже приглушённый, но Горм уловил его — и в этом тоже было что-то новое. Раньше он не слышал так далеко.

Он повернул голову. Крик шёл из переулка между лавкой медника и складом шерсти. Обычный переулок, каких в Подгорье сотни. Но сейчас оттуда пахло… чем-то странным. Не гнилью, не мусором. Чем-то чужим.

— Ты чего? — спросил Дорн.

— Там кто-то кричал, — сказал Горм.

— Не слышал.

Горм прислушался. Тишина.

— Показалось, — сказал он.

Они пошли дальше. Но Горм всё оглядывался на переулок, пока тот не скрылся из виду.

***

Силас Вейнхард гулял по городу.

Он любил гулять вечером, когда солнце садится и Подгорье меняет лицо. Днём это было место, где надо работать, торговать, бегать по делам. Вечером — где можно пить, драться, целоваться в тёмных углах, делать всё, что нельзя делать при свете дня.

Силас не делал ничего из этого. После ситуации с тухлой рыбой на рынке настроения не было совсем. Он просто шёл, смотрел, слушал.

И было что-то странное среди улиц этого города. Он слышал то, чего раньше не слышал. Шаги за три квартала. Разговоры за закрытыми окнами. Скрип половиц под чужими ногами. Это раздражало и завораживало одновременно. Мир стал громче, но в этой громкости была какая-то новая, непонятная красота.

Он свернул с Торговой площади в переулок, который вёл к старым складам. Здесь было тихо и темно — фонари не горели, окна выходили во внутренние дворы. Идеальное место для прогулок, когда хочешь побыть один.

Он шёл медленно, наслаждаясь тишиной, когда учуял его.

Странный запах.

Он ударил в ноздри внезапно. Силас никогда не чувствовал ничего подобного. Запах был тяжёлым, густым, каким-то… неправильным. Не гниль, не химия, не гарь. Что-то другое. Что-то, чему не должно быть места в этом переулке между складами.

Силас остановился. Принюхался.

Запах шёл откуда-то из глубины переулка, от стены, где тусклый свет умирающего дня почти не пробивался. Там, в тени, что-то было.

Он сделал шаг. Второй.

Тени сгущались. Нет, не так. Они шевелились. Не от ветра, не от движения воздуха. Они текли, как вода, собираясь в одном месте, у стены, образуя пятно темноты, которое не должно было там быть.

Силас замер.

Пятно росло. Оно пульсировало, как живое, и из него тянуло тем странным, тяжёлым запахом.

— Эй, — сказал Силас. Голос прозвучал слишком громко в тишине переулка. — Есть кто?

Пятно дёрнулось.

Из него, из самой густой темноты, высунулось что-то. Силас не понял, что именно — рука? лапа? щупальце? — но оно было длинным, серым, покрытым чем-то, что блестело в последних лучах солнца.

Оно двигалось медленно, ощупывая воздух, как слепой.

Силас сделал шаг назад. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги не бежали. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, на то, как эта… вещь… вытягивается из темноты, как пятно растёт, пульсирует, становится больше.

А потом солнце село.

Последний луч упал на стену, на переулок, на это пятно темноты — и пятно схлопнулось. Сжалось. Исчезло.

Серое щупальце дёрнулось, будто от удара, и втянулось обратно.

Тишина.

Силас стоял, глядя на пустую стену. Тени лежали там, где им и полагалось лежать — ровно, спокойно, неподвижно. Запах исчез. В переулке пахло пылью, старой шерстью и мышами. Как всегда.

Он сделал шаг вперёд. Стена была обычной — старой, облупленной, с пятнами сырости. Никаких пятен темноты. Никаких щупалец.

— Мне показалось, — сказал он вслух. Голос дрожал.

Он постоял ещё минуту, прислушиваясь. Ничего.

Силас развернулся и пошёл прочь. Шаг был обычным, не быстрым, не медленным. Он старался не думать о том, что только что видел. Не думать о запахе, о движении.

Он прошёл квартал, другой. Зашёл в таверну, заказал эль. Сделал глоток. Рука не дрожала.

"Мне показалось, — повторил он про себя. — Устал. Перегрелся на солнце. Вот и показалось."

Он допил эль, вышел на улицу. Небо потемнело, зажглись первые фонари. Подгорье готовилось к ночи.

Силас посмотрел в сторону переулка. Там было темно. Обычно темно. Как всегда.

Он пошёл домой.

Но всю дорогу ему казалось, что кто-то смотрит ему в спину. Из темноты. Из той самой темноты, которая теперь казалась ему не просто отсутствием света, а чем-то другим.

Чем-то, что ждёт.

Глава 3

Утро выдалось в Подгорье удивительно тихим.

Лайра шла по Шестой линии, держась теневой стороны. У неё было новое задание - мелкое, скучное, но хорошо оплачиваемое. Кто-то из гильдии перевозчиков хотел знать, кто из его грузчиков ворует пряности. Лайра должна была наблюдать, запоминать и ни во что не вмешиваться.

Она уже нашла место для засады — нишу между двумя складами, где тень падала гуще всего, и уже собиралась встать там, когда услышала запах.

Запах был тяжёлый, сладковатый, с металлической ноткой. Лайра знала этот запах. Кровь. Много крови.

Она замедлила шаг, вытащила нож. Инстинкты кричали: уходи. Но что-то другое, новое, то самое, что проснулось в ней после Вспышки, толкало вперёд. Она свернула в проход между складом и стеной.

Тело лежало лицом вниз. Мужчина, судя по одежде - грузчик или носильщик. Лайра перевернула его ногой, и тут же отдёрнула. Лица не было.

Не то чтобы его содрали или разбили. Его просто не стало. Вмятина, пустота, и в этой пустоте — странные, рваные края, будто плоть растворили чем-то, оставив только кости и клочья кожи.

Лайра смотрела и не могла отвести взгляд. Она видела много мёртвых. Подгорье не место для слабонервных. Но это было не так. Это было неправильно. Не похоже на удар, не похоже на нож, не похоже ни на что, что она знала.

И в этот момент она услышала шаги. Много шагов. Тяжёлых, уверенных. Стража.

Она оказалась в тупике. Выход был только один - мимо тела, навстречу стражникам. Если её увидят здесь, с ножом, над трупом, то объяснять придётся долго. А в гильдии не любят, когда их люди привлекают внимание.

Адреналин ударил в кровь. Сердце заколотилось. И в этот момент Лайра почувствовала, не услышала, не увидела, а именно почувствовала тени вокруг неё.

Они были здесь. Густые, плотные, холодные. Они ждали. Девушка шагнула в тень.

Мир схлопнулся. Звуки стали глухими, как под водой. Запахи исчезли. Лайра чувствовала себя растянутой, размазанной по стене, но при этом собранной, сжатой в точку. Она видела улицу, видела приближающихся стражников, видела собственное тело, которого не было.

Она стала тенью.

Стражники подошли. Их было трое. Впереди - здоровенный мужик с тяжёлым подбородком, которого Лайра узнала. Горм. Тот самый, из таверны.

— Святой Иоанн, — выдохнул один из стражников, молодой, с редкими усиками. — Что с ним случилось?

— Не знаю, — сказал Горм. Он опустился на корточки, осмотрел тело, не трогая. — Кто-нибудь видел?

— Никого, — ответил третий, пожилой, с сединой в усах. — Пусто.

— Оцепите переулок, — Горм поднялся. — Никого не пускать. И приведите лекаря.

Молодой стражник кивнул и убежал.

Лайра смотрела на всё это из тени, не дыша, не двигаясь. Она не знала, как долго сможет здесь оставаться. Чувствовала, как силы уходят, как холод проникает сквозь кожу, как мир начинает расплываться.

Горм обернулся. Посмотрел прямо на неё. Лайра замерла.

Стражник смотрел на стену, на тень, которая была просто тенью. Но Лайра видела, как он что-то пытается разглядеть там, где она находится.

— Странно, — сказал Горм. — Здесь должно быть холоднее.

— Что? — не понял пожилой стражник.

— Ничего, — Горм отвернулся. — Ждём лекаря.

Лайра ждала вместе с ними. Она боялась выйти из тени при них. Боялась, что не сможет выйти вообще.

А потом пришла Элоди.

***

Горм не любил мёртвых.

Он служил в страже двенадцать лет, видел разное - утопленников, зарезанных, забитых до смерти. Но этот был другим. Когда он перевернул тело и увидел лицо, вернее, то, что от него осталось, у него засосало под ложечкой.

— Что это? — спросил Паркер, молодой, бледный, с трясущимися руками.

— Не знаю, — сказал Горм. — Не трогай ничего.

Он оглядел переулок. Узкий, глухой. С одной стороны фасады складов, с другой высокая кирпичная стена. Выход только один. Убийца либо всё ещё здесь, либо ушёл до того, как они пришли. А может он уже давно здесь лежит. Хотя ночью должны были ходить здесь предыдущая смена. Не уж то, они не видели?

Горм прислушался. Слух сегодня был острым, как никогда. Он слышал дыхание Паркера, тяжёлое, испуганное. Слышал, как в соседнем квартале скрипит телега. Слышал, как где-то далеко плачет ребёнок.

Но в переулке было тихо. Слишком тихо.

Он обернулся, посмотрел на стену. Тень от козырька склада падала на старые доски, и Горму показалось… что-то. Не звук, не движение. Просто ощущение, что старые доски теплее, чем должны быть в тени. Солнце ещё не должно было успеть прогреть утренний город.

— Странно, — сказал он. — Здесь должно быть холоднее.

— Что? — спросил Паркер.

— Ничего.

Горм отвернулся. Наваждение. Нервы.

Через десять минут привели лекаря. Молодая женщина в поношенном платье, с испуганными глазами.

— Что случилось? — спросила она, и голос у неё был тихий, неуверенный.

— Посмотри, — сказал Горм, кивнув на тело.

Девушка подошла, опустилась на корточки. Горм видел, как она побледнела, как руки её задрожали, но она взяла себя в руки и начала осмотр. Осторожно, профессионально, как учили.

— Это не нож, — сказала она тихо. — И не зверь.

— А что?

— Не знаю. — Элоди поднялась, вытерла руки о передник. — Края раны… как будто плоть растворили. Или выжгли.

Горм смотрел на неё. Она что-то знала. Он видел это по тому, как она избегала смотреть на него, как кусала губу, как сжимала пальцы.

— Вы что-то скрываете? — спросил он прямо.

Элоди вздрогнула.

— Нет, — сказала она слишком быстро. — Просто… я никогда такого не видела.

Горм хотел спросить ещё, но в этот момент Паркер подал голос:

— Надо сказать капитану. Это не обычное убийство.

— Скажем, — кивнул Горм. — А вы, — он повернулся к Элоди, — никуда не уходите. Может, понадобитесь для показаний.

— Хорошо, — тихо сказала Элоди.

Она отошла к стене, встала там, где тень падала гуще всего, и Горм заметил, как она вздрогнула.

***

Элоди видела много смертей. Марта учила её: не бойся мёртвых, бойся живых, которые их такими сделали. Но этот мертвец был другим.

Когда она коснулась его лица, того, что от него осталось, её пальцы задрожали. Не от страха. От того, что они чувствовали.

Под кожей, в остатках тканей, пульсировало что-то неизвестное. Это было не то же самое, что она чувствовала вчера, когда спасала мальчишку. И сегодня, когда лечила женщину. Здесь это было другим. Тёмным. Холодным. Не от мира сего.

Она постаралась не показывать вида. Осмотрела тело, как учили. Назвала возможные причины — кислота, ожог. Всё, что могло объяснить странные раны без упоминания того, что она чувствовала на самом деле.

Но стражник, Горм, смотрел на неё так, будто видел насквозь.

— Вы что-то скрываете? — спросил он.

Элоди испугалась. Не его — себя. Если она расскажет, что чувствовала, что умеет, её назовут ведьмой. Или хуже. Сожгут. Или запрут и будут ставить опыты.

— Нет, — сказала она. — Просто… я никогда такого не видела.

Он не поверил. Элоди это видела. Но спорить не стал.

Она отошла к стене, встала там, где тень была гуще. Хотела собраться с мыслями, успокоиться. Но когда она коснулась стены, то почувствовала… Кого-то. В тени кто-то был.

Элоди отдёрнула руку, едва не вскрикнув. Посмотрела на стену. Тень как тень. Ничего.

Но её пальцы всё ещё чувствовали присутствие. Кого-то живого. Кого-то, кто тоже был там, в «Последнем причале». Кого-то, кто тоже изменился.

Она не знала, кто это. Не знала, как это возможно. Но знала одно: она не одна.

Элоди сделала шаг назад, пряча руки под передник, чтобы никто не видел, как они дрожат.

***

Силас вернулся в переулок после заката.

Он знал, что это глупо. Знал, что нормальные люди не возвращаются туда, где видели что-то, чего не должно существовать. Но Силас не был нормальным человеком. По крайней мере, теперь.

Он шёл тихо, стараясь не шуметь. Слух обострился до предела, он слышал каждый шорох, каждый вздох крыс под ногами. Зрение тоже работало лучше обычного, даже в темноте он видел очертания стен, ящиков, бочек.

Переулок был пуст.

Силас прошёл до конца, остановился у стены, где видел пятно. Ничего. Обычная кладка, обычная сырость. Он провёл рукой по камням — холодные, шершавые. Ничего необычного.

Он уже собирался уходить, когда услышал звук. Чавканье.

Мокрое, тяжёлое, ритмичное. Оно доносилось откуда-то сверху, с крыши склада.

Силас поднял голову. Там, на краю крыши, в тусклом свете луны, сидела… тварь.

Она была размером с крупную собаку, но не похожа ни на одно животное, которое Силас видел. Тело серое, скользкое, без шерсти. Конечности слишком длинные, сгибающиеся в неестественных местах. И вместо головы комок щупалец, которые двигались постоянно, ощупывая воздух, стены, тело, которое лежало перед ней.

Тело человека.

Силас увидел его, когда тварь приподнялась. Человек был мёртв. Голова свисала с края крыши. Лицо, вернее, то, что от него осталось, было вмято, разъедено, превращено в пустоту.

Тварь кормилась. Она опускала щупальца в лицо мёртвого, и плоть под ними растворялась, исчезала, оставляя только кости. Чавканье, которое слышал Силас, было звуком этого пожирания.

Силас стоял, не в силах пошевелиться. Страх сковал тело, но где-то глубоко, под страхом, пульсировало другое чувство. Любопытство. И злость.

Тварь подняла голову — вернее, комок щупалец — и замерла. Она почуяла его.

Силас выдохнул. Медленно, очень медленно потянулся к шпаге. Она была лёгкой, почти игрушечной, но другого оружия у него не было.

Тварь развернулась, откинув своё лакомство на середину переулка. Щупальца расправились, потянулись к нему, и Силас увидел, как в центре этого комка открывается что-то. Пасть? Глаз? Чёрное, глубокое, пульсирующее.

— Ну давай, — прошептал он, вытаскивая шпагу. — Попробуй.

Тварь прыгнула.

Силас даже не успел подумать. Тело среагировало само. Он шагнул в сторону — быстрее, чем когда-либо в жизни, — и шпага описала дугу, разрезая воздух.

Он целился в щупальца, но попал по телу. Лезвие вошло в плоть, но не так, как должно было. Не с хрустом и сопротивлением, а мягко, будто в масло. Тварь взвизгнула, тонко, противно, и отдёрнулась.

Силас не ждал. Он ударил снова, и снова, и снова, не давая ей опомниться. Движения были быстрыми, точными, такими, какими он никогда не владел раньше.

Тварь отступила к краю крыши. Щупальца бились в агонии, оставляя на стенах тёмные, дымящиеся следы. Силас занёс шпагу для последнего удара, но тварь вдруг сжалась, свернулась в комок и исчезла.

Прямо в воздухе. Без следа.

Силас опустил шпагу. Дышал тяжело, но не потому, что устал. Адреналин всё ещё кипел в крови.

Он посмотрел на тело. Мёртвый человек лежал, глядя пустым местом в небо. Тварь успела съесть половину лица.

— Прости, — сказал Силас тихо и перевернул его на живот. — Я не успел.

Он знал, что надо уходить. Стражники придут, найдут тело, будут искать свидетелей. А он не хотел отвечать на вопросы, на которые не знал ответов.

Силас сунул шпагу в ножны и пошёл прочь. Но в конце переулка остановился. Обернулся.

Там, на крыше, никого не было. Только появившееся луна, старые доски. А на земле всё также лежало тело человека, которого он не смог спасти.

Силас ушёл. Но всю дорогу до дома он чувствовал на себе взгляд неизвестной ему твари, с которой ему пришлось столкнуться.

Он сжал рукоять шпаги и ускорил шаг.

Глава 4

Лайра не должна была возвращаться.

Задание было не закончено, грузчики, воровавшие пряности, так и остались ненайденными. Но она не могла думать о работе. Не могла думать ни о чем, кроме лица, которого не было, и тени, которая стала её убежищем.

Она вернулась в переулок ближе к вечеру.

Солнце клонилось к закату, тени вытягивались, ложились на мостовую длинными пальцами. Место, где утром лежало тело, было пусто. Стража убрала труп, но на булыжниках ещё темнело пятно - не кровь, что-то другое, въевшееся в камень, как кислота.

Лайра прошла до конца переулка, осмотрела стены. Ничего. Обычная кладка, обычная сырость.

Но её тень под ногами вела себя странно. Она не отставала, не опережала - она тянулась куда-то вверх, к крыше склада, будто там было что-то, что притягивало её.

Лайра подняла голову. Крыша как крыша. Старые доски, ржавый флюгер, следы птиц.

— Что ты там видишь? — спросила она шёпотом, обращаясь к тени.

Тень не ответила. Но Лайра чувствовала: что-то там было. Или будет.

Она уже собиралась поискать лестницу, чтобы забраться наверх, когда услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые.

Лайра скользнула в нишу между складом и стеной, замерла.

В переулок вошёл Горм.

***

Горм сказал напарникам, что пойдёт домой. Вместо этого он вернулся в переулок.

Смена давно кончилась, капитан забрал рапорт, тело увезли в морг. Дело закрыли до утра. Но Горм не мог уйти. Не мог забыть, как выглядело это лицо, вернее, то, что от него осталось. И ещё то странное ощущение у стены, где тень была теплее, чем должна быть.

Он прошёл по переулку, осматривая каждый камень, каждую щель. Стражники, которые были здесь утром, ничего не нашли. Но Горм знал: что-то упустили. Он чувствовал это нутром, тем новым, странным чутьём, которое проснулось после таверны.

Он остановился у стены, где утром ему показалось, что доски слишком тёплые. Приложил ладонь.

Камень был холодным. Но под ладонью, глубоко, пульсировало что-то. Слабое, едва уловимое, как второй слой реальности.

Горм отдёрнул руку.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросил голос за спиной.

Он резко обернулся, рука потянулась к дубине. В конце переулка стояла девушка. Молодая, в поношенном платье, с испуганными глазами. Лекарь. Та самая, которую он вызывал утром.

— Что Вы здесь делаете? — спросил Горм, не убирая руку с оружия.

— Я… — она запнулась, отвела взгляд. — Я хотела проверить кое-что.

— Проверить что?

— Свои ощущения, — тихо сказала Элоди.

Она смотрела не на него. Она смотрела на стену, на то место, где Горм только что держал руку. И в её глазах было любопытство.

***

Элоди шла за стражником от самой больницы.

Она не планировала этого. Просто, когда Горм ушёл, а она осталась у стены, чувствуя чужое присутствие в тени, в ней что-то щёлкнуло. Она должна была понять. Должна была узнать, кто ещё был там, в «Последнем причале». Кто ещё изменился.

Она ждала, пока стемнеет. Ждала, пока стража уйдёт с поста. А потом пошла в переулок.

И нашла там не того, кого ожидала.

— Вы тоже чувствуете? — спросила она, глядя, как Горм отдёргивает руку от стены.

Стражник обернулся. В его глазах мелькнуло что-то: удивление, подозрение, страх.

— Что вы здесь делаете? — повторил он, не отвечая на вопрос.

— Я… — она запнулась, отвела взгляд. — Я хотела проверить кое-что.

— Проверить что?

— Свои ощущения, — тихо сказала Элоди.

Она смотрела не на него. Она смотрела на стену, на то место, где Горм только что держал руку. И в её глазах было любопытство.

Элоди на мгновение замялась. Она не хотела говорить. Не этому человеку, который мог арестовать её, запереть, сжечь. Но она вспомнила лицо мертвеца, то, что от него осталось, и поняла, что молчать больше нельзя.

— Тогда в таверне была вспышка, — сказала она тихо. — Белый свет. Вы его видели?

Горм молчал. Но Элоди видела, как напряглись его плечи, как сжались пальцы на рукояти дубины.

— Видели, — сказала она. — Я знаю. И после этого… Вы изменились. Правда же?

— Откуда вы…

— Я тоже изменилась, — перебила Элоди. — Я могу лечить. Не травами, не иглами. Просто… руками. Светом, который идёт изнутри.

Горм смотрел на неё долго, тяжело. Потом медленно убрал руку с дубины.

— Что Вы здесь ищете? — спросил он.

— Не знаю, — призналась Элоди. — Того, кто был там. В тени. Утром, когда я осматривала тело, я чувствовала кого-то. Кто-то был рядом. Кто-то из таверны.

Горм нахмурился.

— Я никого не видел.

— Я тоже, — сказала Элоди. — Но я чувствовала. И, скорее всего, Вы тоже это чувствовали. И я хочу знать, кто это.

Они стояли друг напротив друга, и в переулке было тихо. Слишком тихо.

А потом из тени вышел голос:

— Ну что ж, добрый вечер.

***

Лайра наблюдала за ними из ниши, не решаясь выйти.

Она слышала каждое слово. И чем дольше слушала, тем яснее понимала: они такие же. Тоже были там. Тоже изменились. Тоже ничего не понимают.

Она вышла из тени, когда Элоди сказала про "кого-то, кто был там". Не потому, что доверяла им. А потому, что прятаться дольше было глупо.

— Ну что ж, добрый вечер, — сказала Лайра, выходя на свет.

Горм и Элоди обернулись. Стражник снова схватился за дубину. Лекарь охнула и отступила на шаг.

— Ты? — Горм всмотрелся в её лицо. — Я тебя знаю. Ты была в таверне.

— Была, — сказала Лайра. Она не двигалась, держалась на расстоянии, руки держала на виду, чтобы не провоцировать. — Как и вы.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Горм. Голос жёсткий, профессиональный.

— То же, что и вы. Пытаюсь понять, что случилось.

— Ты пряталась в тени, — сказала Элоди тихо. Глаза у неё были широкие, испуганные, но в них горело любопытство. — Я чувствовала тебя. Ты можешь… становиться тенью?

Лайра не ответила. Она не хотела говорить о своих способностях. Не им. Не сейчас.

— Я нашла тело, — сказала она вместо ответа. — Утром. До того, как пришла стража. Я хотела понять, что его убило.

— И что? — спросил Горм. — Поняла?

— Нет. Но я знаю, где искать.

Она кивнула вверх, на крышу склада.

Горм и Элоди подняли головы. На крыше ничего не было — только старые доски, ржавый флюгер, сгущающиеся сумерки.

— Там? — переспросил Горм. — Что там?

— Не знаю, — сказала Лайра. — Но моя тень туда тянется.

Она посмотрела на свою тень под ногами. Та дрожала, пульсировала, вытягиваясь к стене, к крыше, к чему-то, что было там, наверху.

Лайра почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Что-то там есть, — сказала она. — Или будет.

— Надо проверить, — сказал Горм.

— Надо найти лестницу, — сказала Лайра.

— Я знаю, где, — сказал Горм. — Там, за углом, пожарный выход. Пойдём?

Лайра колебалась. Она не доверяла стражнику. Не доверяла никому. Но она чувствовала, что если сейчас уйдёт, то никогда не узнает правду. А любопытство было сильнее страха.

— Пойдём, — сказала она.

Они уже повернулись к выходу из переулка, когда из темноты раздался голос:

— А меня с собой не возьмёте?

***

Силас следил за ними от самого Рыбного ряда.

Он заметил девушку-лекаря, когда она вышла из больницы и пошла куда-то, не оглядываясь. Потом увидел стражника того самого, который разнимал его с торговцем рыбой, и понял, что они направляются в одно место. То самое место.

Он шёл за ними на расстоянии, слушая каждое слово. Слух теперь был отличный, и он слышал всё: про вспышку, про способности, про крышу, на которую собрались залезть все присутствующие.

На ту самую крышу, где тварь ужинала прошлой ночью.

Когда в переулке появилась третья, та, что пряталась в тени, Силас понял: пора выходить.

— А меня с собой не возьмёте? — сказал он, выходя из темноты.

Все трое обернулись. Стражник снова схватился за дубину. Девушка-лекарь вскрикнула. А третья, та, что вышла из тени, сузила глаза и чуть заметно сместилась, принимая боевую стойку.

— Спокойно, — сказал Силас, поднимая пустые руки. — Я без оружия. Почти.

Шпага висела на поясе, но он не касался её.

— Ты кто? — спросил стражник.

— Силас Вейнхард, — представился он с лёгким поклоном. — Тот самый, которому вы помогли с тухлой рыбой сегодня утром, за что Вам, конечно же, моя благодарность. А то при каждом удобном случае обмануть хотят эти торговцы.

— Ты следил за нами? — спросила девушка-лекарь.

— Следил, — признался Силас. — А вы, я смотрю, тоже не просто так гуляете. Тени, способности, мёртвые тела… Интересная компания собирается.

— Откуда ты знаешь про тело? — спросила третья, та, что пряталась в тени. Голос холодный, острый.

— Видел, — сказал Силас. — Прошлой ночью. Здесь, на этой крыше. Ту тварь, которая его убила.

Наступила тишина.

— Тварь? — переспросил Горм. — Какую тварь?

— Не знаю, как назвать, — сказал Силас, и впервые в голосе его не было шутливости. — Серое, скользкое, с щупальцами. Оно ело его лицо. Я пытался убить, но оно исчезло. Прямо в воздухе.

— Исчезло? — спросила Элоди.

— Растворилось. Как дым. — Силас посмотрел на крышу. — Но оно вернётся. Я чувствую.

— Откуда ты знаешь? — спросила Лайра.

— Потому что я тоже изменился, — сказал Силас. — После таверны. Я стал быстрее. Сильнее. И я чувствую их. Тварей. Они где-то рядом.

Он посмотрел на каждого из них по очереди. Стражник: сильный, медлительный, но с цепким взглядом. Лекарь: тихая, испуганная, но с руками, которые, наверное, могут не только лечить. И та, что прячется в тенях: опасная, холодная, расчётливая.

— Мы все изменились, — сказал Силас. — И мы все здесь. Вопрос: что будем делать?

— Найдём лестницу, — сказал Горм. — И посмотрим, что там, наверху.

— Я знаю, что там, — сказал Силас. — Там...

Он не договорил.

Потому что в этот момент все четверо почувствовали это одновременно. Холод. Глубокий, пронизывающий, идущий изнутри, из самой тьмы.

Лайра первая подняла голову.

На крыше, на том самом месте, где вчера была тварь, воздух дрожал. Он пульсировал, сгущался, становясь плотным, почти осязаемым. И из этой дрожи, из этого сгустка тьмы, проступали очертания.

Два силуэта. Они были похожи на того, кого видел Силас. Серые, скользкие, с длинными конечностями и комками щупалец вместо голов. Но эти были крупнее. И их было двое.

Они не двигались. Просто стояли на краю крыши, глядя вниз, на четверых людей в переулке. И в том месте, где у них должны были быть глаза, пульсировала глубокая, бездонная тьма.

— Назад, — сказал Горм, вытаскивая дубину. — Медленно, не делайте резких движений.

— Это они, — прошептал Силас. — Те самые.

— Вижу, — сказала Лайра.

Её рука уже сжимала нож. Но она видела: против этих тварей нож, как иголка против медведя.

Твари сделали шаг вперёд. Одна, потом вторая. Их щупальца шевелились, ощупывая воздух, и Лайра чувствовала, как её собственная тень под ногами сжимается, сворачивается, будто пытается спрятаться.

— Что будем делать? — спросила Элоди. Голос её дрожал, но она не бежала.

Горм переглянулся с Лайрой. Лайра — с Силасом. Силас — с Элоди.

Четверо. Один переулок. Две твари на крыше.

— А у нас есть выбор? — сказал Горм.

Твари прыгнули.

Глава 5

Твари прыгнули.

Лайра видела, как они оттолкнулись от края крыши - синхронно, будто две части одного механизма. Их серые, скользкие тела на мгновение замерли в воздухе, распластав длинные конечности, и в этом застывшем мгновении Лайра успела отметить каждую деталь: неестественные пропорции, слишком длинные пальцы, сросшиеся в подобие перепончатых лап, комки щупалец, которые пульсировали и извивались, как спутанные змеи.

А потом они рухнули в переулок.

Первая тварь приземлилась прямо между Лайрой и Гормом, и от её удара булыжники мостовой треснули. Вторая оказалась ближе к выходу из переулка, отрезая путь к отступлению. Щупальца расправились веером, ощупывая стены, землю, воздух. Лайра увидела, как одно из них скользнуло по стене склада, оставляя за собой тёмный, дымящийся след - доска под ним зашипела, будто её коснулись раскалённым железом.

— Назад! — заорал Горм, но его голос утонул в визге, который издали твари.

Это был не звук в привычном смысле. Это была волна — плотная, осязаемая, проникающая сквозь уши прямо в череп. Лайра почувствовала, как её зубы заныли, а в глазах потемнело на долю секунды. Элоди вскрикнула и схватилась за голову, оседая к стене.

— А они громкие, — сказал Силас, и в голосе его, несмотря на дрожь, всё ещё звучала та самая шутливая нотка. — Никто не предупредил, что нужно заткнуть уши.

— Заткнись! — рявкнула Лайра.

Она уже двигалась. Не к твари — к Элоди. Лекарь была самым слабым звеном, и если она потеряет сознание или, хуже того, попадёт в лапы этим тварям, то шансов не будет ни у кого. Лайра схватила девушку за плечо, рывком поставила на ноги и толкнула к нише между складом и стеной, где тень лежала гуще всего.

— Сиди здесь! — приказала Лайра. — И не высовывайся!

— Но я могу…

— Сиди! — Лайра уже развернулась обратно, выхватывая нож.

Первая тварь, та, что приземлилась между ними, сделала шаг вперёд. Её щупальца вытянулись, и Лайра увидела, как на их концах раскрываются маленькие, круглые пасти — с рядами тонких, игольчатых зубов, которые двигались независимо друг от друга, перемалывая воздух.

Горм ударил первым. Дубина вошла в тело твари с глухим, мокрым звуком.

Горм вложил в удар всю новую, странную силу, которая проснулась в нём после таверны. Обычный человек таким ударом сломал бы рёбра, проломил череп, отправил бы противника в нокаут с одного раза. Тварь даже не пошатнулась.

Она развернулась к нему с пугающей плавностью, и одно из щупалец хлестнуло по руке, в которой он держал дубину. Горм успел отдёрнуть, но кончик щупальца всё равно задел предплечье. Рукав куртки мгновенно прогорел до кожи, и Горм почувствовал острую, жгучую боль — будто ему приложили к руке раскалённую кочергу.

— Чёрт! — выдохнул он, отступая.

Он посмотрел на руку. Кожа под прожжённым рукавом была красной, мокрой, с пузырями. Но кости были целы. И мышцы работали.

— Осторожнее с этими штуками! — крикнул он. — Они жгутся!

— Догадалась! — донёсся голос Лайры откуда-то слева.

Горм краем глаза увидел, как она скользнула вдоль стены, держась в тени, и ударила вторую тварь, которая стояла у выхода из переулка. Её нож вошёл в бок твари, и та взвизгнула тем самым противным, ультразвуковым визгом, от которого у Горма заныли зубы.

— Работает! — крикнула Лайра. — Их можно резать!

— Сам знаю! — огрызнулся Горм.

Он снова поднял дубину. Первая тварь, оправившись от удара, двинулась на него. Щупальца расправились веером, закрывая весь переулок, и Горм понял: если она ударит ими одновременно, ему некуда будет уклоняться.

Он отступил на шаг, выискивая брешь в обороне. Ни одной. Тварь была быстрой, слишком быстрой для своего размера, и её щупальца двигались с такой скоростью, что Горм едва успевал за ними следить.

— Ты бы не стоял на месте! — крикнула Лайра из темноты.

— Я не стою! — рявкнул Горм. — Я оцениваю обстановку!

— Оценивай быстрее!

Он шагнул вперёд, уходя от щупальца, которое хлестнуло по тому месту, где он только что стоял, и ударил дубиной снизу вверх в то место, где у нормального существа должна была быть челюсть. Удар пришёлся в основание щупальцевого комка, и тварь дёрнулась, теряя равновесие.

Горм занёс дубину для второго удара, но в этот момент вторая тварь, которую атаковала Лайра, отшвырнула воровку к стене и развернулась к нему. Теперь их было две.

Удар был сильнее, чем Лайра ожидала.

Она ударилась спиной о стену склада, и воздух вышибло из лёгких. На мгновение мир расплылся, превратившись в пятна света и тени. Она слышала, как Горм кричит что-то, как Элоди вскрикивает, как Силас ругается, но слова не складывались в смысл.

Лайра выпрямилась, прижимаясь спиной к стене. Нож всё ещё был в руке - узкое, острое лезвие, которое только что вошло в плоть твари и не сломалось. Значит, работает. Значит, их можно убивать.

Она посмотрела на вторую тварь. Та повернулась к Горму, и Лайра увидела её спину — серую, скользкую, с хребтом, который выступал наружу, как у дохлой рыбы.

— Эй! — крикнула она. — Тварь! Я здесь!

Тварь не обернулась. Она шла на Горма, который уже едва сдерживал первую.

— Она тебя не слышит, — сказал Силас, появляясь рядом с Лайрой так внезапно, что она вздрогнула. — Или не считает угрозой. Ты её только поцарапала.

— Я её ранила, — процедила Лайра.

— О, конечно, — Силас вытащил шпагу, и лезвие блеснуло в свете уличного фонаря. — Но, может быть, в следующий раз стоит бить не в бок, а в то, что у неё вместо головы?

— Я не спрашивала совета!

— А я не спрашивал разрешения дать его!

Силас шагнул вперёд, и Лайра увидела, как он движется. Это было неправильно. Человек не может двигаться так быстро. Его шпага мелькнула в воздухе, и кончик лезвия вошёл прямо в основание щупальцевого комка второй твари — туда, куда Горм только что бил дубиной.

Тварь взвизгнула, развернулась, и одно из щупалец хлестнуло по Силасу. Он ушёл от удара, но не до конца - край щупальца задел плечо, и тонкая ткань камзола вспыхнула, обнажая покрасневшую кожу.

— Ай, — сказал Силас, отступая. — Это было невежливо.

— Если ты такой умный, — крикнула Лайра, выходя из-за его спины, — то знай: эти твари чувствуют движение! Не стой на месте!

— Спасибо, мой генерал! — Силас сделал выпад, заставив тварь отступить. — Без вас я бы не догадался!

Лайра не ответила. Она скользнула в тень, чувствуя, как та принимает её, обволакивает, делает невидимой. Теперь она двигалась вдоль стены, обходя тварь с другой стороны, туда, где тень падала гуще всего.

Горм тем временем наконец достал первую тварь.

Он ударил её дубиной по щупальцам, и те сжались, защищая тело. Второй удар пришёлся в бок, третий - в то, что можно было назвать плечом. Тварь шаталась, теряя равновесие, но не падала. Её раны дымились, из них сочилась тёмная, густая жидкость, но она продолжала двигаться.

— Она не умирает! — крикнул Горм.

— Всё умирает! — отозвался Силас, отбиваясь от второй твари. — Просто нужно быть настойчивее!

Лайра видела это из тени. Видела, как Горм и Силас пытаются сдерживать двух тварей, как им не хватает слаженности, как они мешают друг другу. Горм замахивался дубиной широко, с размахом, и Силасу приходилось отскакивать, чтобы не попасть под удар. Силас двигался слишком быстро, и Горм не успевал прикрыть его после выпадов.

Лайра вышла из тени за спиной второй твари, вложила нож в левую руку - правую всё ещё саднило после удара о стену - и ударила.

Лезвие вошло глубоко, в самое основание щупальцевого комка, туда, где плоть была мягче, тоньше. Тварь дёрнулась, развернулась, и одно из щупалец хлестнуло по Лайре, но она уже снова была в тени, ускользнув от удара за мгновение до того, как он должен был её настичь.

— Хороший удар! — крикнул Силас, не оборачиваясь.

Тварь взвизгнула, пошатнулась, и Силас, не теряя времени, сделал выпад, быстрый, точный, смертельный. Его шпага вошла прямо в центр щупальцевого комка, и тварь замерла. На секунду.

А потом её тело начало меняться. Кожа пошла рябью, будто под ней закипела вода. Щупальца вздулись, лопнули, и из них хлынула тёмная, дымящаяся жидкость. Тварь издала последний звук, что-то похожее на вздох, и осела на мостовую, превращаясь в лужу серой, разлагающейся плоти.

— Одна, — выдохнул Силас.

— Осталась вторая, — сказал Горм.

***

Элоди сидела в нише, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела, как они сражаются.

Она должна была помочь. Она знала, что должна. Но что она могла сделать? У неё не было оружия, не было силы, не было скорости. Только руки, которые умели лечить. И странный свет, который иногда вырывался из них, когда она касалась раненых.

Элоди видела, как Лайра скользит в тенях, как Горм размахивает дубиной, как Силас, этот шутливый, болтливый аристократ, двигается быстрее, чем должен двигаться любой человек. И она чувствовала себя бесполезной. Лишней. Той, кого пришлось прятать, потому что она не могла сражаться.

Первая тварь умерла. Элоди видела, как она разложилась, превратилась в серую слизь, и запах гнили ударил в нос, заставив зажмуриться.

А потом она открыла глаза и увидела, что вторая тварь идёт не на Горма и не на Силаса.

Она идёт на неё.

— Элоди! — крикнул кто-то. Кажется, Лайра.

Элоди вскочила. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле, и она знала, что не успеет убежать. Тварь была слишком близко. Её щупальца тянулись к ней, раскрывая свои круглые, зубастые пасти, и Элоди видела, как в глубине этих пастей пульсирует что-то чёрное, живое, голодное.

Она подняла руки. Не знала зачем. Может быть, чтобы защититься. Может быть, чтобы умереть с достоинством. Но когда щупальце коснулось её плеча, и боль пронзила кожу, из её ладоней вырвался свет.

Это было не то, что она чувствовала раньше. Не слабое тепло, не пульсация под пальцами. Это была вспышка, яркая, слепящая, белая, которая ударила прямо в тварь, отбросив её назад, к противоположной стене.

Тварь зашипела. Её кожа дымилась там, куда попал свет, и Элоди видела, как плоть плавится, стекает с костей, как щупальца скручиваются, сохнут, превращаются в пепел.

— Элоди! — снова крикнул кто-то.

А потом чьи-то руки схватили её за плечи и оттащили вглубь ниши. Элоди обернулась — рядом был Горм. Он тяжело дышал, лицо покрыто потом и копотью, но глаза смотрели спокойно, уверенно.

— Ты как? — спросил он.

— Я… — Элоди посмотрела на свои руки. Они были чистыми. Но кончики пальцев всё ещё светились — слабо, едва заметно, будто под кожей горели маленькие лампы.

— Ты её ранила, — сказал Горм. — Хорошо.

— Я не хотела, — прошептала Элоди. — Я просто испугалась.

— Это помогло, — сказал Горм. — Оставайся здесь.

Он развернулся и пошёл на тварь, которая, шатаясь, поднималась с земли. Элоди видела, как Лайра вынырнула из тени и ударила тварь сбоку, как Силас зашёл с другой стороны, и все трое — стражник, воровка, аристократ — обрушились на неё одновременно.

Тварь попыталась сопротивляться, но после вспышки она была слабой. Её щупальца двигались медленно, неуверенно, и Горм отбивал их дубиной, как ветки. Лайра вонзала нож снова и снова, расширяя раны. А Силас, самый быстрый из них, бил шпагой в те места, где плоть была тоньше всего.

Элоди видела, как они мешают друг другу. Горм замахнулся слишком широко, и Силасу пришлось отскочить, едва не попав под дубину. Лайра ударила в тот момент, когда Силас уже целился в ту же точку, и их оружие едва не столкнулось.

— Давайте слаженнее! — крикнул Силас.

— Не учи меня! — рявкнула Лайра.

— Тогда не лезь под руку!

— Я не лезу! Это ты лезешь!

— Заткнитесь оба! — рявкнул Горм, обрушивая дубину на щупальца твари. — Бейте!

Они ударили вместе. Горм - в основание щупальцевого комка, Лайра - в бок, Силас - в то место, где у нормального существа была шея. Тварь замерла на мгновение, а потом её тело начало распадаться так же, как и первой. Кожа пошла рябью, щупальца лопнули, и через несколько секунд на мостовой осталась только лужа серой, дымящейся слизи.

Тишина.

Лайра опустила нож. Рука дрожала, но она заставила её замереть.

Горм опёрся на дубину, тяжело дыша. Его рука, обожжённая щупальцем, пульсировала болью, но он старался не показывать вида.

Силас убрал шпагу в ножны, одёрнул камзол обгоревший, грязный, в каких-то тёмных пятнах.

— Ну, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, — это было… поучительно.

Лайра посмотрела на лужу серой слизи, которая ещё дымилась на булыжниках. Потом перевела взгляд на Элоди. Лекарь стояла в нише, прижимая руки к груди. Кончики её пальцев всё ещё слабо светились.

— Ты как? — спросила Лайра.

— Я… нормально, — сказала Элоди. Голос дрожал, но она улыбнулась. — Кажется, я тоже могу кое-что.

— Видели, — сказал Силас. — Ослепительное зрелище, если честно.

Горм подошёл к Элоди, посмотрел на её плечо — там, где щупальце коснулось её, ткань платья прогорела, и на коже остался красный, влажный след.

— Тебе нужно обработать рану, — сказал он. — Они ядовитые.

— Я знаю, — тихо сказала Элоди. — Я чувствую.

Она подняла руку, положила ладонь на плечо, и через несколько секунд боль утихла, а кожа начала затягиваться.

— Полезная штука, — заметил Силас. — Может, и мне так?

Пока Элоди обрабатывала ожоги остальным, Лайра отошла к стене, где тень лежала гуще всего, и привалилась спиной к холодным доскам. Всё тело болело, но она старалась не думать об этом. В голове крутилось одно и то же: они сделали это. Вчетвером. Против двух тварей. И они выжили.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Горм повернулся к ней.

— О чём?

— О том, что случилось. О том, что будет дальше. О том, что мы будем делать, когда они вернутся.

— Если вернутся, — сказал Силас.

— Когда, — повторила Лайра. — Ты сам сказал: они вернутся. И их будет больше.

В переулке повисла тишина. Четверо смотрели друг на друга — стражник, воровка, аристократ и лекарь. Четверо, которых ещё вчера ничего не связывало. Четверо, которые сегодня едва не убили друг друга, пытаясь убить монстров.

— Есть одно место, — сказал Горм. — Моя казарма. Там можно поговорить спокойно.

— В казарме? — переспросила Лайра. — Ты шутишь?

— Казарма старая, на окраине. Там никого нет по ночам. И есть где посидеть.

— Я знаю место лучше, — сказала Лайра. — Моя каморка над конюшней. Чёрный ход, никто не увидит.

— Уютно звучит, — заметил Силас.

— Не для тебя, — отрезала Лайра. — Но выбора нет.

Она посмотрела на Элоди. Девушка всё ещё прижимала руку к плечу, но взгляд у неё был спокойнее, чем раньше.

— Ты идёшь? — спросила Лайра.

Элоди кивнула.

— Хорошо, — сказала Лайра. Она отлепилась от стены, пошла к выходу из переулка, но на полпути остановилась. Обернулась. — И ещё. То, что мы здесь сделали… никому ни слова. Никто не должен знать. Ни о тварях, ни о нас. Понятно?

— Понятно, — сказал Горм.

— Как скажете, мой генерал, — усмехнулся Силас.

Лайра посмотрела на него тяжёлым взглядом.

— Ещё одно слово, и я спрячу тебя в тени так глубоко, что ты не найдёшь дороги обратно.

Силас поднял руки в примирительном жесте.

— Молчу.

Лайра развернулась и пошла. Остальные двинулись за ней через три квартала, мимо спящих складов, мимо тёмных окон, мимо фонарей, которые тускло горели на углах.

Никто из них не оглядывался назад. Никто из них не знал, что они увидят завтра. Но сейчас, в эту минуту, они были живы. И это было главное.

Глава 6

Лайра вела их через Подгорье так, как вела бы за собой добычу, бесшумно, быстро, держась теневой стороны. Она знала этот район как свои пять пальцев: каждую подворотню, каждый чёрный ход, каждую крышу, с которой можно было спрыгнуть в соседний переулок, если за тобой погоня.

Сейчас погони не было. Но привычка есть привычка.

— Мы скоро придём? — спросил Силас, когда они свернули в пятый по счёту переулок. — Мои туфли не предназначены для таких прогулок.

— Можешь остаться здесь, — не оборачиваясь, бросила Лайра.

— О, нет, что вы. Я просто интересуюсь.

Горм шёл молча, поглядывая по сторонам.

Элоди шла позади всех, то и дело оглядываясь, будто ожидала, что из темноты снова кто-то выпрыгнет. Но переулки были пусты. Подгорье спало.

Они вышли к конюшням на Шестой линии - старым, покосившимся строениям, которые пахли сеном, лошадиным потом и дешёвым табаком. Лайра поднялась по скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж, толкнула дверь, и через секунду из темноты донёсся звук зажжённой спички. В проёме замерцал тусклый свет свечи.

— Заходите, — сказала она.

Помещение было маленьким, которое Лайра называла каморкой, и это слово подходило идеально. Комната в половину обычной, с низким потолком, из которого торчали балки, и окном, выходящим во внутренний двор. В углу стояла узкая кровать, застеленная серым одеялом, рядом - стол, на котором сейчас горела свеча, и два табурета. Ещё один табурет стоял у двери, заменяя, видимо, стул для гостей.

На стенах не было ничего. Ни картин, ни ковров, ни даже гвоздя, на который можно было бы повесить плащ. Всё было голым, функциональным, чужим. Только в углу, на полу, лежал свёрток - одежда, видимо, или что-то ещё, что Лайра не успела убрать.

— Уютно, — сказал Силас, оглядываясь. — Аскетично, но уютно.

— Садись, — сказала Лайра, кивая на табурет у двери. Сама она села на край кровати, оставив два табурета у стола Горму и Элоди.

Элоди села, сложив руки на коленях. Горм опустился на табурет, и тот жалобно скрипнул под его весом. Силас остался стоять, прислонившись к косяку, и Лайра не стала его приглашать второй раз.

В комнате было тихо. Свеча горела ровно, отбрасывая тени на стены, и Лайра смотрела на эти тени, на то, как они дрожат, как перетекают друг в друга, и чувствовала, как её собственная тень под ногами пульсирует в такт сердцу.

— Нам нужно познакомиться, — сказал Горм, нарушая тишину. — По-настоящему.

— Хорошая мысль, — кивнул Силас. — Я, например, до сих пор не знаю имён своих компаньонов. Не считая того, что ты стражник, ты — лекарь, а ты, — он посмотрел на Лайру, — а собственно, кто ты?

— Лайра, — сказала она коротко. — Просто Лайра.

— Горм, — кивнул стражник.

— Элоди, — тихо сказала девушка.

— Силас Вейнхард, — представился он с лёгким поклоном. — Бывший аристократ, ныне просто бездельник, который, к своему удивлению, быстро махает шпагой.

— Ты говорил, что видел тварь прошлой ночью, — сказала Лайра. — Расскажи.

Силас перестал улыбаться. Он посмотрел на неё, потом на остальных, и в его глазах впервые за весь вечер появилось что-то серьёзное.

— Я шёл домой после рынка. Зашёл в переулок между складами, там, где мы сегодня были. За день до убийства я видел пятно темноты на стене. Оно шевелилось. Но потом исчезло. А на следующий там появилось это… — он помолчал, подбирая слова. — Я не знаю, как это назвать. Оно было серым, скользким, с щупальцами. Оно ело человека. Того самого, которого вы нашли утром.

— Ты пытался его убить? — спросил Горм.

— Пытался. Ранил. Оно исчезло. Я думал, что убил. Но сегодня оно вернулось. И привело друга.

— Они приходят только ночью, — сказала Лайра. — Днём, получается, их никто не видел.

— Может, им нужна темнота, — предположила Элоди. — Отсутствие света.

Все посмотрели на неё. Она смутилась, отвела взгляд, но продолжила:

— Я просто подумала… Солнце садилось, и тварь появилась. А когда мы её убили, было уже совсем темно. Может, они боятся света? Или не могут появляться, когда светло?

— Исчезать они тоже начали, когда солнце село? — спросил Горм у Силаса.

— Нет, — покачал головой тот. — Когда я ранил первую тварь, солнце уже зашло. Она исчезла не потому, что стало темно. Она исчезла, потому что я её ранил. Или потому, что решила уйти. Или потому, что не могла больше здесь оставаться.

— Мы ранили вторую достаточно сильно, и она распалась, — сказала Лайра. — Не исчезла, а распалась. Превратилась в слизь. Значит, их можно убивать.

— Можно, — согласился Силас. — Но тяжело. И они не дураки. Они атакуют вместе, заходят с разных сторон, отрезают путь к отступлению.

— Как сегодня, — кивнул Горм.

— Как сегодня, — подтвердил Силас.

В комнате снова стало тихо. Лайра смотрела на тени, которые танцевали на стенах, и думала о том, что сказал Силас. Твари появляются ближе к ночи. Их можно убить, но для этого нужно быть быстрее, сильнее, умнее. Нужно знать, куда бить.

Они ничего не знали.

— У нас есть вопросы, — сказала Лайра. — Много вопросов. Что это за твари? Откуда они взялись? Почему они здесь? И почему мы можем их теперь то, что не могли до этого?

— Потому что мы были в таверне, — сказал Горм. — Когда тот артефакт разбился.

— Тот артефакт, который принесли рудокопы, — кивнула Лайра. — Они нашли его в шахте. В старой шахте, где до этого был обвал.

— Ты запомнила, о чём они говорили? — спросил Силас.

— Они говорили, что нашли его в глухом штреке, — Лайра прикрыла глаза, вспоминая. — После обвала. Один из них, Гарт, хотел продать его алхимикам или учёным. Другой говорил, что от него глаза болят и надо выкинуть. Потом Гарт швырнул сферу об стол, и она разбилась.

— И началась вспышка, — сказал Горм. — Белый свет. А когда он кончился, я… изменился.

— Мы все изменились, — тихо сказала Элоди.

Она посмотрела на свои руки. Кончики пальцев больше не светились, но она всё ещё чувствовала под кожей то тёплое, пульсирующее, что проснулось в ней после таверны.

— Значит, дело в артефакте, — сказал Силас. — Он что-то сделал с нами. И, видимо, не только с нами.

— Твари появились не из-за нас, — сказала Лайра. — Они появились из-за артефакта. Или вместе с ним.

— Или его разрушение что-то открыло, — добавил Горм. — Какую-то дверь.

— И теперь твари выходят из этой двери, — закончила Лайра. — А мы стали теми, кто может их остановить.

— Или стать их обедом, если не будем осторожны, — сказал Силас. — Хотя ночь же, значит ужином.

Лайра встала с кровати, подошла к окну, выглянула во двор. Там было темно и тихо. Конюх, который жил внизу, давно спал, лошади в стойлах не фыркали. Обычная ночь в Подгорье. Но теперь она знала, что за этой обычной темнотой может скрываться что угодно.

— Нам нужно найти этих рудокопов, — сказала она, оборачиваясь.

Горм нахмурился.

— Зачем?

— Чтобы узнать, где они нашли артефакт. Если мы поймём, откуда он взялся, мы сможем понять, что произошло. И может быть, поймём, как это остановить.

— Остановить? — переспросил Силас. — А вы уверены, что это нужно останавливать?

— Ты видел, что они делают с людьми, — сказал Горм. Голос его был тяжёлым. — Тот человек. Тот, которого мы нашли утром. Это мог быть кто угодно. Кто-то из нас.

— Я не говорю, что это хорошо, — Силас поднял руки. — Я говорю: мы не знаем, что это. Может быть, эти твари - случайность. Может быть, они вылезли из дыры, которая сама закроется. А может быть, это только начало.

— Поэтому нам и нужно узнать, — сказала Лайра. — Чем раньше мы поймём, что происходит, тем больше у нас шансов выжить.

— И защитить других, — тихо добавила Элоди.

Все посмотрели на неё. Она покраснела, но не отвела взгляда.

— Я лекарь, — сказала она. — Я видела, что эти твари делают с людьми. Если они будут появляться снова, будет больше жертв. Мы должны… мы должны что-то сделать.

— Мы сделаем, — сказал Горм. — Но для начала нужно найти тех рудокопов. Ты знаешь, как их найти? — спросил он у Лайры.

Лайра задумалась. В Подгорье было много мест, где собирались рудокопы - дешёвые таверны, ночлежки, рынки, где можно было наняться на разовую работу. Но искать их вслепую, всё равно что иголку в стоге сена.

— Я знаю одного человека, — сказала она. — Он торгует инструментом для шахт. Если кто и знает, где сейчас рудокопы, то он.

— Тогда завтра идём к нему, — сказал Горм.

— Я пойду одна, — сказала Лайра. — Вы будете только привлекать внимание.

— Ну да, — сказал Силас. — Судя по одежде после сегодняшнего, нам стоит привести себя в порядок.

Он развёл руками, показывая свой заношенный камзол, вытертые локти, пятно от вина на лацкане. Горм посмотрел на него, потом на свою стражную куртку, которую не сменил после смены.

— Тогда давай так, — сказал Горм. — Ты идёшь к своему торговцу, узнаёшь, где эти рудокопы. А мы ждём здесь.

— Здесь? — Силас оглядел каморку. — Втроём? В этой комнате?

— А к себе по домам пойти не хотите? — недоуменно произнесла Лайра. — Как получу информацию, так и Вам дам знать.

Силас опустился на единственный свободный табурет, и комната сразу стала казаться ещё меньше. Горм стоял у стены, прислонившись плечом к балке. Элоди сидела на краю кровати, рядом с Лайрой. Четверо в тесной каморке, над конюшней, в Подгорье, которое никогда не спало по-настоящему.

— Есть ещё один вопрос, — сказал Силас. — Что мы будем делать, когда найдём этих рудокопов?

— Спросим, где они нашли артефакт, — сказал Горм.

— А если они не захотят говорить?

— Заплатим, — сказала Лайра.

— А если не захотят брать деньги?

— Рудокопы не захотят брать деньги? — задала вопрос Лайра, и в её голосе прозвучало что-то такое, от чего Силас решил больше не уточнять.

— Ладно, — сказал он. — Завтра так завтра. А сейчас… у кого-нибудь есть что-нибудь выпить? Я после всего этого ужасно хочу пить.

— У меня только вода, — сказала Лайра.

— Вода — это прекрасно, — Силас попытался улыбнуться. — Вода - источник жизни. Я слышал, все лекари это говорят.

Он посмотрел на Элоди. Та смутилась, но кивнула.

— Вода полезна, — тихо сказала она.

— Вот видите, — Силас развёл руками. — Научный факт.

Лайра вздохнула, поднялась, достала из-под кровати глиняный кувшин и четыре кружки. Разлила воду, протянула каждому. Горм взял свою, кивнул. Элоди приняла, поблагодарив. Силас поднял кружку, будто тост.

— За нас, — сказал он. — За то, что мы живы. И за завтрашний день. Что бы он ни принёс.

Он отпил. Лайра тоже сделала глоток, глядя на тени, которые танцевали на стенах.

Глава 7

Утро выдалось серым, промозглым, таким, когда не поймёшь, то ли дождь собирается, то ли туман просто решил задержаться подольше. Лайра любила такие дни. В них было много теней.

Она вышла из каморки, когда конюх уже кормил лошадей. Старик глянул на неё из-под лохматой брови, хмыкнул, но ничего не сказал. Лайра платила ему вовремя и не задавала вопросов — за это он платил ей тем же.

Торговец инструментом, которого она искала, держал лавку на Низком рынке, у самого спуска к набережной. Звали его Кобб. Не тот Кобб, старик с больными суставами, который ходил к Элоди, а другой — коренастый, с руками в вечных шрамах и пальцами, искривлёнными многолетней работой с молотом и киркой.

Лайра знала его уже года три. Кобб не задавал лишних вопросов, принимал оплату без торга и иногда, если был в хорошем настроении, давал полезные сведения. Профессиональная деформация: человек, который продаёт инструмент тем, кто копает землю, всегда знает больше, чем говорит.

Лавка уже работала. Кобб сидел за прилавком, перебирая какие-то железки, и даже не поднял головы, когда Лайра вошла.

— Ранняя ты сегодня, — сказал он.

— Дела, — Лайра подошла к прилавку, провела пальцем по стопке кирок, выстроенных у стены. — Нужны кое-какая информация.

Кобб хмыкнул, отложил железки, наконец поднял глаза.

— Информация — товар дорогой.

— За хорошие заплачу.

— Что интересует?

— Рудокопы. Двое. Один — Гарт, коренастый, с руками в ожогах и шрамах, в возрасте такой. Второй — помоложе, но повыше. Работали на закрытом серебряном руднике в горах. Неделю назад были в городе. Мне нужно знать, где они сейчас.

Кобб помолчал. Потом потянулся под прилавок, достал глиняную кружку, отхлебнул, поморщился — видно, вода была несвежей.

— Гарт, говоришь? С руками в шрамах?

— Знаешь его?

— Знаю, — Кобб поставил кружку, почесал щетинистый подбородок. — Работал он на том руднике, работал. А потом ушёл оттуда. Теперь вот ищет, куда пристроиться. Слышал, он с напарником своим вроде как нашли что-то в старой выработке. Продать хотели, да что-то не срослось.

— Где их искать? — спросила Лайра.

— Гарт сейчас на Шестой линии ночует, у вдовы Шмидт. Снимает угол. А напарник его… — Кобб задумался. — Тот, говорят, в таверне «Три молота» ошивается. У них там свои посиделки, бывшие рудокопы собираются.

— «Три молота» на Торговой?

— Он самый. Только вряд ли ты его там днём найдёшь. Вечером приходи, когда смена у грузчиков кончается.

Лайра кивнула, отсчитала несколько монет, положила на прилавок.

— За информацию, — сказала она.

Кобб забрал деньги, спрятал в карман, даже не глядя, сколько там.

— Ты это… — сказал он, когда она уже повернулась к выходу. — Осторожнее там. С этими рудокопами. Говорят, после того, что они нашли, у Гарта голова не в порядке. Сам не свой ходит.

— В каком смысле?

— Да кто ж его знает, — Кобб пожал плечами. — Может, от отчаяния. Работы нет, денег нет, а он уже не молод. Или то, что они там нашли, ему в голову ударило. Говорит, глаза у него болят, свет мерещится. Глупости, в общем.

Лайра ничего не сказала.

Она вышла на улицу, и туман тут же обволок её, спрятал от редких прохожих. Лайра задержалась на мгновение, прислушиваясь к себе. Тень под ногами лежала спокойно, не дёргалась, не тянулась никуда.

Хорошо.

Она пошла прочь, но не домой. Нужно было заглянуть в «Три молота», прикинуть обстановку, понять, кто там бывает и когда. А вечером — возвращаться.

На углу Торговой она столкнулась с Доббом. Мелкий воришка вынырнул из переулка, едва не налетев на неё, и шарахнулся в сторону, когда узнал.

— Лайра! А я тебя вчера искал. Задание-то?

— Потом, — сказала она. — Есть дела поважнее.

— Но платёж в гильдию…

— Я заплатила. Не дёргайся.

Добб хотел что-то сказать, но Лайра уже ушла, оставив его стоять посреди улицы с открытым ртом.

Она чувствовала его взгляд на своей спине, но не обернулась. Пусть думает что хочет. Главное — чтобы не лез.

***

Казарма встретила Горма запахом варёной капусты и мокрых портянок. Дорн уже был на месте — сидел на лавке, переобувался, и, увидев напарника, сразу нахмурился.

— Ты где пропадал? Я после смены тебя искал.

— Дела были, — сказал Горм, проходя к своей койке.

— Дела? — Дорн поднялся, пошёл за ним. — Какие дела, Горм? Ты вчера с нами труп нашёл, потом сказал, что идёшь домой, а сам…

— А сам что?

— А сам пропал. Я к тебе заходил. Дома тебя не было.

Горм остановился, повернулся к напарнику. Дорн смотрел на него с подозрением — не злым, скорее озабоченным. Они работали вместе три года, и Дорн привык, что Горм всегда с ним честен, всегда скажет, что да как, даст совет. А сейчас будто он сам не свой.

— Я ходил проверить кое-что, — сказал Горм.

— Проверить что? — Дорн понизил голос, оглянулся на других стражников, которые сидели за общим столом, делая вид, что не слушают. — То тело? Горм, капитан сказал передать дело в утреннюю смену. Не наше это.

— Знаю.

— Так зачем ты туда ходил?

Горм молчал. Он не мог сказать правду. Дорн не поверит. Или поверит, но это ещё хуже.

— Просто хотел посмотреть, — сказал Горм. — Место осмотреть. Может, чего упустили.

— Упустили? — Дорн вздохнул, покачал головой. — Там ничего не было, Горм. Пустой переулок. И тело… — он помолчал, понизил голос ещё больше. — Я такое в первый раз видел. Ты видел? Чтобы лицо вот так… будто его кислотой выели?

— Видел.

— И что это, по-твоему?

— Не знаю, — сказал Горм. — Может, животное какое. Дикое. Из лесу вышло.

— В городе? — Дорн усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Чтобы животное лицо человеку съело? Не слышал о таких.

— Я тоже, — сказал Горм. — Но других объяснений нет.

Он начал развязывать куртку, показывая, что разговор окончен. Дорн понял, вздохнул, отошёл к своей койке.

— Ладно, — сказал он. — Твоё дело. Только ты это… осторожнее. Не ходи один по таким местам. Если там правда что-то водится…

— Я осторожен, — сказал Горм.

Он снял куртку, повесил на спинку койки, и в этот момент Дорн заметил рукав — там, где вчера щупальце твари прожгло ткань.

— Это что? — спросил Дорн, подходя ближе. — Ты что, с огнём баловался?

— Да масло горючее, — быстро сказал Горм. — На складе, где проверял бочки. Одна подтекала.

— И ты мне ничего не сказал? — Дорн нахмурился. — Руку-то не обожгло?

— Нет, — Горм убрал руку, надел куртку обратно. — Успел отдёрнуть.

— Ну смотри, — Дорн, кажется, поверил. — А то к лекарю сходи, если что. Вон, та девчонка из больницы у Рыбного ряда, говорят, неплохо лечит. Хоть и без лицензии.

Горм кивнул, ничего не ответил. Он думал о том, что Элоди уже вылечила его — быстро, безболезненно, почти незаметно. И о том, что никто об этом не должен знать.

За обедом к нему подсел Паркер, молодой, с редкими усиками, тот самый, который был с ними в переулке.

— Горм, — сказал он, оглядываясь, — я вчера то место осматривал. Ну, после того как вы ушли.

— Зачем? — спросил Горм, не поднимая головы от миски.

— Просто… странно там было. На крыше, над тем переулком. Я поднялся, посмотрел. Там следы какие-то. Будто что-то тяжёлое волочили. И доски прожжены. В одном месте прямо дыра, и края оплавленные.

Горм поднял голову. Паркер смотрел на него с испугом и любопытством одновременно.

— Что это может быть? — спросил молодой стражник.

— Не знаю, — сказал Горм. — Доложи капитану.

— Доложил, — Паркер кивнул. — Он сказал, что это, наверное, контрабандисты что-то жгли. Или алхимики. Велел не лезть.

— Тогда не лезь, — сказал Горм.

— А ты? — спросил Паркер. — Ты же туда вернулся вчера. Я видел.

Горм замер. Паркер смотрел на него, и в его глазах была надежда. Надежда, что старший товарищ скажет: всё в порядке, ничего странного нет, просто показалось.

— Я вернулся, — сказал Горм. — Проверить, не пропустили ли мы чего.

— И как?

— Ничего. Пусто.

Паркер выдохнул, и Горм увидел, как с плеч молодого стражника свалилась какая-то тяжесть.

— Ну и хорошо, — сказал Паркер. — А то я думал…

— Не думай, — сказал Горм. — Ешь давай. Сегодня смена длинная.

Паркер кивнул, вернулся к еде. Горм смотрел в свою миску, но аппетита не было.

***

Элоди вернулась в больницу под утро, когда небо уже начало сереть.

Она не спала всю ночь, но усталости не чувствовала, только странную, пульсирующую бодрость, которая, наверное, была тем самым светом, что жил теперь под её кожей.

Она вошла через чёрный ход, переоделась, вымыла руки. На столе остались вчерашние травы: корень окопника, который она так и не разобрала до конца. Элоди села, взяла корень, принялась перебирать, но руки дрожали.

Она снова увидела лицо того человека. Пустота там, где должны были быть глаза, нос, рот. И холод. Тот холод, который она почувствовала, когда коснулась его.

А потом - тепло. Когда она вылечила Горма. И свет, который вырвался из её рук и ударил в тварь, отбросил её, сжёг.

Элоди сжала пальцы, заставила их успокоиться.

— Не думай, — сказала она себе. — Просто работай.

Она взяла следующий корень, принялась очищать его от сухой коры, стараясь думать только о том, что делает. Большой корень — для настойки. Мелкий — для припарки. Так учила Марта. Так делала всегда.

В полдень пришла Мира.

Элоди услышала её шаги за квартал — новый слух, обострившийся после таверны, — и успела подготовиться. Спрятала руки под стол, убрала светящиеся кончики пальцев в карман передника.

— Элоди! — Мира влетела в комнату, раскрасневшаяся, запыхавшаяся. — Ты не поверишь, что случилось!

— Что? — спросила Элоди, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Вчера на Складах за Торговой площадью нашли мёртвого! Такой ужас, говорят, лица нет, будто кислотой облили!

— Я знаю, — сказала Элоди. — Меня вызывали. Осмотреть.

Мира округлила глаза.

— Тебя? Но ты же… ты же не…

— Они попросили, — сказала Элоди. — Я просто посмотрела.

— И что это было? — Мира придвинулась ближе, понизила голос. — Говорят, стража не знает, что думать. Может, зверь какой? Или алхимики сбежавшие?

— Не знаю, — сказала Элоди. — Я не поняла.

Она опустила глаза, делая вид, что сосредоточена на травах. Мира смотрела на неё с любопытством, и Элоди чувствовала этот взгляд — цепкий, оценивающий.

— Ты странная сегодня, — сказала Мира. — Бледная. Не спала?

— Плохо спала, — призналась Элоди.

— Из-за того тела?

— Наверное.

Мира помолчала, потом положила руку ей на плечо.

— Ты не бери в голову, — сказала она. — Мало ли что в городе творится. Это не твоя забота. Ты лекарь, а не стражник.

— Знаю, — сказала Элоди.

— А я к тебе вот зачем, — Мира села на табурет, вытащила из сумки свёрток. — Принесла травы. У меня остались лишние, а тебе, я вижу, не хватает.

Она развернула свёрток — там был корень окопника, свежий, крепкий, не то что прошлогодний хлам, который перебирала Элоди.

— Я не могу это взять, — сказала Элоди. — У меня нет денег…

— Это подарок, — Мира улыбнулась. — Считай, что я просто помогаю коллеге.

— Спасибо, — Элоди взяла корень, повертела в пальцах. Он пах землёй и свежестью.

— Вот и хорошо, — Мира встала. — Я побежала, у меня ещё пациенты. Ты это… не болей. И не думай о плохом.

— Не буду, — сказала Элоди.

Мира ушла, и Элоди осталась одна. Она смотрела на корень окопника, который держала в руках, и чувствовала, как свет внутри неё пульсирует, успокаивается, затихает.

Она отложила корень, взяла следующий. Руки больше не дрожали.

***

Силас вернулся в свою комнату, когда солнце уже поднялось.

Он вошёл через чёрный ход, стараясь не шуметь, но жена сапожника, которая возилась на кухне, всё равно его услышала. Высунулась в коридор, посмотрела на него с подозрением.

— Господин Вейнхард, — сказала она. — Вы где пропадали всю ночь?

— Гулял, мадам, — Силас улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Ночь была прекрасна. Луна, звёзды, романтика.

— В вашем возрасте уже не гуляют по ночам, — проворчала женщина, но в голосе её не было злости. Скорее привычное ворчание.

— В моём возрасте, мадам, только и остаётся, что гулять, — сказал Силас. — Работать я не умею, жениться не на ком, пить — надоело. Остались только прогулки.

— И шпага, — заметила женщина, кивая на ножны.

— И шпага, — согласился Силас. — Для защиты от собак.

Женщина хмыкнула, покачала головой, скрылась на кухне. Силас поднялся к себе, закрыл дверь, прислонился к косяку.

Комната встретила его запахом пыли и старой бумаги. На столе лежали какие-то счета — давно просроченные, неоплаченные, — и пустая бутылка из-под вина, которую он забыл убрать.

Силас подошёл к окну, выглянул во двор. Внизу жена сапожника развешивала бельё, что-то бормоча себе под нос. Обычный день. Обычная жизнь.

А он только что сражался с монстрами.

Силас усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Ни крови, ни грязи. Элоди позаботилась об этом, коснулась пальцами, и всё прошло: и царапины, и ожоги, и усталость.

— Полезная девушка, — сказал он вслух. — Жаль, что она лекарь, а не алхимик. Из неё бы получилась отличная фабрика по производству эликсиров молодости.

Он отошёл от окна, начал раздеваться. Камзол был безнадёжно испорчен — пятна, ожоги, какие-то тёмные разводы, которые не отстираются. Силас снял его, бросил на стул. Рубашка тоже была грязной, но её ещё можно было спасти.

— Нужно будет зайти к портному, — сказал он. — Если, конечно, у меня остались деньги на портного.

Он задумался. Денег было мало. Очень мало. Последние монеты он спустил на ту самую тухлую рыбу, которую потом чуть не всучил ему торговец. А сегодня ему предстояло жить на то, что осталось.

— Может, продать шпагу? — спросил он своё отражение в мутном окне. Отражение не ответило.

Силас вздохнул. Шпагу он не продаст. Это всё, что осталось от отца. И сейчас она ещё и пригодилась — оказалось, что быстротой и умением фехтовать можно не только на дуэлях щеголять, но и монстров убивать.

Он усмехнулся этой мысли. Кто бы мог подумать, что уроки фехтования, которые он прогуливал через раз, спасут ему жизнь.

В дверь постучали.

Силас накинул рубашку, подошёл, открыл. На пороге стояла жена сапожника, держа в руках тарелку с кашей и кружку молока.

— Вы не ели, — сказала она, протягивая тарелку. — Ешьте.

— Мадам, я не могу принять…

— Ешьте, — повторила она твёрдо. — А то ходите тут, шпагой машете, а есть нечего. Стыдно.

Силас взял тарелку, поклонился.

— Вы ангел, мадам. Настоящий ангел во плоти.

— Ангел в плоти — это уже перебор, — проворчала женщина, но уголки губ дрогнули. — Ешьте давайте. И спать ложитесь. Вам в вашем возрасте по ночам гулять вредно. А то совсем бледный стоите.

Она ушла. Силас сел на кровать, поставил тарелку на колени, взял ложку. Каша была горячей, густой, с кусочками сала. Обычная еда для простых людей. Но сейчас она казалась ему вкуснее любого банкета в Верхнем городе.

Он ел и думал о том, что сказала Лайра. Рудокопы. Артефакт. Шахта. Если они найдут этих людей, может быть, поймут, что происходит. И может быть, поймут, как это остановить.

А может быть, не поймут.

Силас доел кашу, допил молоко, поставил тарелку на стол. Потом лёг на кровать, закрыл глаза.

Сон пришёл сразу — тяжёлый, без сновидений. Но перед тем, как провалиться в темноту, он подумал: "интересно, а эти твари видят сны?"

Он не знал. Но надеялся, что сегодня ночью ему не придётся это выяснять.

Глава 8

Вечер опустился на Подгорье раньше обычного — туман, который висел над городом весь день, сгустился к закату, превратив узкие улочки в лабиринт серых теней. Лайра любила такие вечера. Тени были её стихией.

Она шла к «Трём молотам», держась самых тёмных мест, там, где уличные фонари не горели, а свет из окон не доставал до мостовой. Её тень под ногами вела себя спокойно — скользила следом, повторяла движения, не пыталась вырваться вперёд или свернуть куда-то сама. За день Лайра научилась контролировать её. Или ей только казалось, что научилась.

Переулок, в который она свернула, был пуст. Глухая стена склада с одной стороны, забор с другой, в конце тупик и старая, давно не используемая дверь, заколоченная досками. Лайра почти прошла его, когда услышала звук.

Шорох. Мокрый, скользкий, какой бывает, когда что-то тяжёлое волочат по сырому камню.

Она остановилась. Нож оказался в руке раньше, чем она успела подумать. Инстинкт. Тот самый, который спас ей жизнь не один десяток раз.

Звук повторился. Теперь она поняла, откуда он идёт — сверху, с крыши склада.

Лайра медленно подняла голову. Эх, опять...

Тварь сидела на краю крыши, свесив вниз длинные, неестественно тонкие конечности. Она была меньше тех, с которыми они сражались прошлой ночью — размером с крупную кошку, не больше. Тело серое, скользкое, покрытое какой-то слизью, которая блестела в тусклом свете уличного фонаря. Щупальца — короткие, всего четыре, — шевелились у неё вместо рта, ощупывая воздух, стены, черепицу.

Тварь смотрела на Лайру.

Не глазами — у неё их не было. Но она смотрела. Лайра чувствовала этот взгляд — тяжёлый, голодный, изучающий.

— Маленькая, — сказала она вслух. — И одна.

Тварь дёрнулась. Её щупальца расправились, и из глубины, оттуда, где у неё должна была быть глотка, донёсся звук — тонкий, пронзительный, похожий на писк летучей мыши, только в сотню раз громче. Лайра поморщилась, но не отступила.

— Давай, — сказала она. — Попробуй.

Тварь прыгнула.

Она двигалась быстрее, чем Лайра ожидала. Намного быстрее. В одно мгновение она была на крыше, в следующее — уже в воздухе, щупальца вытянулись вперёд, раскрывая маленькие круглые пасти с рядами игольчатых зубов.

Лайра шагнула в тень.

Мир схлопнулся, растянулся, потерял цвет и звук. Она стала частью стены, частью темноты, частью того, что не имеет формы и веса. Тварь пронеслась сквозь то место, где она только что стояла, врезалась в противоположную стену и, взвизгнув, отскочила, оставляя на досках дымящийся след.

Лайра вышла из тени у неё за спиной.

Нож вошёл в тело твари там, где у нормального существа должна быть шея. Лезвие погрузилось мягко, почти без сопротивления, и тварь забилась, зашипела, щупальца хлестнули в стороны, пытаясь достать её, но Лайра уже снова была в тени.

Она вышла с другой стороны, ударила снова. Потом ещё раз. Тварь извивалась, теряла равновесие, её движения становились медленнее, неувереннее. Серая слизь, которая покрывала её тело, стала гуще, темнее, потекла на мостовую, оставляя дымящиеся лужи.

— Ты не первая, — сказала Лайра, выходя из тени прямо перед ней. — И не последняя.

Она ударила в последний раз — в основание щупалец, туда, где бил Силас прошлой ночью. Тварь замерла на мгновение, а потом её тело начало распадаться — кожа пошла рябью, щупальца вздулись, лопнули, и через несколько секунд на мостовой осталась только лужа серой, дымящейся слизи.

Лайра вытерла нож о стену, спрятала в ножны. Дышала ровно, сердце билось спокойно.

— Одна, — сказала она. — Справилась.

Она пошла дальше, к «Трём молотам», и тень под ногами лежала спокойно, как и прежде.

***

Горм возвращался домой поздно. Смена закончилась, Дорн ушёл в кабак, Паркер — к матери. Горм не хотел ни в кабак, ни к матери, никуда, где нужно было разговаривать, объяснять, отвечать на вопросы.

Он шёл по набережной, там, где склады стояли вплотную друг к другу, а между ними и водой оставалась только узкая полоса мостовой, которую никто не патрулировал и не освещал. Здесь было темно. Здесь было тихо. Здесь никто не задавал вопросов.

Он услышал плеск воды. Не рыбы — слишком тяжело, слишком громко. Горм остановился, посмотрел на реку. Вода была чёрной, маслянистой, отражала редкие звёзды, пробившиеся сквозь тучи.

Плеск повторился. Теперь ближе.

Горм вытащил дубину. Огляделся. Никого. Но как только Горм решил, что ему показалось, тварь вылезла из реки.

Она была похожа на тех, которых они видели в переулке, но меньше. И другая. Тело — вытянутое, гибкое, покрытое чешуёй, которая блестела в темноте, как мокрая рыба. Конечности — короткие, с перепонками, больше похожие на ласты. Щупалец не было — вместо них, на плоской, приплюснутой голове, зияла круглая пасть, усаженная рядами зубов, которые вращались независимо друг от друга, как жернова.

Тварь выбралась на мостовую, оставляя за собой мокрый, скользкий след. Она была размером с небольшую собаку, но двигалась тяжело, неуклюже — видимо, на суше ей было не так удобно, как в воде.

— Ну и гадость, — сказал Горм.

Тварь развернулась к нему. Пасть раскрылась шире, и оттуда донёсся звук — низкий, утробный, похожий на рёв, только приглушённый, будто под водой.

Она бросилась на него.

Горм ударил дубиной, не глядя. Удар пришёлся в бок твари, и та отлетела к стене, но тут же вскочила, будто ничего не случилось. Чешуя у неё была крепкой, дубина скользнула по ней, не причинив вреда.

— Понятно, — сказал Горм. — Надо тебя бить по голове.

Тварь бросилась снова. На этот раз Горм не стал бить — он шагнул вперёд, перехватил дубину двумя руками и, когда тварь прыгнула, встретил её ударом снизу вверх, прямо в пасть.

Дубина вошла в глотку твари, и та захрипела, забилась, царапая когтями дерево. Горм держал её, чувствуя, как мышцы напрягаются, как та странная сила, что проснулась в нём после таверны, течёт по рукам, делая их железными.

— Сдохни, — сказал он.

Он рванул дубину вверх, разрывая пасть твари, и та, наконец, затихла. Тело её дёрнулось несколько раз, потом начало распадаться — чешуя потемнела, свернулась, плоть превратилась в ту самую серую слизь, которая уже стала привычной.

Горм отступил, вытирая дубину о стену. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Он посмотрел на свои ладони, сжал, разжал.

— Справился, — сказал он себе. — Справился.

Он пошёл домой, но на полпути остановился. Повернул обратно, к больнице у Рыбного ряда. Не потому, что ему нужна была помощь. Просто хотел убедиться, что с Элоди всё в порядке.

Он не знал, почему это было важно. Но это было важно.

***

Элоди закрыла больницу позже обычного. Последний пациент ушёл только к ночи, и она осталась одна, перебирая травы, раскладывая настойки, делая то, что всегда помогало ей успокоиться.

Но сегодня не помогало.

Она всё время думала о вчерашнем. О свете, который вырвался из её рук. О том, как он ударил в тварь, отбросил её, сжёг. О том, что теперь она умеет не только лечить.

Элоди посмотрела на свои руки. Кончики пальцев светились — слабо, едва заметно, но в темноте больницы это было видно отчётливо. Она сжала их в кулак, разжала. Свет погас.

— Просто работай, — сказала она себе. — Просто делай своё дело.

Она уже собралась запирать дверь, когда услышала звук. Тихий, скребущий, будто кто-то царапал стену снаружи. Элоди замерла. Сердце заколотилось быстрее.

Звук повторился. Теперь ближе.

Она подошла к окну, выглянула во двор. Там было темно, только луна пробивалась сквозь тучи, отбрасывая бледные, призрачные тени на мостовую. И в этих тенях что-то двигалось.

Элоди отступила от окна, но было поздно. Тварь уже заметила её.

Она была маленькой — размером с крысу, не больше. Серое, скользкое тело, короткие лапки с длинными, цепкими пальцами, и вместо головы — комок тонких, извивающихся щупалец, которые тянулись к ней сквозь стекло.

Тварь ударила в окно.

Стекло треснуло, но не разбилось. Элоди отскочила к столу, хватаясь за что попало. Рука наткнулась на склянку с настойкой — пустырник, для успокоения. Бесполезно.

Тварь ударила снова. Стекло разлетелось, и она влетела в комнату, приземлившись прямо на стол. Склянки покатились, разбились, тёмная жидкость разлилась по дереву.

Элоди отступила к стене, выставив перед собой руки. Не заслоняясь — просто так, инстинктивно. Тварь прыгнула.

Свет вырвался из её ладоней раньше, чем она успела подумать.

Он был ярче, чем вчера — ослепительный, белый, жгучий. Он ударил в тварь, и та завизжала — тонко, пронзительно, — отлетела к противоположной стене, оставляя на досках дымящийся след.

Элоди смотрела на свои руки. Они горели. Не в переносном смысле — буквально. Но не огнём, а ярким свечением. Свет пульсировал под кожей, вырывался из кончиков пальцев, струился по ладоням, и она не могла его остановить.

Тварь поднялась. Она была ранена — щупальца обгорели, тело покрылось ожогами, но она всё ещё двигалась. Медленно, неуверенно, но двигалась.

— Не подходи, — прошептала Элоди.

Тварь не слушала. Она сделала шаг, второй, готовясь к прыжку.

Элоди закрыла глаза и выбросила руки вперёд.

Свет вырвался из неё — не из ладоней, из всего тела. Он заполнил комнату, ослепил, сжёг темноту, и Элоди услышала, как тварь закричала, как её тело начало распадаться, превращаться в пепел.

А потом наступила тишина.

Элоди открыла глаза. Комната была пуста. На полу, там, где только что была тварь, лежала кучка серого пепла, который уже растворялся в воздухе.

Она опустилась на табурет, чувствуя, как дрожат колени. Руки больше не светились. Под кожей пульсировало тепло, но спокойное, ровное, как дыхание спящего ребёнка.

— Я справилась, — сказала она вслух. — Я смогла.

Она сидела в темноте, слушая, как ветер задувает в разбитое окно, и думала о том, что теперь она не просто лекарь. Теперь она может защищать.

И это было страшно. И это было правильно.

***

Силас вышел из дома, когда луна уже поднялась высоко.

Он не мог спать. Всё тело было напряжено, заряжено, как арбалет перед выстрелом. Нужно было двигаться, нужно было что-то делать, иначе он просто взорвётся.

Он пошёл в сторону набережной, туда, где было темно и безлюдно. Шпага висела на поясе, и он то и дело касался рукояти, проверяя, на месте ли.

Улицы были пусты. Подгорье спало — или делало вид, что спит. Силас шёл быстро, почти бежал, но дыхание не сбивалось, сердце колотилось ровно, мышцы работали без устали. Новая сила, которая проснулась в нём после таверны, требовала выхода.

Он свернул в переулок, и там, в глубине, увидел её.

Тварь сидела на бочке, свернувшись клубком, и чем-то хрустела. Силас подошёл ближе, и понял, что она ест крысу. Большую, жирную, которую, видимо, поймала в портовых складах.

Тварь была маленькой — размером с кошку, не больше. Тело — серое, скользкое, с длинным, гибким хвостом, которым она обвивала бочку. Щупалец было много — целый пучок, коротких, толстых, которые двигались постоянно, перебирая воздух, как пальцы слепого музыканта.

— Ну надо же, — сказал Силас. — А я думал, вы только людей едите.

Тварь замерла. Щупальца развернулись к нему, и Силас увидел, как в центре этого комка открывается пасть — маленькая, круглая, с рядами мелких, острых зубов.

— Даже симпатичная, — сказал Силас, вытаскивая шпагу. — В некотором роде.

Тварь бросилась на него. Быстро, намного быстрее, чем он ожидал. Силас едва успел уйти с линии атаки, и когти твари проскрежетали по стене, оставляя глубокие борозды.

— О, — сказал Силас. — А ты шустрая.

Тварь развернулась, прыгнула снова. На этот раз Силас был готов. Он сделал выпад, и шпага вошла в тело твари, но та дёрнулась, и лезвие скользнуло по кости, не нанеся серьёзного урона.

— Упрямая, — заметил Силас, отступая. — Это хорошо. Скучно было бы, если бы ты сдалась после первого удара.

Тварь зашипела. Щупальца расправились веером, и Силас увидел, как на их концах раскрываются маленькие, зубастые рты — такие же, как у тех, больших тварей, только меньше.

— О, у вас у всех это есть, — сказал он. — Семейная черта?

Тварь бросилась в третий раз. Силас ушёл в сторону, развернулся, ударил снова — на этот раз в основание щупалец, туда, куда Лайра советовала бить. Шпага вошла глубже, и тварь взвизгнула, забилась, теряя равновесие.

— Попал, — сказал Силас. — С первого раза, между прочим. Не то что некоторые.

Он не стал дожидаться, пока тварь оправится. Сделал шаг вперёд, перехватил шпагу поудобнее и нанёс серию быстрых, точных ударов туда, где плоть была тоньше, там, где суставы, там, где голова переходила в шею.

Тварь замерла на мгновение, а потом её тело начало распадаться так же, как и у тех, больших. Кожа пошла рябью, щупальца лопнули, и через несколько секунд на мостовой осталась только лужа серой, дымящейся слизи.

Силас убрал шпагу в ножны, одёрнул камзол.

— Одна, — сказал он. — И даже не вспотел.

Он огляделся, но переулок был пуст. Только луна, старые стены, и он один в темноте.

— Красиво, — сказал он в пустоту. — Поэтично. Одинокий герой, победивший зло. Если бы кто-нибудь видел.

Никто не видел. Но Силас всё равно улыбнулся. Он умел находить поводы для улыбки даже там, где другие видели только смерть и слизь.

Он пошёл домой, насвистывая старую песенку, и думал о том, что, может быть, завтра они с Лайрой найдут этих рудокопов. И может быть, завтра он снова сможет взять в руки шпагу и сделать то, для чего она была создана.

Защищать.

Глава 9

Лайра свернула в переулок, и сразу поняла, что что-то не так.

Воздух изменился. Он стал плотным, тяжёлым, будто перед грозой, когда небо наливается свинцом, а ветер замирает в ожидании. Но небо было чистым — луна висела высоко, звёзды мерцали холодным светом. Тишина стояла такая, что Лайра слышала собственное сердце. Слишком тихо для Подгорья даже в поздний час. Слишком тихо для района, где всегда кто-то ругался, плакал, пел пьяные песни или просто кашлял в прокуренной комнате.

И запах. Тот самый — сладковатый, гнилостный, неправильный. Сначала слабый, едва уловимый, но с каждым шагом он становился гуще, плотнее, будто сам воздух превращался в нечто осязаемое, липкое.

Она вытащила нож. Второй рукой коснулась тени у стены, проверяя, слушается ли. Тень дрогнула, потянулась к ней, обвила пальцы, как ручная змея. Хорошо. Она чувствовала её — не просто как отсутствие света, а как живое существо, которое дышало в такт её сердцу, ждало команды, хотело двигаться, атаковать, защищать.

Лайра двинулась к Торговой площади, держась самых тёмных мест. Переулки были пусты, но запах становился сильнее с каждым шагом. Она прошла мимо спящей лавки мясника, мимо запертой таверны, мимо дома, где обычно до полуночи горел свет в окнах — сейчас там было темно. Слишком темно.

А потом она услышала крик.

Не один. Много. Со всех сторон. С Торговой площади, с Шестой линии, с набережной, из переулков, из подвалов, с крыш. Крики были разные — мужские, женские, детские, — но в них было одно общее: непонимание. Люди не знали, на что нападать, от чего бежать, куда прятаться. Они видели тьму, которая стала живой, и не могли этого объяснить.

Лайра побежала.

Торговая площадь кипела.

Люди выбегали из домов, кто-то с факелами, кто-то с ножами, кто-то просто в ночных рубашках, с детьми на руках. Они метались, натыкались друг на друга, падали, поднимались, снова бежали. Прилавки были опрокинуты, товар валялся на мостовой, смешанный с кровью и чем-то ещё — серым, скользким, дымящимся.

А посреди площади, на мостовой, на опрокинутых прилавках, на крышах лавок, на козырьках, сидели, ползали, прыгали твари.

Их были десятки.

Лайра видела их при свете факелов — серые, скользкие тела, которые блестели, как мокрая рыба. Маленькие, размером с крыс и кошек, с длинными, цепкими лапами, которыми они цеплялись за стены, за потолки, за одежду людей. Щупальца — короткие, тонкие, с маленькими круглыми пастями на концах — постоянно двигались, ощупывали воздух, стены, жертв.

Одна тварь вцепилась в ногу старика, который не успел убежать. Он кричал, пытался сбить её, но она вгрызалась всё глубже, и её щупальца уже тянулись к его лицу. Вторая прыгнула на спину торговцу, пытавшемуся отбиться стулом, — он упал, и тварь сразу оказалась у него на груди, её пасть раскрылась, обнажая ряды игольчатых зубов. Третья заскочила в окно лавки, откуда доносился детский плач, и Лайра услышала, как женщина закричала — дико, отчаянно, как кричат только матери, когда их детям угрожает смерть.

Лайра рванула вперёд.

Первая тварь, та, что вцепилась в старика, даже не заметила её приближения. Лайра ударила ножом в основание щупалец, и тварь взвизгнула, разжала челюсти, откатилась в сторону. Старик упал, но был жив — Лайра видела, как он дышит, как хватается за раненую ногу.

— В дом! — крикнула она ему. — Запритесь и не выходите!

Сама она уже разворачивалась ко второй твари. Та успела вскочить на прилавок и готовилась к прыжку, её щупальца расправились веером, пасти на концах раскрылись. Лайра шагнула в тень, исчезла на мгновение и вышла у твари за спиной, вонзая нож в шею. Тварь захрипела, забилась, и Лайра добила её вторым ударом, прежде чем та успела распасться.

Третья тварь выскочила из окна лавки с младенцем в щупальцах.

Лайра не успела подумать. Тень взметнулась под её ногами, выстрелила вперёд, как чёрная стрела, обвила щупальца твари, сдавила, пережала. Тварь взвизгнула, выпустила добычу, и ребёнок полетел на мостовую.

Лайра поймала его в последний момент, прижала к груди, упала на колени, закрывая собой от твари, которая уже снова лезла к ней. Тень сгустилась перед Лайрой стеной, непроницаемой, плотной, и тварь врезалась в неё, как птица в стекло.

— Мама! — заорал кто-то рядом. Женщина, та, что кричала из окна, выбежала на улицу, расталкивая людей. Лайра отдала ей ребёнка, и женщина, рыдая, побежала обратно в дом.

Лайра поднялась. Оглядела площадь. Твари лезли отовсюду — из подвалов, из канализации, из переулков, из провалов в мостовой, которых ещё час назад не было. Маленькие, юркие, быстрые, они нападали на всех, кто попадался под руку, и люди не могли им противостоять.

Но люди не сдавались.

Лайра увидела, как трое грузчиков с Шестой линии сбились в кучу, вооружившись ломами и досками, и отбивались от стаи мелких тварей, как от бешеных собак. Один из них, здоровенный детина с руками в мозолях, размозжил твари голову ударом лома, другой прикончил вторую, третью. Они двигались неуклюже, медленно, но они двигались. Они сражались.

Из переулка выбежала женщина с кочергой и присоединилась к группе защитников, что собралась у входа в таверну. Там уже было человек десять — с ножами, с палками, с тяжёлыми сковородами, которые кто-то вытащил из кухни. Они стояли стеной, прикрывая тех, кто не мог драться, — стариков, женщин с детьми, раненых.

Из лавки оружейника на углу выскочил хозяин, тощий мужик с красным от злости лицом, и начал раздавать всем, кто мог держать оружие, охотничьи ножи, тесаки, тяжёлые молотки.

— Берите! — орал он. — Бейте тварей! Не дайте им детей жрать!

Лайра краем глаза заметила, как из здания стражи на Шестой линии выбежали стражники. Их было человек десять, во главе с капитаном — старым, седым ветераном, который служил в страже ещё до того, как Лайра родилась. Они были при оружии — мечи, дубины, копья, — и они врубились в толпу тварей, как в бой.

— Стройся! — орал капитан. — Не дайте им прорваться к жилым кварталам! Бейте в голову, под щупальца!

Стражники действовали слаженно, как на учениях. Они сбились в две шеренги, первая била, вторая прикрывала, и твари отступали перед ними, оставляя за собой дымящиеся лужи серой слизи.

Лайра видела, как люди подбирали оружие с убитых стражников, как женщины таскали воду для раненых, как подростки помогали старикам забраться на крыши, где тварям было труднее достать. Вся площадь превратилась в поле боя, и каждый, кто мог стоять на ногах, либо сражался, либо помогал тем, кто сражался.

Но тварей становилось всё больше.

Из провала в центре площади лезли всё новые и новые. Маленькие, юркие, они облепляли людей, вгрызались в ноги, в руки, в лица. Лайра видела, как один из стражников упал, облепленный десятком тварей, и не успел встать. Видела, как женщина с кочергой, та самая, что выбежала из переулка, закричала, когда тварь вцепилась ей в плечо, но не бросила оружие — ударила, ударила, ударила, пока тварь не распалась. Видела, как трое грузчиков, которых она заметила раньше, теперь сражались спина к спине, окружённые кольцом тварей, и один из них уже упал, но двое стояли, прикрывая его телами.

А потом из провала вылезла огромная тварь.

Она была размером с лошадь, с телом, покрытым панцирем, и щупальцами, которые тянулись к небу, как ветви старого дуба. Три пасти — огромные, круглые, с рядами зубов, которые вращались независимо друг от друга, как жернова, — раскрылись одновременно, и из них хлынула чёрная, дымящаяся жидкость.

— Берегись! — заорал кто-то.

Жидкость попала на прилавок, и дерево зашипело, оплавилось, превратилось в угли за секунду. Попала на мостовую — камень затрещал, покрылся трещинами, начал проваливаться. Попала на человека — и он закричал так, что у Лайры застыла кровь.

Тварь шла прямо на людей, круша всё на своём пути. Стражники попытались остановить её, ударили копьями, но копья сломались о панцирь, как спички. Капитан что-то заорал, перестраивая строй, но тварь ударила щупальцами, и трое стражников отлетели к стене, не подавая признаков жизни.

Лайра рванула к твари. Рядом оказался Силас.

***

Силас врубился в толпу тварей, как нож в масло. Шпага мелькала в воздухе, и каждый удар находил цель — то в основание щупалец, то в шею, то в туловище, там, где плоть была тоньше. Он двигался быстрее, чем когда-либо, быстрее, чем мог представить. Твари не успевали даже взвизгнуть — он рубил их, колол, отбрасывал, прокладывая дорогу к огромной твари.

— Лайра! — крикнул он, отбиваясь от двух тварей одновременно. — Мне нужно, чтобы ты её задержала!

— Держи! — она выбросила руку вперёд, и тени рванулись к твари, обвили её щупальца, сковали движения. Тварь забилась, зашипела, но Лайра держала её, вкладывая в каждое движение всю свою волю.

Силас побежал.

Он взлетел на опрокинутый прилавок, с него — на бочку, с бочки — на крышу лавки, и оттуда, с высоты, прыгнул на спину твари, вонзая шпагу в основание щупалец, туда, куда бил уже четыре раза. Лезвие вошло глубже, и тварь взревела так, что у Силаса заложило уши.

— Сейчас! — крикнул он Лайре.

Лайра вышла из тени прямо перед мордой твари. Тьма сгустилась в её руке, превратилась в копьё — чёрное, острое, пульсирующее живой темнотой, — и она вонзила его в ту самую рану, которую открыл Силас. Копьё вошло по самую рукоять, и тварь замерла.

На секунду.

А потом её тело начало распадаться — медленно, тяжело, с грохотом, от которого дрожала земля. Щупальца отваливались одно за другим, падали на мостовую, превращаясь в слизь. Пасти лопались, зубы сыпались на камни, как галька. И последнее, что исчезло, было огромное тело, которое осело, расплавилось, впиталось в трещины между булыжниками.

Силас спрыгнул на землю, пошатываясь. Шпага была вся в чёрной, дымящейся слизи, и он вытер её о штаны, морщась от запаха.

— Есть, — сказал он. — Одной меньше.

— Силас! — крикнула Лайра. — Слева!

Он обернулся. Ещё одна тварь, такая же крупная, вылезала из провала в мостовой. А за ней — третья. И четвёртая.

Их становилось всё больше.

***

Горм бежал к больнице, когда услышал крики с Торговой площади.

Он должен был свернуть туда. Это был его долг — защищать, спасать, быть там, где люди в опасности. Но ноги несли его дальше, к Рыбному ряду, туда, где осталась Элоди одна.

Он нашёл её на пороге больницы.

Она стояла, раскинув руки, и свет лился из неё — яркий, белый, жгучий. Он заполнял улицу, разгоняя темноту, и твари, которые лезли из переулка, шарахались от него, как от огня. Но их было много. Слишком много для одного человека, даже если этот человек умеет излучать свет.

Перед ней, на мостовой, корчились три твари — их тела плавились, превращались в пепел, но на смену им уже лезли новые из переулка, из подвала, из провала в мостовой, который разверзся прямо посреди Рыбного ряда.

— Элоди! — крикнул Горм, выхватывая дубину.

Она обернулась. Лицо её было белым, глаза светились — буквально светились, как угли в печи, — но она улыбнулась, увидев его. Улыбка была слабой, испуганной, но настоящей.

— Горм! — крикнула она. — Там люди… в домах… я не могу…

— Я прикрою, — сказал он. — Иди к людям. Я задержу их.

Она кивнула и побежала к ближайшему дому, откуда доносились крики. Свет лился из её рук, разгоняя темноту, и твари шарахались от него, давая ей дорогу.

Горм остался на улице один.

Твари лезли со всех сторон. Маленькие, юркие, быстрые, они нападали стаями, как крысы, только гораздо опаснее. Горм крушил их дубиной, разбрасывал в стороны, топтал ногами, но они всё лезли и лезли.

Первая вцепилась ему в ногу, прогрызая штанину и кожу. Горм схватил её за щупальца, оторвал от себя и швырнул в стену с такой силой, что та разлетелась на куски. Вторая прыгнула на спину — он сбил её ударом дубины, не глядя, и та отлетела к противоположной стене, оставляя дымящийся след. Третья, четвёртая, пятая.

Он дрался, как никогда в жизни. Удары сыпались градом, дубина крушила, ломала, превращала серые тела в слизь. Он чувствовал, как сила течёт по его рукам, делая их железными, как мышцы работают без устали, как тело движется быстрее, чем должно двигаться тело обычного человека.

Но их было слишком много.

Тварь размером с собаку прыгнула ему в лицо, и Горм едва успел закрыться рукой — её зубы вонзились в предплечье, и он закричал от боли. Вторая вцепилась в бок, третья — в ногу. Он упал на колено, сбрасывая их с себя, но они лезли со всех сторон, облепляли его, как мухи падаль.

— Элоди! — заорал он. — Элоди, помоги!

Свет ударил из окна дома, куда она забежала. Он был ярче, чем прежде — ослепительный, белый, жгучий, — и твари, которые облепили Горма, зашипели, отвалились, покатились по мостовой, охваченные огнём, который не горел, но плавил.

Горм поднялся, тяжело дыша. Рука была в крови, бок саднил, нога болела, но он стоял.

— Спасибо, — выдохнул он.

Элоди выбежала из дома, и свет вокруг неё пульсировал, как сердце. Она была бледна, шаталась, но глаза горели.

— Их слишком много, — сказала она. — Мы не сможем…

— Сможем, — сказал Горм. — Мы должны.

Он поднял дубину и снова пошёл на тварей.

***

Бой продолжался на улицах города.

Горм крушил, Элоди жгла светом, и вместе они пробивали дорогу от дома к дому, собирая людей, выводя их из горящих зданий, закрывая собой от тварей, которые лезли отовсюду. К ним присоединялись другие — стражники, которые пробились с Шестой линии, жители, которые не хотели больше прятаться. Улица Рыбного ряда стала ещё одной линией обороны, и люди держались на ней, как могли.

Но твари всё лезли.

А потом, когда Горм уже думал, что они не выдержат, твари начали отступать.

Сначала он не поверил своим глазам. Ещё минуту назад они лезли со всех сторон, а теперь — бежали. Не просто отступали — бежали, сворачиваясь, растворяясь, уходя в тени, в подвалы, в провалы в мостовой. Те, кто был поменьше, исчезали первыми. Крупные держались дольше, но и они, получив несколько ударов, поворачивали обратно, к провалам.

— Что происходит? — спросила Элоди, тяжело дыша.

— Не знаю, — сказал Горм. — Но они уходят.

Он посмотрел в сторону Торговой площади. Оттуда доносились крики — не боли, а удивления. Люди поняли то же, что и он: монстры отступали.

Лайра видела, как твари бегут.

Одна за другой они отрывались от людей, бросали жертв, поворачивали обратно к провалам в мостовой. Крупные уходили первыми, мелкие подбирали раненых и исчезали в темноте. Люди, которые ещё минуту назад сражались за свою жизнь, опускали оружие, не понимая, что происходит.

— Они уходят, — сказал Силас, стоя рядом с Лайрой. Шпага его была в крови и слизи, камзол разорван, лицо в копоти, но он стоял прямо.

— Вижу, — сказала Лайра.

— Почему?

— Не знаю. Но я хочу это узнать.

Она смотрела на провал в центре площади — ту самую дыру, из которой вылезли крупные твари. Там, в глубине, что-то мерцало. Не свет — скорее, отсутствие света. Пустота, которая притягивала взгляд, затягивала, обещала что-то, чего они не могли понять.

К ним подбежали Горм и Элоди. Горм был ранен, кровь текла по руке, по ноге, но он не обращал на это внимания. Элоди держалась за его плечо, её свет почти погас, но глаза всё ещё горели.

— Они отступают, — сказал Горм. — Все. По всему городу.

— Мы видели, — сказала Лайра. — Они уходят туда. — Она кивнула на провал.

— Надо их преследовать, — сказал Силас.

Все посмотрели на него.

— Ты с ума сошёл? — сказал Горм. — Мы еле выжили здесь. А ты хочешь лезть туда, где их в сотню раз больше?

— Я хочу узнать, откуда они пришли, — сказал Силас. — Сегодня они напали на город. Вчера было их всего два. Сегодня их уже сотня. А завтра нападут снова и их будет ещё больше. Мы должны знать, где их логово, откуда они лезут. Может быть, там есть способ закрыть эту дыру раз и навсегда.

— Он прав, — сказала Лайра. Она смотрела на провал, и тени под её ногами пульсировали, тянулись туда, в глубину, к тому, что мерцало внизу. — Я чувствую это. Там что-то есть. Что-то, что связано с нами. С артефактом. С той вспышкой.

— Я с вами, — сказал Горм. Он выпрямился, перехватив дубину поудобнее. Кровь всё ещё сочилась из раны на руке, но он не обращал на неё внимания.

— Я тоже, — сказала Элоди. Свет в её руках вспыхнул ярче, и раны Горма начали затягиваться — кожа стягивалась, кровь останавливалась. — Куда вы без лекаря.

Лайра посмотрела на неё, хотела возразить, но Элоди встретила её взгляд спокойно и твёрдо. Впервые за всё время, что Лайра её знала, в глазах лекаря не было страха. Только решимость.

— Идём все, — сказала Лайра.

Она шагнула к провалу. За ней — Горм. За ним — Элоди. Силас замыкал шествие, то и дело оглядываясь назад, где люди уже начинали приходить в себя, собирать раненых, тушить пожары.

Они спустились в темноту, и тьма сомкнулась над ними.

***

Провал вёл вниз.

Лайра шла первой, держась правой рукой за стену, левой — за нож. Тьма вокруг неё была плотной, почти осязаемой, но это была её тьма, и она чувствовала её, как чувствует своё тело. Стены были не каменными, не кирпичными — они были живыми. Пульсировали, дышали, и от них исходил тот самый сладковатый запах, который уже стал привычным.

— Это не похоже на канализацию, — сказал Горм за её спиной.

— Это не канализация, — сказала Лайра.

— А что?

— Не знаю.

Элоди шла между Гормом и Лайрой, и слабый свет из её ладоней разгонял темноту на несколько шагов вперёд. Этого было достаточно, чтобы видеть стены — серые, пульсирующие, покрытые какими-то наростами, которые шевелились при свете.

Сзади послышался свист — Силас насвистывал какую-то мелодию, стараясь не обращать внимания на стены, которые дышали, и на пол, который был мягким под ногами.

— Если мы умрём, я хочу, чтобы вы знали, — сказал он. — Вы были лучшими напарниками, о которых я мог мечтать.

— Заткнись, — сказал Горм.

— Как скажете.

Туннель расширился. Стены раздвинулись, и они вышли в огромную пещеру. Своды уходили вверх, теряясь в черноте, пол был неровным, покрытым трещинами, из которых сочился тот самый багровый свет. А в центре пещеры, прямо перед ними, висела в воздухе дыра.

Она была не круглой и не квадратной. У неё не было формы, которую можно было бы описать. Она просто была — разрыв в самом воздухе, в самом пространстве, пульсирующий, дышащий, живой. Из неё тянуло холодом и тем самым запахом, который уже стал привычным. И вокруг неё, на стенах, на полу, на сводах, копошились твари.

Маленькие, большие, средние — все, кто бежал из города. Они возвращались в свою стихию, заползали в дыру, исчезали в ней, и Лайра видела, как их тела растворяются в пульсирующей черноте.

— Это вход, — сказал Горм.

— Или выход, — сказал Силас.

— Туда, — сказала Лайра. — Они уходят туда. Значит, оттуда они пришли.

— Ты предлагаешь войти? — спросил Горм.

— Предлагаю.

— Это безумие, — сказал он.

— Всё, что с нами случилось, — безумие, — сказала Лайра.

Она посмотрела на Элоди. Та стояла, сжав руки в замок, и свет из её ладоней пульсировал в такт сердцу.

— Я с тобой, — сказала Элоди.

— Я тоже, — сказал Горм.

— Куда вы без меня, — усмехнулся Силас, но усмешка вышла кривой.

Лайра шагнула к порталу. Тени вокруг неё взметнулись, обвили её, защищая, скрывая. Она чувствовала, как пульсация становится сильнее, как холод проникает сквозь кожу, как запах заполняет лёгкие.

Они вошла в портал.

И мир перевернулся.

Глава 10

Лайра открыла глаза и поняла, что они всё ещё живы.

Это было первое, что она осознала — боль в спине, тяжесть в руках, вкус крови и слизи во рту, но дыхание ровное, сердце бьётся, мысли текут медленно, но ясно. Живы. Все.

Она приподняла голову. Они лежали в церкви Святого Иоанна. Но теперь всё было иначе.

Стены больше не пульсировали. Тени, которые она натянула перед входом, исчезли — растворились, впитались в камни, в землю, в воздух. Дверной проём зиял пустотой, и в этой пустоте не было ни тварей, ни света, ни даже темноты в привычном понимании. Было… ничего. Тишина. Пустота.

Лайра села, огляделась.

Горм лежал у алтаря, привалившись спиной к каменному основанию, и тяжело дышал. Его дубина валялась рядом, рукоять в крови — его собственной и чужой, чёрной, дымящейся. Силас сидел, прислонившись к стене, шпага поперёк колен, глаза закрыты, но Лайра видела, что он не спит — пальцы его левой руки сжимались и разжимались в такт дыханию.

Элоди сидела в центре, скрестив ноги, и её руки лежали на коленях ладонями вверх. Свет в них почти погас — только слабое, едва заметное мерцание, как угли в прогоревшем костре. Но она дышала ровно, и Лайра видела, как поднимается и опускается её грудь.

Все живы.

Лайра осторожно поднялась, стараясь не шуметь. Камень под ногами был холодным, шершавым, но не пульсировал, не дышал, как те стены в туннеле. Просто камень. Старый, пыльный, покрытый трещинами.

Она подошла к дверному проёму и выглянула наружу.

Улица была пуста.

Та самая улица, по которой они бежали, пробиваясь сквозь толпу тварей. Теперь на ней не было никого. Ни серых скользких тел, ни щупалец, ни пастей. Только руины. Разбитая мостовая, стены с трещинами, из которых сочился багровый свет, пустые окна, зияющие чернотой. И тишина. Такая глубокая, что Лайра слышала собственное сердце.

— Горм, — позвала она шёпотом.

Стражник открыл глаза, поднялся. Движения его были медленными, осторожными — он тоже чувствовал, что здесь нельзя шуметь.

— Что там? — спросил он так же тихо.

— Ничего, — сказала Лайра. — Пусто.

Они переглянулись. Это было хуже, чем если бы твари ждали их снаружи. Пустота означала, что здесь есть что-то, чего они не понимают.

Силас поднялся, бесшумно, как кошка. Его шпага уже была в руке, и Лайра заметила, как он держит её — не расслабленно, как обычно, а напряжённо, готовый к удару в любой момент.

— Никогда не думал, что скажу это, — прошептал он, — но мне не нравится это.

Элоди открыла глаза. Свет в её руках вспыхнул ярче на мгновение, а потом снова погас.

— Здесь нет жизни, — сказала она. Голос её дрожал, но был твёрдым. — Совсем. Ни травы, ни насекомых, ни крыс. Ничего. Только камни и… это.

Она кивнула в сторону багрового света, который сочился из трещин в стенах.

— Нам нужно осмотреться, — сказала Лайра. — Понять, где мы, что здесь, и как отсюда выбраться.

— И не попасться тварям, — добавил Горм.

— И не попасться, — согласилась Лайра. — Двигаемся тихо, не шумим, не светим. Элоди, свет только в крайнем случае. Поняла?

Элоди кивнула. Свет в её руках погас окончательно.

Они вышли из церкви на улицу.

***

Город был мёртв.

Лайра шла вдоль стен, держась самых тёмных мест, и с каждым шагом это чувство становилось всё сильнее. Дома стояли на своих местах — знакомые лавки, склады, жилые дома, таверны. Но они были пусты. Окна — чёрные дыры, двери — сорваны с петель или наглухо заколочены досками, которые никто не открывал уже очень, очень долго.

На стенах не было объявлений, не было вывесок, не было ничего, что напоминало бы о жизни. Только багровые трещины, которые светились изнутри, как шрамы на больной коже.

— Это наш город, — прошептал Горм, когда они вышли на Торговую площадь. — Но не наш.

Площадь была неузнаваема. Прилавки, на которых ещё вчера торговали рыбой, мясом, пряностями, овощами, стояли на своих местах, но они были пусты, покрыты слоем пыли, которая не была похожа на обычную пыль. Она была серой, тяжёлой, и от неё пахло тем самым сладковатым запахом, который уже стал привычным.

Мостовая была разбита. В нескольких местах зияли провалы — такие же, как тот, через который они спустились в Подгорье. Из них тянуло холодом и багровым светом, но Лайра не стала подходить близко.

— Смотрите, — сказал Силас, указывая на стену лавки.

Там, на стене, была надпись. Крупная, неровная, выцарапанная чем-то острым прямо по камню. Лайра подошла ближе, присмотрелась.

«ОНИ ВСЕГДА СЛЫШАТ»

Буквы были глубокими, в некоторых местах камень вокруг них оплавился, будто надпись делали раскалённым железом.

— Кто-то пытался предупредить, — сказал Горм. — До того, как…

— Не думай об этом, — сказала Лайра. — Думай о том, что мы здесь и мы живы.

Они двинулись дальше, обходя провалы стороной. Лайра вела их закоулками, теми самыми, которые знала наизусть в своём городе. Здесь они были теми же — узкими, тёмными, полными теней. Но тени здесь были другими. Густыми, плотными, почти осязаемыми. Лайра чувствовала их, и они чувствовали её. Они были больше, чем в её мире. Сильнее.

— Они слушаются тебя? — спросила Элоди, заметив, как Лайра ведёт рукой вдоль стены, и тень за её пальцами движется следом, как ручная собака.

— Да, — сказала Лайра. — Но здесь они… тяжелее. Их нужно больше контролировать.

— Как моя сила, — сказал Горм. Он сжал кулак, и Лайра увидела, как мышцы на его руке вздулись, напряглись. — Здесь я чувствую себя сильнее. Но это не моя сила. Это что-то другое.

— Здесь всё другое, — сказал Силас. — Воздух, камни, свет. Даже запахи.

Он остановился, принюхался.

— Здесь нет запаха людей. Вообще. Никто здесь не живёт. Только твари.

Они вышли к Рыбному ряду. Больница, где работала Элоди, стояла на своём месте, но крыша её обрушилась, стены покрылись трещинами, а окна зияли чернотой. Элоди остановилась, глядя на неё, и Лайра увидела, как её руки дрогнули, как свет на мгновение вспыхнул в ладонях, и тут же погас.

— Не надо, — сказала Лайра, кладя руку ей на плечо. — Здесь нет ничего нашего.

— Я знаю, — тихо сказала Элоди. — Здесь вообще ничего нет.

Они пошли дальше.

***

Чем дальше они уходили от Торговой площади, тем сильнее менялся город.

Лайра заметила это не сразу. Сначала ей казалось, что улицы просто старые, разрушенные, заброшенные. Но потом она поняла: некоторые здания стояли не так, как в её городе. Дом, который в Подгорье был лавкой медника, здесь был выше на этаж. Таверна, которую она знала как «Три молота», стояла на другой стороне улицы. А переулок, который в её городе выходил к набережной, здесь упирался в глухую стену.

— Это не просто наш город в другом мире, — сказал Горм. — Он другой. Построен по-другому.

— Или наш город построен по образу этого, — сказал Силас. — А может, они строили одновременно. Как отражения.

— Отражения бывают зеркальными, — сказала Элоди. — А здесь всё сдвинуто. Как будто кто-то строил по памяти, но забыл детали.

Лайра остановилась. Она стояла на углу, где в её городе всегда торговала старуха с пирожками. Здесь был пустырь. Пустой, выжженный, покрытый слоем серого пепла. И в центре этого пустыря стоял столб.

Он был выше любого здания, которое они видели. Чёрный, гладкий, без единой трещины, без единого пятна. Он уходил вверх, в черноту неба, и Лайра не могла разглядеть, где он заканчивается.

— Не подходи, — сказал Горм, когда она сделала шаг вперёд.

— Я знаю, — сказала Лайра. Она смотрела на столб, и тени под её ногами дрожали, сжимались, хотели убежать. — Что это?

— Не знаю, — сказал Силас. — Но я не хочу это трогать.

Они обошли пустырь стороной, держась домов. Лайра чувствовала взгляд столба — у него не было глаз, но он смотрел на неё. Смотрел на всех них. И ей казалось, что он знает, кто они, и ждёт, когда они сделают ошибку.

Они свернули в переулок, и столб исчез из виду. Лайра выдохнула, не зная, что задерживала дыхание.

***

Они нашли тело у стены кожевенной мастерской.

Лайра заметила его первой — тёмный свёрток, лежащий в углу, там, где тень падала гуще всего. Она подняла руку, останавливая остальных, и медленно двинулась вперёд, держа нож наготове.

Но тело было мёртвым. Мёртвым уже очень, очень давно.

Оно не разложилось. Здесь, в этом мире, тела не разлагались — они высыхали, превращались в серую, твёрдую массу, которая сохраняла форму человека, но была похожа на камень, а не на плоть. Лайра опустилась на корточки, рассматривая.

Мужчина. Одежда — рабочая куртка, грубые штаны, тяжёлые башмаки. В руке он сжимал нож — длинный, узкий, похожий на те, какими пользовались мясники. А на стене, над его головой, была надпись.

«НЕ СПИ»

Та же рука, тот же почерк, что и на Торговой площади. Буквы глубокие, неровные, выцарапанные с такой силой, что камень вокруг оплавился.

Лайра посмотрела на тело. Она видела, что убило его — не твари. Не раны, не укусы. Взгляд его был открыт, рот раскрыт в крике, и на лице застыло выражение ужаса, который она видела только раз в жизни — когда в таверне разбилась сфера, и белый свет залил всё вокруг.

— Он умер от страха? — спросила Элоди, подходя ближе.

— Или от того, что увидел, — сказала Лайра. Она поднялась, отступила. — Идём. Здесь нам ничего не узнать.

Они оставили тело там, где нашли. Лайра не знала, кто этот человек, сколько он прожил в этом мире, как сюда попал и почему умер. Но она знала одно: здесь, в этом мире, смерть не была быстрой. Она была долгой, мучительной, и каждый, кто попадал сюда, понимал это слишком поздно.

***

Они шли долго. Лайра потеряла счёт времени — здесь не было ни солнца, ни луны, ни звёзд, только багровый свет из трещин и чернота сверху. Но они шли, обходя провалы, минуя столбы, которые встречались всё чаще, держась теней и тишины.

И в какой-то момент город кончился.

Не постепенно, как в их мире, когда дома становятся реже, появляются огороды, пустыри, дорога уходит в поле. Здесь город кончился сразу. Только что они шли по улице, а в следующее мгновение перед ними была стена.

Не стена города. Не забор, не ограда. Стена мира.

Она уходила вверх, в черноту, и уходила в стороны, насколько хватало глаз. Она была гладкой, чёрной, без единой трещины, без единого пятна. И в ней не было ни двери, ни окна, ни прохода.

— Тупик, — сказал Горм.

— Или край, — сказал Силас.

Лайра подошла к стене, протянула руку. Тени под её ногами дёрнулись, отшатнулись, и она почувствовала, как что-то отталкивает её, не пускает, не даёт приблизиться.

— Не трогай, — сказал Горм.

— Я и не могу, — сказала Лайра. — Она не пускает.

— Что там, за ней? — спросила Элоди.

— Не знаю, — сказала Лайра. — Может быть, ничего. Может быть, всё. Но нам туда не пройти.

Они стояли перед стеной, четырёхмерные в мире, который не был их миром, и чувствовали себя маленькими, потерянными, чужими.

— Что будем делать? — спросил Силас.

Лайра повернулась спиной к стене, посмотрела на город, который был их городом и не их одновременно. На руины, на багровые трещины, на чёрные столбы, которые уходили в небо, на черноту, которая пульсировала над головой.

— Вернёмся, — сказала она.

— Куда? — спросил Горм.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Нам нужно найти способ вернуться. И найти способ закрыть эту дыру, через которую они лезут в наш мир.

— И как мы это сделаем? — спросил Силас.

— Не знаю, — призналась Лайра. — Но мы здесь. И мы живы. Значит, у нас есть время.

Они двинулись обратно, вглубь мёртвого города. И тишина следовала за ними, как голодный зверь, ждущий, когда они оступятся.

Глава 11

Чёрная стена осталась за спиной, но ощущение, что мир кончился, не уходило.

Лайра шла первой, как всегда, держась теней, которые здесь, в этом мире, были гуще, плотнее, тяжелее, чем в Подгорье. Они слушались её, но с трудом, будто каждое движение давалось им через сопротивление, через нежелание подчиняться. Тени хотели остаться здесь, раствориться в этом странном багровом свете, стать частью чего-то большего. Лайра чувствовала это и каждый раз, когда тени начинали тянуться в сторону, в трещины на стенах, в провалы в мостовой, она одёргивала их, как непослушных собак.

Город встречал их тишиной. Той же самой, что и прежде — глубокой, давящей, неправильной. Багровый свет пульсировал в трещинах, и Лайре казалось, что он пульсирует быстрее, чем когда они уходили к краю мира. Будто город чувствовал их возвращение. Будто ждал.

— Мы так ничего и не узнали, — сказал Силас, нарушая тишину. Голос его звучал глухо, приглушённо — воздух здесь не любил звуков, гасил их, превращал в шёпот. — Прошли до края, увидели стену, повернули обратно. Пользы — ноль.

— Мы узнали, что этот мир не бесконечный, — сказал Горм. — Что у него есть граница. Это уже что-то.

— И что за границей ничего нет, — добавила Элоди. — Пустота. Абсолютная пустота. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Даже свет там гас.

Она посмотрела на свои руки. Ладони её всё ещё слабо мерцали — она не могла погасить этот свет полностью, даже когда очень старалась. Будто сама её жизнь теперь излучала сияние, и чем дольше они находились в этом мире, тем ярче оно становилось.

— Нам нужно найти центр, — сказала Лайра. — Всё, что мы видели — пустыри, столбы, багровый свет из трещин, — ведёт куда-то. Тени тянутся туда.

Она указала вглубь города, туда, где в их мире находился Верхний город с его башнями, ратушей, дворцами. В этом мире на том месте высилась багровая колонна, пульсирующая в такт чему-то огромному, скрытому под землёй.

— Центр там, — сказал Горм. — Это видно даже без теней.

— Тогда идём туда, — сказал Силас.

Они двинулись в сторону колонны, держась теней, обходя провалы, которые становились всё чаще по мере приближения к центру. Мостовая здесь была разбита сильнее, стены домов — покрыты трещинами, из которых сочился густой, почти жидкий багровый свет. Воздух стал плотнее, тяжелее, дышать было трудно, и каждый шаг давался с усилием, будто они шли не по камням, а по вязкой, тягучей грязи.

Лайра остановилась у здания, которое в их городе было мэрией — администрацией Подгорья, где заседали городские советники, судьи и прочие важные люди, которые никогда не спускались вниз, к простым людям. Здесь здание выглядело иначе — не разрушенным, как другие, а скорее трансформированным.

Стены его были покрыты теми же багровыми трещинами, что и все дома, но из этих трещин росли щупальца. Тонкие, короткие, они шевелились, даже когда не было ветра, ощупывали воздух, стены, друг друга. И изнутри здания доносился звук — низкий, пульсирующий, похожий на сердцебиение, только очень медленное, очень тяжёлое.

— Здесь что-то есть, — сказала Лайра. — Там, под зданием.

— Ты уверена? — спросил Горм.

— Тени ведут туда.

Она посмотрела на свою тень под ногами. Та тянулась к зданию, к дверям, которые были сорваны с петель и зияли чернотой. Тень хотела войти туда, раствориться в этой черноте, стать её частью. Лайра с трудом удерживала её.

— Идём, — сказала она.

Внутри здание было пустым.

Стены серые, без трещин, без багрового света. Пол каменный, холодный, покрытый слоем пыли, которая не была похожа на обычную пыль. Она была тяжёлой, липкой, и когда Лайра ступала на неё, она издавала звук, похожий на вздох.

В центре зала, там, где в их городе стоял длинный стол для заседаний, зиял провал. Не такой, как на улицах — не рваный, не хаотичный. Этот был ровным, круглым, будто кто-то вырезал его в камне, как крышку. Края его были гладкими, отполированными, и из глубины тянуло холодом и тем самым сладковатым запахом, который уже стал привычным.

— Кто-то сделал это, — сказал Силас, опускаясь на корточки и проводя пальцем по краю провала. — Не твари. Руки. Человеческие руки.

— Или те, кто был здесь до нас, — сказала Элоди. — Те, кто пытался понять.

Лайра подошла к краю, заглянула вниз. Глубина уходила в темноту, но на дне, далеко внизу, пульсировал багровый свет. И тени под её ногами рванулись туда с такой силой, что ей пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть.

— Там то, что они искали, — сказала она. — И то, что их убило.

— Ты хочешь спуститься? — спросил Горм.

— Должны.

Горм посмотрел на Силаса. Тот пожал плечами.

— Я уже понял, что спорить бесполезно, — сказал Силас. — Но если мы умрём, я хочу, чтобы вы знали: я был против.

— Ты был за, — сказала Элоди.

— Ну, теперь я против. Для разнообразия.

Лайра шагнула в провал.

Стены внутри были гладкими, но тени помогали Лайре находить выступы, за которые можно было уцепиться. Она спускалась медленно, проверяя каждый шаг, каждую опору. Горм шёл следом, его сила позволяла ему держаться там, где обычный человек сорвался бы. Элоди светила — слабо, едва-едва, но достаточно, чтобы видеть, куда ставить ноги. Силас замыкал шествие, и Лайра слышала, как он тихо ругается сквозь зубы, цепляясь за выступы.

Глубина была больше, чем казалась. Они спускались долго — Лайра потеряла счёт времени, и только пульсация багрового света внизу становилась всё ярче, всё чаще, всё громче. Сердцебиение этого мира, тяжёлое, медленное, отдавалось в груди, в висках, в кончиках пальцев.

— Я чувствую их, — сказала Элоди. — Тварей. Много. Очень много.

— Где? — спросил Горм.

— Везде. В стенах, в полу, в потолке. Они вокруг нас.

Стены провала расширились, и Лайра поняла, что они выходят в пещеру.

Она была огромной — выше, чем любой собор в Верхнем городе, шире, чем Торговая площадь. Своды её уходили вверх, теряясь в темноте, и оттуда, сверху, свисали щупальца.

Они были разного размера — тонкие, как нити, и толстые, как стволы старых деревьев. Они тянулись от потолка к полу, обвивали колонны из камня, которые поддерживали своды, и уходили в стены, в трещины, в темноту. И на каждом щупальце, на каждой нити, на каждом отростке висели коконы.

Их были сотни. Тысячи.

Лайра никогда не видела ничего подобного. Коконы были размером от кулака до человеческого роста, и каждый из них пульсировал в такт сердцебиению мира. Они были полупрозрачными, и сквозь их оболочку Лайра видела, что внутри.

Твари.

Маленькие эмбрионы, свернутые в клубки, с едва заметными щупальцами и неразвитыми конечностями. Те, что побольше, уже имели форму — серые, скользкие тела, щупальца, которые шевелились внутри кокона, пасти, которые открывались и закрывались, всасывая питательную жидкость. И самые крупные — почти взрослые особи, которые заполняли кокон целиком, их щупальца упирались в стенки, их пасти были раскрыты, будто они кричали.

— Они здесь растут — сказал Силас. Голос его был пустым, безжизненным.

— Не растут, — сказала Элоди. Она стояла, прижав руки к груди, и свет её ладоней дрожал, пульсировал в такт её сердцу. — Их производят. Это фабрика. Гнездо тварей.

Лайра подошла к ближайшему кокону размером с её голову, висящему на тонком щупальце. Внутри, в мутной жидкости, плавал эмбрион — маленький, серый, с едва заметными щупальцами. Он был похож на зародыша рыбы или лягушки, только неправильный, чужой, вывернутый наизнанку.

— И все они вылупятся, — сказал Силас. — И пойдут в наш мир.

Она отошла от кокона и пошла дальше, вглубь пещеры. Щупальца свисали всё ниже, коконы висели всё чаще, и Лайра приходилось пригибаться, чтобы не задеть их головой. Некоторые из них пульсировали быстрее — те, внутри которых твари были почти готовы к рождению. Их щупальца бились о стенки кокона, пасти открывались и закрывались, и Лайра слышала звук — тонкий, едва уловимый писк, который шёл отовсюду и ниоткуда.

— И это скоро произойдёт, — сказала Элоди. — Я чувствую. Они голодны.

— Тогда нам нужно найти то, что это всё питает, — сказала Лайра. — И уничтожить.

Она пошла дальше, и пещера расширялась, своды поднимались выше, щупальца становились толще, коконы — крупнее. В центре, в самой глубине, пульсировал багровый свет — ярче, чем где-либо, насыщеннее, гуще.

И там, в этом свете, находилась сфера. Живая, пульсирующая, будто внутри бьётся сердце, полностью чёрная, покрытая наростами, словно они часть организма этой сферы.

Из этих наростов росли щупальца. Толстые, пульсирующие в такт сфере, они тянулись во все стороны — к стенам, к потолку, к полу, к коконам. Они были живыми, они дышали, и в их пульсации Лайра узнала тот самый ритм, который чувствовала с самого начала — сердцебиение этого мира.

— Это оно, — сказал Горм. — Сердце.

— Нет, — сказала Лайра. — Это артефакт. Такой же, как в таверне. Но больше.

Силас сделал шаг к сфере, но Лайра схватила его за руку.

— Не подходи.

— Почему?

— Потому что тени хотят туда. Они хотят стать частью этого. Если я подойду ближе, я не смогу их удержать.

Силас посмотрел на её тень под ногами. Та дрожала, пульсировала, тянулась к сфере, и Лайра с трудом удерживала её на месте.

— А если мы уничтожим её? — спросил Горм. — Как та, в таверне?

— Не знаю, — сказала Лайра. — Та разбилась, и открылась дыра между мирами. Если мы разобьём эту, дыра может стать больше. Или закрыться. Или…

Она не договорила.

Из кокона, висящего прямо над сферой, раздался треск.

Он был громким, резким, он разорвал тишину пещеры, как удар ножа по стеклу. Лайра подняла голову и увидела, как кокон огромный, размером с человека, покрывается трещинами. Сквозь них сочилась тёмная, густая жидкость, и изнутри доносился звук — мокрый, чавкающий, похожий на то, как животное пожирает свою добычу.

— Оно вылупляется, — сказала Элоди.

— Назад, — сказал Горм, поднимая дубину.

Кокон лопнул.

Жидкость хлынула на пол, и из разорванной оболочки выпала тварь. Она была крупной — размером с телёнка, с телом, покрытым панцирем, и щупальцами, которые ещё не расправились, были скручены в тугие пружины. Тварь лежала на полу, дёргалась, и Лайра видела, как её щупальца начинают расправляться, как пасть раскрывается, как глаза — маленькие, чёрные, злые — открываются и смотрят на них.

— Не ждите, пока она оклемается! — крикнула Лайра.

Горм ударил первым. Дубина обрушилась на голову твари, и та взвизгнула, откатилась в сторону. Силас подскочил с другой стороны, шпага вошла в основание щупалец, и тварь забилась, зашипела, но не умерла.

— Она сильнее, чем те, мелкие! — крикнул Силас. — Шкура толще!

— Бей в одно место! — крикнула Лайра. — Повторяй удары!

Она шагнула в тень, вышла у твари за спиной, ударила ножом в шею. Тварь дёрнулась, развернулась к ней, щупальца хлестнули по воздуху, но Лайра уже снова была в тени.

— Элоди! — крикнул Горм. — Свет!

Элоди выбросила руки вперёд, и свет ударил в тварь, ослепил её, заставил замереть. Горм и Силас ударили одновременно — дубина в голову, шпага в основание щупалец. Тварь взвизгнула в последний раз и начала распадаться — медленно, тяжело, превращаясь в серую слизь.

— Одна, — сказал Силас, вытирая шпагу. — Сколько ещё?

Лайра оглядела пещеру.

Коконы пульсировали. Все. Тысячи. И те, что были рядом, уже начинали покрываться трещинами.

— Все, — сказала она. — Они все вылупляются.

Из коконов, один за другим, послышался треск. Лопнул ближайший — тот, что висел на щупальце у входа. Из него выпала тварь — поменьше, размером с собаку, но быстрая, юркая. Она приземлилась на лапы и сразу бросилась на них.

Горм отбил её ударом дубины, но с другой стороны уже лезла вторая, из соседнего кокона. А за ней — третья, четвёртая, пятая.

— Их слишком много! — крикнул Силас, отбиваясь от двух тварей сразу.

— К сфере! — крикнула Лайра. — Если мы разобьём сферу, они, может быть, остановятся!

Она рванула вперёд, пробиваясь сквозь тварей, которые уже выползали из коконов. Тени помогали ей — они сгущались перед ней, отбрасывали тварей, давали дорогу. Горм прикрывал её слева, круша дубиной всё, что двигалось. Силас — справа, его шпага мелькала так быстро, что Лайра видела только серебряные вспышки. Элоди шла в центре, и её свет жег тварей, заставлял их шарахаться, отступать.

Они пробились к сфере.

Она висела прямо перед ними — огромная, чёрная, пульсирующая. Щупальца росли из неё, тянулись во все стороны, и Лайра чувствовала, как тени под её ногами рвутся к ней, хотят слиться, стать частью.

— Бейте! — крикнула она.

Горм размахнулся дубиной и ударил по сфере. Удар был такой силы, что камень под ногами треснул. Но сфера даже не дрогнула.

— Твёрдая, — сказал Горм.

— Ещё раз! — крикнула Лайра.

Силас ударил шпагой в то же место. Лезвие скользнуло по поверхности, не оставив даже царапины.

— Бесполезно, — сказал он. — Мы не можем её разбить.

— Тогда что? — спросила Элоди.

Лайра смотрела на сферу. Внутри неё, в глубине, пульсировал багровый свет. И в этом свете она увидела тени. Те самые, которые уходили от умерших. Они были здесь, внутри, заключённые в этой чёрной, непробиваемой оболочке.

Сзади раздался треск — громкий, оглушительный. Она обернулась и увидела, как коконы лопаются один за другим, десятками, сотнями. Твари падали на пол, поднимались, расправляли щупальца и смотрели на них. Голодными, чёрными, пустыми глазами.

— Назад! — крикнул Горм.

Они отступили к стене, прижимаясь спинами к холодному камню. Твари наступали медленно, не торопясь. Их были сотни. Тысячи. Они заполняли пещеру, и багровый свет тонул в их серых, скользких телах.

— Нам конец, — сказал Силас.

— Не конец, — сказала Лайра. — Мы ещё не всё попробовали.

Она сжала кулаки, чувствуя, как тени под ногами пульсируют в такт её сердцу. Твари наступали. Сфера пульсировала за их спинами. И где-то далеко, в мире, который был их домом, люди готовились к новой ночи.

— Элоди, — сказала Лайра. — Свети. Во всю силу.

— Я не смогу долго, — сказала Элоди.

— И не надо долго. Просто дай нам дорогу.

Элоди выбросила руки вперёд, и свет ударил из неё — ослепительный, белый, жгучий. Он заполнил пещеру, и твари зашипели, отступили, забились в стены, зажмурились, закрылись щупальцами.

— Бежим! — крикнула Лайра.

Они побежали к выходу, и свет Элоди освещал им дорогу, жег тварей, которые пытались преградить путь. Горм и Силас прикрывали спины, отбиваясь от тех, кто прорывался сквозь свет. Лайра бежала впереди, и тени помогали ей, находили выступы, за которые можно было уцепиться, чтобы подняться быстрее.

Они выскочили из провала, вылетели в зал мэрии, выбежали на улицу. Горм, убегая, снёс дверную балку. И только тогда, когда дверь захлопнулась за их спинами, позволили себе остановиться.

— Живы? — спросила Лайра.

— Живы, — выдохнул Силас.

— Все?

Элоди кивнула. Свет её погас, и она пошатнулась, но Горм подхватил её, не дал упасть.

— Мы не сможем её разбить, — сказал Силас. — Мы попробовали.

— Значит, нужно найти другой способ, — сказала Лайра.

Она посмотрела на здание мэрии, из окон которого уже лезли твари — мелкие, юркие, быстрые. Они выбирались на улицу, расправляли щупальца, искали их.

— Бежим, — сказала она. — Сейчас.

Они побежали вглубь города, в руины, в темноту, и твари преследовали их по пятам, но Лайра знала: они вернутся. Они должны вернуться. Потому что если они не закроют эту дыру между мирами, твари будут приходить снова и снова. И рано или поздно они победят.

Глава 12

Лайра бежала первой, как всегда, но теперь каждый шаг давался тяжелее. Не потому, что она устала — хотя силы были на исходе. А потому, что тени под её ногами больше не слушались. Они рвались назад, к мэрии, к сфере, к тому пульсирующему сердцу, которое звало их, обещало покой, растворение, вечную тьму.

— Держи их! — крикнул Горм, заметив, как Лайра споткнулась на ровном месте.

— Держу, — процедила она сквозь зубы.

Она не держала. Она едва сдерживала их. Каждый раз, когда она делала шаг вперёд, тени тянули её назад. Каждый раз, когда она поднимала ногу, чтобы перешагнуть через трещину в мостовой, они обвивали её лодыжки, пытались остановить. Лайра чувствовала, как её воля истончается, как граница между ней и этими тенями становится всё тоньше, прозрачнее, почти невидимой.

— Я вижу церковь! — крикнул Силас, вырывая её из мыслей.

Он был прав. Впереди, в конце улицы, высились знакомые очертания церкви Святого Иоанна. Та же облупленная стена, те же узкие окна, та же сорванная дверь. Та же церковь, в которой они появились в этом мире. Которая была их точкой входа. И, возможно, точкой выхода.

— Быстрее! — крикнул Горм.

Он бежал, прикрывая Элоди, которая почти не видела дороги — её свет погас окончательно, и теперь она двигалась на ощупь, держась за его куртку. Лицо её было белым, глаза закрыты, и Лайра видела, как дрожат её руки — не от холода, от истощения. Она отдала слишком много света в пещере. Слишком много.

— Держись! — крикнула Лайра, забегая с другой стороны и подхватывая Элоди под руку. — Мы почти пришли.

Сзади раздался треск. Лайра обернулась и увидела, как из окон мэрии, из дверей, из трещин в стенах, из-под самой земли, лезут твари. Их были сотни. Те, что поменьше, вырывались вперёд, перегоняя друг друга, скользили по мостовой, цеплялись за стены, забирались на крыши. Те, что покрупнее, двигались медленнее, но их щупальца уже тянулись вперёд, ощупывали воздух, искали жертв.

— Они идут, — сказал Силас. — Все.

— Знаю, — сказала Лайра. — Бежим.

Они влетели во двор церкви, и Лайра сразу поняла, что здесь что-то изменилось.

Воздух был другим. Не тяжёлым, не давящим, как в остальном городе, а каким-то… живым. Он двигался, шевелился, тек изнутри здания наружу, и в этом движении Лайра чувствовала знакомый, почти забытый запах. Запах её мира. Дождя, старой пыли, дешёвого табака — всего того, что составляло воздух Подгорья.

— Что это? — спросил Горм, тоже почувствовав.

— Не знаю, — сказала Лайра. — Но это оттуда.

Она указала на церковь.

Двери были сорваны, как и в первый раз, но теперь из дверного проёма лился не багровый свет, а обычный, серый, утренний. Свет того мира, откуда они пришли. И в этом свете Лайра увидела портал.

Он висел в воздухе в центре церкви, там, где раньше стоял алтарь. Он был не круглым и не квадратным — у него не было формы, которую можно было бы описать. Он просто был. Разрыв в пространстве, в воздухе, в самой ткани реальности. И через него был виден их мир.

Подгорье. Та самая площадь перед церковью Святого Иоанна, только в их городе. Серая мостовая, мокрые от утренней росы камни, пустые прилавки, которые ещё не успели разобрать после вчерашней ночи. И небо. Обычное, серое, низкое небо, которое никогда не казалось Лайре таким прекрасным, как в эту секунду.

— Портал, — сказал Силас. — Он снова работает.

— Но как? — спросила Элоди, открывая глаза. Свет в её рудах вспыхнул слабо, едва заметно, и она посмотрела на портал, щурясь, как на солнце. — Мы не делали ничего. Мы просто пришли.

— Может быть, снова ночь наступила у нас — сказал Горм. — Сколько времени мы уже здесь?

— Да какая разница! — крикнула Лайра. — Не важно. Важно то, что он здесь. И мы можем вернуться.

Она сделала шаг к порталу, но остановилась.

Сзади, со стороны улицы, донёсся шум. Треск, шипение, визг — твари подходили к церкви. Их было много. Лайра слышала, как они скребут когтями по камню, как щупальца хлещут по стенам, как пасти раскрываются и закрываются в предвкушении.

— Они здесь, — сказал Силас.

— Вижу, — сказала Лайра.

Она посмотрела на портал. Он пульсировал, и Лайра заметила, что края его становятся тоньше, прозрачнее. Он схлопывался. Медленно, но неумолимо.

— Он закроется, — сказала она. — Скоро.

— Тогда нам нужно уходить, — сказал Горм. — Сейчас.

— А если мы уйдём, они пойдут за нами, — сказала Лайра. — Через портал. В наш мир.

Все замолчали.

Тишина длилась несколько секунд, но Лайре они показались вечностью. Она смотрела на портал, на тварей, которые уже выползали на церковный двор, на своих спутников — измотанных, раненых, почти без сил. И знала, что выбор, который она сейчас сделает, определит всё.

— Мы не можем их пропустить, — сказала она.

— Если мы останемся, портал закроется, и мы не вернёмся домой, — сказал Силас.

— Значит, мы задержим их и вернёмся до того, как он закроется.

— А если не успеем?

Лайра посмотрела на него. В глазах Силаса не было страха — был холодный, трезвый расчёт. Он знал, что такое риск. Он знал, что такое проигрывать. И он знал, что сейчас они могут проиграть всё.

— Успеем, — сказала Лайра. — Должны.

Первая тварь вбежала во двор церкви, когда Лайра только разворачивалась к ней лицом.

Маленькая, юркая, она скользила по камням, как змея, щупальца её тянулись вперёд, пасть раскрывалась. Лайра шагнула в тень, вышла у неё за спиной и ударила ножом в основание щупалец. Тварь взвизгнула, распалась, не успев даже дёрнуться.

— Одна, — сказала она. — Сколько их всего?

Горм стоял у входа в церковь, заслоняя портал своим телом. Дубина его крушила тварей, которые лезли со всех сторон — справа, слева, сверху, из-под земли. Он работал молча, без криков, без ругани, только удары и хруст ломающихся костей.

— Много, — сказал он. — Очень много.

Силас встал справа от Горма, его шпага мелькала в воздухе, отсекая щупальца, головы, конечности. Он двигался быстрее, чем когда-либо, но Лайра видела, что он устал. Движения стали чуть медленнее, чуть менее точными, и каждую секунду он мог пропустить удар.

Элоди стояла в центре, у самого портала, и свет её лился ровно, спокойно, не давая тварям подойти к нему с той стороны. Она не атаковала — у неё не было сил. Она просто держала свет, создавая барьер, который твари не могли преодолеть.

Лайра билась там, где твари лезли с флангов, пытались обойти Горма и Силаса, прорваться к порталу сбоку. Тени помогали ей, но с каждым ударом, с каждым движением они тянули её назад, к сфере, к сердцу, к тьме. Она чувствовала, как её воля истончается, как тени становятся тяжелее, непослушнее.

— Держитесь! — крикнула она, отбрасывая трёх тварей сразу.

— Держимся! — ответил Силас, но в голосе его не было уверенности.

Твари лезли и лезли. Их было всё больше. Они заполняли двор церкви, лезли на стены, на крышу, на колокольню. Они падали сверху, и Горму приходилось отбиваться от них, не поднимая головы. Они подкапывались снизу, и Элоди светила в пол, чтобы они не прорвались через землю.

Портал пульсировал, становясь всё тоньше, всё прозрачнее. Лайра видела, как края его начинают сворачиваться, как воздух вокруг него начинает искриться, как свет их мира становится тусклее, дальше.

— Он закрывается! — крикнула Элоди. — Быстрее!

— Отходим все вместе! — крикнула Лайра. — На счёт три, Элоди, давай свет!

Она ударила тенью, отбрасывая тварей, которые лезли на неё, и начала считать.

— Раз!

Горм ударил дубиной, разбрасывая тварей в стороны, и сделал шаг назад, к порталу.

— Два!

Силас рубанул шпагой, отсекая щупальца, которые уже тянулись к нему, и отступил.

— Три!

Элоди выбросила руки вперёд, и свет ударил из неё ослепительной вспышкой, на мгновение ослепив тварей. Этого мгновения хватило.

Они отступили все вместе, в церковь, к порталу. Лайра шагнула в тень, вышла у самого портала, и тени за её спиной сгустились стеной, отрезая тварей, которые уже врывались внутрь.

— Прыгаем! — крикнул Горм.

Он толкнул Элоди вперёд, и она провалилась в портал, исчезла в серебристом мареве. Силас прыгнул следом, его шпага мелькнула в воздухе и исчезла вместе с ним.

Лайра обернулась. Твари прорывались сквозь её тени, разрывали их, вгрызались в них. Их были сотни, и они лезли со всех сторон — из дверей, из окон, из трещин в стенах, из-под пола.

— Горм! — крикнула она.

— Прыгай! — крикнул он.

Он ударил дубиной в последний раз, отбрасывая тварь, которая уже тянула к нему щупальца, и шагнул в портал.

Лайра прыгнула последней.

Она почувствовала, как мир переворачивается, как багровый свет гаснет, как холод уходит, как воздух становится легче, чище, роднее. Она почувствовала, как тени под её ногами ослабевают, теряют хватку, отпускают её. Она почувствовала, как падает на что-то твёрдое, и слышит, как рядом тяжело дышат Горм, Силас и Элоди.

Она открыла глаза.

Подгорье. Утро. Серая мостовая, мокрая от росы. Стены церкви Святого Иоанна — целые, не разрушенные, без багровых трещин. И небо. Обычное, серое, низкое небо, с которого начинал моросить мелкий дождь.

— Мы дома, — сказал Силас.

— Мы дома, — повторила Элоди.

Лайра повернулась. Позади них, на том месте, где только что был портал, не было ничего. Только стена церкви, серая, холодная, без единого пятнышка света.

— Он закрылся, — сказала она.

— Мы успели, — сказал Горм.

Он опустился на колени, опираясь на дубину, и тяжело дышал. Элоди сидела на земле, прижав руки к груди, и свет её едва мерцал. Силас стоял, прислонившись к стене, и смотрел на небо, как человек, который не видел его целую вечность.

Лайра стояла посреди церковного двора и смотрела на стены, на камни, на дождь, который начинал накрапывать всё сильнее. Она чувствовала, как тени под её ногами успокаиваются, становятся обычными, послушными. Она чувствовала, как силы возвращаются к ней, как дыхание выравнивается, как сердце бьётся ровно, спокойно.

— Мы вернулись, — сказала она.

— И что теперь? — спросил Силас.

Лайра посмотрела на мэрию, откуда всё ещё тянуло холодом, на улицы, по которым они бежали, спасаясь от тварей, на людей, которые уже начинали выходить из домов, не зная, что они пережили этой ночью.

— Теперь будем готовиться, — сказала она. — Они вернутся. И в следующий раз их будет больше.

— Мы будем ждать? — спросила Элоди.

— Мы будем искать способ закрыть эту дыру навсегда, — сказала Лайра.

Она подняла голову к небу, и дождь падал на её лицо, холодный, живой, настоящий. Она чувствовала его кожей, и это было лучше, чем любой багровый свет, чем любая пульсация, чем любой чужой мир.

— Мы дома, — повторила она. — И мы живы. А значит, у нас есть шанс.

Глава 13

Дождь не прекращался.

Он шёл всю ночь, и к утру Подгорье превратилось в одно большое серое пятно — мокрые камни, мокрые стены, мокрые крыши, мокрые люди, которые выходили на улицы и смотрели на небо с надеждой, что тучи наконец разойдутся. Но тучи не расходились. Они висели низко, тяжёлые, набухшие влагой, и давили на город, как крышка на гроб.

Лайра стояла у окна своей каморки над конюшней и смотрела на улицу. Внизу конюх уже вывел лошадей, поил их из деревянного корыта, и животные фыркали, отфыркивались от дождя, били копытами по мокрой земле. Обычное утро. Обычная жизнь. Как будто ничего не случилось.

Но случилось.

Лайра посмотрела на свои руки. Тени под пальцами лежали спокойно, не дёргались, не тянулись никуда. Они были обычными тенями — теми, которые всегда были с ней, которые слушались, которые не пытались увести её в чужой мир. Она сжала кулак, разжала. Всё было нормально.

— Ты здесь? — раздался голос из-за двери.

Горм. Лайра узнала его по походке — тяжёлой, уверенной, размеренной. Она открыла дверь, и стражник вошёл, отряхивая куртку от дождя. За ним, тихо ступая, прошла Элоди. Силас замыкал шествие, как всегда, с видом человека, который никуда не торопится, потому что всё равно везде успевает.

— Все собрались, — сказал Горм, оглядывая каморку. — Хорошо.

Он сел на табурет, сложив руки на коленях. Элоди опустилась на край кровати, рядом с Лайрой. Силас остался стоять у двери, прислонившись плечом к косяку.

— Нам нужно поговорить, — сказал Горм.

— О чём? — спросила Лайра.

— О том, что мы видели в том мире, — сказал Горм. — О сфере, о коконах, о тварях, которые скоро вылупятся. Мы не сможем остановить их в одиночку.

— Ты предлагаешь попросить помощи? — спросил Силас.

— Предлагаю, — сказал Горм. — Мы должны пойти в мэрию, рассказать всё мэру. Он может организовать оборону города. У него есть ресурсы, люди, оружие.

— И ты думаешь, он нам поверит? — спросил Силас.

— А почему нет? — сказал Горм. — Весь город видел тварей прошлой ночью. Люди знают, что нападение было. Мы просто объясним, откуда они пришли и что будет дальше.

— Мы не знаем, что будет дальше, — сказала Лайра. — Мы знаем, что там, внизу, тысячи коконов. Но мы не знаем, когда они вылупятся.

— Тем более нужно предупредить, — сказал Горм. — Если они вылупятся завтра, город должен быть готов.

— А если они вылупятся через неделю? — спросил Силас. — Или через месяц? Мэр скажет, что мы паникёры, и выгонит нас.

— Каждую ночь кто-то да появляется, — сказал Горм. — Мы должны попробовать.

Он посмотрел на Лайру. Она молчала, глядя в окно, на серое небо, на дождь, который стучал по подоконнику. Тени под её ногами лежали спокойно, но она чувствовала, как они прислушиваются, ждут её решения.

— Я не доверяю власти, — сказала Лайра. — Власть никогда не помогала таким, как я.

— Ты не одна из «таких, как ты», — сказал Горм. — Ты та, кто спасла город. Мы все спасли. Нас должны слушать.

— Должны, — сказал Силас. — Но будут ли?

— Узнаем, — сказал Горм. — Если не попробуем, то не узнаем никогда.

Элоди молчала. Она сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на свои ладони, которые слабо мерцали даже при дневном свете. Она выглядела уставшей, бледной, но в её глазах была та самая тихая решимость, которую Лайра уже видела в Изнаночном мире.

— Я пойду с вами, — сказала Элоди. — Если мэр захочет увидеть, что я могу, я покажу.

— Не надо ничего показывать, — сказал Горм. — Мы просто расскажем.

— А если он не поверит словам? — спросил Силас. — Если потребует доказательств?

— Тогда будем думать, — сказал Горм. — Но сначала идём.

Он поднялся, поправил куртку, одёрнул рукава. Лайра смотрела на него и видела, как он напряжён — плечи чуть приподняты, челюсть сжата, взгляд устремлён в одну точку. Он боялся. Не тварей, не того мира, не смерти. Он боялся, что ему не поверят. Что его честное имя, его двенадцать лет службы, его раны и его сила — всё это ничего не значит перед лицом тех, кто сидит в мэрии и решает судьбы города.

— Хорошо, — сказала Лайра. — Идём.

Она поднялась, взяла нож, сунула за пояс. Тени под её ногами шевельнулись, но она одёрнула их, заставила замереть. Не сейчас.

Они вышли из каморки, спустились по скрипучей лестнице, прошли мимо конюха, который даже не поднял головы. Дождь хлестал в лицо, холодный, злой, и Лайра накинула капюшон, пряча лицо в тени.

Город просыпался — торговцы открывали лавки, женщины таскали воду из колодцев, дети бегали по лужам, не обращая внимания на дождь. Обычное утро. Обычная жизнь. Никто не смотрел на них с подозрением, никто не шептался за спиной, никто не показывал пальцем.

Потому что никто ещё не знал. Никто не знал, что они были в другом мире. Никто не знал, что они видели тысячи коконов. Никто не знал, что твари вернутся.

— Ты уверен, что это правильное решение? — спросила Лайра, когда они подошли к Торговой площади.

— Нет, — сказал Горм. — Но другого у нас нет.

Он посмотрел на здание мэрии — серое, большое, с колоннами и высокими окнами. Изнутри лился тёплый, жёлтый свет, и на фоне серого утра оно казалось чужим, неприступным, враждебным.

— Тогда идём, — сказала Лайра.

Они поднялись по ступеням, и тяжёлые дубовые двери открылись перед ними.

Мэрия Подгорья стояла на Торговой площади — трёхэтажное здание из серого камня, с колоннами, высокими окнами и тяжёлыми дубовыми дверями, которые открывались только перед теми, у кого были деньги или власть. Лайра никогда не была внутри. Она не любила места, где её могли запомнить.

Сегодня она вошла впервые.

Внутри было светло и чисто. Полы — из полированного дуба, стены — обитые тёмным деревом, на них — портреты бывших мэров, судей, городских советников. В воздухе пахло воском и старыми бумагами. И тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает в местах, где люди говорят шёпотом, даже когда никто не спит.

Их встретил секретарь — тощий, лысоватый мужчина в чёрном сюртуке, с цепким взглядом и тонкими губами. Он посмотрел на Горма, узнал форму стражника, чуть расслабился. Потом перевёл взгляд на Лайру — и снова напрягся.

— Вы по какому вопросу? — спросил он.

— Мы хотим видеть мэра, — сказал Горм. — По делу о вчерашнем ночном нападении.

— У мэра сегодня много дел, — сказал секретарь. — Он занят.

— Это важно, — сказал Горм. — Это касается безопасности всего города.

Секретарь посмотрел на него, на Лайру, на Силаса, на Элоди. Его взгляд задержался на лекарке: на её бледном лице, на руках, которые она прятала в карманах передника, на её испуганных, но решительных глазах.

— Подождите здесь, — сказал он и вышел.

Они ждали. Лайра стояла у стены, спиной к портрету какого-то важного человека в парике, и смотрела на дверь, за которой скрылся секретарь. Тени под её ногами лежали спокойно, не двигались, не дышали. Хорошо.

— Долго он там? — спросил Силас.

— Тихо, — сказал Горм.

— Я просто спросил.

Дверь открылась, и секретарь вернулся. Лицо его было ещё более напряжённым, чем прежде.

— Мэр согласен вас принять, — сказал он. — Но предупреждаю: у него мало времени. Говорите по делу.

Он провёл их в большой зал заседаний — длинная комната с высоким потолком, огромным столом из красного дерева и рядами стульев вдоль стен. В центре, во главе стола, сидел мэр.

Лайра видела его раньше — на праздниках, на казнях, на городских собраниях, которые она наблюдала с крыш или из толпы. Его звали Корвин. Пожилой, седой, с тяжёлым подбородком и маленькими, колючими глазами, которые смотрели на мир с таким видом, будто мир был должен ему деньги. Он носил чёрный сюртук с золотыми пуговицами и белый парик, который делал его похожим на портреты на стенах.

— Горм, — сказал мэр, даже не взглянув на остальных. — Я тебя знаю. Ты служишь в страже. Хороший стражник, говорят. Честный. Что за дело привело тебя ко мне?

— Ваше Превосходительство, — сказал Горм, вытягиваясь по стойке смирно. — Я пришёл доложить о вчерашнем нападении. О тварях, которые атаковали город.

— Я знаю о нападении, — сказал мэр. — Мне доложили. Погибло семнадцать человек. Десятки раненых. Ущерб имуществу оценивается в…

— Это не всё, — перебил Горм. — Твари не исчезли. Они вернутся. И в следующий раз их будет больше.

Мэр поднял бровь.

— Откуда тебе это известно?

— Потому что мы были там, — сказала Лайра, делая шаг вперёд. — Мы видели их гнездо. В другом мире.

Мэр перевёл взгляд на неё. Его глаза стали ещё холоднее.

— Другой мир? — переспросил он.

Лайра промолчала.

— Я слышал о вас, — сказал мэр, обводя взглядом всех четверых. — О вас говорят в городе. Вы — те, кто сражался с тварями с помощью магии. Вас называют героями. Но я бы назвал вас колдунами и ведьмами. Объяснитесь.

Лайра рассказала всё.

О таверне, о вспышке, об артефакте, который разбился. О том, как они получили свои способности. О тварях, которые стали появляться в городе. О портале, который открылся под мэрией — в другом мире, тёмном, мёртвом, где багровый свет пульсирует в трещинах, а чёрные столбы уходят в небо. О сфере, которая питается тенями, и о коконах, в которых растут твари.

Мэр слушал молча. Его лицо не менялось — ни удивления, ни страха, ни недоверия. Только холодное, изучающее внимание.

Когда Лайра закончила, он помолчал несколько секунд, потом повернулся к Горму.

— Это правда? — спросил он.

— Правда, — сказал Горм. — Я был там. Я видел всё своими глазами.

— И ты, лекарь? — мэр посмотрел на Элоди. — Ты тоже была там?

— Была, — тихо сказала Элоди.

— И ты, — мэр перевёл взгляд на Силаса. — Аристократ без рода. Ты подтверждаешь эту историю?

— Подтверждаю, — сказал Силас. — Как ни странно.

Мэр откинулся на спинку стула, сложил руки на животе. Он смотрел на них долго, тяжело, и Лайра чувствовала, как под этим взглядом её тени начинают шевелиться — не от страха, от напряжения.

— Допустим, я вам верю, — сказал он наконец. — Что вы хотите от меня?

— Мы хотим, чтобы вы подготовили город к следующему нападению, — сказал Горм. — Укрепили стены, организовали ополчение, создали запасы оружия и продовольствия. Чтобы люди знали, что делать, когда твари придут снова.

— И это всё? — спросил мэр.

— И чтобы вы помогли нам найти способ закрыть портал, — сказала Лайра. — Навсегда.

Мэр усмехнулся. Усмешка была кривой, невесёлой.

— Закрыть портал, — повторил он. — Укрепить стены. Организовать ополчение. Вы просите меня поверить в историю о другом мире, о тварях, которые растут в коконах, и о сфере, которая питается тенями. И на основе этой веры начать подготовку к войне, которой, возможно, не будет.

— Она будет, — сказала Лайра. — Мы видели гнездо. Там тысячи тварей. И они готовы вылупиться в любой момент.

— Тысячи, — повторил мэр. — Тысячи тварей. И вы четверо против них. Звучит неправдоподобно.

— Мы не одни, — сказал Горм. — Весь город может сражаться.

— Весь город, — мэр усмехнулся снова. — Ты видел, что осталось от города после одной ночи? Семнадцать убитых, десятки раненых, разрушенные дома, сгоревшие склады. И это только за одну ночь. Если то, что вы говорите, правда, и твари вернутся, город не выдержит.

— Поэтому мы и просим подготовиться, — сказала Лайра.

— А если я откажусь?

— Тогда люди умрут, — сказала Лайра. — Много людей. Больше, чем семнадцать.

Мэр смотрел на неё. В его глазах не было страха, не было гнева, не было ничего, кроме холодного, циничного расчёта. Он был политиком. Он знал цену словам и знал цену жизням.

— Вы просите меня поверить вам на слово, — сказал он. — Но я не могу. Я должен думать о безопасности города. А безопасность города требует, чтобы я рассмотрел все возможности.

— Какие возможности? — спросил Силас.

— Например, возможность того, что вы сами являетесь причиной этих нападений, — сказал мэр.

В комнате повисла тишина.

Лайра смотрела на мэра, и тени под её ногами вдруг замерли — не зашевелились, не дёрнулись, а именно замерли, будто прислушиваясь.

— Что вы сказали? — спросил Горм. Голос его был тихим, но в нём чувствовалась сталь.

— Я сказал, что вы и есть возможная причина этих нападений, — повторил мэр спокойно. — Подумайте сами. До того, как вы появились в городе со своими странными способностями, никаких тварей не было. Никто их не видел, никто о них не слышал. А теперь они лезут отовсюду. И вы, четверо, оказываетесь в центре событий.

— Мы их останавливаем, — сказала Лайра. — Мы защищаем людей.

— Или вы их привлекаете, — сказал мэр. — Или вы их создаёте. Или вы — часть того, что происходит.

— Это абсурд, — сказал Силас. — Мы пришли к вам за помощью, а вы обвиняете нас в том, чего мы не делали.

— Я не обвиняю, — сказал мэр. — Я рассматриваю возможности. Моя обязанность — защищать город. И если есть вероятность, что вы представляете угрозу, я должен действовать.

— Какую угрозу? — спросила Элоди. Голос её дрожал, но она смотрела прямо на мэра. — Мы лечили раненых. Мы спасали людей. Мы рисковали своей жизнью.

— Или вы спасали людей от того, что сами же создали, — сказал мэр.

Элоди побледнела. Лайра видела, как её руки задрожали, как свет в ладонях вспыхнул на мгновение и погас.

— Это ложь, — сказал Горм. — Вы не можете в это верить.

— Я не верю, — сказал мэр. — Но есть люди, которые верят. И их много. Они требуют, чтобы я что-то сделал. Они боятся. Им нужен кто-то, кто ответит за их страх.

— И вы хотите отдать им нас, — сказал Силас.

— Я хочу разобраться, — сказал мэр. — Вы останетесь здесь, пока я не выясню, что произошло на самом деле.

Он хлопнул в ладоши, и дверь открылась. В зал вошли стражники — четверо, с мечами и дубинами, с лицами, на которых не было ни злости, ни сочувствия. Только исполнение приказа.

— Обыщите их, — сказал мэр. — И заприте в подвале. До дальнейших распоряжений.

Лайра не сопротивлялась.

Она могла. Один шаг в тень — и её бы не было в этом зале. Но она посмотрела на Горма, на Элоди, на Силаса и поняла, что если она исчезнет, им будет хуже. Сейчас не время.

— Не надо, — сказала Лайра, когда стражник подошёл к ней. — Я сама.

Она вытащила нож, отдала его. Тени под её ногами дёрнулись, но она удержала их. Не сейчас. Не здесь.

Горм отдал дубину. Элоди вывернула карманы — там были только травы, бинты, маленькие склянки с настойками. Силас отдал шпагу — неохотно, с видом человека, который расстаётся с лучшим другом.

— Ваша шпага, господин Вейнхард, — сказал стражник, принимая оружие. — Красивая работа.

— Она достанется Вам, если я умру, — сказал Силас.

Стражник усмехнулся, но ничего не сказал.

Их вывели из зала, провели по длинному коридору, вниз по лестнице, в подвал. Здесь было сыро, темно, пахло плесенью и мышами. Каменные стены, каменный пол, железные двери с маленькими окошками.

— Сюда, — сказал стражник, открывая одну из дверей.

Лайра вошла первой. За ней Элоди, потом Горм, потом Силас. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок.

— Четверо в одной камере? — спросил Силас, оглядываясь. — Тесно, но уютно.

— Заткнись, — сказал Горм.

Он опустился на пол, прислонился спиной к стене. Элоди села рядом, обхватив колени руками. Лайра стояла у двери, прислушиваясь.

— Они ушли, — сказала она.

— Что будем делать? — спросила Элоди.

— Ждать, — сказал Горм.

— Чего?

— Возможности.

Лайра посмотрела на него. Горм сидел, закрыв глаза, и его лицо было спокойным, непроницаемым. Он был стражником. Он знал, как работают тюрьмы, как работают допросы, как работают казни. И он знал, что если они останутся здесь, их сожгут. Или повесят. Или заставят исчезнуть так, что никто не найдёт их тел.

— Я не буду ждать, — сказала Лайра.

— Что ты задумала? — спросил Силас.

Она не ответила. Она закрыла глаза, прислушалась к теням. Они были здесь — в углах, под дверью, в трещинах между камнями. Они ждали её. Они слушались.

— Я выйду, — сказала она. — Найду того, кто может нам помочь. Надо найти ответ на наши вопросы.

— А если тебя поймают? — спросила Элоди.

— Не поймают.

Лайра шагнула в тень.

Мир схлопнулся, растянулся, потерял цвет и звук. Она стала частью стены, частью пола, частью темноты, которая была везде и нигде. Она скользнула под дверью, проплыла по коридору, вышла на лестницу, поднялась на первый этаж.

Стражники стояли у входа, болтали о чём-то своём, не глядя по сторонам. Лайра проскользнула мимо них, вышла на улицу, и только тогда, когда дождь снова ударил ей в лицо, она позволила себе выдохнуть.

***

Лайра стояла под козырьком лавки напротив мэрии и смотрела на серое, мокрое небо. Дождь лил как из ведра, и редкие прохожие бежали по своим делам, не глядя по сторонам. Никто не узнавал её. Никто не смотрел на неё с подозрением. Она была просто женщиной под дождём, таких много в Подгорье.

Но она знала, что это ненадолго. Слухи распространяются быстро. И скоро все будут знать, что четверо колдунов, которые спасали город, теперь арестованы и ждут суда. Или казни.

Лайра сжала кулаки. Тени под её ногами дёрнулись, отозвались на её гнев, на её страх, на её решимость.

— Я вернусь, — сказала она шёпотом, обращаясь к мэрии, к стражникам, к мэру, ко всем, кто запер её друзей.

Она шагнула в дождь и исчезла в серой пелене, растворилась в тенях, которые стали её домом, её оружием, её единственным союзником в этом городе, который не хотел никто спасать.

Глава 14

Подвал мэрии пах сыростью, мышами и чьим-то давним, въевшимся в камни страхом.

Горм сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в маленькое зарешечённое окно под потолком. Сквозь него пробивался серый, унылый свет — день шёл к полудню, но в подвале это было не различить. Здесь всегда было темно, всегда холодно, всегда тоскливо.

Элоди сидела рядом, обхватив колени руками, и её пальцы слабо мерцали — свет пробивался сквозь кожу, несмотря на все её попытки погасить его. Она устала. Не физически — той усталости не было, Элоди вылечила всех троих ещё в церкви, когда они вернулись из Изнаночного мира. Она устала от страха. От постоянного, давящего, липкого страха, который не отпускал её с той самой секунды, как стражник закрыл дверь камеры.

Силас ходил по камере — от стены к стене, от стены к стене, пять шагов туда, пять обратно. Его шпаги не было, и это делало его беспомощным, как рыбу без воды. Он привык к её весу на поясе, к её холодной рукояти, к тому, что в любой момент может выхватить её и защитить себя. Теперь он был голым, пустым, ненужным.

— Перестань ходить, — сказал Горм.

— Не могу, — сказал Силас. — Мысли лезут.

— Какие мысли?

— Разные. О том, что мы в тюрьме. О том, что нас обвиняют в том, чего мы не делали. О том, что Лайра сбежала, а мы нет.

— Она не сбежала, — сказал Горм. — Она ушла, чтобы помочь.

— Ушла, сбежала — какая разница, — Силас остановился, провёл рукой по волосам. — Она на свободе, а мы здесь. И никто не знает, где она.

— Она вернётся, — сказала Элоди тихо. — Она обещала.

— Она ничего не обещала, — сказал Силас. — Она сказала: «Я выйду». И вышла. А что дальше — неизвестно.

Горм молчал. Он знал, что Силас прав. Лайра не обещала вернуться. Лайра не обещала их спасти. Лайра сделала то, что должна была сделать — вырвалась на свободу, чтобы не дать мэру схватить всех четверых. И теперь она одна, в городе, который, возможно, уже считает её колдуньей, в городе, где её могут схватить в любой момент.

— Она сильная, — сказал Горм. — Она справится.

— А мы? — спросил Силас. — Мы справимся?

— Мы сидим в камере и ждём, — сказал Горм. — Это не требует силы.

— Требует терпения, — сказал Силас. — А у меня его нет.

Он снова заходил по камере — пять шагов туда, пять обратно, пять туда, пять обратно. Элоди смотрела на него, и её пальцы мерцали всё ярче, хотя она не звала свет — он приходил сам, отзывался на её тревогу, на её страх, на её беспомощность.

— Пожалуйста, — сказала она. — Не надо.

Силас остановился.

— Чего не надо?

— Ходить. И говорить. Мне трудно.

Она подняла на него глаза, и Силас увидел в них не упрёк, а просьбу. Тихая, неуверенная Элоди, которая боялась говорить громко, которая боялась просить, которая боялась быть непринятой, сейчас попросила его о тишине.

— Хорошо, — сказал он. — Молчу.

Он сел на пол, прислонился к стене напротив Горма, и закрыл глаза.

В камере стало тихо. Только капли воды падали где-то в углу — ритмично, монотонно, как метроном, отмеряющий время до конца.

— Долго они нас продержат? — спросил Силас, не открывая глаз.

— Не знаю, — сказал Горм. — Пока не решат, что делать.

— А что они могут решить? — спросил Силас. — Отпустить? Сжечь? Посадить на цепь в подвале, чтобы мы светили им по ночам?

— Не знаю, — повторил Горм.

— Ты стражник, — сказал Силас. — Ты должен знать, как работает эта система.

— Я знаю, как работает система, — сказал Горм. — Я не знаю, какое решение примет этот мэр.

— А что о нём известно?

Горм помолчал, собираясь с мыслями.

— Корвин, — сказал он. — На посту уже пятнадцать лет. Богатый, умный, жестокий. Но люди его уважают, потому что при нём нет войн и голода.

— Нет войн, — усмехнулся Силас. — Интересно, что будут говорить после ближайшей ночи.

— Он считает, что мы — угроза, — сказал Горм. — Может быть, он прав.

— Ты в это веришь? — спросила Элоди.

Горм посмотрел на неё. В её глазах было удивление и боль.

— Нет, — сказал он. — Но я понимаю, почему он так думает. Мы другие. Люди боятся других.

— Мы спасали их, — сказала Элоди.

— Они этого не видели, — сказал Горм. — Они видели свет, тени, монстров и нас, которые умеют то, чего не умеют они. Для них мы и есть часть того кошмара.

— Но мы не часть, — сказала Элоди.

— Знаю, — сказал Горм. — Но это не имеет значения.

Он закрыл глаза, откинул голову на стену, и замолчал. Элоди смотрела на него, на Силаса, на решётку, за которой начинался коридор, и думала о том, что они ничего не сделали плохого. Они просто пытались помочь. Просто пытались защитить. Просто пытались выжить.

И за это их посадили в тюрьму.

— Сколько мы уже здесь? — спросила она.

— Часа три, — сказал Силас, не открывая глаз. — Может, четыре.

— А кажется, что вечность.

— Время в тюрьме течёт иначе, — сказал Горм. — Медленнее. Чтобы ты успел подумать о том, что сделал.

— Мы ничего не сделали, — сказал Силас.

— Значит, подумаешь о том, чего не делал, а мог, — сказал Горм.

Силас открыл глаза, посмотрел на него, и усмехнулся — криво, невесело, но усмехнулся.

— Ты страшный человек, Горм.

— Знаю.

Они замолчали. Дождь за окном стих, и в наступившей тишине стало слышно, как в соседней камере кто-то стонет — тихо, монотонно, без надежды на ответ.

Элоди прижалась к стене, обхватила колени руками, и свет в её ладонях погас. Она заставила его погаснуть — последним усилием воли, последней каплей сил. Теперь в камере было темно. Только серый свет из-под двери, только тени, которые лежали неподвижно, как мёртвые.

— Что с нами будет? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Горм.

— Я боюсь, — сказала Элоди.

— Я тоже, — сказал Горм.

Силас промолчал. Но он тоже боялся.

***

Стражник пришёл, когда свет из-под двери стал красноватым — закат приближался, и солнце, пробившись сквозь тучи, окрасило подвал в багровые тона.

Он был не тем, кто их арестовал. Другой — молодой, с редкими усиками и испуганными глазами. Он держал в руке факел, и свет его танцевал на стенах, отбрасывая длинные, дрожащие тени.

— Встать, — сказал он. Голос его дрожал.

Горм поднялся первым. Элоди — следом, опираясь на его плечо. Силас встал последним, потянулся, хрустнув шеей.

— Что случилось? — спросил Горм.

Стражник посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего Горм не видел в глазах стражников — сочувствие. И страх.

— Мэр вынес приговор, — сказал он. — На закате вас казнят.

Тишина. Такая глубокая, что Горм услышал, как капли воды падают в углу — раз, два, три.

— За что? — спросил Силас. Голос его был спокойным, слишком спокойным.

— За колдовство, — сказал стражник. — За то, что вы наслали тварей на город. За то, что из-за вас погибли люди.

— Мы не делали этого, — сказала Элоди. Голос её сорвался, но она взяла себя в руки. — Мы защищали.

— Это не важно, — сказал стражник. — Решение принято. Вам зачитают приговор на площади, перед народом. А потом… — он замолчал, сглотнул. — Потом сожгут.

Горм закрыл глаза. Он знал, что это может случиться. Знал с той секунды, как мэр сказал «вы останетесь здесь». Но знать — одно. Услышать — другое.

— Когда? — спросил он.

— Через час, — сказал стражник. — Я пришёл предупредить.

— Предупредить? — Силас усмехнулся. — Зачем? Чтобы мы успели помолиться?

— Чтобы вы успели проститься друг с другом, — сказал стражник.

Он повернулся и вышел, закрыв за собой дверь. За ней стояли двое других стражников — с мечами, с лицами, на которых не было ни сочувствия, ни страха. Только исполнение приказа.

— Час, — сказал Горм. — У нас есть час.

— Что мы можем сделать за час? — спросил Силас.

— Не знаю, — сказал Горм. — Помолиться.

— Я не верю в богов, — сказал Силас.

— Тогда просто подумай о чём-нибудь хорошем, — сказал Горм.

Он сел на пол, закрыл глаза, и больше не произнёс ни слова. Элоди села рядом, прижалась плечом к его плечу. Силас стоял, глядя на дверь, за которой начинался коридор, ведущий к площади, к эшафоту, к костру.

— Если Лайра не вернётся, — сказал он, — мы умрём.

— Она вернётся, — сказал Горм, не открывая глаз.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она не из тех, кто бросает своих.

— Мы не свои, — сказал Силас. — Мы знакомы всего несколько дней.

— Этого достаточно, — сказал Горм.

Силас посмотрел на него, на Элоди, на стены камеры, которые сжимались с каждой минутой, на тени, которые танцевали в свете факелов, и подумал, что Горм, возможно, прав. Лайра не бросит. Лайра вернётся.

Вопрос только в том, успеет ли.

***

Лайра нашла его в ночлежке на Шестой линии — там, где собирались бездомные, спившиеся, потерявшие всё. Место, куда смотрели только те, кому уже нечего было терять. Грязное, тёмное, пахнущее мочой, кислым потом и отчаянием — тем особым, тяжёлым запахом, который бывает только в углах, где люди доживают, а не живут. Дверь была приоткрыта, и Лайра скользнула внутрь, как тень, которой она и была. Бесшумно, плавно, не задев косяк, не потревожив воздух.

Внутри горела одна свеча. Маленький, оплывший огарок, воткнутый в горлышко разбитой бутылки. Его жёлтое, дрожащее пламя боролось с темнотой и проигрывало — свет едва доставал до середины комнаты, оставляя углы в густой, непроглядной тени. На продавленном матрасе в углу, на куче грязных тряпок, которые когда-то были одеялом, сидел человек и раскачивался вперёд-назад, обхватив колени руками. Его лицо скрывали спутанные волосы — грязные, давно не мытые, свисающие жирными прядями. Он не смотрел на дверь, не смотрел на свечу, не смотрел никуда, только внутрь себя, в какую-то свою, невидимую другим бездну.

И только когда Лайра подошла ближе, ступая по скрипучим половицам так тихо, что даже мыши не проснулись, она узнала его.

Гарт. Тот самый рудокоп из таверны. Тот, кто швырнул сферу об стол. Тот, с чьих рук всё началось.

Но он изменился. Сильно. До неузнаваемости. Его лицо, которое Лайра помнила грубым, обветренным, красным от эля и ветра, но здоровым, живым, теперь было бледным, серым, с землистым оттенком, какой бывает у покойников, пролежавших в подвале несколько дней. Красные, воспалённые глаза смотрели сквозь неё, будто её не было вовсе, будто она — призрак, пустое место, которое не стоит внимания. Губы его шевелились непрерывно, и из них вылетал тихий, однообразный шёпот — не разобрать слов, только звуки, только ритм, только бесконечное, утомительное движение.

Руки его тряслись. Мелкой, постоянной дрожью — пальцы дёргались, как листья на ветру, и он то сжимал их в кулаки, то разжимал, царапая ногтями грязные тряпки. Всё тело его казалось натянутой струной — слишком напряжённым для человека, который сидит без движения. Будто внутри него что-то боролось, рвалось наружу, и он сдерживал это из последних сил.

— Гарт, — сказала Лайра.

Он не отреагировал. Продолжал раскачиваться, шептать, смотреть сквозь неё. Его тень на стене — тонкая, искажённая, дрожащая — жила своей жизнью, не подчиняясь движениям тела, а может быть, подчиняясь чему-то другому.

— Гарт, — повторила она громче.

Он замер. Медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло ему боль, поднял голову. Волосы упали с лица, и Лайра увидела его глаза — мутные, безумные, с расширенными зрачками, которые почти не реагировали на свет свечи. Но в глубине их горел какой-то странный, пугающий огонь. Не жизнь — что-то другое. Одним словом — безумие.

Он сфокусировался на ней. Настоящее, живое узнавание мелькнуло на его лице — и тут же исчезло, сменившись чем-то другим. Страхом? Радостью? Виной? Лайра не могла разобрать.

— Хельга? — прошептал он. Голос его был сухим, хриплым, как у человека, который не пил несколько дней. — Ты пришла?

Глава 15

— Хельга? — переспросила Лайра, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Кто это?

Гарт не ответил. Он смотрел на неё своими мутными, безумными глазами, и в глубине их, там, где горел тот странный, пугающий огонь, что-то мерцало. Будто он видел не её — кого-то другого, кто стоял за ней, внутри неё, сквозь неё.

— Хельга, — повторил он, и голос его стал тише, почти ласковым. — Хельга. Ты вернулась. Я знал, что ты вернёшься. Они говорили… они всё время говорят… шепчут…

Он понизил голос до шёпота, оглянулся на пустые углы комнаты, будто боялся, что кто-то услышит.

— Они сказали, что ты придёшь. Что ты придёшь за мной. За ответами. Что тебе нужны ответы. Тебе нужны ответы. Тебе нужны ответы.

— Кто «они»? — спросила Лайра.

— Они, — Гарт дёрнул головой куда-то вверх, в сторону, в темноту. — Внутри. Те, кто были в сфере. Они всё время там были. Ждали. Тысячи лет. А может, больше. Я не знаю. Время там не идёт. Или идёт, но по-другому. Время идёт по-другому. Время идёт по-другому. Время идёт по-другому.

Он начал раскачиваться быстрее, и его пальцы забарабанили по коленям — нервно, хаотично, без ритма.

— Когда сфера разбилась, они… они вошли в меня. Все. Сразу. Все истории, все жизни, все смерти. Все их воспоминания. Тысячи лет за одну секунду. Тысяча жизней в одной голове. Тысяча смертей в одном сердце. Я видел, как они умирали. Все. Они все умирали. Они все умирали. Все умирали.

Лайра слушала молча, пытаясь переварить услышанное.

— Нет-нет-нет-нет-нет...— нервно покачивал головой Гарт.

Он замолчал, замер, а потом его голос сорвался на шёпот — быстрый, бессвязный, как молитва, которую читают задом наперёд.

— Хельга, Лион, Софи, Сарж. Они умирали, чтобы запереть его. Чтобы запереть Зло. А он… он всё равно вырвался. Не полностью, но вырвался. Потому что я разбил сферу. Я. Своими руками. Это я виноват, это я виноват, это я виноват.

Гарт посмотрел на свои руки — грязные, трясущиеся, с обломанными ногтями и чёрными полосками грязи под ними. Он повертел их, поднёс к лицу, будто видел впервые.

— Я разбил её, — прошептал он. — Я хотел продать. Думал, там золото, драгоценности, что-то ценное. А там была тюрьма. Для него. Для Зла. Для Зла. Для Зла. Для Зла. Это всё из-за меня. Это всё из-за меня.

— Что за Зло? — спросила Лайра. Голос её был тихим, но тени под ногами вдруг дёрнулись, будто услышали что-то знакомое.

Гарт поднял голову, и его глаза — мутные, красные, безумные — сфокусировались на ней с пугающей интенсивностью.

— Настоящее, — сказал он. — Древнее. Которое было до нас. Которое будет после, если его не остановить. Оно не из нашего мира. Оно пришло оттуда. Из-за края. Из тьмы, которая была до света. Там только Тьма, там только Тьма...

Он начал раскачиваться быстрее, и его шёпот стал громче, отрывистее.

— Оно создало тот мир. Изнаночный. Оно вывернуло наш мир наизнанку и сделало из него своё гнездо. Там, где мы живём, — свет, жизнь, люди. А там — тьма, монстры, смерть. Два мира, одно Зло. Одно Зло. Одно Зло. Одно Зло.

— Изнаночный мир, — сказала Лайра. — Мы были там.

Гарт замер. Его глаза расширились.

— Вы были? — спросил он. — Вы были там? И вернулись? Вы вернулись?

— Да. Мы видели сферу. Большую. Она питается тенями. И коконы. Тысячи коконов.

— Они вырастут, — Гарт закивал, быстро, часто, будто клюя носом. — Все вырастут. И придут. В наш мир. Потому что тюрьма сломана. Я сломал её. Своими руками. Своими руками сломал. Сломал своими руками.

Он снова посмотрел на свои руки, потом на Лайру, потом в угол комнаты, где тени сгущались так плотно, что казались живыми.

— Но тюрьма была не только для него, — сказал он, и голос его стал тише, заговорщицким. — Для них тоже. Для тех, кто запер его. Хельга, Лион, Софи, Сарж. Первые защитники. Они отдали свои души, чтобы создать сферу. Чтобы запереть Зло внутри. Чтобы оно не вырвалось.

Он начал перечислять имена, загибая пальцы — один, два, три, четыре.

— Хельга — тень. Она стала тенью, чтобы скрыть сферу от Зла. Лион — сила. Он стал стеной, чтобы Зло не разбило тюрьму изнутри. Софи — свет. Она стала светом, чтобы питать сферу, чтобы она не погасла. И Сарж — скорость. Он стал быстрее самого времени, чтобы успеть, когда придёт час. Они отдали себя, чтоб мы жили.

— Защитники, — тихо сказала Лайра.

— Защитники, — кивнул Гарт, и его голова дёргалась — не плавно, а рывками, будто каждый кивок причинял ему боль. — Они отдали всё. Жизни, души, имена. Они стали частью сферы. Они стали её стенами, её светом, её тьмой, её временем. И они ждали. Тысячи лет. Ждали, когда придёт час. Час пришёл. Пришёл этот час. Этот час. Этот час.

— Какой час?

Гарт посмотрел на неё, и его лицо вдруг стало спокойным — странно, пугающе спокойным для человека, который только что дёргался и шептал.

— Час, когда Зло попытается вырваться, — сказал он. — Тогда они должны были найти новых. Тех, кто примет их силу. Тех, кто продолжит их дело. Тех, кто станет новыми защитниками. Новые защитники. Должны быть новые защитники. Новые защитники.

Он протянул руку и коснулся её плеча. Пальцы его были холодными, липкими, и Лайра с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться.

— Ты — Хельга, — сказал он. — Ты носишь её тень. Ты стала ею, когда сфера разбилась. И другие — они тоже стали теми, кто был в сфере. Лион, Софи, Сарж. Они теперь в вас. А вы — в них. Они - часть вас, вы - часть их. Они часть вас, вы - часть их.

— Я не помню, — сказала Лайра. — Я ничего не помню.

— Не помнишь, — Гарт откинулся назад, ударился затылком о стену и замер, глядя в потолок. — Не помнишь, потому что ты новая. Память осталась там. Но душа и сила Хельги — она с тобой. И другие — они тоже чувствуют свою силу. Они не знают, откуда она, но они чувствуют. Они чувствуют силу. Они чувствуют их силу. Силу Защитников.

Он снова начал раскачиваться, и его шёпот стал тише, быстрее, бессвязнее.

— Они умрут, — сказал он. — Все умрут. Если не запереть Зло снова. Нужна новая сфера. Новая тюрьма. Нужны новые души. Новые души. Нужны новые души. Нужны души.

— Наши души? — спросила Лайра.

— Да, — Гарт посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — страх, надежда, безумие, все сразу. — Да. Да. Да. Добровольно. Как те, первые. Вы должны отдать свои души, чтобы создать новую сферу. Чтобы запереть Зло. Навсегда. Навсегда-навсегда-навсегда.

Он забормотал это слово снова и снова, ускоряясь, и Лайре пришлось схватить его за плечо, чтобы остановить.

— Как? — спросила она. — Как проходит ритуал?

Гарт замер. Его глаза сфокусировались на ней — впервые за весь разговор по-настоящему, осознанно.

— Вы должны соединить свои силы, — сказал он. — В одной точке. Тень, свет, сила, скорость. Вместе. В одной точке. Тогда они сольются в нечто новое. В сферу. Которая заберёт ваши души. Которая станет новой тюрьмой для Зла. Это будет тюрьма для Зла. Новая тюрьма. Тюрьма для Зла.

Он поднял руку, сжал пальцы в кулак, потом разжал — медленно, будто показывая, как раскрывается цветок.

— Вы должны стоять в круге, — сказал он. — Взявшись за руки. И направить свои силы внутрь. В центр. В одну точку. Там, где ваши способности встретятся, родится сфера. Она будет расти, забирая вас. Капля за каплей. Душа за душой. Нужны новые Души. Новые Души.

— А потом? — спросила Лайра.

— А потом вас не станет, — сказал Гарт. — Но Зло будет заперто. На новые сотни, а то и тысячи лет. Ваши души станут новыми стенами. Новым светом. Новым временем. Новой тьмой.

Он говорил это спокойно, будто читал старую, давно заученную историю.

— Вы будете внутри сферы. Как Хельга, Лион, Софи и Сарж. Вы будете ждать. Тысячи лет. Может быть, вечность. Вы будете помнить. Вы будете чувствовать. Вы будете жить — внутри. Пока Зло снова не выберется на свободу.

— И тогда мы выйдем, — сказала Лайра. — Как вышли те, первые.

— Да, — Гарт кивнул. — Как вышли они. И найдём новых. Кто продолжит.

Лайра молчала. Тени под её ногами пульсировали, и она чувствовала, как внутри неё, глубоко, там, где она не могла достать, просыпается что-то древнее, тяжёлое, чужое. Хельга. Та, кто уже делала это. Та, кто уже отдала свою душу. Та, кто знала, что это такое — ждать тысячи лет в темноте, в тишине, в пустоте.

— Где? — спросила она. — Где нужно провести ритуал?

— В священном месте, — сказал Гарт. — Там, где открылся портал. Где ваш мир соприкоснулся с его миром. Где тьма стала светом, а свет стал тьмой.

— Церковь Святого Иоанна, — сказала Лайра.

— Да, — Гарт кивнул. — Да. Там. В церкви. Там нужно провести ритуал. Все вместе. Вы четверо. Вы должны прийти туда и отдать свои души. Добровольно. Как те, первые.

Он замолчал. Его глаза снова стали пустыми, мутными, и Лайра поняла, что он уходит обратно в своё безумие, обратно в тот мир, где он носил в себе тысячу жизней и одну смерть.

— Гарт, — сказала она. — Гарт, посмотри на меня.

Он посмотрел. Его лицо было пустым, безжизненным, как у тех тел в Изнаночном мире.

— Ты должна, — прошептал он. — Ты должна. Иначе они все умрут. Город. Люди. Ваш мир. Всё умрёт. Ты должна. Иначе всё умрёт. Ты должна.

Он улыбнулся — странно, нелепо, и Лайра увидела, что у него не хватает нескольких зубов.

Он отвернулся, обхватил колени руками, и начал раскачиваться — вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник, как сердце, как сама жизнь, которая не хочет останавливаться, даже когда нет смысла продолжать.

— Сфера, сфера, сфера, — забормотал он снова. — Я разбил её. Я всё сломал. Они теперь во мне. Все. Хельга, Лион, Софи, Сарж. Они шепчут. Они всё время шепчут. Они говорят, что ты придёшь. Что ты придёшь за мной. За ответами. Что тебе нужны ответы. Тебе нужны ответы. Тебе нужны ответы.

Лайра стояла над ним, сжимая кулаки. Тени под её ногами пульсировали в такт её сердцу, и она чувствовала, как внутри неё, глубоко, там, где она не могла достать, Хельга кивает. Соглашается. Знает, что это правильно.

— Хельга, — прошептала Лайра. — Лион. Софи. Сарж.

Имена звучали в её голове, как колокола, как похоронный звон, как приговор, который ещё не вынесли, но уже знали наизусть.

Она должна была вернуться в церковь. Она должна была спасти своих друзей. Она должна была провести ритуал. Она должна была отдать свою душу.

Лайра развернулась и вышла из ночлежки.

Дождь всё ещё лил, и холодные капли ударили ей в лицо, но она не чувствовала их. Она чувствовала только тяжесть в груди — там, где тени пульсировали в такт чужому сердцу, чужой душе, чужой судьбе.

Глава 16

Дверь камеры открылась с протяжным, ржавым скрежетом.

Горм поднялся первым. Ноги затекли от долгого сидения на каменном полу, но он не подал виду — встал ровно, расправил плечи, одёрнул куртку. Стражник, который вошёл, был не тем, кто приносил приговор. Другой — коренастый, с грубым, обветренным лицом и равнодушными глазами человека, который видел много казней и привык к ним. В руке он держал факел, и его жёлтый, коптящий свет танцевал на стенах, отбрасывая длинные, дрожащие тени.

— Выходите, — сказал он. Голос его был глухим, безразличным.

Элоди поднялась следом за Гормом, опираясь на его плечо. Ноги её дрожали — не от страха, от слабости. Свет в ладонях погас окончательно, и теперь она была просто бледной, испуганной девушкой в грязном переднике, которую вели на смерть. Силас встал последним, потянулся, хрустнув шеей, и посмотрел на стражника с лёгкой, кривой усмешкой.

— А факел нам не дадите? — спросил он. — Для освещения дороги.

— Молчать, — сказал стражник.

— Просто спросил.

Их вывели в коридор. Стены здесь были такими же серыми, как и в камере, но воздух стал другим — свежее, холоднее, с примесью дыма. Горм уловил запах ещё до того, как они поднялись на первый этаж. Дым. Горячее дерево. И что-то ещё — сладковатое, приторное, от чего у него засосало под ложечкой. Масло. Горелое масло, которым поливают костры, чтобы они горели ярче и дольше.

Он сжал кулаки, но ничего не сказал.

На первом этаже их ждали ещё двое стражников. Один — молодой, с редкими усиками, тот самый, который приносил приговор. Он избегал смотреть на Горма. Второй — пожилой, с сединой в усах, с лицом, на котором не было ни жестокости, ни сочувствия — только усталость.

— Обыскать, — сказал пожилой.

Их обыскали грубо, быстро, привычно. Сняли ремни, шнурки, всё, что можно было использовать как оружие. Элоди забрали единственную заколку из волос — маленькую, деревянную, с вырезанным цветком. Она не сопротивлялась, только сжала губы и опустила глаза.

— Идём, — сказал пожилой стражник.

Они вышли на улицу.

Площадь перед мэрией была заполнена людьми.

Горм никогда не видел столько народу в одном месте. Тысячи. Десятки тысяч. Они стояли плотной стеной — торговцы, грузчики, рыбаки, женщины с детьми, старики, стражники, даже несколько аристократов из Верхнего города в своих чопорных шляпах и плащах. Все они пришли смотреть на казнь.

Факелы горели в руках у многих — сотни маленьких огней, которые дрожали на ветру, отбрасывая багровые блики на мокрые камни мостовой, на серые стены домов, на лица, которые были искажены страхом, ненавистью, любопытством. Дождь к вечеру прекратился, но воздух оставался сырым, тяжёлым, и дым от факелов стелился низко, смешиваясь с туманом, который поднимался от набережной.

В центре площади, на помосте из свежего, ещё не успевшего потемнеть дерева, стояли три столба. Высокие, грубо обтёсанные, с железными кольцами на уровне груди. Вокруг столбов была сложена солома — сухая, жёлтая, пахнущая полем и почему-то смертью. Рядом стояла бочка с маслом, и Горм увидел, как двое стражников черпают из неё вёдрами и поливают солому.

— Много масла, — заметил Силас, когда их подвели к помосту. — Боятся, что мы плохо гореть будем?

— Молчать, — сказал стражник, но голос его прозвучал неуверенно.

Элоди смотрела на костёр, и её лицо было белым, как бумага. Но она не плакала. Она сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и Горм видел, как её пальцы слабо мерцают — последние искры света, которые она не могла погасить.

— Держись, — сказал он тихо.

— Держусь, — ответила она.

Их подвели к столбам. Привязали — грубо, быстро, не глядя в глаза. Верёвки были толстыми, шершавыми, они впивались в запястья, оставляя красные полосы. Горм стоял лицом к толпе, и он видел каждое лицо — страх, ненависть, равнодушие, любопытство. Дети, которых подняли на плечи, чтобы лучше видеть. Женщины, которые крестились и шептали молитвы. Мужчины, которые сжимали кулаки и смотрели с такой ненавистью, будто Горм лично убил их родных.

— Не смотри на них, — сказал Силас. Он стоял справа, и его голос был спокойным, почти беззаботным. — Смотри на небо. Оно красивое сегодня.

Горм поднял голову. Небо было серым, низким, с тяжёлыми тучами, которые подсвечивались снизу багровым светом факелов. Красивым оно не было. Но Силас был прав — лучше смотреть на него, чем на лица тех, кто пришёл смотреть, как ты умираешь.

— Может, пойдёт дождь, — сказал Силас. — И костёр не разгорится.

— Разгорится, — сказал Горм. — Они полили маслом.

— Жаль.

Они замолчали. Элоди стояла слева, и Горм чувствовал, как она дрожит — мелкой, постоянной дрожью, которую не могла остановить.

— Элоди, — сказал он тихо.

— Да?

— Ты молодец.

Она не ответила. Но дрожь её стала чуть слабее.

Мэр Корвин вышел на помост, когда солнце уже почти село.

Он был в парадном сюртуке — чёрном, с золотыми пуговицами, и белом парике, который делал его похожим на портреты на стенах мэрии. Лицо его было торжественным, но глаза — холодными, цепкими, как у человека, который знает, что его слова будут слушать. Он поднял руку, и толпа замолчала. Тысячи людей замерли в тишине, и только факелы потрескивали, нарушая её.

— Жители Подгорья! — начал мэр, и голос его разнёсся над площадью — громкий, властный, привыкший к повиновению. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы свершить правосудие. Сегодня мы очистим наш город от скверны, которая принесла нам смерть и страдания.

Толпа загудела — одобрительно, злобно, испуганно. Мэр подождал, пока шум стихнет, и продолжил.

— Позапрошлой ночью на наш город напали чудовища. Твари, которых никто из нас никогда не видел. Они убивали наших братьев, наших сестёр, наших детей. Семнадцать человек погибло в ту ночь. Семнадцать! А сколько ранено, сколько покалечено, сколько потеряло дома, сгоревшие в пожарах?

Он сделал паузу, обводя взглядом толпу.

— Мы не знали, откуда пришли эти твари. Мы не знали, кто их наслал. Но теперь мы знаем.

Он повернулся к столбам, к Горму, Силасу, Элоди, и вытянул руку, указывая на них.

— Вот они! Те, кто принёс тьму в наш город! Колдуны, ведьмы, ироды, которые продали свои души злу и наслали на нас чудовищ!

Толпа взорвалась криками.

— Сжечь!

— Смерть колдунам!

— Очистите город!

Горм стоял, не двигаясь. Он смотрел на мэра, и в его глазах не было страха — только холодная, тяжёлая ярость. Он знал, что всё это ложь. Что они спасали город, а не губили. Но слова ничего не значили. Никто не хотел слушать правду. Все хотели крови.

— Они сражались с тварями! — крикнул кто-то из толпы. Женский голос, высокий, отчаянный. — Я видел! Они защищали нас!

Мэр повернулся в сторону голоса.

— Они защищали? — переспросил он. — Или притворялись, что защищают? Или забавлялись с нами, как кошки с мышами? Вы видели их силы. Это ли не колдовство? Это ли не дьявольщина?

— Они помогали нам! — крикнул другой голос, мужской.

— Помогали? — мэр усмехнулся. — А кто убил Мартина, торговца рыбой? Кто сжёг дом на Шестой линии? Кто покалечил сына старой Греты? Они! Их колдовство убивало не только тварей, но и нас!

Горм знал, что это ложь. Но никто не хотел слушать правду.

— Сжечь! — снова закричала толпа. — Сжечь! Сжечь!

Мэр поднял руку, призывая к тишине.

— Правосудие свершится сегодня, — сказал он. — Их тела сгорят, а пепел развеют над рекой, чтобы даже памяти о них не осталось. Город очистится от скверны. И мы больше никогда не увидим этих чудовищ.

Он повернулся к палачу — высокому мужчине в чёрном капюшоне, который стоял у бочки с маслом, держа в руке факел.

— Зажигай, — сказал мэр.

Палач шагнул к костру, но в этот момент Горм услышал звук.

Не крик — тот, другой. Тонкий, пронзительный, от которого у него заныли зубы. Он узнал его сразу. Твари. Из Изнаночного мира.

— Стойте! — крикнул он. — Они здесь!

Мэр обернулся к нему, усмехнулся.

— Последняя мольба? — спросил он. — Поздно.

— Я не молюсь! — крикнул Горм. — Слушайте! Они идут!

В этот момент с окраины площади донёсся крик — не тот, пронзительный, а человеческий, полный ужаса. А потом ещё один. И ещё. Толпа зашевелилась, загудела, люди начали оглядываться, и Горм увидел, как в дальнем конце площади, из переулка, вылетает человек. Он бежал, спотыкаясь, и кричал:

— Твари! Твари идут! Со всех сторон!

Палач замер с факелом в руке. Мэр побледнел.

— Не может быть, — прошептал он.

Но могло.

Из переулков, из подвалов, из провалов в мостовой, из темноты, которая сгущалась вокруг площади, хлынули твари. Маленькие, юркие, быстрые — они скользили по камням, как вода, и вгрызались в ноги первых, кто не успел убежать.

— Спасайтесь! — закричал кто-то.

Толпа бросилась врассыпную. Люди падали, давили друг друга, кричали, плакали. Факелы летели на землю, и от них загорались брошенные сумки, одежда, прилавки. На площади начался пожар.

Горм рванул верёвки. Они не поддавались — слишком толстые, слишком тугие. Но он чувствовал, как сила течёт по его рукам, как мышцы напрягаются, как верёвки начинают трещать.

— Силас! — крикнул он. — Ты как?

— Привязан хорошо, — ответил Силас. — Но если бы у меня была шпага…

— У меня есть кое-что получше шпаги, — раздался голос из темноты.

Лайра вышла из тени прямо за спиной Силаса. Её нож блеснул в свете пожара, и верёвки на руках аристократа упали, перерезанные одним точным движением.

— Лайра! — Элоди всхлипнула от облегчения.

— Молчи, — сказала Лайра, перерезая её верёвки. — Потом обнимемся.

Она подскочила к Горму, но верёвки на его руках уже лопнули сами — с треском, как гнилые нитки. Он разорвал их одним движением, и Лайра на мгновение замерла, глядя на его окровавленные запястья.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего, — сказала она. — Идём.

Площадь горела.

Факелы, упавшие на землю, подожгли солому, которой был устлан помост, и теперь огонь лизал деревянные столбы, подбираясь к тому месту, где они только что стояли. Где-то в толпе кричали люди — не те, кто сражался с тварями, а те, кто просто хотел убежать, но не мог, потому что страх парализовал их ноги.

— Нам нужно в церковь, — сказала Лайра.

— Зачем? — спросил Горм.

— Расскажу по дороге. Бежим.

Они спрыгнули с помоста и побежали. Лайра бежала первой, тени помогали ей, указывали путь там, где огонь и дым закрывали всё. Горм бежал за ней, прикрывая Элоди, которая почти не видела дороги — слёзы заливали глаза, и она спотыкалась на каждом шагу. Силас бежал последним, и его скорость, которая раньше казалась бесполезной в мирной жизни, теперь помогала ему уворачиваться от тварей, которые прыгали со всех сторон.

— Сюда! — крикнула Лайра, сворачивая в переулок.

Они выбежали на Шестую линию, и Горм увидел, что улицы полны тварей. Они лезли из подвалов, из канализации, из окон, из дверей — серые, скользкие, с щупальцами и пастями, полными игольчатых зубов. Люди бились с ними кто чем мог — ломами, ножами, тяжёлыми сковородами, но тварей было слишком много.

Они побежали дальше, и Горм краем глаза увидел, как мэр Корвин, бледный, без парика, с растрёпанными седыми волосами, бежит к мэрии, окружённый стражниками. Он смотрел на тварей с таким ужасом, что Горм почти поверил в его искренность. Почти.

— В церковь! — крикнула Лайра. — Быстрее!

Она свернула в последний переулок, и Горм увидел впереди знакомые очертания церкви Святого Иоанна. Её стены, серые, облупленные, стояли на своём месте, и изнутри, из дверей, из окон, лился странный, пульсирующий свет. Не багровый — золотистый, тёплый, похожий на свет свечей.

— Что это? — спросил Горм.

— Порталы, — сказала Лайра. — Они открываются. И мы должны их закрыть.

Они вбежали в церковь, и дверь захлопнулась за их спинами.

Глава 17

Церковь Святого Иоанна встретила их тишиной.

Стены были теми же — серыми, облупленными, с пятнами сырости и старыми трещинами. Пол — каменным, холодным, покрытым пылью и мелкими камешками, которые нанесло ветром через разбитые окна. Алтарь — пустым, без свечей, без цветов, без молитв. Но что-то изменилось. Воздух был другим. Он дрожал, пульсировал, и в этой пульсации Горм узнал тот самый ритм, который чувствовал в Изнаночном мире — у сердца, у сферы, у самой границы тьмы.

Лайра вбежала первой, остановилась в центре церкви, огляделась. Тени под её ногами взметнулись, заметались по стенам, по полу, по потолку — они чувствовали то же, что и она. Здесь, в этом месте, граница между мирами была тонкой, как лезвие ножа. Ещё немного — и она разорвётся.

— Что происходит? — спросил Горм, забегая следом. Элоди держалась за его плечо, её лицо было белым, глаза закрыты, но свет в ладонях горел ярче, чем когда-либо. Силас замыкал шествие, и его шпага — новую, которую он подобрал у павшего стражника на площади, — блестела в золотистом свете, который лился из алтарной части.

— Закрывайте двери, — сказала Лайра. — Быстро.

Они задвинули тяжёлые деревянные засовы, подтащили к дверям скамьи, сломанные стулья, всё, что попалось под руку. Снаружи доносились крики, треск, шипение — твари подбирались к церкви. Но пока двери держались.

— Теперь говори, — сказал Горм, поворачиваясь к Лайре. — Что ты узнала? Что происходит?

Лайра стояла в центре церкви, и тени вокруг неё пульсировали в такт её сердцу. Она смотрела на своих спутников — на Горма, на Силаса, на Элоди, — и знала, что слова, которые она сейчас скажет, изменят всё.

— Я нашла Гарта, — сказала она. — Рудокопа, который принёс сферу в таверну.

— И? — спросил Силас.

— Он безумен. Но он знает. Всё знает. О сфере, о защитниках, о ритуале.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Тени под её ногами замерли, будто прислушиваясь.

— Сфера, которую он разбил, была тюрьмой, — сказала она. — Для Зла. Древнего, настоящего, которое создало Изнаночный мир. Оно не из нашего мира. Оно пришло оттуда, из тьмы, которая была до света. И оно хочет вырваться.

— Что это за Зло такое? — задал вопрос Силас.

— Оно питается тенями, душами, страхом. Оно растёт. И если его не остановить, оно поглотит наш мир, и оно станет таким, как Изнаночный.

— Как его остановить? — спросила Элоди. Голос её был тихим, но твёрдым.

Лайра посмотрела на неё. На её руки, которые светились, на её лицо, бледное, но спокойное.

— Нужна новая сфера, — сказала она. — Новая тюрьма. Нужны новые души.

Тишина. Такая глубокая, что Горм услышал, как за стеной церкви скребутся твари — сотни, тысячи, их лапы царапали камень, их пасти щёлкали, их щупальца хлестали по стенам.

— Наши души, — сказал Силас.

— Да, — сказала Лайра. — Наши. Добровольно. Как те, первые. Хельга, Лион, Софи, Сарж. Они отдали свои души, чтобы создать первую сферу. Теперь мы должны отдать свои.

— Хельга? Лион? — переспросил Горм.

— Хельга - тень, — сказала Лайра. — Лион - сила. Софи - свет. Сарж - скорость. Это их имена. Это они — в нас. Их души, их силы, их жертва. Они выбрали нас. Мы стали ими.

Элоди подняла руки, посмотрела на свет, который лился из её ладоней.

— Софи, — прошептала она. — Её звали Софи.

— А тебя — Лион, — сказала Лайра, глядя на Горма. — Сила.

Горм сжал кулаки. Он чувствовал, как сила течёт по его рукам, как мышцы напрягаются, как кости становятся крепче, чем сталь. Лион. Он не знал этого имени, но оно звучало правильно.

— А я, значит, Сарж, — сказал Силас, и в его голосе впервые не было шутки. — Скорость.

— Да, — сказала Лайра. — И мы должны сделать то же, что и они. Отдать свои души, чтобы создать новую сферу. Чтобы запереть Зло. Навсегда.

— И как это сделать? — спросил Горм.

Лайра указала на центр церкви, туда, где воздух дрожал сильнее всего, где золотистый свет был ярче, где тени сгущались так плотно, что казались живыми.

— Ритуал, — сказала она. — Мы должны встать в круг, взявшись за руки. И направить свои силы в одну точку. В центр. Там, где наши способности встретятся, родится новая сфера. Она будет расти, забирая нас. Капля за каплей. Душа за душой.

— А потом? — спросила Элоди.

— А потом нас не станет, — сказала Лайра. — Но Зло будет заперто. И твари исчезнут. Все. Которые уже здесь, и те, которые ещё в коконах. Потому что сфера будет питаться их миром, высасывать его, сжимать, пока он не исчезнет навсегда.

— Мы умрём, — сказал Силас.

— Да, — сказала Лайра.

— Все?

— Все.

Она посмотрела на каждого из них. Горм — стражник, который привык защищать, даже когда шансов нет. Силас — аристократ, который потерял всё, но не потерял себя. Элоди — лекарь, которая боялась собственного света, но не отступала, когда он был нужен.

Они были не теми, кто хотел умирать. Они были теми, кто хотел жить. Но иногда жизнь требует платы. Иногда долг требует жертвы.

— Я согласен, — сказал Горм.

Лайра посмотрела на него. Его лицо было спокойным, твёрдым, без тени сомнения.

— Ты уверен? — спросила она.

— Я стражник, — сказал Горм. — Я присягал защищать этот город. Даже ценой своей жизни.

— Я тоже, — сказала Элоди. Голос её дрожал, но глаза смотрели прямо. — Я лекарь. Я не могу убивать. Но я могу спасать. Если моя смерть спасёт других — я согласна.

— Хех, да чёрт с вами, — сказал Силас, и его кривая усмешка вернулась на лицо, но в ней не было насмешки. — Я всю жизнь только и делал, что прожигал своё наследство. Хоть раз сделаю что-то полезное.

Лайра смотрела на них, и тени под её ногами пульсировали в такт её сердцу. Хельга внутри неё кивала, соглашалась, знала, что это правильно.

Они встали в центре церкви, взявшись за руки.

Горм стоял с северной стороны, лицом к алтарю. Элоди — с южной, спиной к разбитым окнам. Силас — с западной, туда, где висело распятие, почерневшее от времени и копоти. Лайра — с восточной, откуда доносились крики, шипение, треск — твари уже ломились в двери.

— Мы должны направить свои силы в центр, — сказала Лайра. — В одну точку. Тень, свет, сила, скорость. Вместе. Одновременно.

Они закрыли глаза.

Лайра почувствовала это первой.

Тени под её ногами взметнулись, закружились, зашептали — они знали, что пришёл час. Они тянулись к центру, к той точке, где воздух дрожал сильнее всего, и Лайра не сдерживала их. Она отпустила тени, позволила им течь, как воде, как крови, как жизни. Они хлынули в центр — чёрные, густые, тягучие, и там, в пустоте, начали собираться во что-то новое.

— Сейчас, — сказала она.

Горм почувствовал это вторым. Сила текла по его рукам, как расплавленный металл — горячая, тяжёлая, неудержимая. Она рвалась из него, из каждой клетки, из каждой кости, из каждого удара сердца. Он не сдерживал её. Он открылся, позволил силе выйти наружу, и она устремилась в центр, вслед за тенями.

— Сейчас, — сказал он.

Элоди почувствовала это третьей. Свет в её ладонях вспыхнул ослепительной белизной — ярче, чем когда-либо, ярче, чем в ту ночь, когда она спасла мать с ребёнком, ярче, чем в Изнаночном мире, когда она жгла тварей у церкви. Он лился из неё, как вода из прорванной плотины, и она не могла остановить его. Она и не хотела.

— Сейчас, — прошептала она.

Силас почувствовал это последним. Скорость — не бег, не движение, а сама суть времени — устремилась из него, как стрела из лука. Он чувствовал, как мир вокруг него замедляется, замирает, останавливается, и только в центре, там, где тени, сила и свет уже сливались воедино, время ускорялось, пульсировало, рождало новое.

— Сейчас, — сказал он.

В центре церкви, там, где встретились их силы, замерцала точка.

Сначала она была маленькой — не больше булавочной головки. Но она росла, пульсировала, набирала силу. Тени обвивали её, как паутина, питали своей тьмой. Сила сжимала её, как кузнечные меха, придавая форму. Свет наполнял её, как утренняя заря, зажигал изнутри. Скорость заставляла её вращаться — быстрее, быстрее, быстрее, — и каждый оборот делал её больше, плотнее, реальнее.

Сфера росла.

Теперь она была размером с кулак. Потом — с голову. Потом — с бочку. Она висела в воздухе в центре круга, гладкая, чёрная, пульсирующая золотистым светом изнутри. И чем больше она становилась, тем меньше оставалось их — тех, кто стоял вокруг, взявшись за руки.

Лайра чувствовала, как её душа отделяется от тела. Это было не больно. Странно — как будто она засыпала после долгого дня, как будто растворялась в тёплой воде, как будто возвращалась домой, в место, где её ждали тысячи лет. Её тени уходили в сферу, и вместе с ними уходила она — капля за каплей, частица за частицей.

Горм чувствовал, как сила покидает его мышцы, как кости становятся обычными, как сердце бьётся всё тише, всё медленнее. Он не сопротивлялся. Он знал, что это правильно. Его душа текла в сферу, сливалась с тенями, со светом, со скоростью, становясь частью чего-то большего.

Элоди чувствовала, как свет гаснет в её ладонях — не резко, а плавно, будто закат, будто последний луч солнца перед тем, как ночь накрывает землю. Она отдала всё. Каждую искру, каждое тепло, каждый лучик. И когда свет погас, она не испугалась. Потому что внутри сферы, в её золотистой глубине, он горел снова — ярче, чем когда-либо.

Силас чувствовал, как время останавливается. Не вокруг — внутри него. Его сердце замирало, его дыхание затихало, его мысли замедлялись, превращаясь в одну — последнюю — мысль о том, что он, наконец, сделал что-то правильно. И эта мысль ушла в сферу вместе с его душой.

Сфера выросла до предела. Она заполнила полцеркви, касаясь стен, потолка, пола. Она пульсировала — ровно, спокойно, как сердце, которое бьётся в такт чему-то вечному.

И в этот момент она вспыхнула.

Свет вырвался из сферы, как дыхание из груди умирающего — последний, самый сильный вздох.

Он был ослепительным — белым, золотистым, серебряным, чёрным — всеми цветами сразу и ни одним в отдельности. Он лился из церкви через разбитые окна, через щели в дверях, через трещины в стенах. Он катился по улицам Подгорья, как вода, как ветер, как сама жизнь.

И там, где он проходил, твари замирали.

Горм видел это сквозь полузакрытые веки — как волна накрывает площадь, где они стояли на эшафоте. Как твари, которые только что рвали людей на куски, застывают на месте, их щупальца обмякают, их пасти закрываются, их серые тела начинают светиться — тем же светом, что лился из сферы. А потом они рассыпаются в пепел. Тихо, беззвучно, без криков — просто исчезают, как утренний туман под лучами солнца.

Элоди чувствовала это всем телом — как свет, который она отдала, касается каждого уголка города, проникает в каждую щель, в каждую трещину, в каждую душу. Она чувствовала страх, который уходит, и надежду, которая приходит на его место. Она чувствовала, как твари умирают — не больно, не страшно, просто перестают быть, потому что их мир сжимается, умирает, исчезает.

Силас слышал это — как волна катится дальше, за пределы города, к шахтам, к горам, к Изнаночному миру, который схлопывается, как карточный домик. Он слышал, как лопаются коконы — тысячи, десятки тысяч, — и твари, которые должны были вылупиться, рассыпаются в прах, не успев сделать ни вдоха. Он слышал, как стонет Зло в своей новой тюрьме — глухо, бессильно, в последний раз.

Лайра видела это яснее всех. Она видела, как волна доходит до края города, как она переваливает через стены, как она растекается по полям, по лесам, по рекам. Она видела, как Изнаночный мир сжимается, как его багровое небо темнеет, как его чёрные столбы падают, как его сердце останавливается. Она видела, как сфера, которая выросла в церкви, становится меньше — не потому, что исчезает, а потому, что забирает в себя всё, что было в том мире. Каждую тень, каждый коготь, каждую пасть, каждую щупальце — всё сжимается в точку, в один последний вздох.

И когда последняя тварь в городе рассыпалась в пепел, сфера сжалась до размеров артефакта в таверне — размером с крупное яблоко, чёрная, гладкая, пульсирующая золотистым светом изнутри. Она висела в воздухе в центре церкви, и вокруг неё не было никого.

Лайра исчезла. Горм исчез. Элоди исчезла. Силас исчез.

Только сфера. Только тишина. Только память о тех, кто отдал свои души, чтобы спасти мир.

Сфера висела в воздухе, медленно вращаясь, и в её глубине, в золотистом свете, можно было разглядеть тени. Четыре тени. Они двигались, переплетались, касались друг друга, и в этом движении было что-то удивительно живое, удивительно тёплое, удивительно человеческое.

Они были внутри. Они всегда будут внутри. Они будут помнить. Они будут ждать.

Сфера упала на пол, где она скатилась в трещину, образовавшуюся в деревянном полу.

Снаружи доносились голоса — люди приходили в себя, кричали, плакали, смеялись. Кто-то звал своих близких, кто-то благодарил богов, кто-то просто стоял и смотрел на чистое звёздное небо.

Никто не знал, что произошло. Никто не знал, кто спас их. Никто не знал, какой ценой.

Эпилог

Археологическая экспедиция работала на этом месте уже третий сезон.

Официальная версия, которую знали все — от местных жителей до туристов, которые иногда забредали в долину, — гласила, что здесь, в небольшом городке у подножия Альп, в конце первого тысячелетия нашей эры разразилась страшная эпидемия. Чума, или что-то подобное. Люди умирали сотнями, город опустел, вымер, и больше никто сюда не возвращался. Века засыпали руины землёй и песком, и только теперь, спустя тысячу лет, археологи начали раскапывать то, что осталось.

Клаус стоял на краю раскопа — большого прямоугольного котлована, который уже достиг глубины трёх метров, — и смотрел на стены, которые обнажили его команда. Кладка была древней, но прочной — камни сидели так плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие ножа. Это была церковь. Самая большая в городе, судя по размерам фундамента. И они почти дошли до её пола.

— Клаус! — крикнула Анна из котлована. — Иди сюда! Там что-то есть!

Клаус спустился по лестнице, стараясь не наступить на хрупкие камни, которые они только вчера расчистили. Анна стояла на коленях у дальней стены, её кисточка замерла в воздухе, а вторая рука сжимала фонарик, луч которого упирался в тёмный, узкий проход.

— Что это? — спросил Клаус, опускаясь рядом.

— Не знаю, — сказала Анна. — Похоже на дверь. Или на люк. Но он засыпан землёй. Мы не копали дальше, чтобы не повредить.

Клаус взял фонарик, посветил внутрь. Проход уходил вниз, в темноту, и луч света терялся в глубине, не достигая дна.

— Подвал, — сказал он. — У церкви был подвал.

— Зачем церкви подвал? — спросил Томас, который подошёл сзади. Он держал в руках лопату и выглядел так, будто только что проснулся.

— Для хранения, — сказал Клаус. — Священные сосуды, книги, реликвии. Может быть, мощи святых.

— Или сокровища, — мечтательно сказал Лукас, третий парень из команды. Он был самым молодым, самым шумным и самым жадным до находок.

— Или ничего, — сказала Софи, вторая девушка, которая уже спустилась в котлован с фотоаппаратом. — Пустой подвал, как сотни других.

— Узнаем, — сказал Клаус. — Копаем.

Они копали весь день.

Земля была плотной, слежавшейся за тысячу лет, и каждый сантиметр давался с трудом. Клаус работал вместе со всеми, хотя его место было наверху — он руководил экспедицией, писал отчёты, общался с университетом. Но здесь, в этом подвале, он не мог усидеть на месте. Что-то тянуло его вниз, в темноту, к тому, что лежало под землёй столько веков.

К вечеру они дошли до пола.

Он был каменным — большие, грубо обтёсанные плиты, которые лежали плотно, без зазоров. Клаус опустился на колени, провёл рукой по холодному, шершавому камню, и почувствовал, как по спине пробежал холод.

Клаус обвёл взглядом подвал — маленькое, тесное помещение, которое едва вмещало всех пятерых. Стены были грубыми, неотёсанными, в отличие от кладки церкви наверху. Будто их строили второпях, будто этот подвал вырубили уже после того, как церковь стояла.

— Может, здесь кого-то похоронили, — предположила Анна. — Важного. Священника. Или епископа.

— Слишком маленькое место для захоронения, — сказал Клаус. — И слишком глубокое.

Он встал, отряхнул колени, и в этот момент его фонарик выхватил из темноты что-то в углу подвала. Там, где плиты пола сходились в одной точке, что-то блеснуло — не золото, не серебро, не стекло. Что-то другое. Чёрное, гладкое, пульсирующее собственным, внутренним светом.

— Что это? — прошептала Софи, поднимая фотоаппарат.

— Не знаю, — сказал Клаус. — Но это то, что мы искали.

Она лежала в углублении, вырубленном в центральной плите — идеально круглое гнездо, которое было создано специально для неё. Сфера была размером с крупное яблоко, абсолютно чёрная, без единой царапины, без единого пятнышка. Но в её глубине, глубоко-глубоко, пульсировал золотистый свет — слабый, едва заметный, но живой.

— Она красивая, — сказала Анна, протягивая руку.

— Не трогай, — резко сказал Клаус. — Мы не знаем, что это.

— Камень, — сказал Лукас. — Драгоценный камень. Мы богатые.

— Это не камень, — сказал Клаус. Он опустился на колени рядом со сферой, но не касался её. — Я никогда не видел такого материала. Он не блестит, не отражает свет. Но внутри… внутри что-то есть.

— Свет, — сказала Софи. — Там, внутри, горит свет.

— Это может быть радиоактивным, — сказал Томас. — Или ядовитым. Или проклятым.

— Ты веришь в проклятия? — усмехнулся Лукас.

— Я верю в то, что люди тысячу лет назад закопали это в подвале церкви и завалили землёй, — сказал Томас. — Это не просто так.

Клаус молчал. Он смотрел на сферу, и в его голове крутились версии — артефакт древних алхимиков, реликвия первых христиан, метеорит, обработанный неизвестным способом, фальшивка, которую подбросили другие археологи. Но ни одна версия не объясняла тот странный, пульсирующий свет, который горел внутри.

— Нам нужно её поднять, — сказал он. — Осторожно. И отвезти в лабораторию.

— Сейчас? — спросила Анна.

— Сейчас. Мы здесь уже неделю. Если это ценная находка, я не хочу рисковать.

Он протянул руку к сфере, но в последний момент отдёрнул. Повернулся к Лукасу.

— Ты. У тебя руки меньше. Попробуй поднять.

Лукас усмехнулся, пожал плечами, и опустился на колени перед сферой. Он обхватил её пальцами — холодная, гладкая, тяжёлая — и начал поднимать.

— Тяжёлая, — сказал он. — Но ничего…

Он поднял её над гнездом, повертел в руках, и в этот момент сфера треснула.

Трещина пошла от центра к краю — тонкая, едва заметная, но от неё побежали другие, быстрее, хаотичнее. Лукас замер, сфера задрожала в его руках, и золотистый свет внутри вспыхнул ярче, ослепительнее, горячее.

— Брось её! — закричал Клаус.

Но было поздно.

Сфера лопнула, как яйцо, и из неё хлынул свет — белый, ослепительный, всепоглощающий. Он заполнил подвал, ослепил археологов, вырвался наверх, в церковь, в котлован, в долину, в небо. Он лился из трещины в ткани мира, которую никто не видел тысячу лет, и в этом свете, в этой вспышке, мелькнули четыре тени — чёрная, золотая, серебряная, прозрачная.

А потом наступила тишина.

Клаус открыл глаза. Он лежал на полу подвала, голову пронзала острая боль, а в ушах звенело. Рядом, постанывая, поднималась Анна. Софи сидела, прижимая руки к лицу. Томас пытался встать, опираясь на стену.

А Лукас стоял в центре подвала, глядя на свои пустые руки. Сферы не было. Только мелкая, серая пыль, которая таяла на его ладонях, растворялась в воздухе, исчезала.

— Что это было? — прошептал он.

Клаус не ответил. Он смотрел на стены подвала, которые больше не были тёмными — на них, на камнях, на плитах пола, на потолке, пульсировали багровые трещины. Из них тянуло холодом, и в этом холоде, в этой тьме, в этом неправильном свете, что-то шевелилось.

— Что это было? — повторил Лукас.

Клаус посмотрел на свои руки. Тени под его пальцами, там, на земле, вдруг шевельнулись — сами собой, без ветра, без движения. Они стали гуще, плотнее, тяжелее. Они ждали.

Где-то в глубине подвала, из самой дальней, самой чёрной трещины, донёсся звук — тонкий, пронзительный, похожий на крик новорождённого.

Или на тот, который тысячу лет назад слышали четверо, стоявшие в этой церкви, перед тем как отдать свои души.

Свет погас.

Тени остались.