Друзья и родственники колдуна Николая

К вопросу о спасении кошечек

А началось всё с того, что этот убогий залил моей прабабушке свежий ремонт. Прабабушка — орденоносная ведьма, женщина из легированной стали. В войну была снайпером. Терпеть не может разговоров о возрасте и болезнях. Если намекнуть ей, что она всё-таки год от года сдаёт и ей нужна помощь, можно и по башке получить. Порчу наводить на родственников она, конечно, не станет, но клюкой дерётся больно. Тогда же, в войну, она изготовила себе амулет, вбухав в него столько сил, сколько у меня никогда не было (и, подозреваю, не одну фашистскую жизнь в придачу). Амулет позволяет ей два часа в сутки чувствовать себя на тридцать лет моложе, чем она есть. Поэтому она уверена, что может сама со всем справиться. Но тридцать лет назад ей было уже за семьдесят... В общем, бабушка позвонила мне по Скайпу, я выслушал всё, что она думает о соседе сверху, оценил испакощенные обои, насколько это позволяла веб-камера, и морально приготовился решать вопрос. Нет, конечно, не брать всё на себя, вы же понимаете. Просто проконтролировать. Заехать в тот же день я не мог — был срочный заказ. Я пообещал бабушке, что приеду завтра, но так вышло, что обещания не сдержал. Она не обиделась. Я отзвонился, предупредил и пообещал, теперь уже накрепко, историю с приключениями. Мои рассказы о работе она больше всего любит. Дело было с одним «новым русским», расстрелянным ещё в девяносто пятом. Двадцать лет тот лежал в гробу спокойно, а потом его подельник, его когда-то и заказавший, купил себе яхту. Почему-то именно яхта возмутила покойника до такой степени, что он встал и пошёл на разборку. Успокаивать его пришлось с автоматами. Вскоре мы поняли, что с выбором оружия промахнулись, и промахнулись нешуточно. Из автомата этого парня убили. Дважды расстрелянный, он взбесился и впал в окончательное буйство. Мне довелось вспомнить, как обращаться с огнемётом. Потом шеф вспомнил номерок знакомого из Конторы... Я вернулся домой заполночь, оглохший от залпов и вымазанный кладбищенской землёй, бросил грязную одежду на пол в прихожей и завалился спать. Проснулся уже к вечеру, слазал в душ, перекусил и поехал к бабушке. Приезжаю, а там этот несчастный обои клеит. Без слёз не взглянешь. Всё перекошено, потолок угваздан, на бабушкиной антикварной мебели — грязь белёсая. — Здрасьте! — слышу. Я на него посмотрел. Пошёл, взял чистую тряпку, стал грязь со шкафа оттирать. Шкаф в резьбе весь, легче сжечь, чем отчистить. А этот всё возится, старается. Улыбается как идиот. И сам весь какой-то угвазданный, не в смысле грязный, хотя и это тоже... Одежда застиранная, стрижка отросшая. Глаза голубые. Блондин. Вид одухотворённый и пришибленный одновременно. — Так, — говорю я, — хватит. Слезай. Ты сейчас тут намастыришь, всю комнату переделывать придётся. Отдавай деньгами, косорукий. А он глазами своими ясными так: луп, луп. — Извините, — отвечает, — у нас денег сейчас совсем нет. — Кредит возьмёте. — Да кто ж нам его даст? — удивляется. Я на него смотрю и понимаю: прав. Никто им денег не даст, кроме микрозаймов, а отправлять такого полудурка в микрозаймы — даже я для этого недостаточно Тёмный. — Вам — это кому? — уточняю. Он с табурета слез и смотрит на меня. — Приюту, — говорит. — Я приюту помогаю. Там сейчас эпидемия, понимаете? Вот только на убыль пошла, ещё лекарств покупать ой сколько, а денег у нас совсем нет. Мы уже у всех заняли, у кого могли. И просто так просили, хоть и неловко. А я полгода назад ремонт там помогал делать. Вот и решил, что научился. Вроде там не так плохо вышло. И снова глазами лупает. Улыбается. Пальцы мнёт. — Стоп, — говорю я. — Какой, к жмурам, приют? Какая эпидемия? Я-то, конечно, решил, что он про детдом говорит. — Кошачий, — отвечает, — приют. Для кошек. — Что ты мне голову морочишь? Какие кошки, к жмурам?! И тут с кухни входит прабабушка. С клюкой. В амулете своём, но она и без амулета хорошо слышит. У нас в роду наследственность — обзавидуешься. А чтоб вы знали, прабабушка, как всякая ведьма, к кошкам относится с большой нежностью. Своих, правда, не держит, но дворовых каждый день подкармливает. Я на неё оглядываюсь и понимаю: всё. На бабку нашло. Ховайся в жито. Бабушка ветеран, бабушка умеет убивать. А бабушка руки к сердцу прикладывает. — Серёженька! — говорит несчастному. — Что ж ты сразу не сказал, что кошечкам помощь нужна? Брось, брось эти обои, не надо мне ничего, сами справимся, что мы, не справимся разве? Коля! — Что? Она на меня смотрит — и я чувствую себя фрицем. Честное слово, лучше целое бандитское кладбище успокаивать, чем одну ведьму-прабабушку. — Ты там запиши себе, — говорит она, — я Петра Геннадича, прораба телефон потеряла, найди мне его и скинь емейлом. Я сама договорюсь. А ты, Серёженька, иди умойся. Мы сейчас с вами вместе в приют поедем. Хочу на вас посмотреть. Да и что там у вас за эпидемия? Тоже посмотрим. И кивает многозначительно. Раздала указания, значит. «Серёженька» её пошёл, как телок, в ванную, а бабушка на меня смотрит и глаз щурит. «С вами вместе? — думаю я. — То есть я их сейчас туда повезу?» А что поделать! Повезу. С бабушкой не спорят. — Иди, — говорит мне бабушка, — Коля, обувайся. А сама к шкафу направилась, где у неё сейф с деньгами. Крепко, стало быть, нашло на бабку. Сейчас кошечкам отломится. Но что с ней спорить? Её деньги, собственные, ветеранская пенсия да приварок малый за порчу и гадания. Она до сих пор работает. Говорит, «для ощущения жизни»... И тут я понял. Я на дар не жалуюсь. Наследственность богатая, учителя хорошие были. Но я по большей части со злобными мертвяками дело имею, а от них не запах — вонища. Тонкий нюх у меня поотбит малость. Бабушка же работает ювелирно. Силы уходят, так берёт сложностью. Опять же, годы, опыт немалый, чутьё на людей и всё, что около них крутится... Неспроста она решила с места сорваться. Кошек она действительно любит, но не только в них дело. Загадку почуяла бабушка, заинтриговало её что-то, увлекло. Учуяла она в Серёженьке след занятный. А раз так... Благое дело развлечь старушку. Может, по пути и научит чему. Вот так я в здравом уме и абсолютно трезвый ввязался в спасение кошечек.

Спустились мы в подъезд, вышли на улицу. Темно уже. Тучи обложные, вот-вот польёт. Серёженька прошёл мимо меня — и шагает дальше, во тьму внешнюю. Я его за куртку поймал. — Куда? Он обернулся и смотрит. И я на него смотрю. Неоновая вывеска магазинная на Серёженьку голубым светит, холодного оттенка, а от Серёженьки свет жёлтый отражается, тёплый. Мне аж не по себе стало. — В метро, — говорит Серёженька. — Какое метро? Иди в машину садись. Признаюсь, мелькнула мыслишка его и правда в метро отправить. Пусть бы адрес сказал, я бы бабушку подвёз. Не радовала меня перспектива Серёженьку в машину сажать. Машина под меня и родню зачарована и воспитана, насосётся от него эманаций посторонних, ещё чудить начнёт. Но бабушка его окликнула и к себе поманила. Я решил: ладно, если и вправду Серёженька косячить станет, бабушка его поправит. Он встал и смотрит на машину. — Ух ты, — говорит. — Это ваша? — А чья же? — Не знаю... Может, служебная? Я только головой покачал. Сели, поехали. Недалеко оказалось. Приют у них в жилом доме, на первом этаже, квартира трёхкомнатная. Дом новый. Видно, расселялся клоповник какой-то, так и квартиру получили. В ночи окна светятся. У соседей — просто электрическим светом, а у них — и Светом ещё. Аура золотая, звёздными гребнями ложится, белые лучи метров на сто пробивают. Это красиво, если со стороны смотреть. Но я, пока парковался, зубами скрипеть начал. Старые раны разнылись. Бабушка вздохнула, погладила меня по загривку — прошло. «Ладно, — думаю, — хоть за бабушку беспокоиться не надо». Консьержа в подъезде нет, на охране не стоит, замок хилый. Я прощупал слегка насчёт заклятий, осторожно, чтоб не обжечься. Заклятий тоже не клали. Но это меня уже не удивило. Если через стенку такой концентрат Света пылает... Серёженька тем временем приободрился, расцветать начал. Я — наоборот. Вошли в квартиру. У меня уже виски ломит. Обои советские в цветочек, мебель — лом из семидесятых, аура золотая — на всём, отовсюду, везде. Так не бывает, если от ума чаруют. Так — только когда само. «Мрак, — думаю, — мрак и жмуры!» Это называется: попал. Лучше б и в самом деле мрак и жмуры были. Чувствую, после этой квартиры мне огнём отчищаться придётся. Не самая приятная процедура. Кошки понабежали, конечно. Одна на Серёженьку взобралась, две — на бабушку. Кошкам — им всё равно, где Тёмный, где Светлый. Им энергия с любым знаком годится. Здороваются с нами из кухни. Сидят там три девы в затрапезном, чай пьют. Одна берегиня, другая ясновидящая, третья говорящая языками зверей и птиц. Зыркнули на нас... как и полагается девам такого звания зыркать на ведьму и колдуна в полный рост. От меня оружейной смазкой и некромагией во все стороны разит, а от бабушки — вообще массовыми убийствами. Поэтому она всегда ветеранское удостоверение с собой носит и с демоническим хохотом его предъявляет. — Тут мы живём, — Серёженька улыбается лучезарно. — В смысле, кошки. Приют Ульянин, а мы с Машей и Нелли помогаем ей. Ульяна, я так понял, говорящая языками. Из трёх подружек самая красивая: глаза зелёные, листвяные, коса пшеничная. Нелли — берегиня, как все берегини, толстуха. Маша — ясновидящая, скелетина бледная, глаза в пол-лица... Так. Стоп. А Серёженька-то у нас кто? — Очень приятно, — говорит бабушка. — Я — Ирина Константиновна, а это правнук мой, Коля. Уж простите за прямоту, но Серёжа сказал, проблемы у вас? Две кошки с неё слезли, следующие две забрались. Девы смотрят подозрительно, но кошкам верят. Кошки врать не будут. — В дальней комнате карантин, — говорит Ульяна. — Те коты, что здесь — уже подлеченные. Бабушка согнала с табуретки толстого кота, уселась и говорит: — Прямо скажу вам, девочки, ведьма я и лет мне уже сто. Трудно мне сквозь вашу ауру смотреть. Но когда Серёжа у меня ремонт делал... пытался... почуяла я нехорошее. Дайте мне на карантин посмотреть. Там темнее должно быть. Мне сподручней. Тут я запутался. Смотреть через концентрированный Свет почти невозможно, да и не нужно. Ничего не различишь, только глаза обожжёшь. На такие случаи у нас другие методы имеются. Живой Свет, как всё живое, дышит... Стою я в прихожей тихо, как мышь мёртвая, тошнит меня, честно сказать, и укачивает, башка разламывается, но слушать — слушаю. Ясно различаю: что-то вроде хрипов в лёгких, как при бронхите. На кого-то в приюте потворено. Может, потворено на сам приют, но так делают редко. Значит, на одну из дев? Серёженьку я без этой сволочной ауры видел, понял бы. Бабушка тем временем девам поёт что-то в уши. Слов не различаю, и без них понятно: подозрения усыпляет, в доверие входит. Аккуратненько, нежненько, всё как полагается. С чего бы иначе? Не тягаться светлым девам с орденоносной ведьмой, даже втроём с одной. Вслушиваюсь в дев. Потворено на ясновидящую. Точно на неё, хоть на деньги спорь. Бабушка это и слышит сейчас, и видит, не сомневаюсь. Но зачем ей тогда коты в карантине? И что это за ясновидящая, которая не заметила порчи? Бревно она тогда, а не ясновидящая... Неужели потворили на слепоту? Бред! Потворить на слепоту — это уголовная статья. Кому девчонка из кошачьего приюта так поперёк горла, чтобы в тюрьму из-за неё садиться? — Коля! Я аж вздрогнул. — Что? — Пойдём, — говорит бабушка, — посмотрим на кошечек. Мне уже самому интересно. Бабушка мимо меня проходит, на пальцы шепчет. Девы на неё смотрят завороженно, вереницей следом идут. Тихие стали, послушные. И тут Серёженька к ним подходит и за руки трогает, одну за другой. Девы разом заморгали и от бабушкиного наваждения очнулись. «Ну дела, — думаю. — А Серёженька-то непрост. Да кто же он такой?» Не волшебник, ясное дело. Таких косоруких волшебников не бывает. Кто? Девы принялись кошек гонять, чтобы в карантинную комнату не забежали. Мы вошли и дверь за собой закрыли. Темно в комнате, только кошачьи глазищи глядят из клеток. Кто-то поднялся, прижался к прутьям, кто-то лежит, едва дышит. Молчат, не мяукают. Меня отпустило немного, тошнить перестало, на том спасибо. — Стой у двери, — велит бабушка, — отгороди меня, пошепчу немножко. Стою, забор изображаю. Думаю, что Серёженька точно не волшебник, иначе сам бы давно пошептал. Чары исцеления Светлым легко даются. Но песню бабушкину он развеял, даже не напрягся. Неужели?.. Додумать я не успел. Бабушка умолкла, пальцами задумчиво по решёткам провела. — Чую, — говорит мне, — слышу и вижу. Неспроста звери болеют. Кто на зрящую Марию слепоту навёл, тот и причина болезни. Но кое-чего понять не могу. Я сначала думала, Коля, что на приют потворено с досады. От кошек ведь запах. Думала, может, довели кого, он и потворил. Но квартира чистая, прибрано всё, хоть и бедно... И что всего удивительней, порча здесь только одна — на Марии. Нет на зверях порчи. Жизнь из них тянут, это правда, а порчи нет... Тут мне твоя помощь нужна, Коля. Профессиональная. — Что? Я глаза вытаращил. Бабушка меня от двери отодвинула, выходит и спрашивает дев: — Много ли умерло у вас кошек? Девы понурились. Говорят, что немало. Пятерых на радугу проводили. — Кремировали или закопали? У дев слёзы на глазах. Кремация, отвечают, денег стоит, а они в долгах как в шелках. Решили, что деньги лучше на живых потратить, а трупики в лесополосе похоронили. Серёженька и хоронил. Бабушка спину выпрямила и говорит: — Ведите, показывайте. Надо мне этих кошек спросить кое о чём. Коля — некромаг, он их поднимет. ...Возражать прабабушке вообще очень трудно. Когда её переклинивает — почти невозможно. Это просто опасно. Я поначалу и не собирался ей возражать, думал, пускай бабушка развлекается, жизнь ощущает. Но тут смолчать не смог. Да и девы взвились как ошпаренные. Кошек? Поднимать?! Девы кричат, что это жестокое обращение с животными, а они настрадались. Я ору, что это жестокое обращение со мной, надо мной коллеги смеяться будут. Серёженька руки заламывает. Бабушка стоит как утёс в бурном море. Здоровые кошки вокруг носятся. Дым столбом. Соседи в батарею стучат. В общем, собрались и пошли все вместе. На улице дождь льёт. Девы отыскали три зонта. Я в машине долго рылся, свой не нашёл, похоже, оставил дома. Плюнул. Вымокну, не растаю. Девы вручили бабушке зонтик, бабушка потянула к себе ясновидящую и идёт, что-то ей на ухо тихо рассказывает. Ульяна с Нелли под вторым зонтом примостились. Подходит ко мне Серёженька и зонтом меня прикрывает. Руку тянет. Я его на голову выше. Меня смех разобрал. Смотрю на него сверху вниз и улыбаюсь. А он мне в ответ улыбается — светло так, будто другу. Нашёл друга! — Спасибо вам, — говорит, — Коля, за вашу помощь. Я только спросить хотел: неужели мёртвая кошка о чём-то рассказать может? А у самого глаза в темноте светятся. Ярко светятся, между прочим, как фонарики. Всё лицо озарено. У некоторых жмуров тоже светятся, но не так. От жмуров свет гнилой, а от этого — словно у него внутри головы солнечный день. У меня морозец по коже пошёл и волосы дыбом. Ком в горле сглотнул, отвечаю: — Живая не может, а вот мёртвая кое о чём и правда ответ даст. Мёртвые обидчиков хорошо помнят. На обидчика даже кошка прямо укажет. — Обидчиков? А тех, кого любили, мёртвые помнят? — Иногда помнят. Но ничего хорошего от этого не бывает. — Даже если очень любили? — Сильно любили — сильно ревнуют. От ревности могут встать и навестить. Что ж тут хорошего. — Только от ревности? — спрашивает, смотрит грустно. — Если без ревности, то любящий в земле хорошо спит, сладко. Со мной ему познакомиться не придётся. И вот, значит, беседуем мы с Серёженькой о любви и идём под одним зонтом. Хорошо, что улицы пустые. Если б меня кто-то из своих сейчас увидел... Нет, даже подумать страшно. — Ой, — говорит Серёженька, — а лопату-то мы не взяли. Вернуться за ней? — Не надо. Так вызову. Добрались до лесопосадки. Дождь вылился весь, чуть моросит. Кошек Серёженька закопал под большими елями, ели эти сами как зонты. Сыростью пахнет, травой и грибами слегка, хотя какие уж тут грибы... Вдалеке городские огни светятся. Фонари на железнодорожном переезде зелёные, парой, как кошачьи глаза. Ветра нет. Совсем тихо. Я подбираюсь к могилам ближе. Говорю девам, чтоб рты замкнули, не шептались. Они кивают. Вытягиваю руку над землёй, ищу след рытья. Глазами его уже не различить, да и темно, но земля долго помнит... И тут я понимаю две вещи. Во-первых, мне не темно, потому что рядом со мной стоит Серёженька, и светятся у него не только глаза. Сияние ровное, мягкое, не слепит и чудесным образом не раздражает. Во-вторых, я слышу шаги. И это не человеческие шаги. Мрак! Надо было клички кошек спросить!.. — Кошки! — шепчу я второпях. — Кошки! Кис-кис! Шаги ближе. Уже холодом веет. Ясновидящая слепа, не чует, но бабушка!.. У меня сердце ёкает. Амулет-то у неё только на два часа. Времени прошло много. Выдохся амулет. Что, если тварь на бабушку кинется? Мрак и жмуры! Я без оружия! Встаю. Оттираю Серёженьку в сторону, забираю у него зонт. Зонт можно твари в зубы сунуть. Пригибаюсь. Иду на холод. Безлунная ночь. Упырь в полной силе.

Так, что у меня в активе? В активе у меня часы. Спасибо тебе, шеф, да хранят тебя все силы мира. Расстёгиваю часы, спускаю на костяшки пальцев. Механизму при первом ударе конец, да не в нём дело. Часы массивные, с выступами, литые из броневой стали. Были когда-то обшивкой подводной лодки. Шеф по своим каналам спецзаказ делал, всей команде такие подарил. Конечно, от ствола я бы сейчас не отказался, даже пневматика бы сгодилась, но кастет — это уже что-то. Что ещё? Куртка из прочной кожи, с заклёпками. Застёгиваю куртку. Ещё? Ещё пять мёртвых кошек, знающих, кто повинен в их смерти. Но лопату мы забыли, а могилы Серёженька копал на совесть. Кошки могут не успеть. Собственно, всё. Вижу тварь. В траве ползёт. И она меня видит. До сих пор подбиралась со спины к девам, но заметила меня и берёт левее. Это хорошо. Бабушка справа стоит. Упырь, если не обожрался, двигается как рептилия: очень быстро, но короткими рывками. Уйду от броска — считай, моя взяла. Но уйти надо ещё суметь. На вдохе — вперёд. Тварь выпрыгивает вверх. Девы визжат. Правой рукой — зонтом — в морду. Слева — часами — в висок. Отпрыгнула. Откатывается, да прямо к девам. Дуры столпились, мешают друг другу! Сейчас когтями получат! Хватаю тварь за ногу, оттягиваю на себя. Мрак! Получил когтями по запястью, манжет не спас. Под когтями у упыря грязь и трупная гниль. Молодец, Коля! Бью сверху вниз, с размаха, в грудную клетку. Тварь живучая. Кости крушить долго придётся. Когтями по рукаву — не прорезала. Орёт, клекочет. Бью в зубы. Нижняя челюсть крошится. На верхней осколки клыков. Брыкается, пробует ногами достать. Мне бы отпрыгнуть, да нельзя! Дохнущий упырь кидается на слабого. Вопьётся в дев, крови перехватит. Будет хуже. Чувствую, когти вцепляются в спину. Совсем другие когти — мелкие, лёгкие. Кошки! Успели, милые! Пять мёртвых кошек перепрыгивают через меня. Всё, что у них осталось острого, запускают в ошмётки упырьей плоти. Я встаю. Вдох. Выдох. Ещё секунда, пара секунд, и я всех разом накрою заклятием упокоения. Упырь подскакивает. Не стряхивая кошек, бросается на меня. Заклятие срывается. Падаю. Чувствую клыки в шее. ...И с диким визгом упырь отлетает, как будто океанской волной снесённый — или великанским пинком. Лохмотья на нём горят, шкура чернеет. Кошки распадаются горстками праха. По телу упыря бежит яркий огонь, неестественно яркий, чисто белого цвета. Исчезает. От упыря остаётся горелый труп. — Извините, — говорит мне Серёженька. — Я как-то сразу не сориентировался. И руку подаёт. Но руку я его принять не могу, при всём уважении. Я на неё даже смотреть не могу. Глаза режет. Свет идёт от Серёженьки, как от промышленного прожектора. Даже девы и те лица ладошками заслонили. — Ой, — говорит наш клирик, — извините, забылся. Свет гаснет. Я шею пальцами трогаю — мокро. Пальцы красные. Ладно, что уж. Попадали и крепче.

Если ты Светлый — это ещё не значит, что ты не создаёшь проблем окружающим. Напротив. Именно Светлые и создают окружающим действительно серьёзные проблемы. Как в этот раз. Стою я над трупом, дух перевожу, царапины на шее зажимаю и потихоньку кровь останавливаю. На бабушку один раз посмотрел и не смотрю больше. Амулет её действительно выдохся. Она, бедная, сейчас только переживать может. Перепугалась она очень, и стыдно ей, что она с её жизненным опытом так плохо всё просчитала и упыря вовремя не почуяла. Поэтому я на неё не смотрю. Разволнуется ещё, с сердцем плохо станет. Или на помощь кинется, и опять же — не выдержит сердце... Подходит ко мне берегиня. Толку мне с неё нету, она и сама это понимает, но берегиня же — не может в стороне стоять. Подходит, труп разглядывает. — Ой, — говорит, — а это Лариса Петровна. Мы её знаем. Я ещё в том доме ей давление мерила. Она как меня увидит, сразу просит давление ей померить... Меня смех разобрал. Кровь сильней пошла. — А полгода назад перестала просить? Берегиня глазами хлопает. — Перестала... Я ещё спрашивала, не обидела ли её чем-то. — Мёртвая ваша Лариса Петровна, — говорю. — Примерно полгода. Как говорит наш шеф, проблема упырей не в том, что они жрут кого попало, а в том, что они гадят там, где живут. Было так. Три светлые девы и один клирик создали в своём приюте аура-концентрат такой силы, что его лучистые выбросы пробивали на сотни метров. Ограничивать себя им, конечно, в голову не пришло. Светлые это вообще плохо умеют. И случилось, что ни в чём не повинная пенсионерка-соседка стала от их концентрата питаться. С той мощностью, которую генерировала наша четвёрка, это... Не знаю, с чем и сравнить. Быть у реки и не напиться? Попасть под дождь и не вымокнуть? А добрейшая берегиня её к тому же и навещала. Ларисе Петровне не просто подносили ложку, ложку засовывали прямо в рот. При жизни она подсасывала их энергию, вряд ли даже понимая, что делает. Вреда от этого не было никому. Четвёрка даже не чувствовала утечки. Старушка привыкла кормиться. Потом умерла. А кормиться — не перестала. Но кормить мёртвого — не то, что кормить живого. Мёртвый — бездонная бочка. Силы четвёрки стали в эту бочку утекать, а следом за силами — и их жизни. Не будь Серёженьки, девы почувствовали бы это раньше. Но клирик подключён напрямую к Мировому Свету. Он одарял их и прикрывал. Будь чуть поумнее, прикрывал бы лучше, но уж что есть. И первыми закончились их кошки. Упыри — твари совершенно безмозглые, но тонко чувствующие. Порчу они наводят без участия рассудка. Это чисто инстинктивный акт, самозащита. Настал, наконец, час, когда ясновидящая заподозрила неладное и начала высматривать беду. Ощутив её взгляд, упырша испугалась и швырнула в неё зарядом ядрёной порчи... С тех-то пор бывшая Лариса Петровна следила за Машей, остерегаясь, что та развеет наведённую слепоту. Ясновидящие, они ведь только кажутся фитюльками — в чём душа держится. Сил у них поболе, чем у иного волкодлака. Может, спустя несколько дней или недель зрящая Мария действительно справилась бы с порчей сама.

А может, и нет.

Уже неважно. Выручил их всех случай — и мы с бабушкой. Вместе с нами Маша отправилась к лесополосе. Встревоженная и напуганная упырша поползла следом. На этом история и закончилась. ...Кровь я вроде остановил. Стою, отдыхаю. В глазах малость плывёт. Обжёг меня Серёженька. Девы вокруг столпились. — Ой! — говорят мне. — Она же вас укусила! И кровью своей забрызгала! Неужели вы теперь вампиром станете? Тут уж я заржал. — Я некромаг! — говорю. — Меня такой ерундой не проймёшь. А вот от йода я бы не отказался. Есть у вас йод? Йод, конечно, у них был и валидол тоже. Я дев послал за лекарствами и бабушку с ними отправил. Говорящая языками вперёд всех бегом побежала, ясновидящая с берегиней бабушку повели. А я телефон достал. Надо было труповозку вызывать. Упырь, не упырь, но была когда-то Лариса Петровна человеком. Смерть её оформлять придётся. Благо, в этих инстанциях все — наши люди, зря меня мариновать не станут и лишних вопросов не зададут. А Серёженька рядом стоит. Осознал всё-таки, что к чему, уже почти не светится. Ночь глухая. Облака разошлись, звёзды над головой показались. Завыл вдалеке поезд, застучал колёсами, мимо пронёсся. — Коля, — говорит мне клирик, — я только сейчас понял. Вы ведь жизнью рисковали, чтобы нас защитить. Раны получили в сражении. — Работа у меня такая. Серёженька улыбается. — Вы неправильный Тёмный. — Обыкновенный. Прабабушка моя на фронте, по-твоему, чем занималась? Это у нас семейное. — Спасибо вам, — говорит. — Я очень рад, что познакомился с вами. Это большая честь. Хорошо, что он всё-таки бабушке обои не поклеил. Намучилась бы она с этими обоями. В них бы Света больше, чем клея вышло. Вся квартира под перенастройку. Пока бы мы ещё поняли, в чём проблема... — Вы нам помогли очень, — говорит Серёженька, — и здесь, и с деньгами. А мы вас никак не отблагодарили. Дайте я всё-таки вас коснусь, Коля. Это не Свет будет, не волнуйтесь. Чистая сила, без знака. Я на него уставился как баран. Ушам не верю. А он руку свою сияющую поднимает. К шее моей прикладывает — там, где упырьи клыки отметились. И вливает какую-то хрень прямо в сонную артерию... Нет, не хрень. Не соврал клирик. Да и не стал бы он. Чистой силой одарил, без знака. Стою я ошалевший, дышать пытаюсь. Ноги дрожат. Непривычно всё-таки. А Серёженька смотрит на меня, смотрит, смотрит, и... Светлый, так его растак. Контролировать себя не привык. Не может вовремя остановиться. Добра ведь хочет, а если хочешь добра, зачем думать?.. Не умеет удержаться Серёженька, благословляет меня в полный рост от всей души своей лучезарной. А я и сделать ничего не могу. Да и не хочу, если честно.

Где-то под Смоленском

Поисковики — народ пёстрый.

Есть Светлые, есть Тёмные. Шеф мой говорит так: кто сам по болотам с лопатой шарахался, кто личность бойца установил, родным отписал и перезахоронил его по-человечески, тот волен кость взять. Предъявить ему по закону можно, но никто предъявлять не будет. И это так же верно, как то, что шеф мой — среди Тёмных темнейший.

Но порой приходит копателям заказ промышленный. Сотни, тысячи костей оплатить готовы! Кто? Неведомо. И фамилии погибших их не волнуют, а могилы — тем более не их забота.

Для кого из копателей это и впрямь тайна. Но мы-то — некромаги на государевой службе. Многое повидали, многих упокоили. Нам разгадка известна: частная военная компания вписалась.

Как мы их не любим, кто бы знал.

...Гляжу я на Серёгу, а тот вытянулся и дрожит как струна. Глаза побледнели. Он ведь клирик. Может, кому из Светлых по жизни легко приходится, но только не клирикам. Как бы поточнее? Для них всё и всегда — по-настоящему. Что для меня кости неупокоенные, пусть и кости героя, для Серёги — святые мощи.

— Военные компании? — спрашивает клирик. — Всегда? А террористы?

— А террористам, Серёга, наши солдатики из болот подо Ржевом не нужны. Своих шахидов как собак.

— Разве шахиды — герои?

— Для террористов — герои... Да оно и к лучшему. Ты вот о чём подумай: где нашего бойца настоящая кость героя оберегает, террориста — только самовнушение.

Серёга подумал и кивает.

— Да, — говорит, — Коля, это очень удачно вышло.

Вздохнули мы одновременно и под ноги себе уставились. Кому-кому, а нам сейчас об удачах говорить не приходится. Не о террористах речь, но влипли мы знатно.

А сидим мы с Серёгой на лавочке у подъезда. Бабки мимо шныряют. Словечек не отпускают пока, но косятся с удивлением. Наконец одна бабка не утерпела.

— Совсем, — говорит, — обнаглели наркоманы!

Серёга заморгал и бровки домиком делает, а я на бабку глянул попристальней и отвечаю веско:

— Вы, баушка, оговорились. Не «наркоман», а «некромаг». Коля я, Ирины-Константинны из триста второй квартиры родной правнук.

Бабку как метлой смело. Я её как раз вспомнил: бывшая медсестра из районной поликлиники, на пенсии. Из Светлых, исцеляющая наложением рук. Небось ещё пионеркой была, как прабабушка моя на праздники в орденах выходила.

А с чего история началась — курам на смех.

Полугода не прошло, как залил Серёга прабабушке свежий ремонт. Я пришёл, оценил, зубами на него лязгнул. Прабабушка моя, конечно, орденоносная ведьма, снайпер и ветеран, но ведь ей уже сильно за сто лет. Хоть она и твердит, что сама может со всем справиться, помощь ей всё-таки нужна.

Слово за слово, дело за дело, и понеслось. Сперва оказалось, что Серёга кошачьему приюту помогает, потом — что на приют наведена злая порча. Прабабушка кошек любит, отправилась их спасать и меня припрягла. Я-то сам — Тёмный, по профессии — некромаг, в рукопашную с упырём не в первый раз схватился. Но всё-таки без предупреждения, без оружия и без подготовки нарываться на такую дрянь — Светлому не пожелаю.

Ладно. Бабушка — дама не бедная. Пенсия у неё ветеранская с доплатами за ранения и награды, льгот целый список, к тому же она до сих пор подрабатывает — порчей, гаданиями, чарами сложными и тонкими, которые не столько силы, сколько ума и опыта требуют... Я знал, что она помогает приюту деньгами, но искренне надеялся, что на этом всё.

И вот — здрасте-пожалуйста! Пришёл я бабушку навестить. Предупредил заранее, как водится. Открываю дверь своим ключом и из прихожей слышу:

— Взял меня товарищ майор за руку и в лес повёл... А ему трудненько по лесу ходить было! Над ним же птицы петь начинали. Цветы к нему раскрывались, звери из нор выходили.

— Да, — отвечает знакомый голос, — это, наверно, на фронте нехорошо. Демаскирует.

— Разок только обернулось удачей, — говорит бабушка, — в сорок втором... Или сорок третьем? Зима была. Вышли, Серёженька, к нашим позициям медведи-шатуны. Артподготовкой их разбудило. Товарищ майор... он тогда и майором ещё не был. Переговорил он с ними и отправил в разведку боем. Они в пургу, в нулевую видимость целый взвод немцев задрали, под снегом сложили и обратно по берлогам ушли. Об этом потом в газете была заметка. Военкор к нам в часть приезжал.

Я столбом как стал, так и стою.

Мрак и жмуры!

Не в том дело, что знаю я этого «Серёженьку». Бабушка наверняка слышала, как ключ в замке проворачивался. Да и сам Серёженька меня почуял, у него свой дар. Идти мне к ним на кухню или не идти? Встревать в беседу или не встревать? Кажется, вопрос копейки не стоит, но поверьте — только кажется. Неспроста этот приютский Серёженька у бабушки на кухне сидит и рассказы её о войне слушает. Не к добру оно.

Ох не к добру...

Поразмыслил я и на чутьё положился. Стою тихонечко, не мешаю. Окажусь нужен — позовут.

— Идём мы с товарищем майором по лесу. И показывает он мне следы на земле. Следы волчьи, а величиной — как медвежьи. «Это, — говорит, — Ириша, оберст. Он чёрным волком перекидывается. Увидишь его — не стреляй. Его пули не берут. Только позицию свою зря обнаружишь». А я, Серёженька, снайпером была. Никто крепче меня пули не заговаривал. И знал об этом майор, оттого и предупредил... «Такие, — говорит, — как он, по штабам сидят, на передовую не лезут. Но этот из другого теста. Сам в разведку ходит, фрицев своих бережёт. Надо нам, Иришенька, с ним справиться».

— Как же? — спрашивает Серёженька.

А сам, слышу, аж замирает.

— Сказал майор, что привезут мне из Москвы, из Кремля пулю благословенную. Броневик самого товарища Ленина перелили на эти пули. Вроде и много их, а поглядишь — каждая на счету. Второй пули у меня не будет.

— А вы?

— Молодая была, лихая. Сказала, что больше одной мне и не нужно... Долго мы готовились, Серёженька. С двенадцати республик собрались добровольцы. Надо было фрицев боем связать, выманить оберста. И поначалу-то шло по задуманному. А потом... Долго рассказывать. Вышел чёрный волк нам навстречу. Никого страшнее я в жизни не видела. А у него свой план был. Охотился он на моего майора. Шквальный огонь вели по оберсту, только шерсть проредили. И схватил он майора за горло... Я вскочила, забыла обо всём, целюсь — да боюсь в майора попасть!

— Что же случилось?

Тихо стало. Слышу единственный стук лёгкий: бабушка чашку на блюдце поставила.

— Был у нас в части шофёр Мурат, узбек. Старенький совсем. Тоже добровольцем вызвался. Мы думали, он техномаг, никто не сомневался даже, не спрашивали... Очень он машины хорошо понимал, особенно грузовики. По любой распутице мог провести, как по твёрдой дороге. И вдруг Мурат перекидывается в гигантского белого алабая. Бросился он в атаку, отбил майора, да ведь старый, силы уже не те, вот-вот задавит его волк... «Стреляй, Ириша! — кричит мой Ваня, сам в крови весь, — стреляй, милая!»

Молчит Серёженька. И я стою, дыхание затаив. Целую минуту молчали. Потом бабушка закончила:

— Всадила я ленинскую пулю волку в самый череп. Долго потом майора в госпитале кроили, но выходили. А Мурата не спасли. Сердце подвело, умер он во время операции. Наградили его посмертно. Я потом письмо написала его семье, всё рассказала как было. Дочь его старшая оказалась шаманка большой силы. Ответила, что отец её всё наперёд знал... Героические были люди, Серёженька, теперь таких уж не делают.

Тут настал час Серёженьке отвечать. Я это понял — и он тоже. Собрался он с духом и говорит:

— Спасибо вам большое, Ирина Константиновна, что вы мне эту историю рассказали. Для меня это очень важно. Но вы не просто так об этом заговорили. Есть тому особая причина.

Голос его твёрдый, ясный: я оценил.

— Верно, — говорит бабушка, — причина особая. Коля! Да что ты стоишь там на половичке, как неродной. Иди к нам, чаю себе налей.

И Серёженька вторит:

— Здравствуйте, Коля, очень рад! Как ваше здоровье?

Усмехнулся я. Послушался бабушку, разулся, на кухню прошёл. Достаю чашку из буфета. Сейчас услышу, что за причина. Гадатель из меня аховый, но и так чую: дело недетское будет. Серьёзное дело.

— Два дня тому, мальчики, поехала я навестить моего майора, — говорит бабушка. — Уж, думаю, в последний разочек. И сама я старуха древняя, и ему срок отпуска в могиле выходит. Скоро призовёт его небесный командующий. Может, ангельские погоны выдаст, а может, обратно на землю отправит, приглядывать за людьми. Да только будет это уже совсем другой человек...

Говорит бабушка, а у самой глаза этак поблёскивают. Может, от старости слезятся, а может, и нет...

— Приезжаю, — говорит она, — а могила-то потревожена.

— Как потревожена? — вскидывается клирик.

Оборачивается ко мне бабушка, а лицо у неё такое, что в лицо смерти смотреть легче.

— Аккуратно потревожена, — тяжело отвечает она. — С умом. Подождала я, посидела спокойно рядом, причуялась, разобралась как могла. Сперва участок обиходили, прибрали, сорняки выпололи, и только потом саму могилу раскапывать начали. А раскопали — ямы не оставили, землю вернули на место, холмиком положили. Не будь я сама ведьма, и не заподозрила бы зла.

— Зачем же это? — пугается Серёжа.

Я чаю отхлебнул. Жду разъяснений.

— Была бы я моложе хоть лет на двадцать, — говорит бабушка, — сама бы негодяев выследила и зубами загрызла. Но ушло моё время, Коля. Оттого вас прошу, тебя — и Серёжу. Уважьте стариков, живую — и мёртвого.

Я рад стариков уважить, особенно прабабушку. Но сперва мне бы самому разобраться. Понять, что к чему. А я понял всё, кроме одного.

При чём здесь Серёженька?!

Речь о мертвеце. О мертвеце, дорогом для бабушки. С какой стороны ни зайди, это — моё дело! Ко мне вопрос! И как к родственнику, и как к специалисту по делам кладбищенским. Но бабушка не сразу ко мне обратилась. Первым делом она позвала в гости своего Серёжу приютского и только подгадала так, чтоб я его у неё на кухне застал. Это даже не обида для меня, это... аномалия какая-то.

Аномалия?

У орденоносной-то ведьмы, ста четырёх лет отроду?

Думай, Коля, думай. Используй мозг.

Смотрю я на бабушку. Смотрю на Серёжу. В голове чисто, аж стерильно. Понадеялся я втайне, что бабушка мне намёк даст, но не случилось намёка. И ничего я умнеё не нашёл, как брякнуть:

— Этот майор — явно не мой прадедушка. Что с ним потом случилось? На войне убили?

Бабушка на меня глаз скосила, да так, что у меня уши точно огнём занялись. Хмыкнула, головой покачала.

— Что скрывать, — говорит, — правда это, любила я его очень. А он меня... как сестру. Его невеста в Ленинграде ждала. Умерла в блокаду. Такие, как он, один раз любят. Так мой майор и не женился. Довоевал до Победы, а потом зачах, в сорок девятом году от ран скончался.

Стою, моргаю. Шестерёнки в голове со скрипом проворачиваются.

— Так он, — догадываюсь, — этот майор был... клирик?

Бабушка на меня смотрит строго и отвечает:

— В наше время, Коля, говорили — коммунист.

Взял я у бабушки блокнот и ручку, записал имя майора, на каком кладбище лежит и на каком участке, а потом сгрёб Серёжу в охапку и с бабушкой попрощался. Поболтать по-родственному ещё успеем. Старой ведьме не сочувствие нужно, а в делах помощь. Важней всего для неё, чтобы я с бедой её разобрался и кладбищенским ворам надавал по шапке... если это, конечно, воры, а не кто посерьёзней.

И на этот счёт у меня дурные предчувствия.

Что по силам ей было, бабушка сделала: первичный осмотр могилы провела и обеспечила меня информатором в лице Серёженьки. Моя специальность — неупокоенные, упыри, одержимые и прочие в том же духе. О том, зачем могли потревожить могилу Светлого, да ещё клирика, пускай и коммуниста, у меня, конечно, гипотезы есть. Но на практике я с таким ещё не сталкивался. Вопросов больше, чем ответов. Может, Серёженька что подскажет.

Сели мы с ним, не сговариваясь, на лавочку и крепко задумались.

...Светлые, чтоб им подавиться! Не умеют дистанцию держать. Личные границы? Не слышали. Я Серёженьку локтем отодвинул и сам отсел чуток. Не в том дело, что обниматься с ним в мои планы не входит, хотя и в этом тоже. Аура его светлая на мозг давит, как бетонная плита. Амулеты на мне греются. Думать в такой обстановочке неудобно.

— Ладно, — говорю я погрубее, — Серёга, давай я сначала скажу, что думаю, а потом ты.

Он кивает.

— Есть два варианта, — говорю, — плохой и... Нет, не так. Есть три варианта: простой, посложнее и совсем сложный. Простой таков: это были воры, они искали ордена и медали, украли их и убрались восвояси. Но слишком это просто. Что-то не вяжется. А что — сам не знаю.

Серёженька снова кивает и даже глазами не лупает. Застыли глаза у него и мерцают нехорошо. У меня работа опасная и рефлексы быстрые. Если б клирик сейчас на меня так смотрел, я бы из-под этого взгляда ушёл, как из-под прицела.

Но он на меня не смотрит.

— Вот тебе посложнее вариант, — говорю ровно, — искали кости героя. Такие кости — большая ценность. И герои разные бывают. Иной за всю жизнь никому добра не сделал и не пожелал, а в последнюю свою минуту вдруг на гранату бросился или ребёнка заслонил от пули — и погиб героем. Но этот бабушкин майор не такой.

— Да, — соглашается Серёженька, — не такой. А что за вариант вы упомянули, Коля, который самый сложный?

— Кости героев обычно идут в амулеты. Какие — это от заказчика зависит. Кому резные накладки на личное оружие, кому простой осколок на шнуре подвеской... В бою это великая сила. Клады ещё отпирают ими, но не всякие, а только захоронки с оружием.

— А если не обычно? — угадывает Серёжа.

— В сложные заклятия они идут. В обряды. Черней этих обрядов мало что есть. Я мертвецов только упокаиваю, и то я — Тёмный. А те, кто их поднимает...

— Да ведь нельзя поднять такого человека, — говорит Серёга, и тут я уши навострил: говорит-то он со знанием дела. — Такой человек просто не дастся, не смотри, что мёртвый. Ирина Константиновна верно сказала, его после отпуска ангельские погоны ждут.

— Точно, — отвечаю. — Беда в том, что он офицер. От его имени — и от его кости — могут отдать приказ.

— Что же нам теперь делать?

— Для начала — едем на кладбище. Посмотрим, что да как. Может, и след я почую.

В последнем я, честно сказать, сомневался.

Серёга возразить мне и не подумал. Встал и смотрит на меня, ждёт команды. Как и я, принял он это дело близко к сердцу. Клирик же. Права была бабушка, что его вызвала.

Теперь только справиться остаётся.

2.

Шеф мой с виду, признаю, жуток. Мужик он крепкий, плотный даже, но лицом — кожа да кости. Кожа бледная в зелень, на шее пигментное пятно — точь-в-точь странгуляционная полоса. Голова у шефа лысая как колено, глаза оловянные. Столкнёшься с ним нечаянно в тёмном коридоре — заикой останешься.

Ходят слухи, что силу шеф получил по наследству от кого-то из старых чекистов. То ли родственником ему приходился, то ли наоборот — не осталось родственников у старика, и он по должности силу передал, когда на пенсию выходил. А был чекист таков, что имя его и досье до сих пор засекречены. Может, и навечно.

Страшней всего у шефа руки. Он в пальцах всегда что-то вертит, то брелок, то игральные кости, то головоломку какую-нибудь. И если на руки его долго смотреть, то кажется, что на пальцах у него лишние фаланги.

Но это к делу не относится.

К шефу я, конечно, не сразу пошёл. Съездили мы с Серёгой на кладбище, осмотрели участок. Обихожена могила — как будто не за страх, а за совесть. Немало потратили времени и труда. Всё, что полагается, сделали, разве только оградку подкрашивать не стали. Я голову ломаю: зачем?

Если от сердца проявляли уважение к мертвецу, то как рука поднялась могилу раскапывать?

Если боялись, пытались вину загладить и от мести уйти... Толку-то? Лежит в этой земле Светлый из Светлых. Кто ради добра его потревожил (ну, допустим) — того он и так простит. Кто ради зла — тому не избежать кары.

Или я зря усложняю? И побывали тут не умники и стратеги, а простое ворьё, у которого поджилки тряслись?

Непонятно.

И Серёга руками разводит.

...«Иван Петрович Знаменский, 1910 — 1949». Даже не написано, что майор, о наградах ни слова. На портрете погоны угадываются. Но портрет маленький, от погон одни уголки видны, и звания не различить.

Портрет на памятнике хорошо сохранился. Лицо у Ивана Петровича не офицерское. Не военное лицо. Но время тогда такое было, что и самые мирные люди портянки наматывали... Честно сказать, Серёга на майора очень похож, а Серёга штатский, что дальше некуда. Только у Серёги брови домиком, а у Ивана Петровича — вразлёт. «Хорошо хоть так! — думаю. — А то бы пришлось ещё и с мистическим совпадением разбираться». Совпадения эти — самая мутная и шизофреническая тема. Внятных спецов по ней почти нет.

— Серёга, — говорю, — что скажешь?

Клирик голову повесил.

— Я могу только подтвердить слова Ирины Константиновны. Он был Светлый очень большой силы. Но не волшебник и не целитель. Не тот, кому часто доводится применять силу. Тот, в ком она просто есть. Скорей всего, вправду клирик.

— Понял, — отвечаю. — Теперь отойди и не фони мне. Посмотрю по-своему.

Серёга на меня в ужасе косится.

— Неужели откапывать будете?

— Ты чего! Нет, конечно.

Выдохнул Серёга и отошёл подальше, за два ряда могил. Я закрыл глаза, причуялся. Сгодится. Вижу его как фонарь в сторонке, терпимо. Работать не мешает.

Переступил я оградку и ладонь к рыхлой земле приложил. Светлый был, конечно, покойник, но любые покойники — это уже моя сфера...

И тут я ахнул.

Было у меня две гипотезы и обе накрылись.

Кто не знает, поначалу награды после смерти героя полагалось возвращать государству. Оставшуюся в них силу планировали вливать в великие амулеты, обереги всесоюзного значения. Но — не вышло. Трудно оказалось примирить награды между собой, ведь получали их самые разные люди. А сила великих амулетов таяла слишком быстро. Тогда разрешили оставлять награды семьям. Но это привело к массе злоупотреблений, несчастных случаев и просто скверных казусов. Чужая награда — сложный в обращении артефакт. Наконец приняли решение оставлять награды в могилах. Воры, конечно, охотились за ними, но на то и вор, чтобы сторожа не дремали. А сами награды на груди законных владельцев дремали мирно...

Не успел я различить, что это были за награды. Искра ударила в ладонь, я руку отдёрнул.

Ясно, что потревожили их недавно — ордена ли, медали. Проснулись они, и точно рассерженные псы озираются теперь, высматривают неприятеля.

— Простите! — шепчу я, — простите, ребята. Я не со злом.

Их потревожили — но не украли!

Конец первой гипотезе.

По второй моей гипотезе целью были не награды, а кости Ивана Петровича. Из таких костей даже кустарь, немного умеющий, сильную вещь изготовит, а настоящий мастер сделает вещь уникальную.

Но ведь и кости остались на месте! Почти. Почти все...

Я зубы сцепил, снова руку тяну. Отзовись, отзовись, смерть-матушка, ответь колдуну... Тихо спи, покойник, в земле. И вы, диски серебряные, успокойтесь, и ты, золотая звезда... Свой я, хоть и от иной силы. Не враг, не зевака прохожий — союзник. Подруги дорогой правнук, сестры по оружию...

И тут хватает меня за плечо Серёженька, чтоб ему икалось!

— Коля! — задыхается, — Коля, что с вами? Вы в порядке?

Только живого клирика на загривке мне сейчас не хватало! Не сдержался я, послал его так, что аж отшвырнул, и летел он, пока не затормозил о соседний памятник. Думать же надо, что делаешь, когда ты на кладбище рядом с некромагом! и кто ты вообще в этих обстоятельствах...

Разозлился я сильно.

Поднимаюсь на ноги, шатаясь. Небо с облаками в глазах пляшет. Серёженька в стороне извинения лепечет. Я дышу кое-как, пытаюсь собраться с мыслями. На третье прикосновение меня сегодня не хватит. Как я за руль-то сейчас сяду? Был бы я один, доверился бы машине, но она от близости Светлого теряется, трюки выученные забывает.

Проблем от Серёженьки!..

Ладно. Главное я узнал.

Одну кость забрали из могилы, единственную. Ребро. Из тех, что на сердце.

Дальше я на соседскую лавочку сел, откашлялся и отплевался. Серёженька всё-таки головой подумал, сбегал к воротам кладбища и бутылку воды мне купил в ларьке. Вода специальной марки, на этикетке — нейтральная печать. Всякие люди тут похоронены, всякие их навещают. По сортам делить замучаешься.

Серёженька передо мной присел, в глаза снизу заглядывает, ровно пёс.

— Простите, пожалуйста, Коля. Я опять забылся, не сориентировался. Бывает это со мной. Вы, если что, не стесняйтесь, гоните меня подальше.

Я волей-неволей рассмеялся.

— Ладно.

— Что вы увидели там? Что-то выяснили?

Я воду допил, урну глазами ищу. Серёга бутылку забрал, сбегал выкинул. Вернулся.

— Награды на месте, — говорю я ему, — похоже, что все. Даже золотая звезда.

Клирик рот разинул.

— Неужели Звезда Героя?

— Орден Славы первой степени. Выходит, майор войну рядовым начал...

— Как же иначе? — говорит клирик. — Мы в мирное время военными не бываем.

«Мы», — думаю. Усмехаюсь. Хотя... что тут смешного? В каком-то смысле Серёженька с Иваном Петровичем родственники, пусть не по крови.

— А если бы воры за костями охотились, — объясняю, — то забрали бы весь скелет, всё, что смогли. Такие кости много дороже золота стоят. Но взяли только одну кость, мелкую.

— А правда важно, что мелкую?

Смотрит на меня Серёга внимательно.

— Нет. Ребро с сердца взяли. Силы в нём много. Больше — только в черепе. Но почему единственное ребро? Непонятно. Может, приказ хотят отдать от кости. Склад отпереть или поднять нескольких красноармейцев... Но смысл? Смысл где, Серёга? Слишком затраты большие ради такого. Риск большой.

— Я, конечно, ничего в этом не понимаю, — начинает клирик задумчиво, — но...

— Говори-говори.

— Те, кто это сделал, не хотели оскорбить Ивана Петровича. Хотели обратиться к нему за помощью. Помощью в каком-то одном, очень важном деле. Наверняка — опасном.

— Что опасном — это ты как в воду глядел.

Серёга смущается.

— Я не умею.

— К слову пришлось. Но что это за дело такое? И как этих... граждан найти теперь? Если это вправду не воры и не бандиты, а какие-нибудь... дилетанты, может, их вообще теперь спасать надо.

— Что делать будем, Коля?

Я сижу, гляжу на солнышко.

— Теперь, — говорю, — нам совет нужен. Крупного спеца совет.

— Где же такого найти?

— А чего его искать? Где мой шеф — я всегда знаю.

Шеф мой хоть с виду и жуток, но мужик отличный. Своих без помощи не оставит. И есть у него два ценных качества, которые к Тьме и Свету отношения не имеют. Во-первых, деловой он. Если взялся, то вопрос всегда решит, путь найдёт. Во-вторых, он щедрый. Не в смысле финансово, хотя и это тоже. А как сейчас: понадобилось нам метнуться в леса под Смоленском, шеф два звонка сделал и вертолёт обеспечил.

Вертолёт не простой, чрезвычайный транспортник. Печатями нейтралитета забит так, что краски из-под них не видно. Мало ли кого спасателям вывозить придётся. Они людей по сортам не делят. А когда человек ранен, в шоке, он сдерживаться не может. Тем более, когда без сознания. Не будет тех печатей, жди беды. Сложат второпях рядом колдуна с экзорцистом — обоих не довезут.

Но прежде, чем звонить в МЧС, шеф расспросил нас дотошно и все детали вытянул. Я ему предлагал бабушке моей позвонить, у неё уточнить. Но шеф сказал, что тревожить старуху не станет, и ей, и мне на слово верит. А чтоб лесную ту поляну наверняка найти, профессионалу суповой тарелки хватит с водой из-под крана.

Шеф-то как раз в воду глядеть мастак.

Закончил он допрос. Я, честно сказать, к тому часу взмок, а Серёга усох, как цветок по осени. И ведь не то что шеф на нас давил... Доводилось наблюдать, каково приходится человеку, когда шеф давит. Силы старых чекистов — не шутка.

Поначалу я думал, что шеф от широты душевной решил помочь — и ещё, конечно, из уважения к старой ведьме. Но скоро ясно стало, что он вопрос этот рассматривает не как частный и даже не как вопрос престижа. Маячило за всеми загадками настоящее дело. И, похоже, дело по нашему профилю.

Умолк шеф. Кость игральную в пальцах крутит. Я глаза на Серёгу скосил, вижу — мутит его. Еле сидит бедный. Эх, не предупредил я, что на руки шефа долго смотреть нельзя...

— Пора начистоту, — говорит шеф. — А с чего вы, ребята, взяли, что охотникам этим майор нужен? От его кости ведь не только его солдат вызвать можно.

Я мрачнею. Как я сам не подумал?! Да, замотался я со жмурами. В отпуск пора. Ну, Коля...

— А кого? — спрашивает Серёга еле слышно.

— Смертельного врага.

Оберст!

Поисковики — народ пёстрый. Среди копателей много Тёмных; таких, кто никому не служит, кроме себя самого. Мало ли чей заказ они взяли... Чей? Кто за всем этим стоит? Чего хочет? Задумался я крепко, так и эдак прикинул. Шеф на меня поглядывает с усмешкой. Ждёт, когда я в себя приду и соображать начну.

Я откашлялся.

— Шеф, — говорю, — это логично. Но кому сейчас, в другом веке, тот враг сдался? Что он сейчас может?

— Подозреваю, — отвечает шеф, — что там был не просто волк-оборотень. Вдумайся. Светлый и Тёмная рука об руку, добровольцы из двенадцати народов, пуля из ленинского броневика... что это за оборотень, против которого такие силы понадобились?

Я глазами лупаю не хуже Серёженьки.

— Что?

Оплошал я! Ляпнул, не подумав. Шеф драматических пауз не уважает и риторических вопросов не задаёт. Ждёт он, что я сам разгадку найду. А я... Слишком уж много всего навалилось.

Нет. Нет мне оправданий.

Шеф усмехается. Молчит.

— Полудемон, — говорю я. — Одержимый из Анэнэрбе.

— Первоначально так. Сейчас от души того одержимого вряд ли что-то осталось. Подъел демон за десятилетия. И сидит где-то под Смоленском тупая человекоядная тварь... Интересно документы поднять. Наверняка пропадали там люди. Почему не было тревоги? Почему не собирали облаву? Или собирали? Или тварь не такая уж и тупая? Надо разобраться. Ладно!

Шеф ладонью по столу хлопнул. Я так и подскочил.

— Забирай своего Светлого, — говорит шеф, — приводи в чувство. Сегодня отдыхай. Завтра в девять чтоб был как штык. А я нашим в смоленское отделение позвоню. И кое-кому ещё. Справимся — нам честь будет.

3.

Опять Светлые накосячили, а нам разгребать!

Пока мы летели, я с планшета документы смотрел. Ход мысли шефа по ним отслеживал. Великий всё-таки человек мой шеф. Ведь он эту гипотезу, считай, на воздухе построил. На знании характеров человеческих, да на паре не связанных фактов, на опыте и проницательности... Документы мы потом получили. Тютелька в тютельку легло.

Скверная выходила история.

Был рядом с той поляной колхоз-миллионер. Впрочем, почему был? Он и сейчас там, и по-прежнему миллионер. Земли ему принадлежат. Правление — сплошь Светлые династии: хранители, берегини, травники, говорящие языками зверей и птиц. Думаю, и остальные насельцы с похожими дарами. Выстроили себе Беловодье, план перевыполняли, в гости не звали и сами не ездили. Да только сидели они всем своим Беловодьем на ржавой бомбе, с войны оставшейся.

Жертвы были. Редкие, раз в пятнадцать-двадцать лет, но жертвы. Грибников находили, волками заеденных. В семидесятых ребёнок погиб. Брались за винтовки говорящие языками, травили волков-людоедов, но худшего так и не заподозрили. Один раз выезжал в колхоз спец из города — Светлый волшебник, мастер по чарам времени. Темпоральную яму замораживал, отработал на совесть, но демона и он не почуял.

Тут я понял, почему шеф не меня одного в смоленский отдел отправил, а сам выехал. По всему судя, не любят в колхозе «Светлый путь» нашего брата. Мало ли что. Может, придётся московским начальством их пугать. Силу старого чекиста применить, дознаваясь правды...

Природа дисбаланса не терпит. Выживут откуда-нибудь настоящих Тёмных, жди, скоро заведутся там мрачные тайны. Если уже не завелись.

...Где тяжёлые бои шли, там аномалий много. Даже простых, природных. Металл остаётся в земле — и много чаще бьют туда молнии. А магических аномалий, считай, вся энциклопедия собирается. Блуждающие огни. Темпоральные коконы и ямы. Призраки обычные и зацикленные, гневные деревья, хищные болота. Лешие и кикиморы канонады не переносят, с ума сходят от страха, потом так и шатаются — неприкаянные, запаршивевшие, больные.

А люди — те ко всему привыкают.

Запросто можно встретить грибника, который точно знает, где какой мертвец бродит и как его обогнуть, да в каком углу можно сквозь время провалиться. Одержимые танки — не редкость, про них даже кино снимали. А один мой знакомый колдун лет десять назад одержимый самолёт упокаивал. Тот не летал, конечно, ползал кое-как. Упал когда-то подбитый ЯК в лес, а сгореть — не сгорел. Колдун, Лёхой его звали, говорил, очень жалко было тот самолёт. Честная машина не озлобилась, тянулась к людям, а местные деревенские беспомощный самолёт просто по дуге обходили да и всё. Даже не сообщили никому про него. Лёха на него случайно наткнулся, к родственникам приезжал баню строить. Бедный ЯК к нему чуть ли не обниматься полез. Лёха ведро грибов наземь поставил, рукава засучил и упокоил старика.

Тем временем смоленская группа к месту выехала. Остановились там, где грунтовка в тропу превращалась, отзвонились, ждут вертолёт.

Ни с кем из них я не знаком. Верю, что не закисли ребята у себя в Смоленске, готовы к драке. Если там в самом деле демон, нам всем туго придётся.

Мы на чудовищ один на один не ходим. Мы не герои.

Профессионалы.

А Серёга с нами напросился.

Я думал, шеф на него прицыкнет. Ошибся. Шеф спорить не стал, предупредил только, чтоб поперёк боевых колдунов в пекло не лез. Серёга кивнул, глазки наивные сделал, да только врать не умеет. Всё на нём крупными буквами написано. Шеф усмехнулся незаметно, на меня взгляд бросил и ушёл экипировку проверять.

«Сам, — то есть, значит, — Николай, стереги своего клирика».

Придётся стеречь!

Почему шеф такое решение принял, мне примерно понятно. Насчёт Серёги всё определила старая ведьма. И не просто ведьма, а та самая, что вбила когда-то одержимому оберсту пулю в череп. Она сто боёв прошла, сто лет прожила. Такие не ошибаются. Раз прабабушка считает, что Серёженька нам полезен будет, значит, так и есть.

...Идёт вертолёт по курсу, а в вертолёте я, Серёга, шеф, пилот Боря из техномагов и его жена Маша, редкой породы Тёмных ясновидящих, со снайперкой. Я по пути нет-нет да и косился на её снайперку. Всё думал, вот бы бабушке её показать, что та скажет про новую модель.

В лесах нас ждёт смоленская группа — некромаг, оборотень-ротвейлер, оборотень-орёл и телекинетик с медицинским образованием, на случай, если кого из нас порвут. Силы мы собрали немалые, но и враг опасен. Нет у нас ни пули из ленинского броневика, ни добровольцев из двенадцати республик.

Но прежде чем в леса выдвигаться, велел шеф посадить вертолёт перед правлением того колхоза. Нам приказал на месте оставаться, а сам взял Машу и пошёл с председателем переговорить.

Говорили они недолго.

Шума особого не было. Стекло какое-то разбилось. Не оконное. Должно быть, ваза или графин.

Вернулись шеф с Машей. Улыбаются нехорошо.

— На сём, — говорит шеф, — конец детективу, сотруднички. Только боевик остался.

Серёга очнулся, заморгал. Он в трансе каком-то был. Я думал, это оттого, что он впервые оказался единственным Светлым среди множества Тёмных, и не просто множества, а спаянной команды. Ошибался я.

Но это мне много позже открылось.

— Как боевик? — говорит Серёга.

Мы уже взлетали и наушники нацепили, чтоб не оглохнуть. Так что про детектив Маша потом рассказала. Да и сколько там того детектива было...

Забрались в местные леса двое «чёрных копателей». И если колхозные грибники да травники опасные места по широкой дуге обходили, то эти двое в самую жуть ломанулись напрямки. Разбудили демона. Убежать не сумели, отбиться — тем более. Своей кровью его накормили и сами в ходячих мертвецов превратились. В секрете такое долго держать не получится. Всё местное Беловодье всколыхнулось и подступило к председателю. Что делать? Неужели некромагов звать, отродий этих, мертвечиной воняющих? Да ведь некромагами не обойдётся. Учуют Тёмные серьёзную тварь и устроят на неё облаву с вертолётами.

На этом месте Маша заржала и мы все подхватили. Ясновидящих в колхозе не было, это у кого-то нечаянно правда сказалась. И впрямь, прилетели Тёмные на вертолёте.

...А после такой облавы сколько лет ещё придётся Беловодью леса, поля, реки свои запевать да заговаривать? Дома и колодцы чистить? Ведь всё испоганят! Что с урожайностью будет? С удоями? Привесами?

Председатель зубами скрипнул и принялся мозгами скрипеть.

История майора Знаменского секретной не была. Из двенадцати его добровольцев девятеро в боях уцелели, вернулись домой, женились, нарожали детей, передали семейные легенды. Знал председатель колхоза «Светлый путь», сам Светлый, сын и внук Светлых, что победил когда-то демона майор-коммунист с помощью оборотня-алабая. О том, что ленинской пулей отстрелялась по волку ведьма, он тоже знал, но как-то не принимал в расчёт. Со Светлыми такое бывает.

Решили колхозники помощи просить у Ивана Петровича, дух его ангельский молить о защите. Для того выбрали самых могучих из молодого поколения — хранителя и берегиню, деньгами их наделили и в Москву отправили, за костью с майорского сердца.

Те страх превозмогли и кость добыли. Да только не вышло ничего. Чтобы кость от духа сырой земли очистить, нужен мастер амулетов, а в колхозе таких не водилось.

Ну, что ж теперь. Запевать и заговаривать лес и впрямь долго придётся. Но с этим делом, думаю я, колхозники как раз справятся.

А мы справимся со своим делом.

Добрались до смоленской группы, подхватили их. Готовы взлетать. Шеф говорит:

— Работа нас ждёт, сотруднички. Час, другой, не дольше — и начнём. Соберитесь. Маша, закройся сама и Борю закрой. Пёс его знает, что за силы у этого демона. Машина может зарыскать. Остальным — предбоевая медитация.

Серёга уши навострил и глазами лупает. А шеф к нему оборачивается.

— Ты, — распоряжается, — клирик, молись, кому вы там молитесь, чтоб демон оказался импортный.

— Какой?!

— Краденый, — усмехается шеф, — краденый. Своих натуральных шварцвальдских демонов немцы ещё в Средние века извели. От рейнских дев и дунайских всадников в бою толку нет. В Евразии на тот момент приличного демона можно было достать либо в Тибете, либо в Южной Индии... Или нового родить.

У клирика глаза стали как плошки.

— А если этот — новый?

— А если он от собственных сил Рейха, то у нас проблемы. Где мы сейчас найдём экзорциста именем пролетарского Интернационала? Таких больше не делают.

Я всегда хотел спросить у кого-нибудь знающего, и тут не утерпел.

— Шеф, — говорю, — да когда ж это кончится? Того Рейха давным-давно нет, а подарочки до сих пор всплывают. Они выдохнуться должны были ещё в прошлом веке.

— Как с китайцами договоримся, так и кончится, — говорит шеф философски.

— При чём тут китайцы?

— Китайцев много.

— Это факт.

— Сто раз с ними договориться пытались. Чего только не предлагали взамен, чтоб прекратили почитание Нанкинского Будды... Но объясни китайцу, почему он должен себя ущемить, чтобы каким-то варварам спалось спокойней.

И вдруг читает шеф нараспев что-то по-китайски; по всему — заклинание.

— «Господин Рабе», — переводит, — «просиявший в Нанкине, защити от Восточной Тьмы». А был Нанкинский Будда фашист и лидер партийной ячейки. Оттого только удалось ему совершить подвиг милосердия, за который он был обожествлён. Так возникла дурная выворотная связь: почитание доброго бога вливает силу в полудохлые злые чары на другом конце света... Сам герр Рабе, полагаю, от этого не в восторге, но тут уже ничего не поделать.

А мне подумалось, что не всё так просто. Несговорчивость китайская не от одного корня растёт. Поднебесная, конечно, не прочь напакостить европейцам. Но с другой стороны, крайне редкая и ценная это штука — заклинание защиты людей от самих себя.

Серёга дух перевёл, губу покусал и спрашивает:

— А у... наших свои демоны были?

— А как же? В ГУЛАГе столько родили, что ещё лет на сорок хватит.

Клирик смолк, будто онемел. Вижу, не по себе ему.

Но куда от правды деваться?

Честно признаюсь, много я повидал в жизни, но тот день сравнить не с чем. Разве что с кинолентой какой-нибудь. Я думал, такого количества спецэффектов в жизни не бывает. Позже, когда мы уже отчёты писали, шеф рассказал, как он в молодости на северах бывший лагерь упокаивал при урановом руднике. Много там людей в землю сошло в ярости и отчаянии, были среди них невинно осуждённые, и одержимый демоном свой имелся, из блатных. Несколько сотен некромагов работали, целая войсковая операция.

Но и там, как признался шеф, проще было.

Помню, как погнал демон на нас вначале свеженьких мертвяков, тех самых «чёрных копателей». Их я автоматным огнём в клочья разнёс, а Володька смоленский заклятием накрыл то, что оставалось. Минуты три длилось затишье. Помню, как выли вдали — не то духи испуганные лесные, не то провода.

А потом из суглинка да песчаных осыпей полезли мёртвые немцы. Сколько же их там было! Не иначе все семьдесят лет сзывал их демон под свою волю, и сползались они под землёй, точно в сказках Гоголя. Помню, как Светка, оборотень-орлица, заходила на атаку и черепа в обрывках гнилой плоти с плеч срывала. Как все мы, еле живые от усталости, цеплялись к шефу, вливая в него остатки сил, а шеф гвоздил такими заклятьями, что даже у меня в кишках леденело. Помню, как снова всё стихло и показалось — справились... Досуха выжатые, сползлись в кучу, поддерживая друг дружку. Вымотались так, что всех озноб бил, а Васька-ротвейлер ещё отравился, выворачивало его не по-детски...

И только тогда вышел волк.

Помню, как Боря на вертолёте немыслимые кренделя над лесом выписывал. Маша под брюхом машины вниз головой висела, ногами за крепление уцепившись, и одну за другой пули клала точно в цель. Да толку с тех пуль... Эту тварь и живую пули не брали. А теперь, в статусе осциллирующей материальности, её бы и та самая, ленинская не взяла.

Но задачу свою эти двое выполняли. Отвлекали внимание.

Кружил над волком вертолёт. Свистели пули — и уходили сквозь полупризрачную тварь в землю распаханную. У меня горло драло так, что искры из глаз сыпались, давился я заклятиями и незамкнутые сплёвывал. Володька между мной и шефом висел — сам как недельный мертвяк. А шеф вроде бы и плёл магию какую-то, да всё доплести не мог... И сил у нас уже ни у кого не было.

Где всё это время клирик мой прятался, я и не знаю. Не следил. Помню, что солнце к ночи клонилось. Свет от него лился алый, и тёмной синевой набухал восток; а от Серёги отражался свет розово-золотой, яркий, победный...

И как сейчас помню: стоит Серёга, бледный смертельно, залитый светом этим безумным, полузакатным, полурассветным, и надсаживается:

— Иван Петрович! Иван Знаменский! Товарищ майор!

А дальше я мало помню.

Вбило нас в землю, ослепило и оглушило. Точно бомбу атомную рванули в десяти шагах. Я аж прочувствовал, как землёй становлюсь, а каково шефу пришлось, боюсь и думать. Угадывалась человеческая фигура в световом шторме; но, может, я её вообразил с перепугу, а может, это просто Серёга был — не майор Знаменский... Штормовой волной отбросило наш вертолёт на дальние сосны. Моторы замолкли. Позже оказалось — все целы, даже винт не погнулся, только у Маши в оптике линза треснула...

Серёга рассказал потом, что видел атомного ангела. Только тот далеко стоял. Нас с шефом от него как раз поваленный дуб отгораживал и валун в кустарнике. Сражаться майору не пришлось. Едва он возник, от демона и плевка не осталось. И был Серёга почти уверен, что товарищ майор козырнул нам перед тем, как уйти. А что он просил Ирише привет передать — Серёга честно сознался, что, может, сам придумал нечаянно.

Но до этого разговора ещё добрых пара суток оставалась. А тогда мы лежали трупами и продышаться пытались. Воздух стал как в Сахаре. Болота вокруг до дна высохли. Но всё-таки дело было в лесу, у реки. Дунул ветер, принёс прохладу...

Серёга постоял-постоял и на четвереньки рухнул. Будто ветром его сшибло. Так, на четвереньках, к нам пополз и всё твердит:

— Коля, Коля, вы как? Вы живы? Как же я так подвёл вас, не сориентировался я! Я бы раньше... я испугался очень, никогда такого не видел... Коля?

И тут шеф рассмеялся.

Это с нами часто бывает. Как закончим тяжкое дело, валимся где придётся и ржать начинаем по нервяку. Всё вокруг смешно становится, палец покажи — и то смешно. Гляжу я на клирика своего, недотёпистого, и перхаю — горло-то болит.

Смех у шефа и в обычное время жутковатый. А тогда его ещё неласково приложило, помотало по камням и гортань обожгло, как и мне. Не то хрип выходит у нас, не то карканье.

— Эй, клирик! — хрипит шеф, — как тебя там?

Клирик только пыхтит и всё пытается у меня пульс найти. Я сел уже, сижу, горло себе заживляю, а он пульс ищет, клоун несчастный.

— Серёга он! — отвечаю вместо него.

— С боевым крещением тебя, Серёга!

Клирик от неожиданности заикаться начал.

— П-простите?

— Ну, — говорит шеф, — что? Ты что сейчас сделал?

— Я?

— Не я же. Ты мертвеца вызвал. Стало быть, ты теперь некромаг. Друг и брат нашему Николаю!

Лежит шеф и ржёт, аж кашлем заходится. И мы все ржём. Даже ротвейлер Васька, которого по-прежнему дохлятиной и песком рвёт, и тот ржёт между приступами блёва.

— Что? — только и лепечет мой клирик. — Что?

Да он никак за чистую монету принял!

Шутит шеф. Ну какой из Серёги некромаг?! И не поднимал он мертвецов, клирик мой: он ангела призвал! Понимать же надо. Светлей дела и не бывает. Может, по просьбе Серёгиной поторопился небесный командующий, прежде срока даровал погоны благородной душе; а может, сам Иван Петрович из отпуска прежде срока вернулся. Неважно это. Все мы поняли, что последний привет нам товарищ майор передавал уже в ангельском чине... Эх, Серёга, Серёга...

Беру его, дурака, и обнимаю со всех сил, сколько тех сил осталось. Не сориентировался он! Эх, ты, Светлая твоя башка! И даже аура Серёгина, которая обычно душит и давит, сейчас накрывает меня, будто одеяло. Многотонное этакое одеяльце...

«Ну! — думаю, — будет что бабушке рассказать!»

И глаза закрываю.

И снова о спасении кошечек

Если по уму рассудить, то самый бесполезный и бестолковый дар — это духовидчество. Хуже того: дар вредный. Бывают дары опасные, бывают — те, что обрекают на опасную работу. Не позавидуешь экзорцистам: мало кто из них своей смертью умирает. Ясновидящим порой такое откроется, что не знаешь, куда бежать, где прятаться. Что уж тут — и нашего брата, боевого некромага, часто хоронят с военным оркестром... Но все мы что-то полезное сделать можем, уж если не себе, так людям.

А духовидцы?

Ну увидит он тень графини какой-нибудь двухсотлетней, жалобы её выслушает, посочувствует, а дальше? Упокоить её духовидец не может. Встретит он русалку больную, у которой реку в бетон забрали, выслушает, пожалеет, а дальше? Реку-то не вернуть. Полтергейста распознает, полюбуется на него, но даже если и поймёт, откуда тот взялся, изгнать его духовидец не в силах.

Спиваются они часто, духовидцы.

А если и не сопьются, плохо живут.

...Эта вот духовидица точно жила плохо. Зато недолго. Я в затылке поскрёб, фотографии на телефоне ещё полистал. Заглянул в старые снимки, на столе рассыпанные — частью полароидные, частью совсем древние, советские... Паспорт покойницы напоследок повертел в руках.

— Скажешь что-нибудь? — спрашивает Витька.

Витька Слободский, как и я, Тёмный колдун. В школе за одной партой сидели. Не раз спина к спине бились против сволоты всякой. Твёрдый человек Витька, верный. Я после девятого класса по магической части пошёл, с уклоном в некромантию, а Витька — тот поступил в школу милиции.

Что хотите думайте, но лучшие опера и следаки получаются из Тёмных.

— Сначала ты мне скажи, — говорю.

Витька головой покачал.

— Муж, — говорит. — Вампир. Судим. Сидел. Два года на «сухой» зоне. УДО. Вернулся, две недели гулял, через две недели — труп жены.

— За что сидел?

— Причинение тяжкого по неосторожности. При донорском кормлении увлёкся. Донор в коме два месяца, выжил.

— Инициировали?

— Нет. Только инвалидность. Вторая группа.

Я посидел, помолчал. Ещё на фотографии глянул. Гадатель из меня никакой, склонностей к ясновидению не отмечено, но готов на деньги спорить, что жена мужу незарегистрированным донором была. Она и в юности на бледную поганку смахивала, но на поздних фотографиях уже будто не человек — тень человека.

— Передачки она ему посылала? На свиданки ездила?

— Как по часам. Но режима не нарушали. Зона «сухая».

«Сухая» — значит, людоедская. Контингент по большей части вампиры и оборотни, но заправляют в «сухих» обычно колдуны — «чёрные трансплантологи» или просто любители жертв порезать. Такие, как этот вампир — без образования, без профессии, голь перекатная — на них пашут и голов не поднимают.

— Витька, — спрашиваю, — а что ты от меня хочешь услышать? Я в вашей работе не разбираюсь. Кажется, что всё ясно. Пил мужик на радостях две недели, а потом жену выпил. Может, не со зла, а спьяну или сдуру. Разницы-то?..

Витька молча кивает и планшет свой мне протягивает. На планшете фото трупа. Не из морга — прямо из квартиры.

Мрак и жмуры!

— Это не он, — говорю.

— Не он.

— Её же ели.

— Ели.

— Витька, чего тебе надо?

— Он сознался.

— Чего?!

— Явился с повинной. Весь в соплях. Ревел как маленький. Сдался. У них трое детей было. Дети пропали.

Я закашлялся. Будто подавился, не знаю, чем.

— Но это же не он, — говорю через силу.

Витька на меня смотрит — и я как в зеркало смотрю. Знакомо мне отражение. Угрюмое, злое, с мерзкой усмешечкой лицо Тёмного, который решил вписаться за справедливость.

— Дело закрыто, — говорит Витька. — Вампира за решётку, детей в розыск и в детдом, если найдут. И всё. А тот, кто её сожрал, — по улицам ходит.

— Витька... Витька! Даже самый тупой Светлый знает, что вампиры пьют, а не едят!

У Слободского желваки на скулах заиграли. Перегибается он ко мне через стол.

— Знает, — шипит мне опер-колдун. — И любой Светлый считает, что такой, как этот Гоша, по улицам ходить не должен. Желательно, не должен жить. Будь он хоть триста раз невиновен, он вампир, он — опасен, он рано или поздно кого-то убьёт. Понимаешь?

Я понимаю.

— Тенишев, — говорит мне Витька ещё тише, — Тенишев, я ведь узнавал. Знаешь, что мне сказали? Что апелляции не будет. Что это дело могут только отправить на доследование, если найдут загрызенных детей. Тогда отцу пожизненное или вышка. И никто, с-суки, никто не сомневается, что это он!.. А что вампиры не едят — это их не волнует, потому что есть чистосердечное. Признание — царица доказательств, слыхал?

— Судья — Светлая?

Витька глаза закрывает. Откидывается на спинку кресла.

Над головой у него часы казённые, простые, чёрно-белые. Показывают половину десятого.

— Отца их вряд ли удастся вытащить, — не открывая глаз, говорит Витька. Лицо его страшное, чёрно-белое, как те часы. — Но того, кто это сделал, я найду. Надо будет, сам его... закажу. Есть у меня... контакты.

— Погоди, Витька.

Но он меня не слышит. Видно, давно речь готовил и сейчас всю её выговорить должен. Я понимаю. Сижу, жду.

— Дело закрыто, — говорит Витька, — и я не могу официально вызывать некромага. А улик толком нет. Вся надежда — на допрос жертвы. Поэтому я позвонил тебе. Верю, ты поймёшь. Этот... его надо обезвредить.

— Надо, — соглашаюсь. — Что судмед сказал?

— Причина смерти — кровопотеря.

Жмуры и мрак! Ясное дело, Светлая судья заключение дальше и читать не стала.

— А что там с грудной клеткой?

Витька глаза открыл.

— Массивные повреждения, — отвечает без выражения, как по писаному. В потолок смотрит. — Сердце отсутствует. Следы человеческих зубов типичны для изменённых форм человекоядных разновидностей... Проще говоря, Колян, там следы клыкастой челюсти, а они, ты же знаешь, при неполном превращении все одинаковые. В принципе, размер может различаться, но тогда и рост будет различаться сантиметров на тридцать... тупик.

— Сердце, говоришь, отсутствует?

Витька вздыхает. Похоже, не впервые его спрашивают об этом.

— Знаю, о чём ты подумал. Нет, с такими повреждениями на трансплантацию не годится даже с магической поддержкой... Да у этой Вали несчастной ни один орган не годится! Колька, она много лет вампира кормила. Детей от него родила. Передачки ему на зону собирала...

— Так-так. Детям сколько лет было? Как звали? Дары какие? И они двойняшки или тройняшки? Я по фоткам не понял.

Витька у меня свой планшет забрал, стал листать на нём что-то.

— Тройняшки, — говорит. — Через два месяца двенадцать исполнялось.

Я сижу, щетину на подбородке скребу.

— Дары... — бормочет Витька и всё быстрее листает, — дары... а, мрак!

— Двенадцати нет, — напоминаю я, — значит, финального тестирования ещё не было. По первому они, конечно, Тёмные. А по промежуточному?

— А ты почему спрашиваешь?

— Ты ищи, — поторапливаю, — ищи.

Слободский ищет. Пальцы его замирают наконец над планшетом. Он хмурится.

— По промежуточному, — говорит, — все трое — полновесные колдуны.

Сидим, молчим.

— Значит, они не его дети? — предполагаю я без уверенности.

Витька головой качает.

— А это не факт.

Тут он прав. Не факт. Выяснять, какие дары могли и не могли получить дети от такого брака, — так родословную нужно поколения на четыре смотреть. И то: даже в Англии, где родословные на пятьсот лет отслеживают, нет-нет да и мелькнут — то кровь лорда в служанкином потомстве, то кровь кучера в потомстве леди... А в России после всех войн и революций и отслеживать-то нечего, нет архивов. Кто знает? Может, году в девятьсот первом барин из Светлых оборотницу-горничную в углу прижал. А может, в сорок третьем гнал фашистов полковник-колдун, да заночевал в освобождённой деревне, у берегини-доярки...

Ладно, неважно.

Сердце человеческое не только для трансплантации годится. Много есть обрядов... хоть и уголовщина всё это. Но если кто-то из матёрых зэков, воров в законе заказал сердце...

— Где она? В морге? Или похоронили уже?

Вздыхает Витька тяжело, потирает пальцами веки.

— Похоронили. Сейчас, сейчас, кладбище и участок найду... Я тебя прошу, Колян. По старой дружбе.

— Понимаю. Завтра ночью выехать сможешь?

— Смогу.

Когда мне Серёга на мобильник позвонил, я даже не удивился. Решил, что ему прабабушка номер дала.

Ошибся.

Номер мой, как потом оказалось, Маша-ясновидящая для него высмотрела. Не та ясновидящая Маша, которая снайпер и жена Бори-техномага, а та, которая в кошачьем приюте волонтёрит. Тьфу ты! Сколько я знаю тёток-ясновидящих — все почему-то Марьи.

Я как раз машину на сигнализацию поставил. Ключи от дома по карманам ищу. Зазвонил телефон, я беру, не глядя.

— Здравствуйте, — слышу, — Коля. Вы меня извините, пожалуйста, я понимаю, что для вас это всё глупости. Но вы, пожалуйста, выслушайте. Нам снова ваша помощь нужна.

— Угу.

Кто с диспозицией не знаком, объясняю. Сам я — некромаг, служу в военизированных частях. Специальность моя — упокоение мертвяков немирных, но и ещё кой-чего могу. Серёга — Светлый, из клириков, светлей только ангелы. И не повстречаться бы нам никогда, если бы не прабабушка моя, орденоносная ведьма. Кошек прабабушка любит. Своих не держит, но кошачьему приюту помогает. Через этот приют мы с Серёгой и познакомились.

Выглядит Серёга, прямо скажем, как полудурок. Недостиранный, недостриженный, недокормленный, облезлый весь. Глаза голубые. Вид одухотворённый. Большую часть времени он себя и ведёт соответственно. Но уже доводилось мне наблюдать, что такое клирик, загнанный в угол. И поверьте, не хотел бы я быть ему врагом.

Поэтому стою, мобильник к уху прижав.

...Трепался Серёга долго и много, изложу вкратце.

В приют девы Ульяны, языками зверей и птиц говорящей, подкинули коробку котят. Дело самое обыкновенное. Удивились только девы, что котята уже подрощенные, зрячие. Чаще-то новорождённых выбрасывают. Обсудили это девы и решили, что горе-хозяева котят терпели, пока те сидели в коробке. А как начали они из коробки вылезать да учинять разрушения, так терпение и закончилось.

Матери-кошке, похоже, жилось несладко. Ушного клеща котятам лечили, глистов гоняли, капли в глаза капали — точно подвальная мурка их родила, а не домашняя. Нелли-берегиня думала даже, что котята и вправду подвальные. Но подвальных котят, которые глаза открыли и на своих ногах бегают, не подкидывают уже в приюты — либо себе берут, либо так оставляют.

И тут ясновидящая заявляет: да не котята это вообще!

Кто её слышал, все присели.

О чём там девы ругались, Серёга подробно описывал, а я и запоминать не стал. Короче, поссорились Маша с Ульяной. Маша говорит — это дети человеческие, оборотни, чем-то вполусмерть напуганы, надо их убедить обратно перекинуться. Ульяна отвечает — это я тут говорю языками зверей и птиц! Не мели чепухи, оборотни котьего языка не разумеют.

Стою я, значит, слушаю весь этот бред. Помаленьку дождик накрапывает.

— Так, — говорю наконец. — Серёга! Кончай говорильню! На кой хрен ты мне это втираешь?!

— Коля, помогите, пожалуйста!

Тут уже у меня глаза на лоб полезли.

— Чего?!

В мобильнике шуршит что-то. Угадываю: это клирик мой, значит, дух переводит и сглатывает, прежде чем меня удивить.

— Коля, — говорит он, — вы понимаете, они совершенно точно не звери. Я это чувствую. Я сам пытался с ними поговорить. Но они не хотят обратно в людей. Им людьми было очень плохо и страшно. А в приюте хорошо. Оборотни — они же все Тёмные, когда люди. Вот я и подумал, что если вы с ними поговорите...

— А бабушку мою чего не позвал?

— Я звал!

Ого! Это уже интересно.

— И что?

— Так она кошек любит, — виновато объясняет Серёга. — А людей — не очень. Они и не стали при ней перекидываться. А вы страшный бываете, Коля, вы извините, только, пожалуйста... Я подумал, может, вы поможете? Маша сказала, есть смысл попробовать их напугать. То есть не всерьёз, конечно, чуть-чуть! Маша говорит, их заклинило в звериной форме, потому что в приюте слишком хорошо, но мы ведь не можем сделать так, чтобы не было хорошо! А их не надо силой выгонять из формы, надо просто, как бы это сказать, помочь расклиниться... и они тогда сами, или мы с ними хотя бы поговорить сумеем... Мы пытались ещё что-то придумать, но пока не смогли, извините...

Меня уже смех разбирать начал.

— Ладно, — говорю. — Сейчас приду к вам. Только поужинаю сначала, не обессудь. У вас там аура ваша Светлая подчистую всё выжигает. Только такого праздника мне на голодный желудок не хватало.

— Да, — лепечет Серёга, — да, я понимаю, спасибо вам большое, Коля, мы вас ждать будем...

Хохотнул я и звонок закончил.

День, честно скажу, выдался тяжёлый. Сейчас бы поесть да придавить подушку. Но мне завтра в это время на кладбище ехать, духовидицу несчастную, зверски убитую, поднимать и допрашивать. Дело для меня хоть и привычное, но печальное. Выберусь, решил я, посмотрю на кошек и Серёженьку, хоть посмеюсь.

Подъезжаю я к дому, нахожу знакомый подъезд. Приют тот на первом этаже, окна во двор, а занавески старые и котами изодранные. Всю квартиру насквозь видно. Так что вижу я, как Серёга со Светлыми девами на кухне чай пьёт. Коты да кошки по ним ходят.

Аура и вправду бьёт наповал. Она и прежде светила мощно, а теперь, похоже, ещё сильней стала. У меня машина запаниковала. Минут пять её успокаивал. Благо, меня-то теперь приютские как друга распознают, а когда я сюда в первый раз вошёл, так чуть не сполз по стеночке. Помнится, бабушке меня чинить пришлось.

В дверь я позвонить не успел, выскочил Серёженька мне навстречу. Сияет, как самовар начищенный.

— Коля! Вы пришли! Я так рад вас видеть.

Ну да, ну да, я тоже рад. Улыбаюсь, киваю. Хватает меня Серёженька за рукав и в комнату тянет.

В комнате коробка с котятами.

Смотрю я на них. «Да, — думаю, — сильно же их пригрело где-то, что они даже здесь из коробки своей не вылезают». Следом за мною и девы в комнату насыпались, глядят на меня как коршунихи, спину взглядами сверлят. Тут наконец Серёженька люстру зажёг.

Присел я на корточки, разглядываю котят.

Напугать, значит, надо? Ну, за этим не заржавеет. Только завелась у меня другая идейка. Сейчас проверю.

Эх, красавцы!

Чудо, что за котята! Все трое — черныши, шкурки — точно угольные, глазищи — фонарики. У одного котёнка на лбу белое пятнышко, у другого — на передней лапе белый носочек. И только третий котёнок чёрен от носа до самых пяток. Сидят трое, хвостами лапы обогнув, смотрят на меня. У двоих глаза зелёные, а у чёрного котёнка — разноцветные, один зелёный, второй оранжевый.

Кажется, всё ясно.

Сижу, смеюсь. Эх, правильно я сделал, что в приют поехал! Будут у меня новости, которые многих порадуют... и не только живых.

Ну, что ж...

— У, — говорю, — мощные скоты!.. Ведьмины котищи! Проглоты мохнопузые! Наглые морды! Задницы ушастые!

Коты на меня с подозрением смотрят. Девы тоже.

А главный из троих, похоже, тот, который чёрный и разноглазый... Беру я его, значит, и от всей души в мордасы целую. И налево, и направо, и в самый нос тоже. Котёнок шипит, лапами размахивает, да только дядю некромага не так просто достать. Встаю я, выпрямляюсь, котёнка держу на вытянутых руках и, значит, ещё раз поцеловать примериваюсь.

Тут-то он и оборотился.

На руках у меня уже не невесомый котёнок, а кто-то существенно потяжелее. И этот кто-то мне пытается ногой под дых попасть. И даже достаёт — не так чтобы сильно, но всё-таки.

— Зря ты это, дядя! — рычит, разными очами сверкая. — Очень зря! — отплёвывается, и рукавом драным морду вытирает отчаянно.

Не морду уже — лицо.

Братья его тем временем по примеру коновода тоже в человеческий образ вернулись. Сидят на полу, в развалившейся коробке, и пялятся на меня как на врага.

Девы разволновались, защебетали, Серёга смеётся, я смеюсь и парня на ноги ставлю.

— Вот, — говорю, — и пугать не пришлось.

...А мальчишки, между прочим, одетые. Шмотьё на них грязное, рваное, сами они замурзанные... да не в том дело. У оборотней с одеждой отношения сложные. Настоящие оборотни перекидываются легко, с младенчества, но только голыми. Превращать одежду в шкуру и шерсть они учатся долго и тяжело, и не всем удаётся научиться. Это превращение — уже не инстинкты врождённые, а элементы настоящей сложной магии.

И такой магии в районных школах не учат.

Простых оборотней учат родители. Порой другие родственники, если дар передался через поколение или больше. Часто из сложной магии они только это и умеют — больше и не тянут, и не надо.

Сильных колдунов учат в университетах. В элитных армейских частях. Кое-каким редким чарам, бывает, и начальники на работе учат, как нас шеф учил.

Кто научил мальчишек?

— Ладно, — говорю, — а ну цыц! Притихли!

Достаю телефон из-за пазухи и номер Витькин набираю.

— Слободский! — говорю, — я знаю, где дети!

— Колян? Что?..

— Нашёл я детей, говорю, всех троих. Живы, кормлены, лечены, обогреты.

— Что?!

— И если какой ублюдок за ними придёт, — прибавляю, — то ни один живой ему не позавидует.

Светлые девы приютские, конечно, сами замурзаны как эти котята, и Серёженька-клирик дурачком выглядит. Но пламя их общей ауры, наверно, из космоса видно. Врага и злодея мигом в асфальт уложит и катком раскатает.

Долго потом девы «котят» чаем отпаивали и едой человеческой потчевали. Разговорить их мы все по очереди пытались, никому толком не удалось. Мальчишки угрюмые, злющие, взгляды — прямо «не подходи, зарежу». Я им про Витьку Слободского объяснить пытался — не верили. И мне не верили, и Витьке. Серёженька встревал, лепетал что-то — на него свысока смотрели, только что не поплёвывали. Девичье угощение уминали за обе щёки, а самих дев игнорировали, как пустое место. «Трудные мальчишки, — думал я, — завтра трудные подростки будут». Дело понятное, нелегко им пришлось. На свете живут недолго, а горя повидали, как не всякий взрослый. Жалко их, конечно. Но жалость отдельно, а того, кто мать их замучил, найти надо.

Одно только парни нам сказали. Верней, говорил Саша, главный и разноглазый (оранжевый кошачий глаз его стал карим, а второй остался зелёным), остальные поддакивали.

— Батя мамку пальцем не тронул! — заявил Саша. — Никогда! Никогда не тронул бы. Он даже когда совсем бухой был, только плакал и на коленях ползал, прощения просил.

— Сашок верно говорит! — это Паша, с белой прядью в волосах.

— Дело говорит Сашок! — а это Лёша, с пигментным пятном на руке.

Поглядел я на них и вздохнул. «Что же отец ваш оговорил себя? — думаю. — А! понятно. Кого-то он выгораживал и не от добрых чувств. Шантажировали его. Как пить дать, угрожали детей загубить. Так что виновен он, виновен, хоть и не убивал... А кто убивал? Навряд ли сам заказчик. Челюсть там чья? Стал бы сам мараться? Или другого сявку за сердцем послал, оборотня какого безмозглого? Может, нам с Витькой не одного ловить придётся. Но если жертва главного мерзавца даже не видела, как его искать?»

— Ладно, — говорю я, беру Серёженьку за плечо и в коридор веду.

— Коля? — он глазами лупает.

И только я в глаза его голубые поглядел, как мне новая идея явилась.

Жестоко убитых допрашивать — занятие трудное, долгое, мучительное морально и физически. Пока только поднимешь, несколько часов пройдёт. Не хотят они обратно, и их можно понять. А поднять их — даже не полработы. Будет поднятый в том же состоянии, в каком с жизнью попрощался, то есть в ступоре или в истерике. Пока из него хоть какие-то факты вытянешь, сам кукушечкой поедешь. Надёжность этих фактов тоже под вопросом. Я было решил, что начну с хорошей новости, скажу Вале-бедолаге, что дети её живы и под надёжной защитой, может, она подуспокоится немного...

Но есть ведь путь проще.

Тут, рядом со мной, ясновидящая.

— Погоди, Серёга, — говорю, — к Марье вопрос есть. Марья! Уж прости, не знаю, как по батюшке. Поможешь ли?

Марья голову к плечу наклоняет, глазищи свои бледные ко мне оборачивает — ей-ей, как сова. Не удивлюсь, если у неё, как у совы, глаза внутри головы в костяных футлярчиках.

Ничего ясновидящая вслух не ответила. Поглядела выразительно на мальчишек, на Ульяну с Нелли, на Серёгу, решительно к нам в коридор вышла и дверь кухни за собою закрыла. Не остановилась, ведёт дальше, в кошачью комнату. И там дверь закрыла, только после этого заговорила.

— Николай, — сказала, — мне жаль, но это так не работает.

«Ого, — думаю, — девка-то с настоящим даром. Не из тех, кому сначала всё опиши да объясни».

— Почему?

— Ясновидящая — не значит всемогущая. Если бы ты передо мной двух человек поставил и спросил, кто из них убийца, я бы без ошибки определила. Но ты хочешь, чтобы я нашла одного человека среди... всего человечества. И ни я, ни ты ничего о нём не знаем.

— Мрак и жмуры.

— Но помочь я готова, — продолжает Марья. — Честно скажу, очень боюсь мёртвых. Но понимаю, что дело важное. Поеду с вами завтра, если возьмёте.

Я на неё уставился, будто впервые увидел. Глазами лупаю почище Серёги. Не ждал такого. Знаю, что ясновидящие — кремень-люди, знаю, что внешность их обманчива и силы в них много, но всё равно не ждал.

— Благодарю, — отвечаю ей с уважением, — от всей души.

— И я! — Серёга вскидывается, — и я с вами! Я... попробую её успокоить...

— А вот этого не надо, Серёга, — говорю. — У тебя другая задача. Если за пацанами придут... Сориентируйся, уж пожалуйста, вовремя, постарайся. Чтоб этот скот валялся тут, пока его тёпленьким не примут.

Посерьёзнел Серёга. Кивает. Мерцают у него глаза, и брезжит за ними Сила, в миллион раз больше и Серёги, и меня, и всех нас... Меня аж озноб продрал.

Сориентируется мой клирик. Верю.

Мальчишки, как вызнал всё же Серёга, в тот день в школу пошли. Два урока было, а потом экскурсия. Очень они на эту экскурсию хотели — в Кубинку, танки посмотреть. Денег в семье не водилось, перебивались с макарон на картошку, а тут вдруг отец расщедрился. И на экскурсию дал, и на пообедать, и даже в кино сходить. Парни и рванули. Дома их ничего хорошего не ждало, отец хоть и добрый, но пьяный в дупель уже много дней, мать как привидение. Так что гуляли они до позднего вечера, пока с ног валиться не начали. Тогда только домой пошли — а у дома скорая и менты, шум-гам, соседей допрашивают. Братья только из-за угла выглянули и тут же спрятались. Они все трое на учёте в детской комнате стояли, за хулиганство и общую неблагополучность, и полиции не верили.

Послушали они из-за угла, как соседка родителей их в самом чёрном свете описывает. Услышали, что мать убита, а отец пропал. И решили, что надо рвать когти.

Долго они потом по городу шатались, по вокзалам и теплотрассам ночевали, еду на рынках воровали и выпрашивали. Ночлежек и бесплатных супов опасались —детей волонтёры так просто не отпустят, быстро позвонят куда следует, а куда следует парни совсем не хотели. Оголодали, оборвались, замучились, отребья всякого гадостного навидались сверх терпения и вшей подцепили. Решили, хватит гулек, пора искать дом. Но что это должен быть за дом, чтобы в детдом из него не уехать? И тогда Саша-разноглазый гениальную, значит, мысль среди братьев продвинул: в зверей обернуться и зверями же дом искать.

Так и сделали.

...Я полночи ворочался. Всё думал, правильно ли я поступил, что Серёге о подозрениях своих не рассказал. Даже если пацанята — колдуны великой силы, каких один на сто тысяч рождается, но кто-то же их учил? Откуда им знать сложную магию? Что, университетский учебник стащили и по нему сами научились? Ни в жизнь не поверю. Кто учил? И зачем?

Беда в том, что Серёга — не хитрый. Осторожно, окольными путями вызнать не сумеет, сразу всё начистоту выложит. А мальчишки и так-то никому не верят, на весь мир в злобе.

С другой стороны, кто не хитрый, тот и не подозрительный. Доброго придурка-клирика не с чего бояться, незачем от него спасаться. Может, рассказали бы ему спокойно?

Что-то тут не давало мне покоя. И Серёге я ничего не сказал.

Вечером следующего дня заехал я за Витькой и Марью ему описал вкратце. Витька челюстью пошевелил с сомнением.

— Всё понимаю, — говорит, — но, может, нашего Василича позвать? Он тоже видит хорошо, сам мужик бывалый. Девка молодая, а покойница несвежая. В обморок она там не хлопнется?

— Витька, — говорю, — если ты на охоту пойдёшь, то чем меньше ваших об этом знать будет, тем лучше.

— А девка? Ясновидящих, знаешь, вслепую задействовать никак невозможно.

— Девка что могла увидеть — и так уже всё увидела. А при ней есть клирик неслабый. Или она при нём? Кто их разберёт, Светлых. В общем, если кое-кто решит опасного ясновидящего устранить, то как раз в моего Серёгу и впишется, как в столб на большой скорости.

— Хорошо бы он там рядом оказался, столб твой.

— Что-то мне подсказывает — окажется.

— Ладно, — говорит Витька, — поехали.

Добрались спокойно. По дороге я Витьке подозрения свои изложил. Как по-моему, то завёлся у вампира на зоне хозяин нехороший. Сам освободился раньше или одновременно и тут же снова за прежние делишки принялся. Понадобилось ему сердце для чёрного обряда. Вряд ли он сам за ним приходил, скорей, другого раба послал. А чтобы закрыть дело и концы в воду, приказал вампиру явиться с чистосердечным. В ином случае пообещал, что сыновья его отправятся следом за матерью.

— Гоша этот хотя умом не блещет, — говорю, — но семью свою явно очень любил.

— Так-то так, — хмурится Витька. — Может, ты и прав. Но что-то не вяжется...

— Ты опер. Тебе виднее.

— Гоша умом не блещет, — говорит Витька задумчиво, — а вот хозяин как раз блистать должен. И он-то точно знает, что вампиры пьют, а не едят. Не мог он так глупо ошибиться. А если он несрастуху эту специально планировал, то зачем? Марья, может, ты скажешь?

Марья наша на заднем сиденье в это время респиратор в руках крутила и к себе прилаживала. Респиратор я ей припас. Несвежие покойники — дело такое.

— Пока ничего точно сказать не могу, — отвечает Марья. — Но есть ощущение, что ваш гипотетический «хозяин» действительно существует. Объясняю, почему это важно. Я это прочитала с какого-то человека, которого видела реально. С кого — сейчас не знаю.

— То есть кто-то из нас с этим «хозяином» знаком?

— Похоже на то.

— Эх-х!.. — только и сказал Витька. И кулаком в ладонь ударил с досады.

«Да, — думаю, — если лишнего сюда не приплетать, то читала Марья с Витьки. Витька много бандитов в своей жизни повидал. Ничем нам это не поможет. Жаль. Разве что Марья позже побольше разглядит».

На полдороге мы остановились. Вышли из машины, я своих заклинаний парочку кинул, Витька — на свой лад примерился. Нет, не было за нами «хвоста». Впрочем, мы его и не ждали. Только в таких делах перестраховаться не вредно бывает.

А на кладбище... да что рассказывать. Работа как работа.

В одном я ошибся. Не была покойница ни в ступоре, ни в истерике. Так замучилась Валя за жизнь свою несчастливую, так устала от неё, что умерла без страха. Конечно, жалко ей было мужа, а детей вдесятеро жальче, но сил бороться у неё просто не было. На первом шоке добежала она из кухни в комнату, а потом уже и сдалась.

В тот день к мужу её собутыльник завалился, какой-то оборотень. Пили на кухне, ссорились. Потом Гоша в магазин за добавкой ушёл, а Вале что-то на кухне понадобилось. Зашла она, увидела, что оборотень пьяный спит сидя, а рожу ему неполным превращением разнесло, клыки настежь. Она и не испугалась даже. Знала, когда мужики пьяные ругаются, у них часто клыки вылетают, хоть никто никого грызть и не думает. Чужую чёрную волю на оборотне духовидица Валя тоже видела — она и на муже после зоны её видела. Муж объяснил, что приходилось авторитетов слушаться и работу за них выполнять.

Открыла она шкафчик, уронила что-то. Оборотень проснулся. Дальше понятно.

— Как он выглядел? — спрашивает Витька. — Можете что-то вспомнить? Как его звали?

— Вроде Митя, — отвечает покойница. — Как выглядел... я не присматривалась. С клыками-то они все друг на друга похожи... Вроде высокий. Ёжиком постриженный.

«Да, — думаю, — ценные сведения».

— Что ж, — говорю, — простите, Валя, что потревожили. Ещё пару вопросов позвольте, и отпущу вас. Только знайте, что с пацанами вашими всё в порядке. За ними наши друзья приглядывают, сильные Светлые.

И тут Валя удивлённо голову поднимает и спрашивает:

— А как же дядя Петя?

Я уши навострил. Гляжу, и Витька напрягся. Оборачиваюсь к Марье — та в стороне столбом стоит, как и прежде стояла, и только глазищи её ясновидящие, совиные над респиратором сверкают.

— Какой дядя Петя? — это хором мы с Витькой.

— Профессор, — говорит Валя, — из какого-то института, я не помню, какого...

— При чём здесь он?

— Хороший человек! — отвечает Валя. — Он как-то в школу приезжал и какую-то лекцию читал, а потом... ну, подружился он с мальчишками моими. Не знаю, как ему и удалось, они у меня к чужим людям недобрые.

— Подружился? — Витька говорит и подбирается весь, как перед прыжком. — Чего он от них хотел?

— Да ничего плохого! Он и в гостях у нас был. А мне на стол-то поставить нечего... стыд такой... Про мальчиков сказал, что они талантливые, учиться им надо. Я и сама им всё повторяла: учитесь, учитесь! Не будете как мы с отцом, будете приличными людьми, в отпуск на море летать станете. А они... — Валя рукой махнула. — Только знают школу прогуливать и по улицам шататься. Но дядю Петю они уважают. По магии он с ними пару раз занимался, подтянул очень хорошо, а нам и заплатить нечем...

«Ой ли, — думаю я, и подозрений у меня столько, что внутри не помещаются. — Ой ли нечем? Не начали ли уже расплачиваться?»

— Дядя Петя сказал, — продолжает Валя, — если что случится, беда какая, то можно к нему обращаться, он поможет, чем сможет. Я, если честно, думала, что мальчики после... после всего этого к нему прямо и пошли. Может, постеснялись? Так вы им скажите!

«Беда, значит, — думаю я. — Обращаться, значит». А сам вижу, затревожилась бедная Валя, с ноги на ногу переступает. Нехорошо её такую отпускать. Поднимал-то я её спокойную. Нельзя человеку последний сон портить, непорядочно это.

Тут Марья ближе подходит.

Мёртвая, конечно, выглядит страшно, но мы с нею уже добрых полчаса мирно беседуем. Всякому бы ясно стало, что облик её — только видимость, а по характеру она как при жизни тихой была, так и после смерти осталась. Бояться нечего.

— Тётя Валя, — говорит ясновидящая, — вы не волнуйтесь. Мы мальчикам обязательно скажем. И сами их за руки отведём, если что. А не знаете ли вы, где дядя Петя живёт?

— Ох, — Валя задумалась. — Я-то не знаю, не была. Мальчики должны знать! Они в гости к нему ходили, уроки там делали. А фамилия его Степанов, это я запомнила. Пётр Алексеевич, как царь... И передайте, пожалуйста, передайте мальчикам, что я их очень люблю!

— Скажем, — говорит Витька. — Спасибо, Валя. Добрых вам снов. Отпускай, Колян.

Привели мы с Витькой могилу в порядок. Сели в машину. Респиратор с Марьи сняли и водой её отпоили. Перенервничала девка. Но думалось мне, что напугала ясновидящую не покойница безобидная, а то, что Марья с неё считала. Как она отдышалась, так я её и спросил.

— Это он! — слышу.

— Почему-то я не удивлён, — бурчит Витька.

И я не удивлён. Детали с моей гипотезы рассыпались, а основа как раз подтвердилась. Читала, стало быть, Марья не с Витьки, а с мальчишек. Хозяин не с зоны оказался, а из приличных людей, профессор. Но это ещё ловчее в строку ложится: по-настоящему умный колдун на зону не попадёт.

Марья сидит белая как бумага, ни кровинки в лице. И только очами из стороны в сторону поводит, будто прямо сейчас что-то видит.

— Так что ему нужно-то было... хорошему человеку? — спрашивает Витька. — Дети? Зачем? В жертву?

— Нет, — это я говорю, а Марья головой качает согласно. — Будущих жертв сложной магии не учат.

Витька языком прищёлкнул.

— Это верно.

— Я так думаю, он Вале правду сказал. Талантливые они. И колдуны великой силы, каких один на сто тысяч. Двенадцать лет им скоро, нянькаться с ними уже не надо, можно от родителей забирать и себе подручных воспитывать.

— Ну пускай забирать, — говорит Витька. — Но зачем он с родителями их — так? Не проще ли было их в покое оставить? Ему же теперь с опекой возиться. Хлопот сколько.

Я опять на Марью кошусь.

— Не проще, — отвечает Марья. — Ему отморозки нужны, злые звери. Которые всю жизнь всему миру будут мстить за несправедливость великую. А родители их пусть глупые, пусть бедные, но ведь добрые и любят их.

Посидели мы, помолчали.

— Что делать будем? — спрашиваю.

— Домой поедем, — говорит Витька. — Утро вечера мудренее.

Но поспать в эту ночь нам не довелось. Только я машину тронул, звонит телефон. Серёга.

— Коля! — кричит в трубку, — они ушли!

— Как ушли?

— Метро уже не работает! — ахает Витька. — Как, пешком ушли?

— А вы что, ушами хлопали? — рычу я.

— А мы их не удержали! — Серёга чуть не плачет. — Ульяна их спать положила, свет выключила! А они воронами обернулись и в окно улетели!

— Мрак и жмуры!

«Да уж, — думаю, — великой силы колдуны. Никак к дяде Пете полетели? Где их теперь ловить?»

— Колян, быстро! — рявкает Витька. — В город! Марья, ты их видела, так вычисляй их!

Марья ладошками глаза заслонила, зубы сцепила.

— Заблудились они, — выдыхает. — С неба в городе не ориентируются. Темно. Скорей, мы успеем!

Сколько я штрафов словил в тот час за превышение скорости, даже думать не хочу. Как квитанции придут, подумаю. Одному только радовался: что прорву времени и труда вложил когда-то в машину. Воспитанная она у меня, тренированная, к людям доброжелательная, ко мне и родне моей привязанная, но самое главное — умная. Пока мы сломя голову неслись по ночному шоссе, а потом — по городским улицам, машина многое на себя взяла. В повороты сама заходила, обгоны строила как по учебнику. В одиночку я бы так быстро соображать не смог.

Нашли мы этих красавцев. Марья точно указала. На фонарях они сидели в сквере каком-то, перекаркивались — обсуждали, в какую сторону лететь теперь. Я только голову ломать начал, как их снять оттуда, как Витька из машины выскочил и своим полицейским заклинанием их накрыл. Этим заклинанием, как он потом объяснил, обычно дронов из воздуха снимают.

В этот раз пацаны не упирались, сразу в людей перекинулись и ну на Витьку ругаться! Но он их как-то утихомирил. Слышу, выясняют что-то про телефоны. А я на Марью глянул, вынул её из машины и осторожненько туда-сюда вожу. Она до того белая, что мне аж страшно. Пусть разомнётся чуть, воздухом подышит.

Витька тем временем узнал, что дядя Петя — предусмотрительный, чёрт! — во время всей этой свистопляски вообще в Америке был, на три месяца по работе уезжал. Пацаны ему дозвониться не могли. Свои-то мобильники они, когда на экскурсию уезжали, нарочно дома забыли, чтобы мать им вечером позвонить не могла. В квартиру вернуться и забрать их уже нельзя было. Они несколько раз чужие просили позвонить —не отвечал дядя Петя. В приюте они вскоре у кого-то из дев мобилу свистнули и принялись снова дядю Петю вызванивать. А он как раз вернулся. Договорились, значит, с ним и улетели в ночь.

— Вот дерьмо! — говорит Витька. — Это значит, он всё знает и сам вас ищет.

— А чего?

«Жмуры и мрак! — думаю. — Этот дядя Петя — тоже колдун большой силы, как пить дать. Не смог бы он сложной магии учить, если бы сам ею не владел. Куда нам теперь? Может, к бабушке их отвезти? Да справится ли она с ним? А мы с Витькой?.. Ох, мрак и жмуры».

С ним, чует моё сердце, один Серёга справится. Не сам, конечно. Если только Мировым Светом шарахнет.

— Николай... — слышу, — Николай...

Это Марья меня за рукав дёргает.

— Что такое?

— Он уже рядом, — шепчет ясновидящая, — уже близко... Он их магией отследил, навстречу выехал.

— Так, — говорю, — пацанов быстро в машину. Все вместе поместимся?

Кое-как влезли. Благо, Марья — тростинка, да и мальчишки некрупные. И рванул я к приюту, новых штрафов набирать. Слышал, как позади ясновидящая что-то шёпотом объясняет, но в слова не вслушивался — на дорогу смотрел.

Кто бы мне сказал прежде, что я в сияющую ауру Света буду с радостью и облегчением входить... глупая шутка и несмешная.

Высыпали нам навстречу остальные девы и Серёженька. Коты с ними выбежали. Ульяна принялась котов обратно запихивать, а Нелли-берегиня схватила замученную Марью и чуть ли не на себе её в квартиру отнесла. Хоть и крепкие люди ясновидящие, но сегодня Марье туго пришлось.

Спасибо ей.

Мальчишки из машины вышли и стоят молча, мрачные, смотрят ещё злее, чем прежде. Похоже, всё Марья им разъяснила как есть. Стоило ли это делать сейчас? Поздно раздумывать. Но поверят ли они ей? Они — Тёмные, она — Светлая. Мы с Витькой Тёмные, но чужие ведь люди, а парни к чужим не особо расположены. Витька к тому же ещё и опер, я, стало быть, друг мента. А от дяди Пети парни до сих пор только добро видели.

— Ну, — не выдержал Витька, — что?

Разноглазый Саша голову медленно поворачивает и усмехается — нехорошо усмехается и вдвойне нехорошо, потому как совсем не по-детски. Не всякий взрослый мужик может так глянуть. А который может, от того лучше держаться подальше. Мало ли что.

— Мы тут подумали, — говорит Саша преспокойно, — обсудили всё.

Что, ещё и телепатия? Между собой они не разговаривали, точно помню. Или Сашок за всех решает?

— Мы вам не верим, — продолжает Сашок. — Мы никому не верим.

— Только маме, — прибавляет Паша тихонько.

— А мама... вот, — это Лёша, ещё тише.

Саша на братьев зыркнул сурово. Замолчали.

— Мы знаем, как правду открыть, — говорит колдун разноглазый. — Дядя Петя теперь сюда едет. Пусть приедет. И пусть ему навстречу Сергей выйдет. Если дяде Пете скрывать нечего, он не испугается. А если испугается, значит, вы правду сказали.

«Хваткие ребята», — думаю. На Серёгу смотрю. Серёга кивает.

— Вы не беспокойтесь обо мне, Коля, — говорит. — Это для меня совсем безопасно. Я ведь предупреждён, значит, сориентируюсь.

— Ладно, — говорю. — Пойдёмте сядем, по чаю вдарим. Подождём дядю Петю.

Чем дело кончилось, наверно, и так понятно. В подробностях рассказывать не стоит.

Сидели мы, чай пили, кошек гладили. Мы с Витькой прикидывали, как оборотня Митю выследить и на чём его брать. Светлые наши тем временем мозговой штурм устроили — всё думали, как мальчишек от детдома спасти. С одной стороны, берегиням опека детей легко доверяет, на то они и берегини. У Нелли, оказалось, ещё какая-то тётка двоюродная в опеке работает, тоже немаловажно. С другой стороны, денег в Светлой компании ни у кого нет. Не могу же я прийти и заявить, что я, посторонний человек, по дружбе помогать стану. Серёженька способен всю опеку в глубокое умиление привести, но денег у Серёженьки тоже нет, а документы есть документы. Документы на то и придуманы, чтобы всякие серёженьки аурой своей людей не смущали.

— Может, Ирину Константиновну попросить? — спрашивает Серёженька.

— Ирине Константиновне сто четыре года!

— Слу-ушайте, — говорит Сашок, — может, попробуем? Мы хотим к Иринконстантинне. Она крутая.

Так ничего и не придумали. Витька мне рукой махнул, в окно смотрит. Слышу, машина невдалеке остановилась. А время к пяти утра. Некому в такое время тут ездить, кроме дяди Пети.

Вижу, и Серёженьке та же мысль пришла. Напрягся он, посуровел, плечики цыплячьи расправил. Но хоть вид у него и придурковатый, а в глазах уже знакомые фонарики засветились, ярче света электрического, ярче летнего дня... Вспомнился мне Иван Знаменский в этот час — товарищ майор, атомный ангел.

— Ну нет, — бормочет Витька, — как он один против мощного колдуна пойдёт?..

Не видел Витька, как Серёженька упыря взглядом сжёг. И как ангела он призвал силой единой просьбы, тоже не видел. Понятное дело, не верит. Но всё же и я не стал возражать. Встали мы с Витькой и вместе с Серёгой пошли — а за нами и пацаны увязались.

Представительно выглядел дядя Петя. Солидно. Очень к себе располагал. Мало кто из нас, Тёмных таким доброжелательным по умолчанию выглядит, мы этой стороной только к своим поворачиваемся.

— Здравствуйте, — говорит Серёга, — Пётр Алексеевич. А мы вас ждали. Мы всё про вас знаем.

И тут что-то он сделал такое, что даже у меня в глазах побелело. Как я в себя пришёл, вижу, Витька стену подпирает, а Паша с Лёшей так наземь и сели. Только Саша стоять остался.

А Пётр Алексеевич на подгибающихся ногах прочь трусит. Вот-вот свалится. Даже про машину свою забыл от ужаса, дальше по улице бежит.

— Парни! — говорит Саша. — А ну!..

И сидят по обе стороны от него уже не мальчишки, не котята, не вороны.

Чёрные пантеры сидят.

И сам Саша на четвереньки опускается.

— Ой! — пугается Серёженька. — Да что же вы! Да нельзя же так! Его же теперь арестовать надо...

— Пошли домой, — говорю, — Серёга. Это уже их дело. Тёмное.

...Полиморфного колдуна по отпечаткам клыков найти нельзя даже при полном превращении. Особенно при полном. Он этот облик, с такими клыками, легко может ни разу в жизни больше не принять. По той же причине и записей с камер полиморфы не боятся.

Может, ещё потягался бы старый могучий профессионал с тремя мальчишками, пусть и одарёнными как мало кто. Но Серёга Петру Алексеевичу всю магию выжег минимум на ближайшие полчаса.

А трём крупным кошачьим, даже подросткам, человека загрызть — раз плюнуть.

Правила движения

Дело к ночи.

Сижу я на кухне. На коленях у меня толстый кот, рыжий и полосатый, на кружке тоже рыжий кот нарисован, в кружке — чай. Напротив меня сидит Светлый, из клириков, Серёгой зовут. Квартира не моя и не его, квартира Ульяны девы, языками зверей и птиц говорящей, а по существу — кошачий приют.

Я сюда, конечно, не по своей воле приехал. Прабабушка прислала. Всучила мне деньги (как я от её денег отмахивался! Так и не отмахался) и на склад отправила, котам корму самого лучшего купить оптом, килограммов сто. «Потом, — велела, — в приют отвези на машине и разгрузить помоги, а то много Серёжа один натаскает».

Прабабушка моя — орденоносная ведьма. Ветеран войны. Сто пятый годок идёт ей. А по характеру она... Вкратце обрисую. Есть у неё редкостный амулет: на крови десяти врагов, в честном бою поверженных. Так что кто себе милую старушку вообразил с противнем пирожков, тот сильно ошибся. Противнем прабабушка разве что убить может. Он железный. И углы у него твёрдые.

Кто б мне полгода назад обещал, что на мне, боевом некромаге, будут кошачий корм возить!..

Но с бабушкой не спорят.

Я, сто пятьдесят килограммов разгружая, не то что бы утомился, но задолбался, и потому от чая Серёгиного отказываться не стал. Опять же, он со мной целый месяц не разговаривал, а тут снова начал. Бабушка мозги вправила? Я-то себя уговаривал, дескать, радуйся, отвязался от придурка Светлого. Но всё равно душа не на месте была.

А Серёгу первое время прямо трясучка колотила. Не мог он понять, как это я позволил детям человека убить. Да мало меня! Рядом в тот час настоящий оперуполномоченный стоял, только не при исполнении. И он не вмешался. Не укладывалось это у клирика в голове.

— Серёга, — толкую. — Ты пойми, они в первую очередь Тёмные большой силы. Только потом — дети и всё остальное. Хищные они. Это от природы, и переделать это нельзя, как нельзя тигра травой кормить. Ты, небось, думаешь, что они бы повзрослели, горе забыли и простили этого Петра Алексеевича? Оставили бы его на зоне спокойно двадцать лет кантоваться?

Серёга не отвечает, глаза в сторону косит, но я по лицу его вижу — именно так он и думал. Светлый, что с него взять.

Вздохнул я и объясняю:

— Такое зло, какое их родителям причинили, мы не забываем и не прощаем никогда. Сейчас, допустим, я с Витькой и с твоей помощью мог бы их остановить. И знаешь, чего бы мы добились? Только того, что они бы ещё несколько лет злобу таили и убийство это планировали и готовили — вместо того, чтобы учиться и развиваться. Весь мир бы для них в одну цель сошёлся. Ничто другое бы их не интересовало и не радовало. А теперь прикинь, на какую зону бы загремел Пётр Алексеич, и на что бы пошли Тёмные отморозки, чтобы на эту зону попасть и там его прикопать?

Моргает Серёга и брови домиком делает. Представил.

— Они, — прибавляю, — уже сейчас опасны. А станут старше — их пуля в лоб и та не всякая остановит. Заговор понадобится на пулю от крупного специалиста... Пришлось бы радоваться, Серёг, если бы они только себя загубили. Могли бы людей непричастных загубить.

— Но всё-таки, Коля...

— Загрызли они его, отомстили и успокоились. И больше того. Они людям снова доверять начали, пусть самую малость. Потому что мы с Витькой их поняли и поддержали. Теперь их даже воспитывать можно. Шансы есть, что из них достойные люди вырастут, и силе своей невероятной они найдут хорошее применение. А цена тому — жизнь одного конченого урода, которому всё равно дорога была в какой-нибудь «Чёрный дельфин», чтоб его там ещё и кормить, пока сам не подохнет.

Притих клирик. Вижу: не понял меня и не смирился, просто решил больше не спорить. Что ж, я на понимание и не рассчитывал. Тут разница между нами, Тёмными и Светлыми. Самая глубокая, непреодолимая пропасть. Кто Тёмный, тому и объяснять не надо, а кто Светлый — тому никак не объяснишь.

Кто не в курсе, это мы о братьях Кузнецовых, близнецах-тройняшках. Друг мой, опер Витька Слободский, расследовал убийство их матери. Помощь моя кое в чём ему понадобилась. Так и познакомились. Отец Кузнецовых сейчас за решёткой. Сажали за убийство, переквалифицировали в пособничество, но ходка у него вторая и сидеть ему ещё долго. Близкой родни у Кузнецовых не было, дальняя от трёх неблагополучных подростков с ужасом открестилась. И стали мы парням искать опекуна-попечителя, чтобы те в детдом не угодили.

Не потому, что мы добрые.

А потому что Саша, Паша и Лёша — атомные бомбы. И в детский дом их выбрасывать — всё равно что в бомболюк.

Случилось же, что в семье вампира и духовидицы, людей слабых, бедных, невеликого ума и большого злосчастья, родились на свет трое колдунов страшной мощи. Злосчастье сыграло? А если серьёзно, то в России такому удивляться не приходится. Слишком всё перемешалось в веке двадцатом. И у самой тихой нянечки среди дедов и бабок может сыскаться чекист, у академика — дикая шаманка, а у министра — деревенский травник.

...Знакомства былые мы освежили, связи подняли. Нелли-берегиню привлекли с её двоюродной тёткой (или бабкой? Шут их разберёт. Короче, роднёй), тоже берегиней, чиновницей.

Вот что сказала старая берегиня из опеки: «Будь у них ещё и нарушение привязанности, сейчас оставалось бы только Богу молиться. Но если, как вы говорите, родители их любили, значит, надежда есть. Нужен мальчикам авторитетный взрослый. Причём тот, которого они сами, искренне авторитетом назовут. Если такой человек один на свете и это столетний ветеран, придётся просить ветерана! И Богу молиться, чтобы жил ветеран подольше. Потому что слишком они опасны».

Мы-то думали, не доверит опека трёх подростков одной древней старухе.

К счастью, ошиблись.

Я ещё опасался, что прабабушке моей на старости лет нет интереса с ними возиться. Она людей вообще не особо любит, а детей на дух не переносит. Но прабабушка только обрадовалась. У неё с малолетними бандитами полное родство душ случилось.

Страшно подумать, что она сделала с комиссией, чтобы вернуть лицензию на оружие — но вернула!

Та лицензия у неё почти всю жизнь была. Ствол в сейфе хранился. Не ради самообороны, конечно: орденоносной ведьме ствол для того не нужен. Выезжала бабушка за город с однополчанами, воздухом подышать, молодость вспомнить. Она снайпером была на фронте. Лет в девяносто перестала ездить, винтовку продала и лицензию обновлять не пошла. Мало осталось однополчан, тоскливыми сделались встречи. Да и врачам доказывать, что девяностолетняя дама видит ясно, соображает чётко, тремора в руках не имеет... Тоже занятие не из весёлых. Решила бабушка больше не суетиться.

Но тут появились у неё трое как бы праправнуков. И помолодела бабушка. Отправила меня за кошачьим кормом, а сама говорит: «Поеду на дачу!»

Какая дача, к жмурам?

Нет у неё дачи и не было никогда!

В лес она поехала. В сто четыре года. Опасные малолетки у неё по струнке ходят, учатся как проклятые и посуду моют по очереди. Не потому, что боятся, а потому — кто ж им ещё боевое оружие в руки даст? Кто расскажет, как снайперские засидки делать, какими чарами их закрывать и как в экстремальных условиях врага сложить подручными средствами?

Такие у бабушки методы.

Будь наши трое Машей, Дашей и Наташей, она бы их точно так же воспитывала.

— Серёга, — спрашиваю, — а где жёны твои?

У того глаза на лоб.

— Кто?!

— Да Ульяна с подругами!

Их в приюте обычно четверо водится — Серёга и три Светлые девы. Одна берегиня, другая ясновидящая, третья — хозяйка приюта, говорящая языками зверей и птиц.

— Ты ж тут как султан, — смеюсь, — с тремя.

Закашлялся клирик, уши покраснели.

— Коля, зачем вы так шутите? — обижается. — Мы друзья.

— Верю, верю.

Верю, честно. Уж очень возвышенная натура у Серёженьки. Подозреваю, девы к нему и подступаться не пробовали. Девам от таких натур толку нет.

— Я их на море отпустил, отдыхать, — говорит Серёженька. — Ну, как... Нелли с Машей собирались поехать, а Ульяне стало грустно. Сказала, любит очень своих зверей, но работа эта без выходных уже много лет. Устала она. Я и говорю, поезжайте все вместе, я неделю и один справлюсь. Они уже возвращаются скоро.

— Понятно. Слушай, Серёга, а кем же ты работаешь? — говорю и сам удивляюсь, что раньше не спросил.

А Серёга засмущался. Глаза потупил и мнётся, пальцы перебирает. Уши красные и так были, теперь и щёки зарделись. «Чего ж такое? — думаю. — В сексшопе, что ли, за прилавком стоит?» Представил я себе Серёгу в сексшопе и чуть чаем не подавился. Вот бы спектакль был!

— Я... — мямлит он, — я, понимаете, Коля...

— Кто?

— Учитель в школе.

— Что ж тут плохого? А чему учишь?

Серёга вздыхает.

— По образованию я учитель русского и литературы, а так-то чего только на меня не вешали. Чуть было трудовиком не назначили.

Я со смеху покатился. Руки-то у клирика кривущие! Помню ещё с той поры, как он бабушке пытался обои поклеить.

— Это потому что парень? — догадываюсь.

— Ну... да. Но это так... больше шутка. Я и ОБЖ, и МХК, и обществознание вёл. Впрочем, с обществознанием сложилось неплохо. Я по обществознанию авторскую программу разработал, — похвастался Серёга, — по ней преподавал, и разряд мне дали высокий. Вопрос даров человеческих во всём их разнообразии в программе был очень мало освещён, совсем недостаточно. Я этот пробел заполнил. И в «Учительскую газету» писал! Ведь это очень важно, Коля, знать про дары. От этого иной раз даже и жизнь может зависеть.

— Бывает.

Верно, есть простые правила. Их все знают, кто серьёзной работой занимается. К некромагу на кладбище никому из Светлых приближаться не стоит. Шаман камлает? Техномагам держаться подальше, обратное тоже верно. Большая беда, много жертв? Машины спасателей забиты печатями нейтралитета. Иначе пришлось бы время тратить, разбираться, кто там Тёмный, кто Светлый, и не пережигают ли друг друга их дары. Пока человек здоров, он чужой дар даже нарочно пережечь не сумеет, самое большее — мигренью зарядит. Но в шоковом состоянии или в бессознательном срывает у нас в мозгу какие-то стоп-краны... «Ладно, — думаю, — а школьникам-то всё это зачем? Или ещё что-нибудь накопал Серёга?»

И только я спросить собрался, как услышал стук в дверь.

Да не стук — дикий грохот! Точно дверь выбить пытаются. Коты и кошки от ужаса в разные стороны порскнули и попрятались. У Серёги рот открылся, а я рефлекторно нож кухонный со стола схватил и боевой контраспелл вбил в рукоятку. Сам ещё не опомнился, а уже крадусь по коридору, к стенке спиной прижавшись, и на руки шепчу. Чтобы, значит, как только дверь выбьют, магическую атаку на нож принять, а физическую — на заклинание.

Выдрессировали в учебке! И не вспомнил я, какая грозная сила защищает приют. Того, кто против такой силы силён, кухонным ножом точно не остановишь.

Но оно и к лучшему. В некоторых ситуациях думать вредно. На рефлексы полагаться верней.

Тут начинают в звонок звонить. Крик женский доносится. «Спасите! — заходится бедная, — пустите!» Не выбивают дверь — бьются в неё от отчаяния. Серёга очнулся и сразу кинулся дверь открывать. Я его остановить попытался, мало ли что там творится, может, опасно... И не поймал!

Открывает Серёга дверь и втаскивает в квартиру тётку растрёпанную в спортивных штанах.

— Рита! — ахает, — что с вами? Что случилось?

Я дверь закрыл и запер.

Пёс его знает, может, там муж пьяный, а может, похуже что.

Почему Рита в кошачий приют бросилась, удивляться не приходится. Серёга — Светлый большой силы, подруги его хоть и не так могучи, зато их много и они друг друга наперекрёст поддерживают и укрепляют. За несколько лет, что они здесь живут, в квартире такой концентрат Света образовался, что с дурным помыслом сюда даже приблизиться нельзя — согнёт. А кто спасения ищет, того ноги сами сюда поведут.

— Рита! — повторяет Серёга, — Риточка, всё хорошо, успокойтесь. Мы с Колей вас защитим.

Эк он меня бодро подписал!

Что ж. Отнекиваться не буду.

Что стряслось-то?

А Рита и сказать ничего не может, только задыхается и рот разевает. Серёга подумал-подумал и за обе руки взял её, в глаза заглядывает. Тихо-тихо начинает её заговаривать, еле заметно, как губы шевелятся. Дышит Рита всё ровнее. Дрожать перестала. Смотрит зачарованно. Серёга её по голове погладил, снова за руки берёт.

Любопытно! Клирики ведь магию почти не используют, они не волшебники, а живые каналы связи. Чужие заклинания развеять могут, порчу или проклятия снимать — их дело. К чистому Свету обращаться способны. Серёга, хоть и выглядит придурком, большой кредит доверия имеет у сил небесных. Был случай, он ангела призвал. Я и не поверил бы, если бы своими глазами не видел...

Ладно. Любопытство побоку. Я Тёмный не из последних и моё присутствие Серёге мешает. Вижу, что мешает.

Пошёл я в комнаты, подальше от клирика и Риты. Заодно — в окна глянуть. Обувь на Рите уличная. Она не из дома сюда прибежала. Тот, кто её напугал, может в подъезде ждать, а может и у подъезда.

Квартира на первом этаже. Сворачиваю в комнату, что окнами на крыльцо. Комната кошачья, для старожилов — без клеток, только домики и лёжки. Коты да кошки чуют неладное, в домики забились и сидят тихо. Один только рыжий кот, храбрец, вперёд меня пробежал и на подоконник запрыгнул. Я свет не включаю. Темно уже, со светом ничего на улице не разглядишь. Занавеску оборванную откинул, смотрю. Тихо всё. Машину свою я глазами нашёл, в порядке машина...

А рядом с ней — громадный оранжевый самосвал.

Когда я парковался, его не было.

Как он сюда заехал? Двор новый, тесный. Дома огромные. Машин много. Поздним вечером тут и пешком еле пройдёшь, всё забито. Не дай силы пожар будет, не доберутся пожарные. Мне только по случайности удалось во дворе встать. Кто-то в ночь выезжал, освободил место.

А сколько тонн в этом самосвале? Таким зверюгам въезд в город вообще запрещён...

Кольнула меня тревога. Интуиция звоночек дала. Сложил я из пальцев рамку, нашептал на руки обнажение истинного облика и через рамку на самосвал глянул.

Так я и думал.

Сейчас Рита расскажет, что за ней грузовик без водителя гнался и задавить хотел.

Кто она, кстати, по дару? Иные дары на внешности отражаются и опознать их легко. Взгляд ясновидящего сразу чувствуется. У оборотней даже в полностью человеческой форме зубы крупные. У пирокинетиков вечно рукава с краю обожжены. Есть дары, что с виду не так заметны, но проявляются ярко. Дар техномагии — уникальный, другой человек выучить кое-что может, но таким крутым программистом или водилой ему не стать. Иные дары только тестирование показывает. А порой человек живёт и сам не знает — то ли он волшебник, то ли хранитель, то ли вообще шаман.

По Рите дар непонятен.

Тем временем призрачный самосвал меня почуял. Зафырчал мотором и светит фарами прямо в квартиру, сволочь. Рыжий кот на него зашипел: спину выгнул, шерсть вздыбил, круглый стал как манул.

Ещё минута-другая... и пойду я разбираться.

Ничего тут сложного нет. Тем более — для некромага.

Откуда берутся призрачные автомобили? Теоретически — сотни путей есть. А на практике девяносто девять из ста появляются из-за неграмотного оформления псевдомогилы. Того самого веночка на обочине, вы его тоже видели. Разобьётся кто-нибудь насмерть, скорбящие друзья место гибели веночком отметят, особо умные — ещё и пластмассовым, который не сгниёт. Вопрос времени, когда на дорогах появится очередной призрак.

Но прямо скажу, призраки эти бессильные и безопасные. Только пугать и могут.

— Серёга! — говорю. — Там самосвал призрачный. Пойдём, выгоним его.

Рита на меня уставилась, заморгала.

— Я на пробежку вышла...

— Ага, — киваю, — а там КамАЗ без водителя за людьми гоняется.

— Почему? — всхлипывает Рита. — Что я ему сделала?

— Да кто ж его поймёт. Может, просто мимо проезжала не вовремя.

— Да?

— Вы не бойтесь его, — говорю. — Он только с виду страшный. Я по профессии некромаг, мне это дело — раз плюнуть. А с Серёгой мы выйдем, так он сразу сгинет. Вы тут посидите, чаю выпейте, котов погладьте. Сегодня уже будете спать спокойно.

— Спасибо, — лепечет Рита, — спасибо!.. Я с детьми сижу, голова кругом... Вова отпустил побегать, хоть проветриться, двое маленьких мальчишек у меня...

— Да-да. Вот и отдохните немного.

Серёга улыбается. По руке Риту погладил напоследок, и за мной, в подъезд торопится.

— А вы уверены, — спрашивает, — Коля, что он не опасен?

— Нет, конечно.

Клирик аж поперхнулся. Я смеюсь.

— Даже если опасен, — говорю, — это типичный призрак разбитой машины. Я против них приёмы знаю. Кто с того света незваным возвращается — те все мои!

Если б я в тот час знал, как же я ошибаюсь...

Поверил мне Серёга.

Вышли мы с ним безо всякого страха, не осторожничая. Оранжевый самосвал издалека виден был. Место он сменил, отъехал подальше. Они все одинаково себя ведут — издалека разгоняются, чтобы напугать посильней. Больше-то они ничего не могут.

То есть это обычные призраки не могут.

...значит, Серёга по тротуару пробирается, между запаркованных машин. Я с другой стороны по газону иду. Ближе и ближе мы к самосвалу. Тот задний ход дал, пятится снова и снова.

Никого вокруг. Только окна горят да фонари светят.

Я простое заклятие начал, для изгнания призрака. Думаю: может, насовсем его не прибью, но от Риты отважу навсегда. Тем более клирик рядом. Напугаем с ним зловредный КамАЗ до самых его дизельных печёнок...

Близко выезд из микрорайона. Дорога чуть посвободней. Уже слышно, как по шоссе пролетают машины. Ночь. Пробок нет.

И выходит мой клирик на проезжую часть...

Что потом случилось, я слабо понял. На чистых рефлексах действовал.

Вижу: КамАЗ пошёл вперёд. Скорость набирает. Ну, думаю, ясное дело, пугнуть пытается...

Вижу: едет самосвал чисто, бортами припаркованные легковушки не задевает. Неправильно это. Не по-призрачьи.

Вижу...

Осциллирует!

Осциллирует тварь, выходит в материальность!

А Серёга на дороге перед ним.

И не боится его самосвал.

Как будто он в своём праве.

Времени уже не было. Рванулся я. Сшиб Серёгу и на чей-то капот его швырнул. Спиной почувствовал, как пронеслась позади машина — полновесная, многотонная. Куртку задела. Я потом уже сообразил, что это только ветер был. В тот момент почудилось: зацепило меня, ещё чуть-чуть, и следом бы поволокло.

Оборачиваюсь.

Осциллирующие призраки часто — полиморфные. Если так, то первым делом нужно его вытолкнуть в самый безобидный облик. Это я сейчас длинными словами объясняю, а тогда не задумавшись заклятие швырнул.

И превратился оранжевый КамАЗ в голубой Запорожец.

Молодец, Коля! Добился!

«Запор», может, и выглядит смешно, но в тесном дворе он манёвренней самосвала. А насмерть сбить он точно так же сумеет.

Серёга айкает, бормочет что-то, я и не разбираю. Хватаю его поперёк и волоку к крыльцу. Одно только хорошо: осциллирующие призраки сквозь стены без большой необходимости не ходят. Боятся. Разорвать их может.

Надеюсь, всерьёз мы его разозлить не успели.

Дотащил я Серёгу до двери в квартиру, отпустил его и к стене привалился. Отдышаться пытаюсь.

Что это такое?

Откуда оно? Зачем?

И при чём тут Рита?

Серёга в глаза мне заглядывает, то благодарит, то спрашивает о чём-то. Я не слушаю. Сел на корточки, назад откинулся. Стена оштукатуренная затылок холодит.

Думаю.

Призрак ли это? Или что посущественней? Неужели демоническая сущность? Нет. Демоны за домохозяйками только в фильмах ужасов гоняются.

Или Рита — не просто домохозяйка?

А кто?

Я её дар так и не распознал. Случайно ли?

Но главная загадка не в Рите, кем бы она ни была. Я ведь не просто так Серёгу с собой позвал. Я его возможности хорошо знаю. Сам видел. От его возможностей злые твари огнём горят и даже демоны Серёгу остерегаются. А призрак прямо на него попёр. Без страха.

Откуда силы такие?

Если лишнего не додумывать, то ответ один.

Справедливое возмездие.

— Коля! — слышу, — Коля, как вы? Вы в порядке? Ничего не понимаю, что же это такое получилось...

Чуть не плачет Серёга.

Я улыбнулся, встаю. Хлопнул его по плечу.

— Прости, — говорю, — ошибся я. Не надо было тебя туда вести. Да и мне не стоило без подготовки соваться. Но сейчас мне снова твоя помощь нужна.

— Да?.. Я конечно! Только в чём?

— Риту допросить нужно. Ты её придерживай, как ты умеешь. Чтобы в истерику не ударилась. Надо разобраться, откуда этот призрак взялся. Опасен он. Непричастные люди пострадать могут.

— Понимаю.

Пришли мы на кухню, там Рита сидит, чай перед ней стынет. Смотрит она на нас жалобно. Чёрно-белая кошка у неё на руках свернулась, мурлычет.

— Ну, что, — говорю, — Рита. Рассказывайте, как вы умудрились бога-покровителя автомобилей оскорбить.

Тут оба на меня круглыми глазами уставились — и Рита, и Серёга.

— Что? — в один голос выпалили.

Я воды тёплой из чайника налил себе, сел на табуретку. Эх, Марьи-ясновидящей нет! Она бы нам тут всё сейчас по полочкам разложила. Да и техномаг бы какой не помешал. Я о машинах кое-что знаю и к своей всегда с любовью и уважением, но техносфера — не мой профиль. Я всё-таки больше по мертвякам.

— Вы, Рита, успокойтесь, — прошу, — соберитесь. Может, вы без умысла, только по нечаянности его обидели. Но даже если умысел был, в ваших интересах во всём сознаться. У вас семья, дети.

Рита бледнеет. «Без умысла она, — думается мне. — Какой умысел, она трясётся как овечий хвост». Неужели это маска, притворство? Если так, она сама опасней того самосвала... Но в это мне не сильно верится.

— Вы не бойтесь, — встревает Серёга, — мы вам обязательно поможем! Только и вы нам помогите.

Я сначала подосадовал на него, что перебивает. Потом усмешку сдержал. Нам с Серёженькой в злого и доброго полицейских играть не приходится. Мы на самом деле такие.

— Объясняю, — говорю Рите. — Обычного призрака я бы легко заклятием изгнал. Этого моё заклятие только взбесило. Но то полдела. Сергей — клирик серьёзный. От него обычный призрак безо всяких заклятий бы улепётывал. А этот на него бросился и чуть не задавил.

— Да, Коля, вы меня спасли. Я растерялся опять, стоял как кролик...

На кролика он и правда похож. Усмехаюсь я снова, уже открыто. Но что до спасений, так тут я своему клирику только часть долга вернул. Было дело, он не только меня, но и товарищей моих выручил... Впрочем, речь не об этом.

— Могу ошибаться, — продолжаю, Рите в глаза глядя, — но так себя ведёт посланник божества-покровителя, за справедливым возмездием отправленный. Оттого его даже Мировой Свет не пугает. Он в своём праве. А теперь рассказывайте, как это у вас получилось.

Рита, конечно, расплакалась. Но тихо. От страха плакала, от беспомощности, а не так, как ревут, чтобы все отвязались. Это я понимаю. Серёга к ней сразу подошёл, обнял за плечи, стал по рукам гладить. Повздыхала Рита, чай допила, подуспокоилась.

— Это уже второй раз, — признаётся. — В первый раз люди рядом были, меня таксист спас, техномагом оказался. Объяснил что-то грузовику и увёз меня. Я и сама думала, что это простой призрак...

— Что вы ему сделали?

— Таксисту?

— Автобогу.

— Не знаю! — вскрикивает Рита и снова в слёзы.

— Вы, кстати, — спрашиваю, — кто по дару?

— Я?.. Я волшебница. Только мои силы сейчас в ребёнке... я больше и не могу ничего.

Поговорили о ребёнке. Младший сын Риты с жуткой аллергией родился. Лекарства едва помогали, целители сказали — извне не вылечить, только изнутри. Мать для маленького ребёнка не совсем «извне», и все свои силы Рита вложила в амулет для него. Дела плохи, но всё-таки не совсем плохи. Мальчик в неё пошёл, тоже волшебник, по всем тестам — если не первого ряда специалист будет, то уж второго наверняка. Лет через пять сможет собственный амулет изготовить и силы матери вернёт. Но пока — так.

По той же причине пришлось Рите отдать в Ульянин приют любимую кошку. До сих пор Рита из-за этого переживала. Завела специальную одежду, чтобы ходить навещать Мусю. Ульяна, говорящая языками, не раз для Риты с кошачьего переводила. Но даже слова самой Муси, что она всё понимает и не обижается, Риту не убедили.

Муси и не было уже, двадцать один год прожила кошка, считай — долгожительница, а Рита всё виноватилась.

— Так, — говорю, наслушавшись этого, — хватит про кошку! Что у вас с автомобилями не склеилось?

— Не знаю!

Жмуры и мрак!

— Я правда не знаю! У меня и машины никогда не было, и прав нет, и у Вовы нет!

— Вова — муж?

— Да.

— Он может что-то рассказать?

— Не знаю...

— Кто муж по дару?

— Целитель. Доктор он. Эн... эн... эндокринолог, в гериатрии специалист... старичков лечит... детей не лечит... сына пытался, но дар такой, только про старичков...

Смотрю я на Серёгу, а Серёга на меня.

— Не вовремя Марья уехала, — говорю. — Что ж делать-то?

— Она через пару дней вернётся, — говорит Серёга. — Может, Рите дома посидеть, подождать? Или другого ясновидящего найти?

— Может. Но если гневный посланник сейчас за нами с тобой гоняться начнёт, нам тоже несладко придётся. Чем быстрей разберёмся, тем лучше. Рита, подумайте хорошо. Если не муж, то кто из ваших родственников имел проблемы с машиной? Любые проблемы! Любые, хоть как-то с машинами связанные.

Рита под ноги себе уставилась. Задумалась крепко, надолго. Кошка чёрно-белая уснула у неё на коленях. Я на часы глянул — время заполночь, почти два часа. «Мрак и жмуры», — думаю. Уехать-то я могу. А если за моей машиной самосвал погонится? Я о его обиде ещё меньше Ритиного знаю и точно ничего объяснить не смогу.

И тут мне дурацкая идея пришла.

Что, если у машины спросить?

Дурацкая идея лучше, чем никакой. А я в свою ласточку от души вложился. Умная она у меня, человеческий язык понимает. Если уж ни ясновидящего, ни техномага рядом нет, может, сама техника объяснит?

— Ладно, — говорю, — сидите тут, думайте. Кофе сделайте, если у Ульяны есть. Пойду проверю кое-что.

— Вы, пожалуйста, осторожней, Коля, — просит Серёга.

— Да уж конечно.

Выхожу на улицу, под фонари. Хорошая погода нынче, и не жарко, и не зябко. Ветерок свежий. Вдалеке шоссе неспящее шумит, но во дворе тихо. Луна светит. Полнолуние скоро.

Гневному посланнику, тем более — автомобилю, на фазу Луны плевать с высокой эстакады. А иные призраки Луну любят. Впрочем, не все. Есть твари, которым наоборот, новолуние подавай. Те — самые скверные. Когда в новолуние работать приходится, шеф всегда прожектора обеспечивает, в соответствии с техникой безопасности.

Прогулялся я по двору немного, походил по детской площадке. Тихо. Голубой Запорожец виден, никуда не сгинул, но на меня не срывается. Сидит себе в углу и осциллирует, только не в материальность, а в разные свои формы. То красной Маздой перекинется, то чёрным бумером. Любопытно, это он на Серёгу вызверился или на мою попытку его изгнать? Проверять не буду.

Дошёл я до своей машины, сел за руль. Сижу, пальцем вожу по приборной панели.

Трудно с машинами разговаривать, когда ты не техномаг.

Но можно.

По нынешним временам, когда индикаторов на панели куча, это попроще стало. Дедам нашим приходилось, по рассказам, на звук мотора ориентироваться в основном.

Положил я руки на руль, смотрю в зеркало.

— Здравствуй, милая.

Значок непристёгнутого ремня загорелся. Помигал и погас.

— Домой пока не едем, — говорю. — Поговорить надо.

Снова ремень, и с ним — напоминание про ТО. Погасли, а следом — значок фар включённых зажёгся. Это значит — слышат меня и добром встречают.

— Покровитель ваш, — говорю, — автомобильный бог посланника отправил сюда. Ты его видела, конечно.

Предупреждение о сближении. И снова значок фар.

Задумался я. Как вопрос-то задать, чтоб машина сумела ответить? И чтобы ещё я её понял при этом... Призрака она, конечно, видела и чуяла, он с нею бок о бок стоял.

— А скажи, в сильном ли он гневе? Расплату принёс или только напоминание?

Снова непристёгнутый ремень. И дальний свет, и опасное сближение. А потом — значок проблемы с круиз-контролем.

Как хочешь, так и понимай.

Я мозгами поскрипел.

— Гневный посланник пришёл за жизнью?

Режим экономии топлива.

То есть «нет».

Уже хорошо.

— Что за вина перед ним?

Плохой вопрос. И машине трудно сообразить с ответом, и мне ответ понять нелегко будет.

Дальний свет. Предупреждение о заносе. Не пристёгнуты задние пассажиры.

Ничего не понимаю. Но главное — нет значка «пешеход на дороге». Это значит, убивать не собираются. Может, и нас с Серёгой только пугали, хоть и немилосердно. А ну-ка погоди... Дальний свет и пассажиры? Начинаю улавливать.

— Гнев его не на Риту? На другого человека?

Опасность столкновения впереди.

Похоже на «да».

— На её родню?

Столкновение впереди.

— На мужа?

Совсем плохой вопрос. Того мужа машина не видела даже, да и различия между человеческими родственниками не понимает. Хотя саму концепцию родни улавливает. Это, с её точки зрения, те, кому я ключи от неё доверить могу.

«Ключ не обнаружен». Как я и думал, не поняла она.

Что спросить ещё?

А!

— Если гнев не на Риту, почему посланник пугал её?

Опасность столкновения с обеих сторон. Проблемы с круиз-контролем. Дальний свет, непристёгнутые пассажиры. И эти значки погасли, а два других мигают попеременно: режим буксировки и занос, занос и режим буксировки...

Чужая вина.

Но если вина чужая, почему явились за Ритой?

Что ж. На этот вопрос только сама Рита ответит.

— Спасибо, милая. Отдыхай.

Системой помощи при парковке мне помигали. А напоследок предупредили, чтоб пристёгивался.

Жили-были дед да баба, и взяла баба машину в кредит.

Хорошая была машина. Долгосрочный кредит. Пока его платили, чего только ни случилось. Выросла дочь, поехала в Москву в институт поступать, отучилась, за сокурсника замуж вышла. Дед с бабой развелись. Жили они в Брянске. Прошло время, и то ли в санатории каком, то ли вовсе в интернете нашла себе баба нового деда. Откуда — неизвестно, но точно не из Брянска, потому что однажды вечером покидала баба вещи в кредитную машину, села за руль и рванула к любовнику. Телефон её с тех пор заглох и не отвечал. Пытались машину найти — не нашли. Дочь с ума сходила, боялась, что убили мать, но что она могла сделать? В полицию и без неё заявили. К двум разным ясновидящим она записывалась, оба ответили, что мать жива и здорова, но найти её невозможно, — не хватает данных для поиска. У дочери у самой двое детей-дошкольников, у младшего со здоровьем проблемы, забот полон рот. Жива мать, и слава Богу. Что её, взрослого человека, выпасать теперь?

Только банк, что деньги выдал, был другого мнения.

За много лет выплатила баба банку от силы половину долга. Аккредитованные ясновидящие подтвердили, что клиент жив? Тем хуже: значит, не перевесить долг на наследников. Как деньги возвращать?

Проделали банковские специалисты все положенные операции, подождали установленный срок да и продали долг коллекторам.

А у коллекторов свои правила.

Я в их работе не разбираюсь и не знаю, пытались ли они найти Ритину мать. Может, и пытались. Но найти Риту было существенно проще. И возврата оставшейся суммы потребовали у неё. У отца Риты тоже требовали. Но что отец её — пенсионер, что сама Рита — неработающая мать с двумя детьми, — денег вернуть не могли.

Поручительницей по кредиту Рита не выступала. Когда тот кредит брался, она едва школу окончила. Отец вроде был какое-то время поручителем, а при разводе от обязанностей отказался. Понятия не имею, как оно оформлялось. Пришлось Рите на слово поверить.

...В общем, всё это мне Рита и доложила, как только я уразумел, о чём спрашивать.

В самом обряде перекидывания вины ничего криминального нет. До тех пор, пока цель перекидывания осведомлена и согласна. Такое бывает чаще, чем кажется. Случается, дурак-человек или просто ребёнок оскорбляет, нарочно или нечаянно, потустороннее существо. И перекидывание вины проводится официально. Успокаивать духов и просить у них прощения сложно, обряды могут длиться долго, не каждый в состоянии их провести. Терпение для того нужно, самообладание, память хорошая. С ребёнка могут перекинуть на родителей, если родители с подходящими дарами и в целом люди толковые. В других случаях суд назначает исполнителя.

Но тут не суд перекидывал, а какой-то наглухо отбитый коллектор. Мало того, что без согласия и без информирования, так ещё двойным методом. То есть вину не просто перекинули с матери Риты на Риту. Перекинули вину перед банком, у которого взяли деньги, на вину перед машиной, которую не оплатили полностью.

И навлекли гнев автобога.

Завздыхал Серёга, глядит на Риту с сочувствием. А я на часы гляжу. Не нравится мне всё это. Устал я за день, завтра на работу. И если начистоту, то я к Ритиному делу вообще никакого касательства не имею. Случайно рядом оказался. Могу, конечно, Серёгу обвинить, что меня втянул, но не буду. Сам по глупости геройствовать полез.

Покосился я на Серёгу.

И вижу: заблестели у него глаза. Тем светлым блеском, какой я в них замечал и прежде — в решающие минуты.

Что-то затеял клирик.

— Вы идите спать, Рита, — говорит он. — Третий час ночи. Мы с Колей разберёмся. Завтра на улицу не выходите, старшего в сад не ведите, а зайдите ко мне сюда, можно с ребёнком.

Рита, конечно, послушалась.

Я дождался, пока Рита наблагодарится, добрых снов нам нажелает и к себе уйдёт. Квартира её, как выяснилось, в этом же подъезде, восемью этажами выше... Потом говорю:

— Ну ты нахал, Серёга. Ладно. Ты хоть знаешь этой Риты фамилию и отчество?

— Зачем фамилию? — удивляется тот.

— Без полного имени перекидывание провести нельзя. По-хорошему вообще её паспорт нужен. Слушай, пока она не легла, сходи-ка ты к ней за паспортом.

Тут мы с Серёгой повздорили.

По мне, чего рассуждать? Перекидываем вину ещё раз, и пусть самосвал за сукой-коллектором гоняется. Для надёжности парой спецзаклинаний припечатаем напоследок, чтобы та вина никуда больше не переместилась.

Что не так?

Не вижу я здесь жестокости. Готов спорить на деньги, что тот коллектор — человек небезобидный, нетрусливый и в магии разбирается. Иначе бы не занимался такой работой. Должники тоже опасные бывают. Что отсюда следует? Что обряды примирения с автобогом коллектор проведёт сам. На этом всё и закончится.

Деньги, конечно, сперва придётся отдать. Ну, пускай агентство внутри себя взаимозачёт проведёт, или как оно у них называется. А Рите не придётся ни платить, ни с обрядами париться. Чем плохо?

Серёга надулся как рыба-шарик, запыхтел даже.

— Коля! — говорит. — Я глубоко не согласен с тем, что вы сделали с мальчиками Кузнецовыми. Но я не могу спорить с тем, что вы — Тёмные, они — Тёмные, и Петр Алексеевич был Тёмным... Это ваши внутренние дела и вы лучше понимаете, какие пути выбирать. Но Рита — Светлая! Она из семьи Светлых, и муж с детьми у неё такие же. Не вмешивайтесь! Мы всё делаем по закону! Завтра пойдём к участковому и заявление напишем.

— Дурья твоя башка! — отвечаю. — Напишете вы заявление. Допустим, у вас его даже примут. И дело дойдёт до суда, а суд решит в вашу пользу. Но ты хоть представляешь, сколько до этого времени пройдёт?! Месяцы! И что, всё это время Рита должна прятаться?

— Нет.

— А если гневный посланник за тобой погонится? Один раз уже погнался. Забыл, что ли?

— Не погонится. Я очень благодарен вам, Коля, что вы вмешались, и очень сожалею, что так вышло, но он больше не погонится.

— И почему же ты так в этом уверен?

Серёга дух переводит. Сам побледнел, но глаза только ярче стали. Или мне мерещится? Темно в кухне, лампочка слабая, одна, не хватает её, и становится видно, как от клирика отражается свет — светлей и теплей, чем тот, что на него падает...

— Сегодня, — серьёзно говорит клирик, — Рита сильно испугалась и плохо себя чувствовала. Сегодня у неё бы ничего не получилось. Она поспит и успокоится. Завтра мы с ней выйдем и встретим гневного посланника. Важно, чтобы они лицом к лицу встретились. Он увидит, кто она есть. И отразится в ней, как в зеркале, а потом уйдёт.

— Чего?!

Слушаю и чувствую, как у меня мозги закипают. Смотрю на Серёгу, глазами хлопаю и всё в толк взять не могу, что за дичь он несёт. А с виду уверенный такой, хоть и бледный. Лицо и руки светятся, глаза сверкают, аж жуть берёт. То есть взяла бы, знай я его похуже.

— Серёга, — говорю примирительно, — ты о чём?

А он улыбается вдруг.

— Видите ли, Рита — не волшебница.

Тут я окончательно его перестал понимать.

— А кто?

— Я же говорил, что в дарах разбираюсь, — напоминает Серёга. И снова улыбается, только с грустью. — Я не только школьную программу дополнял. У меня и статей пара есть в журналах. У Риты дар из крайне редких. У него даже устоявшегося названия нет. Эриния или немезида он называется.

— Впервые слышу.

— Мало кто слышал, — кивает клирик. — Дар этот сродни хранителям и берегиням, но более активный. Знаете поговорку, «кто берегиню обидит — раскается»? Здесь то же. Только радикальнее, что ли.

— И что будет? — любопытствую.

— Если всё сложится как надо, а я уверен, что сложится, то не один коллектор — всё агентство в неправосудных своих поступках... раскается. И долго раскаиваться будет. Посланник за справедливым возмездием отправлен. Но Рита — воплощение возмездия. Ей главное — не убегать.

Не поверил я ему сразу. А кто бы поверил? Дар какой-то невероятно редкий. Отражение. Возмездие. Чушь собачья! И, главное, совпадение какое получается, прямо мистическое. Ну не бывает так. Я и говорю:

— Не может такого быть. И дара такого нет. Ты его сейчас придумал.

— Что вы! Ничего я не придумывал.

— Не может быть таких совпадений!

— Может.

— Не верю.

А Серёга хихикает. Ехидно, хоть и по-доброму.

— Это потому, что вы, Коля, Тёмный. С вами такого не бывает.

Я вконец изумился.

— Поясни.

Серёга призадумался. В сторону глянул, побарабанил пальцами по столу.

— Видите ли, — говорит, — Коля, это с вашей стороны кажется, что Светлые — недотёпы беззащитные.

Я рот открыл — возразить. И закрыл. А ведь прав клирик. Ровно так и кажется. До сих пор мне кажется, хоть я не раз видел, как оно оборачивается, если Светлого загнать в угол... Стоп. Рита — Светлая. И в угол её загнали, это факт. Что же выходит?..

— Взгляните на ситуацию со стороны, — говорит Серёга. — Вы, Тёмные, — агрессивные, бесстрашные, решаете проблемы и защищаете своих. По всему выходит, что вы должны быть эволюционно успешны, а мы, Светлые, давно должны были просто вымереть. Но этого не происходит. Природа держит паритет. Почему? Как так получается?

— И как?

Смотрит на меня Серёга и глаза щурит. Светлое лицо у него, солнечное. Глаза — будто окошки в ясный день. Если это всё словами описывать, картина мирная получается и безопасная. Одна сплошная благость и доброта. Но прямо скажу, рядом находиться не очень уютно. Ясный этот день не просто так существует. Он спрашивает. Чиста ли совесть? Не обидел ли кого зря? А если подумать?..

— Когда ты Светлый, — объясняет клирик, — то и мир вокруг тебя — светлый. У всех по-разному, конечно. Многое зависит от доверия к миру. Ещё больше — от соблюдения правил. Иногда бывает такой конфликт, что всё ломается... Но это как правила дорожного движения. Риск есть всегда, но если соблюдать правила, он намного меньше.

— А если бы Рита не была эринией?

— Тогда ситуация повернулась бы как-нибудь иначе.

— Гневный посланник тебя самого чуть не задавил!

— Но вы же меня спасли.

«Ах ты гад!» — думаю. Но как-то неубедительно думаю.

У какого другого Тёмного под Серёгиным взглядом шерсть бы дыбом встала и клыки наружу полезли, если клыки конструкцией предусмотрены. Но мы с ним давно знакомы и оба — с лучшей стороны. Не пугает меня его взгляд. Да и Серёга силу свою придерживает. Так что разбирает меня помалу смех.

Ну и жук, оказывается, Серёга! Ловко у него получается. Ни дать ни взять — песня поётся.

— Не всегда получается, — признался Серёга. — Вдохновение надо поймать. Если ради себя самого, то почти никогда не получается. Вот ради других... Но на то я и Светлый.

Я только головой покачал.

— А что ты раньше Рите не сказал, что она эриния?

И тут Серёга замялся.

Я сижу, честно ответа жду, а он всё молчит и губу кусает. Глаза отвёл, и сияние их померкло, и сам Серёга больше не светится... Я затревожился даже. Что не так? Опять тайны с секретами?

— Да, — сознаётся Серёга, — выходит, что тайна. Я ей и не скажу. Соврать придётся. Коля, я скажу, что это вы своей магией помогли. Ладно? А вы, если доведётся вдруг, не отрицайте, пожалуйста. Надеюсь, ничего от этого не сломается...

Ну здрасте! А я только-только в необыкновенные Светлые силы поверил.

— Не буду отрицать, — пообещал я. — Но мне-то объяснишь, что к чему?

Серёга совсем поник.

— Не всё просто, — говорит. — Жизнь — она неоднозначная.

— Факт.

Вздыхает клирик тяжело и в окно глядит, на Луну недозрелую за ободранной занавеской. Где-то там голубой Запорожец своей встречи ждёт — а может, оранжевый самосвал или лимузин белый, кто его знает.

— Понимаете, — начинает Серёга и аж кривится весь — так ему не нравится то, что я должен понять, — понимаете... Из-за того, что эриний очень мало, нет методики их обучения. И они своим даром часто самих себя калечат, родных и близких. Рита... Я давно за ней присматриваю. Ребёнок у неё больной из-за этого. Когда она его носила, муж нашёл любовницу. Она обвинила ребёнка, может быть, один раз, в мыслях, в большом горе — и всё, родился больной. Свекровь её изводила, попрекала, что она из Брянска и не работает... Свекровь умерла. А Рита по натуре очень совестливый человек. Она из-за кошки себя до сих пор грызёт. Когда эриния сама себя в чём-то винит, то сама к себе наказание притягивает. И если Рита всё это поймёт, она себе несчастный случай обеспечит сразу насмерть, чтобы не мучиться.

«Мрак и жмуры!» — думаю. А вслух говорю:

— Да уж. Дела.

Серёга улыбается кривовато.

— А вы думаете, Светлым легко?

— Никому не легко.

— Это правда.

Посидел я с минуту ещё, помолчал.

— Поеду я домой, — говорю, — что ли.

— А оставайтесь ночевать, — предложил Серёга. — Пока вы доедете, уже утро настанет. Совсем спать не придётся. Тут места много, диван большой есть. А Светом вас давить не будет, не волнуйтесь. Я прикрою.

Покосился я на него, усмехнулся. Чую: есть ему вера. Прикроет.

Да и с чего сомневаться?..

И остался.

...Кстати, мать Риты потом нашли. В Южно-Сахалинске. Замуж она вышла за вдовца, двух его ребят усыновила и живут они все хорошо. И не поверишь, что тётка когда-то от кредита сбежала и дочь с внуками бросила.

Чего только не бывает!

Рождённый в СССР

Я пошёл в магазин за картошкой.

Голос я услышал издалека, ещё с перекрёстка. Обычно у людей от нездорового образа жизни голос садится и становится хриплым. У Нины не так. У неё он становится пронзительным и как будто плоским, теряет обертоны.

Если она снова здесь и снова поёт…

Опоздать я не мог — я уже опоздал. Но всё равно зашагал быстрее.

На полдороге, у сквера, надо мной скользнула тень птицы.

Птицу я тоже узнал.

Я остановился и поднял глаза. Нина не уйдёт. Не уйдёт, по крайней мере, пока не допоёт песню, а эту песню я знал и она была длинной... Птица описала полукруг и села на низкую ветку дуба. Огромный, иссиня-чёрный ворон с глянцевым отливом перьев. Даже чересчур крупный для настоящего ворона, на вид хищный и опасный, как дикий орёл.

Неудивительно.

Он действительно хищный и очень опасный, мне довелось в этом убедиться. Но слишком юный. Не научился пока скрытности и умеренности.

Я вздохнул.

Ворон слетел наземь передо мной. Хлопнул широкими, могучими орлиными крыльями. Разогнулся. Превратился в бледного темноволосого подростка с разными глазами — левым зелёным и правым карим. Подросток был аккуратно подстрижен, одет в свежую рубашку с галстуком, дорогие кожаные ботинки и брюки от очень хорошего шерстяного костюма.

С некоторых пор Саша всегда так выглядел: как юный лорд. Паша носил камуфляж с неизменной георгиевской ленточкой. Лёша предпочитал рваные джинсы и косуху.

Все три образа были маскарадными.

Вероятно, только Ирина Константиновна, с её жизненным опытом, на самом деле понимала, о чём думают и чем живут братья. Надеюсь, что хотя бы она...

— Здравствуйте, Сергей, — сказал ворон.

— Здравствуйте, Саша.

«Перегибает палку», — подумалось мне. У Саши даже дикция была точно у англичанина, который старательно учит русский.

Но это хорошо… в каком-то смысле. Когда Сашин маскарад начнёт выглядеть естественно и неброско, это будет означать… Ничего хорошего это означать не будет.

— Как здоровье Ирины Константиновны?

— Она отлично держится, — сказал Саша, — но постоянно переоценивает свои силы. Мы стараемся о ней заботиться.

— Вы молодцы.

Ирина Константиновна — моя соседка снизу. Я как-то, к моему стыду, залил ей квартиру. Трубы давным-давно надо было менять и не дожидаться, пока развалятся. Сантехник сказал, от них одна ржавчина уже оставалась, от взгляда сыпались. Но у меня вечно одна и та же история: то я сам в долгах, то Ульяна должна ветеринару, то ещё кто-то попал в переделку, как Нина, которой собирались уже свет отрезать за неуплату... Я думал, что трубы ещё немного потерпят.

Не стерпели, наконец. Но удивительным образом этот инцидент обернулся к большому добру. Я познакомился с Ириной Константиновной и её правнуком Колей. Честно скажу, раньше я таких Тёмных не встречал и значительно изменил своё мнение о них. Мы с Колей с тех пор умудрились ввязаться в несколько опасных приключений. Но вовсе не развлечения ради! Мы смогли помочь многим людям. А Ирина Константиновна теперь поддерживает Ульяну деньгами и наш кошачий приют почти никогда не уходит в минус.

Я рад, что мне довелось быть с ней знакомым. Она очень хороший человек, пусть жёсткий и порой недобрый. Она ветеран войны и настоящая героиня, с боевыми наградами, снайпер. Ей скоро сто пять лет. И несмотря на это, она согласилась стать опекуншей для братьев Кузнецовых.

Она ведьма огромной силы и блестящий профессионал, при этом — с правильными представлениями о жизни. Лучшей опекунши нельзя было и пожелать.

Но мне всегда тревожно, когда я думаю об этом.

Ирина Константиновна очень, очень пожилая, а у братьев было трудное детство. Их отец в тюрьме, а мать в могиле. Человек, которому они доверяли, совершил чудовищное предательство и преступление. А сами они — Тёмные по рождению и, как говорит Коля, колдуны «международного уровня»... Не знаю, сумеет ли Ирина Константиновна привить им настоящую этику и понимание ответственности перед людьми.

Как бы то ни было, я ей в этом помочь не смогу. Я Светлый, и авторитетом для Тёмных подростков мне не стать...

— Что вас привело, Саша?

— Я хотел бы с вами поговорить, — зелёный глаз Саши странно сверкнул. — Попросить у вас совета. Но вы, кажется, заняты сейчас.

Попросить совета? Любопытно.

— Я просто иду в магазин.

Саша чуть улыбнулся.

— Не совсем.

Нина!

У меня морозец подрал по коже: я вообразил, что Саша способен читать мысли без разрешения, причём у меня, — а мой дар даёт мне определённую защиту от Тёмных сил… В следующий момент я понял, что он просто пару минут наблюдал за мной, будучи птицей. Любой бы заметил мою реакцию на голос Нины.

— Если вы не возражаете, — сказал Саша, — я пойду с вами.

— Конечно.

...Нина пела задорную, с матерком песню — про то, как муж обижал жену, называл её коровой и завёл любовницу, а жена на самом деле перекинулась в корову и забодала их обоих. Кажется, она её сочинила сама.

А не наставляй рога,

Если жопа дорога!

Мы как раз дошли до магазина, возле которого она пела и побиралась.

Раньше Нина знала много песен и пела хорошо, особенно «Тонкую рябину». Но чем больше она пила, тем меньше помнила. И голос становился некрасивым и резким. Может, поэтому она таким голосом чаще пела похабщину.

Выглядела Нина плохо. Она то ли ещё растолстела с нашей последней встречи, то ли отекла. Одета она была в домашнее: кофта поверх засаленного халата. На ногах — резиновые сапоги.

Она покосилась на меня и отвернулась.

— Нина, — сказал я. — Мы же с вами всё решили. Долги выплатили, на работу устроились. А вы опять здесь поёте, и опять выпившая.

— Устроились! — буркнула она. — Устроился он. Сам в своём вонючем подъезде сиди.

Мне удалось устроить её только в консьержки, и то с большим трудом. Мыть полы Нина не хотела и не могла. Ей в самом деле было трудно наклоняться. Но с девятью классами образования и таким... внешним видом вряд ли она могла рассчитывать на лучшее место...

Похоже, она потеряла работу.

На самом деле она гораздо моложе, чем кажется. Она выглядит на очень нездоровые шестьдесят, а ей чуть за сорок. Но она всегда была такой. Мать её родила без отца, постоянно пила и умерла от пьянства, когда Нине было семнадцать.

— Нина, вы понимаете, что я не смогу вам всё время помогать?

— Иди ты со своей помощью!

— Вы потом опять придёте картошки просить. Но сколько же можно, Нина?

— Сергей, — укоризненно сказал чёрный ворон, — зачем вы возитесь с этой зачуханной?

Нина злобно на него зыркнула.

Я покачал головой.

— Саша, полгода назад вы с братьями были такими же зачуханными.

Саша улыбнулся и не ответил.

Я понял, что он и не собирался со мной спорить. Укусил и отошёл — понаблюдать за реакцией.

Мать у Нины была оборотница-лошадь, а сама Нина по дару волшебница. Наверно, в отца. Когда у неё в последний раз получалось волшебство, я не знаю. Возможно, ещё в школе. Волшебницы редко оказываются в таком положении, как она. Оборотни как раз часто… Всё же семья решает.

Иногда не решает.

Саша, который теперь выглядит как принц Уэльский, — сын нищих и необразованных родителей. То, как резко и в одночасье переменилась жизнь братьев, нельзя назвать везением: родителей они потеряли, а родители любили их и заботились, как могли. Но довелось мальчикам взять пару уроков по магии у профессора университета — и судьба их понеслась вскачь, а закончилась скачка опёкой в хорошей семье и элитным лицеем с магическим уклоном.

Я давно подозреваю, что решает на самом деле магия. Доказать не могу, но мысли такие вертятся.

— Я всё-таки иду в магазин, — сказал я.

Когда мы вышли, Нины уже не было.

— Вам помочь? — Саша кивнул на мои пакеты.

— Буду благодарен.

Саша забрал один. Выглядел он с пакетом картошки чуть менее аристократично, сам это заметил и улыбнулся.

— И о чём же вы хотели меня спросить, Саша?

Чёрный ворон поразмыслил.

— Начну издалека. Мы переехали в квартиру Ирины Константиновны и перевелись в школу рядом с домом.

Это было не совсем так. В школе рядом в домом, в районной, работаю я. Но дело, конечно, не во мне. Мальчиков устроили в лицей. Впрочем, он тут тоже недалеко, пешком минут двадцать.

— Само собой. И вы в одном классе, как близнецы.

— Да. У нас есть одноклассница, Таня Семёнова. Она часто болеет. Мы расспрашивали других. Проверили журналы посещаемости. Раньше она почти не болела. Всё выглядит так, словно она начала болеть, когда в классе появились мы. Нам это не понравилось.

— Кто Таня по дару?

— Волшебница, — ответил Саша и зачем-то уточнил: — Светлая.

Он выглядел очень сосредоточенным, как будто взвешивал каждое слово.

Они проверили журналы, надо же... Пришло же в голову!

— Чем она болеет?

— Обычные простуды. Но постоянно с осложнениями. Какие-то воспаления. Конъюнктивит. Незаживающие ссадины.

— Падение иммунитета? Это может быть просто подростковый возраст.

— Это может быть порча, — возразил Саша, — осознанная или нет. Нам не нравится совпадение.

— Таня наверняка много раз была и у врача, и у целителя. У неё ведь есть мама и папа.

— Родители в разводе. Врачи ничего не нашли. Целитель нашёл точку слабости, но не смог идентифицировать. Это может быть что угодно.

— А давно ли был развод?

— Понимаю, — Саша кивнул. — Давно, восемь лет назад. Отец с матерью в ссоре, но Таню оба очень любят.

Я помолчал. Мы прошли перекрёсток.

— А чего вы от меня хотите, Саша? Я не целитель.

— Да, — сказал ворон, — вы клирик. Защитить от зла вы можете, даже не зная, в чём это зло заключается.

Вот как? Ну... в конце концов, это правда. Но всё же удивительно, что об этом подумал Тёмный подросток.

— Мы хотим проверить, — продолжал Саша. — Если дело в нас, мы готовы стерпеть от вас затрещину. Потом мы переведёмся в другой класс. Если дело не в нас, тогда мы хотим выяснить.

Я ответил не сразу. Признаться, я был озадачен.

— А с Ириной Константиновной вы говорили?

— Да. Она сказала, что мы должны разобраться сами, если решили, что это наше дело.

— А зачем вы… то есть почему вы решили, что это ваше дело?

Саша остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Пока наша рабочая гипотеза, — проговорил он медленно, — что причина в нас. Если у нашего присутствия могут быть такие побочные эффекты... это плохо. Нам надо научиться лучше себя контролировать.

— А вы не пробовали, ну, скажем, прогулять пару недель? Для эксперимента.

На лице Саши промелькнула странная гримаса, и вдруг он как-то весь переменился. Другими стали осанка и взгляд. Он словно сделался ниже ростом. У меня мурашки пробежали по коже: я понял, что всё это время воспринимал Сашу как взрослого мужчину. А ведь передо мной был двенадцатилетний мальчик.

— Мы очень много пропускали раньше, — сказал Саша нехотя. — Нас даже собирались зачислить в младший класс. Нам трудно нагонять. И Ирина Константиновна будет недовольна. Пожалуйста, посмотрите. Это ведь не займёт много времени.

— Хорошо, — сказал я, — я помогу.

Мы договорились встретиться в пятницу после уроков. В пятницу я как раз заканчивал раньше. Обычно я на седьмом уроке уходил в лаборантскую при кабинете химии и там в тишине и покое проверял письменные работы, но это безболезненно можно было перенести.

В учительскую я, признаться, вообще не хожу, если только кто-нибудь не зовёт. Меня там всё время отвлекают и куда-то дёргают. А у директрисы от моего вида возникают в голове странные прожекты — например, назначить меня трудовиком у мальчиков, раз уж я мужского пола. Я ничего руками делать не умею! Всё роняю и порчу. Так бывает, и от пола это не зависит.

У братьев вместо седьмого урока были дополнительные занятия по математике, а у Тани — спортивные танцы всё в том же лицее. Они заканчивали одновременно и потом обычно долго стояли и болтали во дворе. На всякий случай Саша прислал мне в мессенджер её фотографию.

Почему-то я ожидал увидеть серую мышку. Оказалось, ничего подобного. Красивая яркая девочка с ослепительной улыбкой. На фото она была ужасно накрашена — так, кажется, принято на танцах.

...На каждой учительской конференции кто-нибудь обязательно задаёт вопрос — честно, не помню ни одной конференции без этого вопроса, — почему Тёмных и Светлых детей не разведут по отдельным школам или хотя бы отдельным классам.

А вот, собственно, для этого.

Чтобы дети могли дружить между собой, не обращая внимания на оттенки. Чтобы научились гасить конфликты в детстве, когда никто ещё не может причинить другому серьёзного вреда. К тому же подавляющее большинство учителей — всё-таки Светлые. И это правильно. Пусть у каждого Тёмного будет в детстве Светлый авторитет... Хотя на самом деле мало кто умеет себя так поставить. Но пусть будет хотя бы один — этого достаточно.

Я закончил урок, отвёл Еву в лаборантскую и передал нашей «химической» Римме Валентиновне, предупредил обеих, что сегодня ухожу и уже не вернусь. Ева — моя ученица, берегиня, вообще-то Ефросинья, но от «Фроси» её так коробит, что это просто видно. У неё неплохие родители, но в однокомнатной квартире пятеро детей, самому младшему полгода, другому — три, и учить уроки дома Ева не может. Иногда она и в лаборантской их не учит, а просто спит на столе. Я предлагал принести ей старый спальный мешок Ульяны, но она застыдилась и отказалась.

Я сдал ключи и неторопливо зашагал к лицею.

Был прекрасный день золотой осени.

В небе летали и кувыркались породистые голуби. Всегда мне хотелось узнать, кто же их разводит и где же здесь голубятня. Я даже Машу спрашивал, нашу ясновидящую. Но ясновидение работает по определённым правилам. Маша ничего не увидела — это значило, что она никогда не видела вблизи человека, что-либо знавшего про голубятню.

Возможно, голубятню построили на крыше высотного дома. Это вообще-то запрещено, выход на крышу должен быть заперт. Но тогда понятно, почему её никто не видел.

А вы знаете, что раньше голубятен было много-много? Разведение голубей считалось хорошим хобби для школьников и взрослых. Я не застал своего деда по матери, он умер до моего рождения, но от него остались книги по голубеводству, затрёпанные, ветхие... Мне в детстве нравилось их листать. Казалось, я пожимаю деду руку сквозь время. Дар свой я унаследовал от него, все остальные в нашем роду были хранителями и волшебниками.

Так, от деда я узнал, что «бойные голуби» — вовсе не «бойцовые», это голуби, которые умеют кувыркаться в полёте. Они громко хлопают крыльями, это и называется «бой».

Бойные голуби в небе испугались чего-то и гурьбой кинулись в сторону: рыжие, белые, пёстрые...

И мысли, которые я столько времени гнал от себя, набросились на меня, как лагерные овчарки.

Что нужно Тёмным мальчикам от Светлой девочки?

Следует ли верить тому, что говорит Саша?

Насколько я понимаю, Саша — главный, самый умный и самый опасный из трёх братьев. Будь они хотя бы лет на пять... на три года старше, стоило бы заподозрить плохое. Но двенадцать лет!

Мне очень трудно было думать о двенадцатилетнем мальчике как о хищнике. Мне не хотелось так думать. У меня всё протестовало внутри. Но я понимал: надо. Не только думать сейчас, но и запомнить на будущее. Возможно, придёт час, когда я должен буду не поверить Саше Кузнецову, колдуну международного класса. Не поверить и не дать использовать себя вслепую…

Осторожничать и подозревать заранее мне было невыносимо тяжело и противно. Во рту появился гнилой привкус. Мысли путались.

Я понимаю, как всё это некрасиво выглядит. Но и вы поймите! Я был свидетелем… преступления, которое братья совершили с попустительства двух других, взрослых Тёмных. И я должен об этом молчать, потому что иначе станет намного хуже. Это не тот случай, когда Светлый считает Тёмного опасным просто потому, что тот Тёмный. У меня есть очень веские причины так считать.

Иногда я думаю, что мы всё-таки два разных биологических вида. Конечно, я солгу, если скажу, что Светлый не может убить человека. Майор Знаменский — образец Светлого. Сами высшие силы подтвердили это, даровав Ивану Петровичу ангельские погоны. Но майор убил на войне десятки человек, и даже не все из них, вероятно, были идейными фашистами — просто солдатами вермахта, выполнявшими приказы... Немало Светлых попали и ещё попадут в тюрьму за превышение самообороны. Я знаю волонтёров, которые помогают таким людям. Но убить в мирное время, без явной опасности, без угрозы беспомощным и слабым, только из соображений мести, пусть справедливой мести... Это для нас действительно невозможно. И те, кто убил из самообороны, получают тяжелейшую психологическую травму на всю жизнь.

Коля сказал, что совершённая месть успокоила братьев. А то, что я называю попустительством, Тёмные называют моральной поддержкой. Благодаря поддержке взрослых братья снова начали доверять людям, и теперь их даже можно воспитывать... так он сказал. Психологию Тёмных я не понимаю, я в ней физически не смогу разобраться, даже если очень захочу. Поэтому приходится верить. Иначе... страшно представить, кем получаюсь я.

Таким же пособником.

И трусом.

Но...

Зона ещё ни одного Тёмного Светлым не сделала. Благодаря усилиям одного очень плохого человека братья были в полушаге от того, чтобы навсегда «уехать» в уголовный мир. И если человека слабого, мало одарённого можно напугать тюрьмой и вынудить жить честно, то колдун международного уровня — это гарантированный вор в законе и опаснейший рецидивист. Именно этого стремились избежать Коля и его друг Виктор, а Виктор — оперуполномоченный и, несомненно, понимал ситуацию ещё лучше. И, похоже, у них всё получилось...

Если поверить Саше Кузнецову.

Если поверить, что три колдуна безо всякой дурной мысли беспокоятся о здоровье одноклассницы.

Лицей находился в точно таком же школьном здании и был обнесён точно такой же оградой из сетки. На этом сходство заканчивалось. Территория лицея была заметно больше, на ней росли цветы и деревья. Окна сверкали чистотой. Даже стены лицея казались ярче, хотя там была типовая облицовка. Может, их тоже моют, когда моют окна?

КПП при лицее построили серьёзный, и охранник не спал на стуле, как наш. Увидев, что я маячу у ворот, охранник вышел и смотрел на меня грозно. Принюхивался. Очень хорошо тренированные оборотни умеют проводить неполное превращение поэтапно. Здесь, похоже, был именно такой случай, и парень умел включать нюх, даже не выпуская клыки...

Подходить к нему я не стал.

У меня в лицее есть знакомая, Галя. Она тоже клирик по дару, в лицее работает завучем. Мы познакомились на конференции. Если что, Галя подтвердит, что я человек безобидный.

...План наш немного не сработал.

Таня вышла из дверей одна и сразу направилась к воротам. Она даже не переоделась после занятий. В танцевальном костюме она выглядела как принцесса. Стройная, подтянутая, с прекрасной осанкой и лёгкой походкой, никаких признаков болезненности или подавленности...

Её забирал из лицея отец. Он ждал её у машины.

Таня пошла в него, он был такой же стройный и спортивный, с тонкими чертами лица. Большая лысина его выглядела нелепо, зато делала его похожим на отца, а не на лощёного красавчика... Возле отцовской машины Таня стала горячо что-то рассказывать и одновременно — распускать туго стянутые волосы. Отец слушал её, улыбаясь.

В это время на крыльце показались мои тройняшки.

Отец Тани уже сел за руль и открыл противоположную дверь для дочери. Таня увидела братьев Кузнецовых и прощально помахала им рукой. Видимо, планы её изменились. Что ж, сегодня не получится, придётся приходить ещё раз...

Кто-то из братьев рванулся вперёд первым, остальные за ним, и...

Сумасшедшие!

Они превратились в воронов прямо на школьном дворе. Бросили рюкзаки и взмыли в воздух. И не то чтобы это запрещали правила, или это выглядело необычно, лицей с уклоном, готов спорить, что Кузнецовы даже не единственные полиморфы среди учеников... просто мы договаривались, что я прикрою Таню.

Если Саша прав в своих подозрениях, то я, закрывая Таню, ударю по ним.

Они могут упасть и расшибиться.

Счёт шёл на секунды. Три чёрных ворона уже были над оградой. Я застыл в нерешительности, но мы договаривались... Что ж! Если упадут — пусть будет им уроком. Не стоит быть такими самоуверенными.

Таня села в машину. Отец завёл мотор.

Вороны легко проскользнули над моей головой и расселись на ветвях тополя.

А машина стояла с работающим мотором и не двигалась с места.

Жуткое подозрение ударило меня.

Саша сказал, что целители нашли точку слабости, значит, причина у Таниных болезней есть. Это её отец?! Я читал и слышал достаточно страшных историй об отцах. Обычные Светлые — не ангелы. Даже самый чистый Светлый родитель способен упрёками и требованиями довести ребёнка до нервного срыва (с самыми чистыми-то это как раз случается чаще). Но Таня выглядела такой цветущей. Она совсем не боялась отца.

Я шагнул к машине.

— Извините...

Он сидел за рулём, горбясь, уронив голову и плечи, словно от сильной усталости...

В следующий миг я различил у него в руках смартфон с открытым мессенджером. Он что-то быстро печатал и не заметил меня.

***

Коля похож на собаку хаски.

У него такие же глаза, светлые-светлые и всегда чуть-чуть сердитые. Ну... или не всегда, а только если я говорю какую-нибудь чепуху, с его точки зрения.

— Серёга, — сказал он, — ты сбрендил?

— Коля, — сказал я, — это совершенно точно. Я просил Марью, она перепроверила с меня и со всех трёх Кузнецовых по отдельности. Ты знаешь, что Марья — очень хорошая ясновидящая. Она вам с Виктором помогала.

— Ты не поэтому сбрендил. Отец девчонки кто по дару?

— Волшебник.

— Сама девчонка кто?

— Волшебница.

— Ну и?

— Что «и»?

Коля досадливо выдохнул.

— Не будет Тёмный, — сказал он раздельно и доходчиво, как детсадовцу, — защищать одного Светлого от другого Светлого. Если только по должности не положено. Так не бывает. Это бред.

Я взялся за голову.

— Я не прошу помощи. Только информации.

— А информация что, не помощь?

Будь у меня вторая голова, я бы и за неё взялся.

— Коля, ну не надо, пожалуйста...

— А я и не буду.

— Коля, пожалуйста, просто свяжи меня с Виктором. Он полицейский, он поймёт. По должности.

— Поймёт что?

Это я уже несколько раз объяснить пытался.

Когда одна из твоих лучших подруг — ясновидящая, некоторые вещи становятся проще. К несчастью, не все... И я, и мальчишки видели Таню и её отца вблизи. Мальчишки к тому же несколько раз с ним здоровались, обменялись парой фраз про школу; кажется, мелочи, но для ясновидения такие мелочи принципиально важны. Маша проверила, действительно ли Танина точка слабости связана с её отцом — ответ стопроцентный, «да». Я выпроводил Кузнецовых домой, убедился, что они ушли и не подслушают, и попросил Машу проверить, как отец обращается с Таней. Может, сделал ей больно, довёл до слёз?

Ответ стопроцентный, «нет».

От сердца у меня отлегло. Но что тогда могло быть причиной? Было бы понятно, если бы родители Тани развелись недавно и Таня страдала из-за этого. Но они развелись, когда ей было четыре, а проблемы начались пару месяцев назад. Может, недавно они поссорились ещё раз? Может, у отца появилась новая женщина и из-за этого всё изменилось?

Я немного побегал кругами и написал одновременно Саше и Гале-завучу.

«Они вообще не разговаривают много лет, — ответил Саша. — Только про то, когда Таня уезжает к отцу и про разрешение на выезд за границу».

«Серёжа, осторожней, — ответила Галя. — Я как-то прикрыла Таню, когда она плохо себя чувствовала. Я потом полтора дня лежала с давлением».

Сказать, что я забежал на потолок, значит ничего не сказать.

Мой дар... как бы это сказать... он не очень крупный, но очень жёсткий. Как щит. Меня трудно пробить. Но я из-за этого и чувствую гораздо меньше. Как тогда, в той истории с упырицей — я не понял даже, что Лариса Петровна уже умерла, и поэтому Коле пришлось рисковать жизнью в бою...

«Галя, ты кому-нибудь сообщила?!»

«Директору, школьной медсестре, мужу и своему врачу. Директор обещал подумать, а медсестра меня считает истеричкой. Серёжа, я не могу доказать, что тут есть какая-то связь. Могу только повторить опыт. Но боюсь. Знаешь, как страшно, когда давление не сбивается лекарствами?»

«Галя, прости. Будь осторожна. Ты можешь рассказать о Таниной семье?»

«Серёжа, такие вещи запрещены, ты сам прекрасно это знаешь».

«Да, прости ещё раз».

«Приходи как-нибудь на чай».

— Целитель, — сказал Коля, — который нашёл эту вашу грёбаную точку, что, не обращался к ясновидящему? Раз сам не смог понять? Что-то ты мутишь. Там же в той же самой клинике в соседнем кабинете должен был сидеть ясновидящий.

— Ай!

— Что?

— Это не я мучу, — сказал я виновато. — Но я правда забыл спросить.

Коля посмотрел на меня мрачно.

— Ну так выясняй, — сказал он через губу.

— Ты нам поможешь?

Коля закатил глаза и не ответил.

«Сергей, здравствуйте. Вы что-нибудь узнали?»

«Саша, мы ведь поняли, что это не вы. Вы можете успокоиться».

«Таня подвернула ногу на танцах. Очень сильно. Может, она вообще больше не будет танцевать. Она сидит дома и плачет. Мы ей торт приносили».

Я выругался и положил телефон на стол.

Понятия не имею, чего хотят братья. И это неважно. Есть ребёнок, которому плохо. И становится всё хуже. Пусть это чужие мне люди и я с ними даже не здоровался ни разу, но я клирик. Мы... Понимаете, мир с нами разговаривает. Иногда мир приходит и просит. Люди часто говорят о карме, о высшей справедливости, которая осуществляется через чудесные совпадения. Часть этой справедливости обеспечивают эринии-мстительницы. Другую часть — мы.

Я позвонил Гале.

Два часа спустя я сидел в её тихой квартирке и пил чай. Меня окружало немыслимое количество белых кружевных салфеток. Галя плетёт кружева, когда переживает и тревожится, а тревожится она постоянно, если не за школьников, так за мужа, который врач скорой.

Муж был на дежурстве.

Выглядит Галя всегда очень спокойной. Как буддийская монахиня. Голос у неё ровный и монотонный. Мне стоило труда сосредоточиться на её словах.

— Неприятно, что теперь требуют столько узнавать о семьях учеников, — сказала она. — Требуют лезть к людям в частную жизнь. Но что поделать. Важно знать, если есть какое-то неблагополучие. Лицей на особом счету.

— Да, — зачем-то сказал я.

— Было распоряжение. Чтобы дети сделали презентацию про свои семьи. А там то развод, то отец погиб, то отца не было, то семья приёмная. И всё это предполагалось рассказывать на выступлении перед классом. Не знаю. Я спустила на тормозах.

На Галином языке это значило, что она замяла дело и сделала вид, что забыла. Хорошо, что наша школа не на особом счету. Нам такого распоряжения не присылали. Или наша директриса тоже «спустила на тормозах»? Неблагополучных у нас больше...

Галя вздохнула и потрогала пальцем незаконченное кружево.

— Значит, Серёжа... я посмотрела, что у меня есть.

— Да.

— Танин отец — бизнесмен, у него своё дело. Что-то про запчасти, я в этом ничего не понимаю. Но... похоже, что дела идут плохо.

Я покусал губу.

— Похоже?

— Он поменял машину. Новую на старую. Обычно за школу платит он. В последний раз заплатила мать. Один раз Таня приходила рисовать в субботу. Она рисованием не занимается и не ходит на субботние кружки. В субботу она с отцом. Она пришла из любопытства попробовать. Отец уехал в это время куда-то далеко, закрывать магазин.

— Вот как.

Выходит, всё просто?

Никто не сделал ничего дурного. Тане двенадцать, с ней уже можно разговаривать как со взрослой... хотя, возможно, и не стоит. Она спросила отца, что случилось. Человеку, у которого прогорает бизнес, не до общения с ребёнком. Не подумав, он честно ответил на вопрос. У нас в школе был инцидент в позапрошлом году, не в моих классах. Мальчик-целитель надорвался, пытаясь исцелить свою маму. Скачал в интернете вузовский справочник и взял оттуда заклинание, которое и студентам-то дают с осторожностью... Девочка Таня могла просто тревожиться за папу. Волшебница Таня могла сделать глупость.

Что-то не давало мне успокоиться на этом.

Что она делает, если со временем ей становится хуже?

Становится ли?

Или это только совпадение?

Если она доверяет братьям, могла ли она рассказать им что-то?

Ах, если бы Коля подключился! Детектив из меня никудышный...

— Что скажешь, Серёжа? — Галя подняла глаза на меня.

Я потёр лоб. Начиналась головная боль.

— Галя, если тебе действительно стало плохо оттого, что ты попыталась её прикрыть... Что могло быть причиной? Ты что-нибудь почувствовала? Понимаю, это очень неприятно вспоминать... но может быть, что-то?

Галя подумала. Взяла своё кружево, сжала в пальцах.

— Насквозь.

— Что?

— Было чувство... что уходит насквозь. Не останавливается в Тане. Или рядом с ней. Уходит дальше. Не знаю, куда.

На неё жалко было смотреть. И страшно. Самообладание изменило ей, она побледнела и пальцы у неё дрожали.

— Ты поможешь, Серёжа?

— Галя, если нужно закрыть тебя саму, ты скажи.

— Меня... нет, меня не надо. Но я больше не буду закрывать Таню. Прости.

— Что ты. Тебе не за что извиняться. Ты очень помогла. Спасибо.

— Ты поможешь? Мне будет гораздо спокойней, если я буду знать.

— Я помогу. И я знаю людей, которые действительно смогут с этим разобраться. Я... буду действовать. Обещаю.

— Спасибо.

Как хорошо, что я спросил, а она предупредила!

Я хотел сделать самую простую и логичную вещь: привести Машу к Тане, чтобы ясновидящая прямо с неё всё считала. Но если клирика пробивает насквозь, ясновидящую пробьёт тоже! А закрыть её прямо во время видения я бы не смог. Тут уж либо видеть, либо закрывать. Если бы мне пришлось после этого увозить Машу в больницу, я бы себе не простил.

Судя по всему... это что-то серьёзное. Очень серьёзное. По части даже не Ирины Константиновны, а Колиного шефа... как вспомню, мороз по коже.

«Я, кажется, понимаю, почему Таню не водили к ясновидящему».

В этот раз Саша написал «я», не «мы».

«Почему?»

«Её в ту клинику возил отец».

Так.

«Саша, пожалуйста, расскажите мне всё про ваши рабочие гипотезы. Текущие».

Некоторое время мессенджер молчал и даже не показывал, что собеседник печатает.

«У нас нет гипотез, — ответил наконец Саша. — Мы видели, что случилось после вашего вмешательства. Считаем доказанным, что виноват отец. Если он не повёл Таню к ясновидящему, значит, он сам знает, в чём дело. Дальше пока ничего».

«Ничего? Саша, действительно ничего?»

«Ну, Таня знает, что у него проблемы. С кредитами».

У меня было ясное чувство, что чёрный ворон чего-то недоговаривает.

«Таня сильно переживает за отца?»

«Да».

«А не могла она сама себе повредить?»

«Это не к нам вопрос».

Да, Саша прав.

«И всё-таки, Саша, зачем вам вся эта история?»

В ответ Саша прислал смайлик. И через несколько секунд дописал: «Нам интересно».

«Ну Серёж! — написала мне Маша. — Ты, кажется, вообще не слушаешь, что я рассказываю. Я же много раз говорила, что психосоматические самоповреждения и прочую аутоагрессию увидеть очень легко. Очень. Это одна из тех вещей, которые от ясновидения скрыть невозможно, ни техниками, ни чарами, ни даже твоим щитом».

«Ай! Маша, прости, в голове всё перемешалось».

«Это заметно. Ты осторожней там, знаю я тебя».

«Значит, в случае Тани есть внешняя опасность? Дело не в психосоматике?»

«Ещё раз повторяю: да, стопроцентно».

«Спасибо».

Я убрал телефон. В следующую минуту в прихожей послышались знакомые шаги — не столько тяжёлые, сколько веские.

Я был в гостях у Ирины Константиновны. Она как раз вышла к дверям забрать заказ — курьер привёз продукты. Поэтому я и влез в телефон.

Братья Кузнецовы сидели напротив меня на диване, как три ворона на жёрдочке, и смотрели спокойными птичьими глазами.

Я долго ломал голову, пытаясь понять, что мог сотворить Танин отец и во что он мог ввязаться. Я решил, что должен разобраться сам. В конце концов, я Светлый, как и он, я могу его понять... теоретически. Я не понимал. Что там могло случиться? Что за внешняя опасность? Шантаж? Кредиторы, коллекторы требуют денег? Но Тане-то не угрожают, Таня уже пострадала! Порча подобного рода — уголовное дело. Не представляю себе Светлого, который не пошёл бы в полицию и в суд... Но если это порча, то что же это должна быть за порча такая, которая пробивает насквозь клирика и доводит до болезни?

И я отправился за советом к ведьме.

...В комнату ввалился Коля.

— Так, пацаны! — скомандовал он, даже не поздоровавшись. — Колитесь, что вы успели натворить.

— Что? — уточнил кто-то из троих.

— Давайте, давайте, без «что».

Близнецы поморщились одновременно и так одинаково, что в других обстоятельствах это могло бы насмешить. Потом Паша и Лёша с двух сторон посмотрели на Сашу, который сидел в центре.

— Мы рассматривали возможность напугать и допросить, – сообщил Саша. — Но мы всё ещё на учёте в детской комнате. И Ирина Константиновна была бы очень недовольна.

— Факт! — отозвалась та из коридора.

Вот оно что. Я это прямо чуял, почти как ясновидящий. Они думали о том, чтобы загнать человека и допросить его.

— Я вылетал следить, — сказал Паша. — Он ездил из банка в банк. Но мы и так знаем, что проблема с деньгами. Нет смысла тратить время.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

— Точно?

— Точно.

Коля издал звук, похожий на короткий рык, и сел. Пришла Ирина Константиновна и остановилась в дверях.

— Итак, — сказал Коля. Я понял, что он обращается ко мне, хотя на меня он не смотрел — смотрел прямо перед собой. — Доказательств нет.

— Есть свидетельница. Завуч в лицее.

— У неё гипертония, так?

— Да...

— Приступ гипертонии у гипертоника ничего не доказывает. Заявление даже чисто теоретически могут взять только у матери девочки. Но не возьмут. Ты представляешь, сколько психов считает, что на них навели порчу? По статистике из всех несчастных случаев порчей вызвано знаешь сколько? Доля процента. А тут даже несчастных случаев не было.

— Уже есть. Один.

Коля покосился на меня и покачал головой.

— Не возьмут.

Я начал догадываться.

— Коля, к чему ты клонишь?

— Есть два варианта. Либо следить за ним и пытаться что-то понять по его контактам и перемещениям. Либо просто встретиться и задать вопрос.

— «Напугать и допросить»?

— Зачем пугать? — сказал Коля и как-то очень нехорошо ухмыльнулся. — Он уже пуганый.

— Подождите, — сказал я. — Ирина Константиновна, вы можете что-то прояснить про этот случай? Вы когда-нибудь с таким сталкивались? Потому что я ничего не понимаю...

— Серёженька, а что тут понимать? — удивилась она. — Не сам же он на дочь порчу наводил. Где-то за ним есть настоящий преступник. И он — кстати, зовут-то его как, кто-нибудь знает?..

Я напряг память.

— Семёнов... кажется, Геннадий Андреевич... или Алексеевич...

— И ваш гражданин Семёнов довольно много об этом преступнике знает, даже если не знаком с ним лично.

— Ирина Константиновна... можно вопрос не очень деликатный?

Она приподняла брови, потом тихо засмеялась и села в кресло рядом со мной.

— Ну что за глупости.

— Вы же ведьма. Вы разбираетесь в порче.

— Есть немного.

— Что это за странная порча? С чувством «насквозь», с рикошетом в посторонних людей. И со временем она не ослабевает, а наоборот. Порча же так не работает... ну, насколько я могу судить.

Ирина Константиновна вздохнула.

— Видишь ли, Серёжа, ответ у меня есть, но он вам ничем не поможет. Всё равно придётся ловить человека, который в это вляпался, и расспрашивать его.

Я встрепенулся.

— Но ответ есть?

Она кивнула. И не заставила спрашивать дважды.

— Это порча «от идеи».

— Как?

— Обычная порча наводится от человека — от самого колдуна или от заказчика. Но мне в молодости приходилось иметь дело с порчей от агрессивной идеи. Это было очень давно. И я не представляю, откуда может взяться подобная агрессивная идея сейчас. И что это за идея. Нацисты, конечно, и сейчас есть, но чтобы наводить порчу от нацистских идей, нужен был Рейх с армиями. Большая немагическая сила.

Нацисты?

Я окончательно перестал что-либо понимать.

— Дело ясное, — заключил Коля, — что дело Тёмное. Серёга, поедешь с нами?

— С вами? — переспросил я и догадался: — С Виктором?

— Он всё-таки Светлый, этот ваш гражданин Семёнов с нацистской идеей. Будет правильно, если ты поприсутствуешь.

Я развёл руками.

— Куда же деваться.

Ночь выдалась жуткая, словно по заказу — ледяная, с грозой и шквальным ветром. Невдалеке гудел испорченный фонарь: то гас, то зажигался снова. В машине Коли было тепло и тихо, Коля включил свет. Я сидел как на иголках.

Правильно ли я поступаю?

Правильно ли, что я довёл до этого?

Нет, не «оно само». И не братья Кузнецовы, которые выглядят такими голливудскими демоническими подростками. Нет. Довёл я. Я согласился помочь, я стал допытываться, я вплёл в эту историю множество людей. Что, если я всё перепутал и неправильно понял? Вообразил, что мир меня просит. Что я обязан защитить ребёнка... А если нет никакой порчи, только нервная впечатлительность Гали и случайные совпадения? Сколько психов считает, что их сглазили?

— А-а, вот он приехал, — сказал Виктор уверенно.

Где-то неподалёку мигнули фары. Мне машины в темноте казались одинаковыми, и я гадал, как Виктор опознал марку.

— Ну пошли, — ответил Коля и хлопнул дверью.

Лил дождь. Совсем близко, над крышами высоток сверкнула огромная молния и сразу прогрохотал гром. Я вздрогнул. В происходящем было что-то отвратительно киношное. Поздний вечер. Гроза. Тьма, которую не могут разогнать фонари...

Человек в сером пиджаке вышел из машины, запер её и, горбясь под дождём, побежал к подъезду. Двое высоких, плечистых парней в кожаных куртках перехватили его на полпути. Он остановился, отшатнулся. Двое о чём-то заговорили с ним. Он слушал, слушал, потом понуро кивнул. Дождь хлестал его по плечам и словно бы не решался коснуться тех, в куртках. Дальше Виктор показал удостоверение. Человек в пиджаке кивнул снова.

Они не вели его и не подгоняли, он сам пошёл за ними. Коля открыл заднюю дверь и «гражданин Семёнов» сел рядом со мной. С него лилась вода. На лысине блестели капли. Он выглядел очень уставшим, измотанным. Углы его губ часто подёргивались: не то тик, не то навязчивые движения из-за тревоги. Заметно было, как он готовится говорить.

Рассказать всё.

Коля был прав? И он уже «пуганый»?

Театральная атмосфера этой ночи так повлияла на меня, я был до такой степени полон предубеждений, что не сразу заметил очевидное.

Да ведь он рад!

Он рад, что за ним наконец пришли. Он давно этого ждал. Он надеялся на это.

— Серёга, — окликнул Коля.

Коля улыбался, и Виктор, как я заметил неожиданно для себя, скупо улыбался тоже. Они-то, в отличие от меня, ничего себе не нафантазировали. Мне стало стыдно.

— Ну, кто говорить-то будет? — поинтересовался Виктор.

Я замялся.

— Геннадий... простите, не знаю, как по отчеству...

— Антонович, — так же неловко ответил он, достал платок и вытер лысину.

— Да ну вас, — сказал Коля. — Короче, дядя Гена, это Серёга, он клирик, так что ты ничего не бойся. Мы не со злом. Ребёнка выручить надо, Танюху твою. Подумай, соберись и рассказывай, с кем ты связался и кому ты должен.

Геннадий помолчал.

— Богу.

— Которому?

— Богу-покровителю малого бизнеса.

История Геннадия Антоновича была, с одной стороны, нехитрой, а с другой — до того набитой экономическими и банковскими терминами, что я очень скоро в ней запутался. В общих чертах, как я понял, человек увяз в кредитах. Если бы его бизнес просто не ладился, он закрыл бы невыгодное дело и в разумные сроки рассчитался с долгами. Но он то проваливался в глубокий минус, то вдруг зарабатывал безумные деньги. На эту чехарду он подсел, как игроманы подсаживаются на рулетку. Он не мог остановиться. Он искал всё новые способы вытащить свою фирму из ямы — и время от времени действительно вытаскивал... а потом проваливался снова. Сумма его долгов далеко перекрыла стоимость всего его имущества, и выплатить их он мог теперь только одним способом — выйдя на постоянную и хорошую прибыль.

Так я понял.

В определённый момент Геннадий Антонович начал искать нефинансовые способы добиться прибыли. Нашёлся знакомый, который связал его с представителями культа. «Я посчитал, что это выход», — признался Геннадий Антонович. И действительно, обряды и жертвования помогли делу. Появились новые крупные клиенты, в фирму устроился отличный менеджер по продажам, продажи пошли... Но и культ требовал всё больше.

— А тут поставим на паузу, — велел Виктор.

Мы с Колей вопросительно на него посмотрели. Геннадий Антонович тяжело перевёл дух. Его губы ещё шевелились, будто ему сложно было прерваться на середине исповеди.

— Вас обманули, — коротко сказал Виктор.

Геннадий Антонович заморгал, потом плотно зажмурился и потёр веки.

— Да, — ответил он, — у меня было такое подозрение. Но в каком плане обманули?

— Настоящие боги-покровители сфер деятельности, — объяснил Виктор, — принимают только одну жертву. Догадываетесь, какую?

Геннадий Антонович долго молчал.

— Ж-жизнь, — предположил он, заикнувшись.

Виктор усмехнулся.

— Нет. Тяжёлый труд.

— П-понятно...

— Дайте угадаю. Культ просил вас не афишировать.

— Д-да.

— Вы связались с какой-то злобной хренью. Давайте дальше.

Дальше, впрочем, ничего нового не было. Когда сумма кредитов достигла критической, а среди кредиторов оказались по-настоящему опасные люди и организации, в уплату за спасение от долгов и врагов божество потребовало отдать «самое дорогое».

Самым дорогим для Геннадия Антоновича на тот момент был его бизнес. Но о нём речь не шла. Поддержка и защита бизнеса были самой сутью божества. Так утверждал культ. Требовало божество что-то другое.

Геннадий Антонович очень любил свою единственную дочь Таню.

Это было невыносимо трудное решение. Но ведь именно невыносимо трудного от него и хотели... Да и выхода у него уже не оставалось. Он много задолжал. Его уже вызывали на «задушевные» разговоры. Угрожали ему. Угрожали, что пострадают его родные. А божество было куда снисходительнее и действовало мягче. Оно забирало своё не сразу целиком, а постепенно, часть за частью, не очень быстро, оно никуда не торопилось и у Геннадия Антоновича ещё было время, чтобы поправить дела и выплатить долги деньгами, а не чем-то другим... Он только пытался выиграть время. Выгадать немного времени.

Он договорил и сгорбился, обхватив колени.

Стало очень ясно, что он, Светлый, догадывался, что имеет дело со «злобной хренью», но гнал от себя эти мысли. Самообман для нас очень характерен...

— Виктор, — сказал я. — Вы понимаете, кто это... что это такое?

— Я догадываюсь.

— Коля?

— Что — «Коля»? — проворчал тот и повернулся, закинув локоть на спинку кресла. — Значит, так, дядя Гена. Обрывай с ним все связи. Говори что угодно. Завтра же. Будут угрожать. Неважно. На месте он тебя не прикончит, а на всё остальное плевать.

Геннадия Антоновича затрясло. У него зубы застучали.

— Ч-ч-что это такое?

— Завтра мы его выносить точно не пойдём, — буркнул Коля. — Подготовиться надо. Может, ещё и не меня пошлют. Сам-то я по мертвякам... Раз в жизни не очкуй, дядя Гена! Если не разорвёшь сделку, он тебя за собой потащит. Тебе тогда небо с овчинку покажется.

— Кто? Кто?!

— Демон.

Нацисты, как и следовало ожидать, были здесь совершенно ни при чём.

Виктор отправился к себе домой, а Коля поехал к Ирине Константиновне и заодно подбросил меня. Живём-то мы с нею в одном подъезде... По пути Коля много ругался и что-то неразборчиво бормотал. Я не выдержал и спросил:

— Коля, как это получилось? И что это за демон — сейчас, да ещё в городе и... с легендой прикрытия.

— Хреново получилось. И самое хреновое, что это не совсем демон. У него не легенда, у него реальная функциональность. И из-за этого... Надеюсь, шеф знает, что с ним делать. Или знает людей, которые знают. Но... — Коля выругался с какой-то нутряной злобой и замолчал.

— Но что?

— Люди, которые знают, могут быть с ним же связаны.

— Зачем им это?

Коля хмыкнул.

— А много ты знаешь людей, которые готовы жертвовать тяжёлым трудом?

— Вообще-то много. Но они не жертвуют. Они просто работают.

— Ну да. Ты же Светлый у нас.

— Клирик, — сказал я. — Коля, я могу помочь? Тогда, под Смоленском, вроде бы получилось.

— Здесь другая история. Проблема в том, что это действительно не совсем демон. Теперь.

— Ничего не понимаю. Можешь объяснить?

...Если понадобился зачем-то демон, можно усмирить уже существующего — или родить нового.

По многим причинам новый удобнее. Старые «природные» демоны явились от сил морей, гор, лесов, болот — всех мест, где когда-то погибали люди. Они тяжелы на подъём и ленивы, многого в современной жизни не понимают, часто боятся больших городов и для горожан безопасны. Старые «рождённые» демоны — неадекватны и плохо поддаются дрессировке. Поэтому чёртово колесо работает без остановок. Экзорцисты гибнут в сражениях со старыми демонами. А кто-нибудь в это время вынашивает идею родить свежего.

Это очень затратно. Это требует крови. Но молодой демон сможет, например, работать с высокими технологиями, а ведь это так удобно...

При сенаторе Маккарти в США рожали для борьбы с коммунистами демонов от сил мирового капитала. Несколько таких во время перестройки оказались в СССР. Когда Советского Союза не стало, у них не осталось врагов.

Только друзья.

Это были молодые демоны с ясным разумом. Оказавшись в атмосфере «дикого капитализма», некоторое время они просто блаженствовали. Но они быстро разобрались в ситуации, обернули её к своей максимальной выгоде и занялись делом: нашли почитателей, создали культы и объявили себя покровителями бизнеса...

— И понимаешь, в чём подлость, — сказал Коля, — это не ложь. Они действительно в этом разбираются. Действительно способны помогать. И помогают! — он ударил рукой по рулю. — А что требуют платы, так ведь всё добровольно и без обмана. Поэтому их очень трудно изгнать. Или даже невозможно...

Я задумался. Коля тем временем припарковал машину, продолжая вполголоса честить демонов и их поклонников.

— Коля, — сказал я. — Там, под Смоленском... Твой шеф упомянул экзорцистов именем пролетарского Интернационала. Он пошутил или они правда были?

***

— Ира, я старый хрыч! — говорил он. — Я старый хрыч, Ира!

— Володька, дети! Дети, Володька!

Ирина Константиновна прогуливалась в сквере у дома под ручку с седым джентльменом в удивительно старомодной соломенной шляпе. Вроде такие называются «канотье». Шляпа выглядела особенно неуместной, потому что день был пасмурный и холодный. Плотные тучи стояли низко и сумерки, казалось, не рассеивались. В руках у джентльмена была палочка, но он на неё ни разу не опёрся — играл ею и едва не жонглировал.

— И кому ты говоришь, что ты старый, Володька! — ворчала Ирина Константиновна. — Я тебя старше на сколько лет?

— На тридцать пять.

— Тридцать четыре!

— Да, это принципиальная разница. — Джентльмен ловко нагнулся, подобрал с обочины алый кленовый лист и снял шляпу, пристраивая его за ленту. Волосы у него были белые-белые, как снег.

— А вот и наш друг Серёжа, — сказала Ирина Константиновна и поманила меня ближе.

Я подошёл.

— Здравствуйте. Владимир?..

— Владлен, — поправил джентльмен. — Владлен Максимович, — и надел шляпу с кленовым листом.

— Коля вчера в ночь экстренным рейсом улетел в Мурманск, — сказала Ирина Константиновна и нахмурилась. — Что-то там стряслось, мурманские запросили поддержку. Вернётся — расскажет. А я откопала свою телефонную книгу. Есть ещё польза от старой ведьмы!

— Я уж думал, мы совсем потерялись, — с улыбкой сказал Владлен.

— В одном районе живём.

— Так ведь на улицу редко выходим. Годы.

— Годы... — пробурчала Ирина Константиновна. — Книжке-то телефонной почти пятьдесят лет, а номер я карандашом записывала. Стёрся совсем. Я воды в тарелку налила, стала в воду глядеть. Ничего, выглядела.

— Что ж, — сказал Владлен Максимович куртуазно, — я очень рад возобновлению знакомства.

Я улыбнулся.

— Очень приятно. Ну, я пойду?..

Я думал в это время, что Коля на большой военно-магической операции где-то под Мурманском, и шеф его наверняка там же. Они заняты. Они сражаются. Не стоит им ни звонить, ни писать. Придётся ждать, пока они вернутся и немного отдохнут. Судьба Тани и её отца тревожила меня. Я не знал, как работает демон-финансист. Если я правильно понял слова Коли, то он не убийца, в смысле, он не убивает лично, хотя вызвать несчастный случай может. Насколько велика опасность? До сих пор мы щадили чувства Таниной матери и ни о чём ей не сообщили. Может быть, я должен действовать. Найти её — с помощью Гали это просто. Связаться с ней. Наверно, лучшее, что я могу сделать сейчас — это быть рядом с Таней и закрывать её. Меня не пробьют. Во всяком случае, на это потребуется больше, чем несколько дней до возвращения Коли...

Поглощённый мыслями, я не расслышал последних слов Ирины Константиновны. Ей пришлось окликнуть меня. Владлен Максимович улыбался.

— Извините? — спохватился я.

— Так вот, — повторила Ирина Константиновна. — Позволь представить тебе, Серёжа, Льенсо.

Владлен Максимович приподнял свою шляпу и слегка поклонился.

— Льенсо? — недоумённо переспросил я. — Э... очень приятно. Это фамилия?

— Это значит «советский» на вьетнамском языке. Так нас называли.

Я начал догадываться.

— Вы... военный советник? Вы были во Вьетнаме?

— Да.

— И вы... экзорцист?

— Сокращая процесс дальнейших догадок, — сказал Льенсо с тихим смехом, — да, я экзорцист именем пролетарского Интернационала.

Невероятно.

Я смотрел на Льенсо и глупо хлопал глазами. Даже голова закружилась. Конечно, именно Владленом он должен был оказаться...

— Возможно, последний из них, — сказала Ирина Константиновна.

— Не надо пафоса, — возразил Льенсо. — В Китае таких, как я, десятки тысяч. Да и на Кубе сохранились.

— Что-то я сомневаюсь, что их... гм... можно выписать из-за границы.

— Тогда, вероятно, действительно последний.

Оба старика посмотрели на меня. Ирина Константиновна улыбнулась. Ясные зелёные глаза Льенсо сверкнули, почему-то напомнив мне Сашу Кузнецова.

— Я сам удивился совпадению, — сказал Льенсо. — Но потом вспомнил. Были у нас в части офицеры, коммунисты, которые работали как раз на подобные совпадения. И если вы тоже ком... а, как же это теперь называется?

— Клирик, — сказал я и почему-то пожалел, что не могу назвать себя коммунистом. Нелепость... Но голос Льенсо потеплел, когда он вспомнил о своих соратниках. Они были хорошими людьми.

— Да, — сказал он. — Некоторые из них, ещё старой школы, умели делать невероятные вещи.

— Мне бы очень хотелось услышать о них. Если они не засекречены.

Льенсо засмеялся.

— Может быть, — сказал он дружелюбно, — когда-нибудь. Но сейчас у нас есть дело.

— Надо подождать Колю, — сказала Ирина Константиновна. — И его босса. Сами они против такой твари выступить не могут, но у них же есть демонологи в частях. Эх, жаль, вот уж чьих контактов у меня нет, так нет.

— Это потому что дисциплина появилась поздно, — пояснил Льенсо. — Даже в моё время приходилось по крупице собирать знания. Зарубежные статьи из секретных журналов под прикрытием доставали. А всё тот проклятый процесс!

Я ничего не знал о процессе.

— Сразу после генетики, — сказала Ирина Константиновна. — Закрыли демонологию. Потому что идейный коммунист неуязвим для демонов.

— Самое обидное, что в какой-то момент это было правдой, — добавил Льенсо. — Но прогресс неостановим. Да, Ира, что-то мы заболтались. Вы мне скажите, его уже выследили? Нашего иностранного специалиста.

— Ещё нет, — сказал я, — но есть контакты его высших жрецов.

Льенсо покачал головой и покачал своей тростью.

— Это не контакты, — он выглядел разочарованным. — Сейчас они могут общаться по интернету, анонимно.

— У меня есть друг, Маша, — поторопился я, — она ясновидящая. Человек, который пострадал от демона, общался с этими жрецами лично. Она может прочитать с него...

— Девочка Тёмная ясновидящая?

— Нет.

Льенсо вскинулся.

— Что вы! — сказал он. — Ни в коем случае не трогайте её. Это для неё очень опасно.

Я напрягся.

— А для Тёмных ясновидящих не опасно?

— Для всех опасно, — сказал Льенсо назидательно. — Но Тёмному грозит пара часов недомогания, а Светлый может и на скорой уехать.

— У Коли в части есть другая ясновидящая Маша, — вспомнил я. — Она как раз из Тёмных. Наверно, он сможет попросить её?

— Я же говорила, что надо подождать Колю, — заключила Ирина Константиновна. — Слушайте старую ведьму.

Я потом ещё полвечера переживал, что впутал в это мою Машу. Как же повезло, что Галя меня предупредила! Маша добрый человек, ей всех жалко, она обязательно постаралась бы нам помочь. И поехала бы с мигалками в реанимацию... а она туда уже однажды так ездила. Полиорганная недостаточность — страшная вещь. И профессиональное заболевание ясновидящих.

Так, всё. Этого не случилось.

Коля вернулся раньше, чем мы ожидали, и вернулся, к счастью, совсем не замученный, даже наоборот. Он летал не в Мурманск, а куда-то в окрестности озера Имандра, где Мончегорск и Оленегорск. Садились на военный аэродром. Кого они там упокаивали и почему мертвецы встали, он рассказывать не стал... или не стал рассказывать при мне. При мне он больше рассказывал, какая там потрясающая природа. И как техномаг Боря познакомился со своей женой, Тёмной ясновидящей Машей. Работали они вместе, какие-то мудрёные операции проворачивали в даркнете...

Я думал, что никогда не видел экзорцизма.

Однажды, в лесах под Смоленском я видел что-то очень на него похожее. Иван Знаменский вернулся тогда, чтобы покончить с врагом. Но майор Знаменский не был экзорцистом, а в тот момент не был даже и человеком: ангельские погоны даровал ему небесный командующий...

Экзорцизма я никогда не видел.

Кино не считается. В кино всё совсем не так. К тому же настолько экзотическая специализация, как у Льенсо... Я и не представлял, как это должно выглядеть.

Дожидаясь возвращения Коли, я открыл энциклопедию и с немалым облегчением прочёл, что мера силы экзорциста определяется в момент присяги и потом уже более ни от чего не зависит. Когда Владлен Максимович избирал силу, это была поистине могучая сила. И он справится с демоном.

Да.

Обязательно.

— Экзорцисты, мальчик, своей смертью не умирают, — сказал он. — И то, что я дожил до пенсии — удивительный эксцесс.

— Ну-ну, — сказала Ирина Константиновна.

А потом открыла шкаф и достала свой амулет. Тот самый, который изготовила, ещё будучи снайпером в рядах Красной Армии. На нём была шкурка какого-то зверька, кажется, беличья, и она уже совсем облысела, но кожа выглядела крепкой.

— Ира, что ты! — воскликнул Льенсо.

— Возражения не принимаются. Бери.

— Я не могу. Он твой.

Ирина Константиновна сжала амулет в ладонях и поднесла к губам. Прошептала что-то неразборчивое. По моей спине сбежал холодок. Заклятие мелькнуло, словно тень. Лампочки в люстре моргнули.

— На один день, — строго сказала Ирина Константиновна, — передаю тебя с именем Владлена.

Льенсо тяжко вздохнул и уступил ей.

...Боря с Машей выследили демона. В соответствии с техникой безопасности они искали не саму его сущность, а маршруты и места проявления. Все эти места сплошь были офисы и деловые центры; впрочем, чего и ожидать от финансиста. Боря отрисовал карту покрытия и прислал Коле в почту. Хорошо это или плохо, я не знал, но исчёркана карта была плотно. Демон работал очень активно, мест проявления насчитывались десятки. Возле каждого указывалось время проявления и рассчитанно-предсказанное расписание.

— Хорошо, хорошо, — сказал Льенсо, рассматривая карту на мониторе. — Если бы он сидел в храме, там была бы магическая крепость и физическая охрана. Но ещё лучше нам перехватить его где-нибудь... где аренда дешёвая.

— При чём тут аренда? — спросил я машинально и сразу сам догадался.

— Если аренда дорогая, там, скорее всего, есть чары и амулетные кольца, — объяснил Льенсо. — Самые обычные чары, на прибыль и тому подобное. Необязательно они мне помешают, но могут помешать. А демона могут прикрыть.

— Микрозаймы, — сказал Коля. — Где-то я тут видел офисы микрозаймов... — Он приблизил карту и стал её листать. — Они часто во всяких гиблых местах.

— М-м-м... — протянул Льенсо. — А нет ли здесь какого-нибудь производства? Финансовые операции всё-таки не лучший вариант.

Коля эхнул.

— Производство его мало интересует.

— Ясное дело... Но, может, хотя бы склад?

— Склад есть! Даже два.

— Превосходно.

Я навязался ехать с ними. Я понимал, что это очень опасно, но... ведь я мог помочь? Теоретически, в самом крайнем случае, помочь хотя бы немного? Мог. А значит — был обязан.

...Он был красивый.

Стройный, элегантный, поджарый как зверь. Похож на спортсмена в деловом костюме — на спортсмена, который умеет носить деловые костюмы.

Чем-то он был похож на Сашу.

Поглядывая на часы, демон вышел из здания склада. В руках у него был дипломат. Мне снова чудилось в происходящем что-то кинематографическое. Как будто шли съёмки. Только не фильма, а рекламного ролика. Демон выглядел глянцевым, подчёркнуто шикарным, по-актёрски. Живые люди-предприниматели так не выглядят... Он приблизился, окинул взглядом полупустую автостоянку, как будто мог забыть, где оставил свою машину.

Я сидел в Колиной машине и смотрел в окно.

Демон был совсем рядом. Заметнее стала некая странность в его облике... или я фантазировал? У демона было андрогинное лицо, почти женское — над широкими мужскими плечами. Он чувствовал беспокойство. Он начал оглядываться. Глаза у него были ярко-чёрные, а губы — ярко-алые, словно крашеные.

Льенсо вышел из машины.

Неторопливо он обогнул автомобиль. Остановился. Обеими руками опёрся на трость.

Демон увидел экзорциста.

В первый миг он замер неподвижно. Чёрные глаза расширились. Перед ним внезапно оказался его природный враг, и враг, какого уже не должно было существовать... Суперхищник против хищника.

Но враг был стар и слаб.

Демон встряхнулся всем телом. Яркие губы искривились в усмешке.

Льенсо высоко поднял голову.

И начал тихонько петь.

— Союз нерушимый республик свободных…

Сердце моё замерло.

Текли секунды, сменялись фразы старого гимна... Демон отступил на шаг. Но тотчас улыбка его стала шире. Показались идеально белые крупные зубы.

— Не работает, — внятно сказал Коля. — Владлен Максимович, не работает.

— Вижу, — спокойно отозвался старик. И, вздохнув, продолжил: — Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек…

Не работало. Эти песни давно утратили власть.

Демон шагнул вперёд.

По нему видно было, что он преодолевает какое-то давление, словно сильный ветер. Но это был лишь ветер, который не мог ему повредить. Льенсо оставался собранным и бесстрастным. Он умолк и наблюдал за демоном. Мне показалось, он знает, что делает. Он делал это не в первый раз.

Последний экзорцист ушедшей силы...

Демон сделал ещё шаг. Он почти смеялся. Ветер встрепал его безупречную укладку и под ней почудились короткие рога.

— Кто же тот пилот, что меня сбил, — совсем тихо, дребезжащим голосом начал Льенсо, — одного вьетнамца я спросил...

И демон споткнулся на полушаге.

— Заработало! — почти беззвучно в восторге выдохнул Коля.

— Отвечал мне тот раскосый, что командовал допросом: «Сбил тебя наш лётчик Ли Си Цын!»

Демон пригнулся и оскалился. Женственное лицо исказилось, теряя и красоту, и человекоподобие. Тело демона раздувалось. Оно вытекало из дорогого костюма наплывами, как тесто.

— Это вы, вьетнамцы, врёте зря. В шлемофоне чётко слышал я...

Неуловимо быстрым движением демон швырнул в голову Льенсо свой дипломат. Льенсо уклонился. Бешено вращаясь, чемодан улетел к забору. Сетка-рабица прогнулась от удара, словно верёвочная.

— «Коля, жми, а я накрою! Вовка, бей, а я прикрою!»

Не по-стариковски легко Льенсо метнулся вперёд, занося трость. Огрызнулась уже совсем нечеловеческая, отвратительная тварь, блёкло-розовая, похожая на гигантскую жабу. Тварь пыталась увернуться, но жирное жабье брюхо мешало двигаться. Трость Льенсо опустилась с размаху.

— Русский ас Владлен подбил меня!

***

Прошёл месяц.

Таня чувствовала себя лучше. Она начала ходить в школу, хотя ещё прихрамывала. Врачи сказали, что танцевать она сможет, если наберётся терпения и побережёт ногу, пока не выздоровеет совсем. Однажды я увидел, как братья рыцарственно несут за ней её рюкзак и сменку.

«Сергей, — сказал мне Саша потом, — понимаете, она просто нам нравится. Мы хотим видеть её рядом, живой, здоровой и счастливой. Если вам так проще, считайте, что это совершенно эгоистическое желание». Чёрный ворон не мог не клюнуть. Я улыбнулся. Быть может, не стоило ему верить... насчёт эгоистичности, например. Но с этим я успокоился. На время.

Отец Тани пытался наладить продажи и искал контакты настоящего божества-покровителя. Найти его оказалось непросто, хотя Маша (моя) сумела кое-что подсказать. Настоящий культ тоже избегал публичности. Должно быть, бог щедро вознаграждал своих поклонников и те не хотели делиться. Нехорошо. Из-за этого демоны сумели натворить много зла. Но получалось, что настоящий бог действительно мог помочь...

Потом на Ульяну вышли с расселением кошек из очередной «бабкиной квартиры» и наш маленький приют снова превратился в лазарет. Хлопот стало выше крыши.

...Я пришёл в ветеринарную аптеку с длинным списком лекарств.

Передо мной ждала своей очереди полная женщина в старой куртке. Она покупала подкормку для птиц и спрашивала какие-то птичьи антибиотики, которых в аптеке не оказалось. Я полночи провёл в ветклинике с тяжёлыми пациентами под капельницей и ужасно не выспался. Стоял в полудрёме, слабо понимая, о чём говорят рядом со мной. Вспоминалось, как Коля ушёл за дипломатом демона, пошутив, что сейчас найдёт в нём миллион долларов. Денег там не оказалось, только документы. Коля просмотрел эти документы, помрачнел, криво усмехнулся и заметил, что миллион они, может, и не стоят, но определённую ценность имеют. Забрал их с собой.

— Как же так, — говорила полная женщина, — ну как же нет... а заказать можно?

Несколько минут она с продавщицей обсуждала заказ, продавщица вбивала его в компьютер, а я искал, к чему бы прислониться. Я не узнал её, даже когда она повернулась.

Она выглядела как совсем другой человек. Чистая, аккуратная, с улыбкой в глазах.

— Серёжа, здравствуйте.

— Нина!

— Да, Нина, — она улыбнулась.

— Вы очень хорошо выглядите, Нина.

— Я ещё не похудела, — сказала она огорчённо.

— Вы уже очень красивая. Я рад вас видеть. Как ваши дела?

— Хорошо. Я подружилась с одним человеком. У него голубятня.

«Вот как? — подумалось мне. — Неужели я наконец узнаю, чья это голубятня?» Потом мой сонный мозг проснулся и заметил, что Нина так чудесно переменилась, выходит, после того, как Льенсо уничтожил демона. Неужели она была одной из его жертв? Кто продал её ему? Этого уже не узнать... да может, это только совпадение, а причина совсем в другом.

— Выглядите влюблённой, — сказал я.

Она смущённо засмеялась.

— Нет, что вы, он мне в отцы годится. Разве что в птиц... я так люблю птиц.

— А кто это? Я видел породистых голубей. Всегда гадал, чьи они. Как вы познакомились?

— Я... — Нина опустила глаза. — Сидела на скамейке, в сквере. Мне было нехорошо. Он подошёл, весь в белых голубях, как в сказке. Они сидели у него на плечах и в руках. Он дал мне голубя в руки и сказал: «Всё станет лучше». Этот голубь... такой хороший. Совсем ручной. Знает своё имя, Тоша его зовут. Я теперь немного ему помогаю, то есть не голубю...

— Я очень рад за вас, Нина.

— У него имя такое дурацкое, старое, — сказала она. — Владлен.

Рентген

Иногда спрашиваю себя: а если б я с самого начала знал, к чему это приведёт? Что бы я тогда сделал?

Но толку теперь рассуждать... Я в начале и сам человеком другим был, и других людей за своих держал. К другим советам прислушивался.

...Некоторые волшебники и колдуны специализируются на гаданиях. Шаманам порой будущее открывается. Но — всё частично, обрывочно, ненадёжно. Отдельного дара предвидения нет. Пророки только в сказках бывают. А почему? Поэтому: меняются люди.

Не всегда к лучшему.

Начиналось всё почти безобидно.

Привёз я кормов в Ульянин приют. Частью обычных, частью гипоаллергенных. Новенькие котики у Ульяны пол-приюта обстрадали со своей аллергией. Ох и несёт! С подъезда чувствуется.

Время позднее.

Я после работы уставший.

Иду к дверям злой. Чем ближе, тем злее. И тут меня мужик какой-то за рукав ловит.

Что я ему тем же часом в табло не втащил — это исключительно моей военной подготовки заслуга.

— Что? — говорю.

А он меня по имени называет.

А я-то его впервые вижу.

Вы как хотите, а меня такое нервирует.

— Вы простите, пожалуйста, Николай!

— Не прощу.

Мужик поперхнулся.

Смотрю я на него. Он — явно Светлый. И я почти уверен, что волшебник. А уверенность такая — она у нас, колдунов, на пустом месте не случается. Значит, волшебник не из последних, раз от него даром пасёт, как дерьмом от аллергических котиков.

Что ему надо от некромага без четверти полночь?

— Вы простите, — мямлит волшебник, — я по чистой случайности... я ведь спускался с Ульяной Ильинишной ругаться, запах, ну вы понимаете... а так вышло, что поговорили по-хорошему и вроде как добрые соседи теперь...

— Тебе чего надо, дядя? — спрашиваю.

Он на меня щенячьими глазами смотрит.

Но у меня к этому иммунитет выработался. Да и глаза у клирика моего Серёженьки поубедительней будут. Этот-то волшебник пузо себе отрастил уже и щёки как у хомяка. Глазки, прямо скажем, не очень.

— Николай, — лепечет, — извините, пожалуйста, вы не поможете?

— Не помогу.

Я им что, клирик Серёженька, всем подряд помогать? На шею ж сядут, ножки свесят, вези да нюхай.

— Простите... — сник волшебник, — я только совета попросить хотел.

Я плечами пожал.

— Совет, — говорю, — можно.

А что?

Совета-то мне не жалко.

— Понимаете, — говорит волшебник, — вы же некромаг, я знаю. А у нас в районе ходячий мертвяк завёлся. Задолбал уже, сил никаких нет. Ходит и талдычит: «Передайте жене, передайте жене моей». А спросишь, что ей передать, — так он не помнит. Плакать начинает и руками размахивать. Что с ним сделать можно?

— Позвоните куда следует.

— Мы звонили! — отвечает волшебник и ещё жалобней смотрит. — К нам три раза приезжали. Искали его по всему району, не нашли. Он прячется где-то. Нам и говорят: больше не станем приезжать, ловите его сами, поймаете — приедем. Тем более — он безобидный.

Я прикинул: на дворе начало марта, погода собачья. Три раза приезжали — значит, примерно в начале зимы мертвяк появился. Ясно всё, как день: и почему не нашли, и что дальше будет.

Говорю:

— Весна придёт, завоняется ваш мертвяк. Вы его по запаху найдёте. А пока не завонялся, посылайте его матом, он уйдёт.

Волшебник глазами лупает.

— А как же женщины? — говорит. — А если с ребёнком? Она ведь и не убежит от него, и матом нельзя...

— Не понимаю я таких женщин. Пусть лучше ребёнок с гнилым трупом пообщается, лишь бы матом не ругался.

Он ещё что-то сказать хотел, но тут мне Марья дверь открыла (вот уж воистину ясновидящая, я и позвонить не успел) и я от него спасся.

А там и думать о нём забыл.

До поры.

В приюте у Ульяны атмосфера тягостная была. И не в котиках дело. У котиков аллергия пройдёт через пару недель. Придут клирик Серёженька и берегиня Нелли, друг дружку зарядят перекрёстно, погладят котиков день, погладят другой — и не станет у них аллергии...

Марья у Ульяны сидела — жаловалась. Ульяна человек сердобольный, не только котика, и человека всегда обогреет и чаем напоит.

А Марью я после некоторых событий уважать стал. Железная девка, не смотри, что фитюлькой кажется. Мужества в ней побольше, чем в иных мужиках. Когда такой человек жалуется, значит, вправду ему туго пришлось. Достоин он, чтобы его выслушали.

Поэтому корм я из машины перетаскал, а после не отказался от Ульяниного чая. Хоть ночь глухая и домой мне давно пора, но мало ли, вдруг иная помощь понадобится девкам...

А Марья про сестру свою младшую, Варю, рассказывает.

Семья у них потомственных ясновидящих. Прадед их великий был ясновидец и герой. Разведчик. Ему в Твери памятник стоит и улица его именем названа. Жила в Твери семья прежде, лет пятнадцать только, как в столицу перебрались...

Сестра Варя — Марье погодок, но были они всегда как близняшки. Очень любили друг дружку сёстры, не ссорились никогда.

Обеим могущества родового досталось полной мерой. Варе — вроде как даже больше.

Только дар — это одно, а мозги — совсем другое. Выросла Варя, как сказать-то... не очень умной.

Бывает.

— В чём беда? — говорит Марья. — Она видела... всех насквозь видела. Только не понимала, когда говорить можно, а когда лучше рот на замке держать. Как ляпнет что-нибудь! И только потом понимает, что ляпнула.

— Это и без ясновидения бывает, — заметила Ульяна.

— С ясновидением — гораздо хуже.

...Пришло время Варе поступать.

Дар у неё великий, конечно, только ясновидящие экзамены отдельно от прочих школьников сдают. Под особым надзором. Не увидишь правильных ответов, знания нужны. И получила Варя свои заслуженные баллы, невысокие.

Куда деваться?

В полицейский колледж её бы с любыми баллами взяли. Оторвали бы с руками. Ясновидцы в полиции нужны до зарезу. Только не идут они туда: морально уж очень тяжело. Даже закалённая психика не выдерживает. Ведь им на преступления глазами смотреть приходится, будто свидетелям. Ладно ещё кража или мошенничество. А если убийство? Тяжкие телесные? Мало в полиции ясновидящих, и те по большей части суровые мужики. Варя, нежная девочка, не пошла, хотя звали. Можно понять.

Был в Твери другой колледж, медицинский. У колледжа — директриса, старуха древняя, ещё постарше моей прабабушки. Она прадеда сестёр лично знала и уважала. Руководила она колледжем ещё с тех пор, как не было колледжа, а было сестринское училище. Если вокруг тебя всю жизнь девочки юные, целительницы и исцеляющие наложением рук, а сама ты человек добрый и справедливый — ты и не сто, а все двести лет проживёшь.

Взяли Варю в колледж. Предоставили общежитие.

Старалась Варя, усердием брала. Дар свой училась применять обдуманно. Начала понимать, к какому врачу надо отправить пациента. Непонятные анализы разбирала и объясняла. Всё говорило, что станет она хорошим, нужным специалистом. Пусть не врачом, а только медсестрой, — но такой медсестрой, которая жизни спасать будет.

Перешла Варя на третий курс.

И дар её начал таять.

Сижу, молчу. Слушаю внимательно.

Марья чуть не плачет. Ко мне не обращается, не ждёт от меня сочувствия. Ульяне горе доверяет.

— Варя говорит, она не видит даже, когда мы с мамой ей напишем или позвоним! Мы ведь любим её, а это проще всего — увидеть тех, кто тебя любит... Такое и не ясновидящие умеют... Понимаешь, это как ослепнуть и оглохнуть. Мы мир совсем иначе воспринимаем... нам в школе доклады задают... сочинения... опишите, как видят мир люди с другим даром...

«Так, — думаю я, — совсем уже девка бредит». А глядят они с Ульяной друг на дружку, и вижу, сейчас обе разревутся.

— Ну-ка стоп! — говорю.

Обе на меня уставились.

— Марья! Это же не потворено на слепоту, как я понимаю?

— Нет, конечно, — вскинулась Марья. — Потворенность не отнимает всё целиком. Она локальная — на тему, на место... Да ведь её увидеть можно и снять! Даже самому!

— С вами, ясновидящими, такое — не из-за потворенности — бывает вообще? Или Варя первая?

Марья головой покачала.

— Крайне редко. Очень, очень редко. Но бывает.

— Ни с того, ни с сего? Или причина всё-таки есть?

Марья подумала.

— Тяжёлая депрессия. Манифестация психоза. Посттравматическое расстройство. Некоторые... эндокринные нарушения.

— И что из этого списка нашли у Вари?

— Что?

— Она в сестринском училище! — говорю. — Вокруг медики. Там что, нет никого, чтобы её обследовать?

— Есть, конечно...

— И что?

— Эндокринного расстройства нет. А психоз — слишком страшная и явная вещь, его бы весь колледж заметил.

— Ага, — киваю. — То есть остаются депрессия и посттравматика. Марья! Варя точно ничего не скрывает?

— Ч-что?

Марья всегда бледная как смерть, ни разу я румянца у неё не видел, но тут она как будто ещё белей стала. В пол-лица — совиные ясновидящие глаза. Ульяна встрепенулась, затревожилась. Кошка пёстрая к хозяйке на руки вскочила, лбом в грудь уткнулась, стала мурлыкать, успокаивать.

— Н-нет, — отвечает Марья, пальцы к виску прижимает. — Нет, Николай... как же это возможно? Ведь у неё отец, мать, я — все ясновидящие! Как она могла бы что-то от нас скрыть?! Мы первым делом все сразу смотреть стали!

— Ты сказала — Варя была сильней даже тебя.

— Да...

— А родители? У них дары какой силы?

Марья глаза закатила и на табуретке обмякла, будто в обморок собралась. Но не рухнула. Всё ж таки ясновидящие крепче, чем кажутся.

— Не настолько, — говорит Марья едва слышно. — Мы с Варей... в прадедушку пошли. Мама с папой... не настолько зрячие.

— Ясно.

— Что ясно?!

— Тихо, — говорю, — спокойно.

Есть у меня друг Витька Слободский, колдун-оперуполномоченный. Иногда звонит мне, когда помощь по моему профилю нужна.

От него я эту историю знаю.

Был случай: мужика машина сбила. Пьяный сдуру дорогу перебегал — ночью, в чёрной куртке и штанах. Водитель его не увидел. Да не в водителе дело. Сбитый встал из могилы, начал к людям приставать. Простите, да простите. Сам уже не помнил, у кого и за что ему прощение требовалось. Опасен не был. Застали его на улице, Витька вызвонил меня, я его быстро упокоил. Но перед тем Василич, полицейский ясновидящий, жмура допросил и рассмотрел получше. Витька напоследок выяснить хотел, за что ему прощение надобно.

Сработала у опера интуиция.

Сознался жмур в пяти изнасилованиях. Два дела тогда закрыли. Трое заявления не подавали. Как я теперь понимаю, неспроста его машина переехала. Сумел урод тронуть эринию-мстительницу, она его и прихлопнула — чужими руками, то есть колёсами...

А вспомнил я об этом потому, что одна из пострадавших, волшебница, тогда дара своего на время лишилась. Но там загадки никакой не было — те же самые депрессия и ПТСР. В клинике неврозов лежала, вылечили.

Если Варю изнасиловали... Возможно, больше всего на свете она хотела, чтобы никто этого никогда не увидел и не узнал. Особенно — родители и сестра. Всю свою могучую силу она вложила в это желание и закрылась так надёжно, что заодно закрылась от всего мира.

Это было бы логично, будь она волшебницей.

Но она ясновидящая.

Как можно изнасиловать ясновидящую?

Да, у ясновидения есть ограничения. Ясновидящие не могут читать людей, которых никогда не встречали, и вещи, к которым не прикасались. Вор может забраться незнакомый, убийство может быть случайным или в состоянии аффекта, когда убийца не понимает, что творит. Но насильник-то знает, что он собирается сделать.

Или всё сложнее? И ясновидение не так устроено? Я в даре этом слабо разбираюсь. Близких друзей или родственников-ясновидцев у меня нет. Двух Марий только знаю, и обеих — не больно-то хорошо.

Как бы так Марье намекнуть, чтоб она в истерику не впала?

— Марья, — говорю, — вы с родителями делали что-нибудь?

— Что?

— Откуда мне знать? Ты мне ответила, из-за чего с ясновидящей может такая беда приключиться. Значит, у кого-то такое уже было. Кто-то опыт имеет. Психические расстройства лечатся. В наше время и таблетки есть хорошие, и врачи толковые. Если у Вари депрессия случилась... ну, допустим, от несчастной любви, ей же сколько лет? Самый возраст, чтоб от любви загибаться...

У Марьи тоска на лице. Жуткая, жёлтая. Я аж замолчал.

— Депрессия у Вари, конечно, есть. Сейчас, — отвечает Марья. — Только не причина это, а следствие. А в чём причина — того никто не знает, не видит.

— Не может такого быть, чтоб никто в этом не разбирался, — говорю. — Давай, что ли, я поспрашиваю. У прабабушки, у шефа моего. Выйдем на профессоров каких, может, заграничных, если у нас нет.

Марья глаза прикрыла. Улыбнулась — так, что лучше бы не улыбалась.

— Спасибо, — говорит. — Только... без толку всё это.

— Нет-нет, — тут Ульяна привстала, кошку прижала к груди, — Маша, Николай прав! Нужно что-то делать!

— Ульяна верно говорит.

— Я думаю, вам надо поехать к Варе, — сказала Ульяна. — Просто взять и всем вместе поехать. Подарков ей привезти, обнять её, в кафе-мороженое сводить. Знаешь... мой дар хоть и называется «говорящая языками зверей и птиц», но ведь люди — те же звери. И людей, и мохнатых — всех одинаково надо обнимать, любить и кормить вкусным.

«Ох, девка», — думаю я.

У Марьи слеза по щеке...

И тут меня осенило.

Вспомнил я, о чём болтал мой клирик Серёженька, вечером того дня, когда последний советский экзорцист разделался с демоном мирового капитала.

Мы в сражении не участвовали. Мы в машине сидели и болели за Владлена Максимовича. Но перепугался Серёга как последний заяц. Потом от облегчения трепаться начал обо всём подряд. Я его затыкать не стал.

Что-то он нёс про какого-то завуча. Про братьев Кузнецовых в обличье воронов...

А, вот что!

Дар.

Его дар клирика.

«Он не очень большой, — сказал Серёга, — но очень жёсткий. Как щит».

Что «не очень большой» — это Серёга поскромничал. Или равнялся по товарищу майору Знаменскому, который, между нами, вообще не человек. В сравнении с ангелом небесным дар, конечно, не очень.

А что жёсткий Серёгин дар до полной непробиваемости, я сам лично имел возможность проверить.

Профессиональное заболевание ясновидящих — полиорганная недостаточность. Это я знаю давно и совершенно точно. Об истаивании дара я услышал сегодня впервые. Я верю, что Марья сказала правду. Не вижу причины сомневаться в её словах. Всё это значит только, что истаивает дар действительно очень редко и пострадавших можно пересчитать на пальцах.

Может, такая профессиональная деформация у меня — у Тёмного, боевого некромага.

Может, интуиция работает.

Но гложет меня подозрение...

А, мрак и жмуры!

Очень глупо это — считать, что твоя интуиция работает лучше, чем ясновидение одарённой, причём одарённой как мало кто.

Но я подозреваю внешнюю угрозу.

Даже не так. Я подозреваю что-то, от чего Варю может спасти Серёга, если закроет её своим непробиваемым, невероятным по мощи даром-щитом.

***

С чего мне мысль такая пришла?

Опыт.

Была беда с кошачьим приютом. Кто виноват? Упырь рядом завёлся.

Была беда с родителями братьев Кузнецовых. Кто ей причина? Профессор Степанов, ублюдок редкостный.

С домохозяйкой Ритой беда? Со школьницей Таней? Одну коллектор-подлец подставил, другую — отец-дурак, с демоном связавшийся.

Что-то мне подсказывало: и здесь тоже мы найдём причину вовне.

Серёга меня сразу поддержал, едва услышал. Он, конечно, знал о том, что случилось с Варей — он Марье близкий друг. Считал Серёга, что Ульяна кругом права, и нужно Марье с родителями ехать в Тверь и вести Варю в кафе-мороженое.

Эх, Светлые! Бестолковый народ.

Когда я Серёге мысль донёс, что не родители, а мы с ним с Марьей ехать должны, и не мороженое покупать, а закрывать пострадавшую от возможной угрозы — клирик аж подскочил. По комнате заметался, раз десять повторил: «как же я не догадался, как же я не догадался сам». Я на него смотрел — смеялся.

И только когда я за руль своей ласточки сел, а со мной в машину сели Серёга и Марья, осознал я, что снова в здравом уме и абсолютно трезвый ввязался в спасение слабых и беззащитных.

А что они без меня смогут?

Если там вправду преступник или нечисть какая отборная, умудрившаяся у человека дар сожрать — что? Положим, Серёга оглушить сумеет, на полчаса-час. Убегут они. На этом всё. И далеко они убегут? Там уж наверняка не упырь мелкий, которого клирик может дотла спалить.

Раз я за руль сел, не на поезд же их посылать. Довезу.

Что поделать! Пресекать это надо было раньше. Давным-давно пресекать. А нынче и прабабушка моя за Кузнецовых вписалась, и сам я в тех же делах завязанный...

Поздно.

Может, и хорошо, что поздно.

Тронул я с места.

Разворачиваюсь, из двора выезжаю. Подморозило ночью. Скользко.

Мимо по тротуару знакомая фигура фланирует, на хомяка похожая. «Вот и он», — думаю. Тот самый волшебник, который мне на жмура ходячего жаловался. Любопытно, когда того жмура найдут и чего он жене передать хотел...

А Слободский в похожем деле за мертвяка зацепился.

Совпадение?

Наверно совпадение.

Мертвяк в Москве, Варя в Твери. Какая тут может быть связь?

Суббота. На дорогах свободно. Только скользко очень. Поэтому ехали мы медленнее, чем я накануне рассчитывал. Думал, за полтора часа добёремся; ан нет, вижу, не меньше двух выйдет.

Благо, машина моя к присутствию в ней Серёги уже привыкла, не растерялась и не испугалась. Поставил я её на шоссе, а там и руль отпустил. На скользкой дороге я ей только помешать могу, у неё реакция быстрее моей.

Обернулся я к Марье через спинку кресла, спрашиваю:

— Как там Варя?

Марья хмурится.

— А машина точно видит дорогу?

— Лучше меня видит. Ты рассказывай.

Марья вздыхает.

— Я вчера звонила, предупредила, что мы приедем. Варя... даже не обрадовалась. Она как будто уставшая очень. Это из-за депрессии.

— Да, — говорит Серёга печально, — будешь тут уставшей... Коля, а может, всё же лучше было наоборот, её попросить приехать?

— Мы не то что попросим. Мы, я думаю, сегодня же вечером её к родителям повезём.

Вижу, не понял он меня.

— А тогда зачем мы едем? — спрашивает. — Ты просто хочешь её на машине отвезти?

— Нет.

— А что?

Иногда всё же Светлые удивительными дураками бывают.

— Серёга, — говорю, — если там действительно внешняя угроза — она опасна не только для Вари! Там целый колледж, толпа таких же беззащитных девчонок. Их всех мы к родителям не развезём. Надо смотреть на местности и принимать меры.

— Ой, — говорит Серёга и краской заливается. От ушей прикуривать можно.

— То-то же.

— О-ой, — вторит Серёге Марья. — Даже я об этом не подумала. Как нехорошо. Надо посмотреть... Коля, я посмотрю!

— Я сам посмотрю. Глазами. Лишние полдня погоды не сделают, а изучить обстановку надо.

И с чего я взял, что я должен этим заниматься?

Можно было шефу рассказать, он бы позвонил кому следует. Комиссию бы собрал для расследования. Только комиссии уж очень долго собираются, даже по звонку моего шефа...

А, ладно. Чья школа-то? Шефа и школа. Если неизвестно, кто ответственный, а ты рядом, здоров и цел — так бери ответственность на себя. Мужчина ты или где?

Пока ответственный сыщется, жертв вдесятеро больше будет.

Доехали мы спокойно, быстро. Нашли общежитие. Оно на проспекте Ленина, от Волги недалеко. Здание советское, типовое. Шум весёлый стоит. На крыльце девица сидит татуированная, бренчит на гитаре для подруг. Неужто гитару не жалко? На улице холодно, сыро, промозгло. Что собственных рук ей не жалко — это понятно. Целительница, небось. Такая и не простынет, и не поморозится.

На машину мою девицы покосились и носы задрали — игнорируют, значит.

Марья сестре позвонила.

Вышла Варя минут через пятнадцать.

Ну и видок у неё был...

Она и вправду на Марью похожа как близняшка, а Марья скелетина бледная, одни глаза. Варя же ещё бледней стала, совсем кожа да кости. Как из концлагеря, ей-ей. Насквозь прозрачная.

Села в машину, поздоровалась. Серёга сразу к ней повернулся. Руку ей пожал, как бы вроде по случаю знакомства.

«А если вправду угроза внешняя и он девку сейчас закроет, — думаю я, — она как, сразу исцелится?»

Честно говоря, хотелось, чтоб так и было. Так ведь гораздо проще.

Ничего не произошло.

Ну, действуем по плану. Это значит — везём Варю в кафе, кормим тортом (погодка нынче явно не для мороженого), а целая и не пострадавшая ясновидица Марья на сестру внимательно смотрит и пытается разобраться.

Марья с Серёгой попытались Варю разговорить, стали про учёбу спрашивать. Но та еле-еле отвечала, будто через силу. В самом деле казалось, что устала она смертельно и ничего ей уже не надо. Но нельзя же было просто сидеть и на неё убитую пялиться. Волей-неволей заговорили мы друг с другом.

— А что, — спрашиваю, — много ли в колледже студенток с другими дарами? Не целительниц?

Марья на сестру косится. Вместо неё ответила:

— Много. Мы даже удивлялись. Варя тоже думала, что одна такая будет.

— А кто у них там?

— Да разные люди. У Вари соседка — ведьма. Очень хорошая девушка, они дружат.

— Да, — говорит Варя печально, — Мира даже убирается за меня теперь. Стыдно...

Я хмурюсь. Ведьма? Нет, пережечь друг друга эта Мира могла бы только с экзорцисткой и только если обе в полной бессознанке были. Положим, девочки тоже могут накидаться до отключки, но пережигание — вещь простая, явная и даже детям известная.

— А так кого только нет, — продолжает Марья. — Говорящая языками, с телекинезом девочка, техномагичка... А педиатрию ведёт, вообрази только, пирокинетик.

Тем временем нашли мы ресторан почище. Светлые мои, конечно, в какой-то забегаловке собирались притулиться (видно, студенческой), это я их в приличное место повёз.

Погоди!.. их ещё уговаривать придётся, что я угощаю.

Сели.

Глянули в меню трое, с лица спали и заказывают все как один по чашке чая. А глаза такие голодные-голодные! Время-то обеденное, а мы с утра не евши. Я чуть со смеху не покатился.

— Ну нет! — говорю. — Сейчас возьмём первое, второе и компот. А кто будет плохо кушать, того дядя Коля будет ругать.

— Коля, но...

— Никаких там. Молчать и слушаться.

Смотрит на нас официант, и вижу я, как на лице его отражается напряжённая умственная работа. Что за компания такая странная? Вроде бы два парня, две девушки, всё понятно. Девушки одеты бедно, зато худющие как скелеты — оно нынче престижно. Кто тут кем кому приходится?

— Посчитайте, — говорю ему, — всех вместе, и счёт сразу мне, пожалуйста.

Трое одновременно на меня посмотрели, одновременно засмущались и в стол уставились. «Ну и команда у меня, — думаю, умилившись. — Никаких комедий не надо».

Трое Светлых, значит, молчат-молчат, и чем дольше молчат, тем больше смущаются. Неловко как-то выходит.

— Ладно вам, — говорю. — Я к вам потом в гости приду, вы меня чаем напоите.

Даже Варя улыбнулась.

Серёга встрепенулся, помялся. Говорит:

— Всегда меня это удивляло.

— Что?

— Дары и профессии, — он даже руками помахал. — Несовпадение. То есть понятно, бывают сложные случаи, какие-то жизненные ситуации... Семейные династии, в которых иногда неподходящий проявляется дар. Но ведь это не исключения — когда люди идут в не свою специальность. Таких очень много.

— Что ж тут удивительного?

Серёга глазами лупает.

— Самому себе трудности создавать, — отвечает удивлённо. — Ограничивать себя в развитии... в карьере даже. Ведь гораздо больше можно сделать, если дар свой природный использовать! А здесь, например... Хорошо, телекинез можно в медицине применять. И техномагия тоже полезна: сейчас много сложной техники в больницах. Но пирокинез?

— А, — говорю, — Серёга. Ты этого не понимаешь, потому что тебе повезло. У тебя конфликта нет.

Серёга вздохнул.

— Я знаю, что бывает конфликт. Но действительно не понимаю. Ни по-человечески, ни как теоретик-даровед. Откуда он? Зачем? В чём его смысл?..

В чём смысл — это к философам вопрос. Наверное.

А дело такое: есть дар, есть профессия и есть призвание.

Это разные вещи.

Если рассуждать логически, кажется, что они должны совпадать. Это же естественно. Это по природе. Они должны совпадать... пускай не всегда, но хотя бы в большинстве случаев. Говорящий языками зверей и птиц, конечно, любит животных и будет работать с ними. Целителю прямая дорога во врачи, пирокинетику — в пожарные. Что может быть правильней и нормальней, чем программист-техномаг?

Но люди — существа нелогичные. И эта логика тоже срабатывает не всегда.

Что там! В порядке исключения она срабатывает. Если профессия совпадает с призванием и рифмуется с даром — это огромная удача. Даже счастье. Чаще бывает, что совпадают два из трёх, и это тоже очень хорошо. Но так же часто совпадений нет, и человека всю жизнь раздирает натрое.

И целитель мечтает строить ракеты, а зарабатывает статьями в журналы.

И техномагесса работает юристом, а призвание у неё — берегиней о детях заботиться.

И говорящий языками ненавидит животных и держится от них подальше.

Фильмы об этом постоянно снимают. Я их не смотрю. Раздражает, когда так по эмоциям бьют.

— Коля, а ты?

— Что — я?

Серёга не сразу ответил: слова подбирал.

— Непохоже, что у тебя внутри какой-то разлад. Значит, тебе повезло? И ты... — тут он снова засмущался и слова начал жевать: — хорошо... относишься к мёртвым людям?

Я заржал.

— Я некромаг, — говорю, — а не некрофил. Жмуров никто не любит. Бывают, конечно, романтические истории, когда ты чьё-то последнее желание или последний привет из могилы живым передаёшь. Но редко. Мертвяк вставший обычно уже и не помнит ничего, и не соображает. Ведь из-за чего они встают чаще всего? Из гнева, из зависти самой чёрной и злой, из ревности, случается. Встают, потому что убивать хотят. Чтобы рядом с собой кого-то в землю сложить.

— А почему ты выбрал такую профессию? Ты хотел защищать людей?

— Защищать людей — это ваше дело, Светлое.

— А ты?

— А я, Серёга, войну люблю.

Клирик только моргнул. Сколько мы друг друга знаем, а он всё равно удивляется. (Марья, конечно, не удивилась. Варя тоже не удивилась, но она из-за депрессии заторможенная, даже я вижу.)

Усмехаюсь.

— Когда наши вертолёты эскадрильей идут, — говорю. — Когда у тебя автомат в руках и магазинов полон подсумок. Когда вокруг такие же лбы здоровые — автоматчики и огнемётчики, ведьмы-снайперши с винтовками, оборотни в погонах. Братья и сёстры. Каждый готов тебя в бою прикрыть и тебе довериться. Это, знаешь, Серёга, редкое чувство. Окрыляющее.

Серёга кивает с облегчением.

— Понимаю. Боевое братство.

— Я бы, может, в ЧВК пошёл, — прибавляю. — Только в обычной войне людей убивать надо. А наш противник сам давно уже дохлый.

Услышал это Серёга — разулыбался так, будто я ему подарок сделал.

Тут нам наконец и обед принесли.

За обедом я на девчонок поглядывал. Болтали мы, конечно, о посторонних вещах — могли бы хоть о погоде болтать, неважно. Марья о задаче своей ни на минуту не забывала. Напряжённая сидела, вытянутая вся, чуткая, как охотничья собака. Контрастные они с сестрой: с виду как близнецы, но внутри разные.

— Коля, — говорит Серёга, — я давно спросить хотел...

— О чём?

— Ты не отвечай, если вам не положено.

— Чего не положено?

— Ты часто в командировки летаешь, — и опять он застыдился, чаще заговорил: — ты не думай, я не слежу, я просто случайно заметил...

— Ну, летаю.

— Это значит, что постоянно где-то какая-то серьёзная опасность.

— Есть такое.

— А почему? Кто и где так часто... встаёт, чтобы военных некромагов посылать?

— Страна большая, Серёга. А военизированных частей мало. Москва, Пермь, Владивосток. Во Владике-то самая жара, каждый день люди мотаются. Зубры они там... то есть тигры амурские, покруче нас.

— Но почему?

— Сам не догадываешься?

— Если честно, нет.

— Эхо ГУЛАГа, в основном. С девяностых — бандитские войны прибавились. Там такие ублюдки — их упокоишь, они второй раз встают... Тут, в европейской части, ещё немцы бывают. Но реже.

— А может оно когда-нибудь... закончиться? Ну не бесконечные же они.

Я плечами пожал.

— Я с Антоновским мятежом дело имел, а он почти сто лет назад был. Умершие от голода бывают аж с середины девятнадцатого века. А вот блокадники, кстати, не встают... Красноармейцы почти не встают. Все уснули в блаженстве.

— Только ангелами возвращаются, — сказал клирик.

— Да.

Помолчали мы, вспомнили майора Знаменского.

Жаль, нельзя ангелов призывать просто так. Особый повод должен быть для того, угроза великая, с какой людям не справиться. Интересно, чем они там заняты, на небесах?

И тут Марья что-то увидела.

Вилку Марья уронила в тарелку. Привстала, через стол наклонилась к сестре.

— Варя!

Та ела вяло и мало, и голову подняла не сразу.

— Маша? Что?

— Третий курс, — говорит Марья. — Почему всё сходится к третьему курсу?

Варя головой покачала.

— Если бы я знала. Я ничего не вижу.

— А не надо видеть. Не надо. Увижу — я. Ты подумай! Подумай и скажи! Что произошло перед третьим курсом? Такое, чего не было раньше?

И руку протягивает Марья, за плечо хватает сестру. Взвинченная вся, глаза сверкают. «Эге! — понял я. — Да это она не просто так берётся. Это она с неё информацию читать собирается. Ну... мрак и жмуры. Сейчас увидит изнасилование».

Варя на сестру смотрит тоскливо. А с Марьи как будто искры сейчас полетят.

Я задумался уже, что делать, если девки разом в истерику ударятся. Водой их отпаивать? Или Серёга их за руки подержит и успокоит? Он умеет...

Глаза у Марьи шире и шире открываются. Рот она разинула, воздух хватанула, как рыба.

Да что такое?

Марья сестру отпустила, на стул упала, сидит — глазами хлопает. И говорит наконец:

— Ты... сделала... флюорографию?!

***

По закону студенты должны делать флюорографию раз в год. Справка нужна для заселения в общежитие. Принести её и сдать положено до десятого сентября.

Студенткам колледжа, конечно, было неистово лень. Ни учебная часть, ни комендантша не лютовали. Все понимали прекрасно, что в окружении четырёх сотен целительниц ни одна туберкулёзная палочка не выживет.

Но старушка директриса попеняла девочкам, что они подводят её, не выполняют правила. Все её очень любили и из любви слушались. И студентки дисциплинированно пошли на «флюрку».

Это было единственное необычное событие, случившееся с Варей.

Каюсь, я сам с открытым ртом посидел немного.

— Так, — говорю, — Марья! Это что, вправду единственная вещь?

— Получается, так.

— Варя, ты во время этой флюрки что-нибудь видела подозрительное?

— Нет.

— А кто-нибудь ещё после этой процедуры себя плохо почувствовал?

— Я не знаю.

— И слухов нет? Разговоров? Не жаловался никто?

— Я не знаю. Я же не со всеми знакома. А случайно прочитать при встрече... я потом уже не могла...

— Где рентген делали?

— В районной поликлинике.

— Мрак, сейчас суббота... Там если кто и есть, то только дежурные.

— Коля, что ты хочешь сделать? — спрашивает Серёга.

— Пойти и посмотреть. С рентгенологом побеседовать. Или кто там может что-то знать... Так!

Это я большой молодец был, что сразу счёт попросил.

— Закругляемся, ребята! — велю. — Едем быстрее, пока они все домой не ушли. Варя, дорогу знаешь?

— Да.

— Даже если там никого нет и всё закрыто, — объясняю, — следы разные могут быть. Стены — они многое помнят. Я пару заклятий полезных знаю, а Марья... Марья, готовься.

Долго ехать не пришлось. Мы в соседнем районе были. Догнал я до конца улицы, во дворы свернул — вот и поликлиника. С виду тоже обычная. Клумбы у крыльца, на клумбах сугробы серые. Охраны нет, да и зачем она тут.

Двери открыты. В гардеробе пяток курток висит — значит, кто-то сейчас на работе.

А в регистратуре сидит матёрая ведьма. Очки на носу блестят.

— Вы к кому?

— Здравствуйте! — говорю. — Как можно с вашим рентгенологом связаться?

Ведьма сначала губы в куриную гузку скривила, а потом вообще всё лицо. Не знаю, как ей это удалось. И — обратно в бумаги свои уткнулась, как будто в них что-то важное.

— Как с вашим рентге...

— Глаза есть! — рычит ведьма.

Чего?

— Глаза, — говорю, — есть, окулист не нужен. Рентгенолог нужен. Как с ним связаться?

Тут Серёга сзади лепечет:

— Коля, Коля!..

— Чего?

— Тут на доске написано, бумажка висит...

— Щас посмотрю, — откликаюсь. Мало ли, вдруг и правда клирик чего-то важное заметил? — Вы, имя-отчество не знаю ваше, можете телефон...

— Не могу! Иди, там твой приятель тебе зачтёт!

Ну и злющая же баба! Где их только берут таких.

— Николай, — это Марья говорит, — тут объявление висит. Рентген в отпуске, кому назначено, тех в другую поликлинику посылают.

«Ну нам-то без разницы, — думаю, — нам конкретный человек нужен и конкретный аппарат». Если рентгенолог в отъезде, значит, дорога нам к главврачу или его заму. Только как добраться до них? Домашние телефоны нам тут точно не дадут. Возвращаться, ждать, из Москвы звонить, пытаться что-то объяснить, да чтобы не послали куда подальше с доморощенным моим расследованием... Опера Витьку припрячь? Витька тут не поможет, слишком всё мутно пока. К операм надо идти с конкретикой.

Оглянулся я на Варю примученную, и такое меня взяло раздражение, что пуще злости.

Глаза, значит, есть?

Ну, держи глаза шире.

Только Светлых вывести надо. Нехорошо им такие фокусы показывать.

Шагнул я к моей команде, велю:

— Идите отсюда, ждите у гардероба. Прикиньтесь ветошью и не отсвечивайте.

Светлые так глаза и растопырили.

— Коля, что ты собираешься сделать? — спрашивает Серёга.

— Что надо.

Вернулся я в регистратуру, остановился у доски. Кинул взгляд на ведьму: она на меня не смотрит. Ладно. Сосредоточился я и думаю: «А вот был бы здесь мой шеф... Шефа моего тут не хватает. Да. Моего шефа». Настойчиво думаю, глубоко. Вдохнул, выдохнул. Ещё раз. Ещё.

Шеф.

Шеф, он тут.

Я и есть — он.

Это я от старого чекиста унаследовал силы, чёрные и хладные, как колымская ночь. Это у меня лишние фаланги на пальцах и на шее странгуляционная полоса. От встречи со мной люди заиками остаются.

Это я.

Подхожу к ведьме, наклоняюсь над стеклом. Корочку чёрно-красную достаю из кармана, издалека показываю, убираю.

— Москва, — говорю тихо, — особый отдел при МЧС.

Малость я переборщил. Регистраторша аж с лица сбледнула.

— В-в-вам, — отвечает, — кого?..

— Теперь уже вашего главного врача. Домашний телефон. Адрес.

— А-а-а... — тянет регистраторша, — а он на месте.

— На месте? В субботу?

— Он д-диссертацию пишет. А д-дома трое детей. П-риходит по субботам п-поработать в тишине.

— Это очень хорошо, — говорю я ещё тише. — Вы меня проводите к кабинету, чтобы я не искал?

...В общем, наглость — второе счастье.

Что может быть нужно московскому некромагу от тверского главврача? Да ещё в таких чрезвычайно секретных обстоятельствах? Надежда у меня, честно сказать, была только на наглость, страшные глаза и полную абсурдность происходящего. Но, как показывает практика, в большинстве случаев этого вполне достаточно.

— Николай Тенишев, военизированные части при МЧС, московское отделение.

Ведьма-регистраторша только в дверь пальцем ткнула и тут же от меня спаслась. Так что в кабинет я один зашёл. Удивлённый врач поднялся.

— Шихов Леонид.

Представительный мужчина. Видно, что в себе уверен. Такого фокусами не испугаешь. Хорошего целителя, как хорошего ясновидящего или экзорциста, вообще напугать непросто.

— Что-то случилось? — спрашивает. — Помощь нужна?

— Случилось. Нужна.

— Как я понимаю, это не очень срочно?

— Не настолько, чтобы бежать. Но я бы хотел задать вам пару вопросов. Прямо сейчас. О вверенном вам деле.

— Садитесь, пожалуйста. Слушаю вас.

Сел я.

«Маску» сразу отключать не стал — незачем, да и сама она развеется минут за пятнадцать.

— Расскажите о вашем рентгеновском кабинете.

— Что именно?

— Кто там работает. Долго ли. Что за люди? На каком счету?

— Надежда Ивановна рентгенолог наш, — говорит врач, — она тут дольше меня, пенсионерка уже, но работает. То есть сейчас она в отпуске.

— Кто-нибудь ещё? Год назад или около того приходил кто-то новый?

— Нет.

— Что с аппаратурой? Выходила из строя?

— Нет. Плановая замена трубки была.

— Когда?

— В прошлом году. В мае.

В мае? Жмуры и мрак! В мае замена, в августе девчонки на «флюрку» пошли. Я губу закусил. Неужели зацепка?

Врач на меня смотрел во все глаза. Заметил, как я в лице переменился. Сам вскинулся весь.

— Что не так с трубкой?

— А это, — говорю, — мы сейчас пойдём и посмотрим.

Пока мы в подвал спускались, где у них рентген был, я два и два сложил. Если чары на трубке, ясновидящая их никак увидеть не могла. Спорю на что угодно, что рентгенолог Надежда Ивановна ничего про эти чары не знает. Мастера, которые трубку меняли, тоже могли не знать. То есть ни с какого человека поблизости прочитать это знание невозможно. Сильные ясновидящие могут с предметов читать — так полицейские читают с вещественных доказательств, — но для этого им нужно к предмету прикасаться. Рентгеновскую трубку, естественно, никто руками не трогал.

Логично, мрак!

И кажется хорошо спланированным.

Но что это за чары?

Кто их накладывал и, главное, зачем? Зачем?!

Не представляю.

Может, побочный эффект? А сами чары для других целей предназначены? Какая-нибудь новая разработка, плохо протестированная? Или кто-то дополнительные чары на аппарат накладывал, предположим, для увеличения срока службы, и они между собой провзаимодействовали...

Есть ли другие пострадавшие? Если да, то как их найти?

Врач кабинет открыл, свет зажёг. «Смотрите, — говорит, — пожалуйста». «Мрак, — думаю я, — мрак и жмуры во мраке». О чём я подумать-то не успел: я же ничего в рентгенах не понимаю! Смотрю на аппарат и даже не знаю, где в нём трубка помещается. Это разве что Варя знает, как медик... Позвать сюда ясновидящих?

А сам главврач? Что, если он замешан? Нет, вряд ли. Если это действительно спланировано, его должны были использовать втёмную, как и рентгенолога.

— Ладно, — говорю, — Леонид...

— Иванович.

— Есть риск, что трубка представляет большую опасность для здоровья людей. Можете вы мне её саму показать сейчас?

— Нет. Разбирать аппарат могут только мастера. Такие правила.

— Понимаю.

— Что я могу сделать? — тревожится врач. — Аппарат рабочий. Когда будет официальное решение по опасности трубки?

— Когда Надежда Ивановна возвращается из отпуска?

— Через неделю.

— Значит, ещё неделю аппарат работать не будет?

— Да.

— Хорошо.

Мало времени, мало. Но хотя бы прямо сейчас трубка не работает. На душе легче.

— Николай...

— Просто Николай.

— Насколько я понимаю, это ведь не физический вред для здоровья? Магический?

— Да.

— Сколько пострадавших?

— Надёжно идентифицированных — мало. Пока. Ищем. Можете вы представить список людей, которым делали рентген с новой трубкой?

Шихов головой покачал.

— Это большая работа. У нас ведь всё по-старинке, на бумаге. Поэтому прямо сейчас — не могу. Пришлите, пожалуйста, официальный запрос. Сделаем без проволочек.

Тут он прав, конечно. Такие вещи без официальных документов не делают.

— Контакты мастеров можете дать? Что за фирма работала?

— Конечно. Идёмте, сейчас же всё найду.

— Спасибо за содействие.

Пока мы с Шиховым общались, Серёга с сёстрами у гардероба ждали, как я велел. Выхожу я к ним и вижу: а Варя-то приободрилась. Спину прямее держит. Даже улыбается. «Действует! — возликовал я. — Действует Серёгин щит!» Возвратится ли к девке дар, и когда он возвратится, неведомо, но хоть депрессию клирик от неё отогнал... Сейчас, значит, надо Варю везти в общежитие, чтоб она по минимуму вещи забрала, а потом в Москву к родителям. Посажу её на заднее рядом с Серёгой, и пусть дальше действует.

Так и поступили.

Пока Варя в общежитие бегала (уже и вправду бегала!), я Серёгу с Марьей расспросил. Может, почувствовали что-то подозрительное? Или что-нибудь новое выяснили?

— Я стены трогала, конечно, — говорит Марья со вздохом, — прилавок у гардероба... Но тут ведь понятно, что ничего не увидеть.

Ясное дело. Поликлиника, куча людей, большинство себя плохо чувствует. Любой след затрётся.

— А что за заклинания, о которых ты говорил, Коля?

— Без толку, — отвечаю. — Дело, похоже, в рентгеновской трубке. Её несколько месяцев назад меняли. Но до трубки так просто не добраться. Да и мастера могли ничего не знать.

— Что теперь?

— Теперь — выясним, кто менял трубку. И кто мог её полапать на пути с завода до аппарата.

Они, конечно, на меня накинулись и выспрашивать стали — что могло с трубкой случиться и кто мог такое сотворить. Но ответов у меня не было.

***

Развёз я Светлых моих по домам, аки таксист. Марье с Серёгой начал внушать, чтобы Варю не бросали, а тащили в приют помогать с кошками. У них в приюте аура золотая — самое то, что доктор прописал. Но это они, конечно, и сами знали лучше меня. Руками на меня замахали: затащим, дескать, и не выпустим.

А я поужинал у себя и в интернет влез.

Что за чары могут быть на трубке, это у разных людей надо поспрашивать. У прабабушки — обязательно; она в техномагии не разбирается, зато по части порчи первая специалистка. Про техномагию у Бори-техномага узнать надо. Мы с ним особо не друзья, но сработались отлично, парень он хороший и умный. Надо будет, с Витькой свяжусь, а если понадобится что по линии админресурса — это к шефу.

Но прежде всего я по открытым источникам пробил ремонтную фирму.

Толком про неё, конечно, ничего не было.

Нашёлся архивный тендер на работы по замене трубки, с ценой и прочими данными. Выиграла тендер какая-то «Альфа Плюс». В одной Москве фирм с таким названием тридцать штук. Ещё и не факт, что та самая до сих пор существует. Её могли создать, чтобы деньги на тендере попилить.

Или чтобы поставить одну специально подготовленную трубку...

Нашёл я бумажку с телефоном, позвонил.

— Здрасьте, — говорю, — я по поводу ремонта медицинской техники, ваш телефон дали как контактный. Работаете?

— Фу-ты-ну-ты, — отвечают, — я шофёр грузовика! Может, когда-то возил эту технику. Больше ничем помочь не могу.

Неужели случайный телефон? Ошибка в цифрах? Или это шофёр той фирмы?

— Вы в какой фирме работаете? А в мае прошлого года там же работали?

— В зелёных грузовиках я сейчас. А в мае прошлого года я частником был. Не выгорело. Крупняки весь рынок сожрали.

Жмуры и мрак!

— У вас ничего о майских заказчиках не сохранилось?

— Нет, конечно. На черта мне их хранить?

— Спасибо, — говорю, — извините.

— Будет нужен грузовик, обращайтесь.

— Обязательно.

Положил я телефон на стол, смотрю на него и думаю: а ведь это аргумент. То есть никаких доказательств у меня по-прежнему нет, и не будет, пока техномаги не разберут аппарат и не снимут с него слепок чаровоздействий. Но то, что следы заметали — это очень похоже на правду. Иначе мне ответил бы ремонтник или, может, секретарша закрывшейся фирмы. А тут вместо реальных контактов — шофёр, да ещё частник без отчётности.

Как до них докопаться, до этих тварей... Ведь аппарат через неделю заработает снова. И выжжет ещё одну ясновидящую, или другого кого-нибудь выжжет...

Тьфу ты, со жмурами как-то проще. Если б я чувствовал в себе склонности к детективу, я бы сейчас с Витькой работал.

Но ведь не может аппарат действовать на всех подряд. Если бы он выжигал каждого, или хоть одного из десяти — с мая жертв были бы десятки. Потеря дара — не только личная трагедия, многие без дара и работать не смогут. Такое нельзя не заметить.

Значит, работает он выборочно.

Но как понять логику выборки, имея на руках единственный случай?

Он работает на ясновидящих?

На ясновидящих женщин?

На ясновидящих женщин определённого возраста?

Так.

Надо отвлечься.

— Коля, — ответила мне прабабушка, — ты никак насчёт Вари звонишь?

— Это ты в воду глядела или Серёга прибежал?

— Прибежал, конечно.

— Что скажешь?

— Варю завтра поведут делать ещё одну флюорографию. В частной клинике, на новом импортном аппарате.

Я улыбнулся.

— Всё так просто?

— Нет, — говорит прабабушка. — Я эту технопорчу руками не видела, гарантировать ничего не могу. Но что было искажено неправильным воздействием, можно перебить правильным. Общий закон. — И посмеивается ещё: — Вот, — говорит, — второй век живи — второй век учись. Когда-то были военные разработки... но ни к чему не привели.

— Какие разработки?

— Так ведь пережечь дары вражеской армии — святое дело. Почти нейтронная бомба получится, только чище. Пережигание как таковое существует, хоть и очень узко действует. Но расширить его действие... Хотели придумать луч какой-нибудь и со спутников жечь. Но была это немыслимо сложная задача. Самые крупные специалисты над ней бились. Так и не изобрели луча. И хорошо. Я не думаю, Коля, что тут те самые разработки откликнулись. Тут какой-то новый гений работал.

— Как его найти?

Бабушка вздохнула. Я так и увидел, как она хмурится.

— Ты, Коля, пожалуйста, один его не ищи.

— Ну что ты. Техника безопасности превыше всего. Да я один и не найду, я не Шерлок Холмс. А всё-таки, можешь ты в воду поглядеть?

— Могу, а зачем? Такие вещи без мощного покрова не делаются.

— Но ты увидишь покров. Тоже улика. Косвенная.

— Ты и сам его видишь, Коля. Верно?

Старые ведьмы, они такие. И без воды умеют в воду глядеть.

— Верно, — говорю. — Следы заметали, это точно.

— Вот и ответ.

«Луч, значит, — думаю я. — Со спутников». Понятно, что не осилили целые научные институты. Это же не просто огромную махину сложной техники зачаровать, эту махину ещё на орбиту вывести надо, да так, чтобы настройки не сбились. Самоходная установка с таким генератором ёкнется на первой же колдобине, а дороги у нас сами знаете какие. Ей-ей, проще спутник вывести.

Но рентгеновский аппарат стоит на месте. Обращаются с ним осторожно. И гоняться ему ни за кем не надо, к нему люди сами приходят.

Так что задача у «нового гения» была явно проще.

Но что у него была за цель?

Понял я одно: мне точно надо отвлечься. И пройтись. А то целый день за рулём сидел и весь вечер — за ноутбуком. Затекло всё. Оделся я, на улицу вышел. Машина мне фарами помигала.

— Спасибо, — говорю, — милая, наработалась ты сегодня. Отдыхай.

Холодно, сыро, но дождя нет, снега тоже. А что холодно — это только в плюс. Голова прояснится. Пошёл я куда глаза глядят. Минут через десять понял, что ноги меня несут к кошачьему приюту. Тут километров пять всего, на метро две остановки выходит... Нет, в сам приют я не пойду сейчас, незачем. Так, прошвырнусь туда-сюда.

Иду я. Холодно, темно. Хорошо. Тихо. Нормальные люди спать ложатся, а отребье всякое холодрыги не любит. Один какой-то дурень проехал с орущей магнитолой, и снова тихо.

И тут вижу: идёт мне навстречу мертвяк. Я эту мертвяцкую ковыляющую походку во сне узнаю.

Тьфу ты, жмур. Не иначе тот самый, который жене что-то передать хотел. Волей-неволей придётся мне выполнить просьбу. Не может порядочный некромаг мертвяка встретить и мимо пройти.

Ладно.

На руки я пошептал и иду себе спокойно.

Мертвяк меня увидел и завёл свою шарманку:

— Передайте жене!

— Чего передать?

— Жене, жене моей передайте!

— Слышь, ты, — говорю. — Я тебя сейчас в землю положу, спокойно тебе станет, хорошо. Жене твоей всё передам. Стой тихо. Я тебя щёлкну, ты вспомнишь.

Мертвяк заткнулся и стоит-шатается. Холодно сегодня, конечно, но холод уже весенний, не зимний. Оттаял мертвяк немного, вонища от него прёт. Скоро бы его и так нашли.

Я руку ему к носу поднёс и пальцами щёлкнул. А заклятие обнаружения у меня на руке весь день болталось. Я ещё когда в поликлинику собирался, на пальцы его накрутил.

— Ах-х-х... — говорит мертвяк.

— Ну привет, — говорю я. — Так чего жене твоей передать?

— Передайте, — внятным голосом говорит мертвяк, — чтобы на рентген не ходила!

Жмуры и мрак!

...Точнее, мрак и один конкретный жмур.

— Тебя живого как звали?

— Вова.

— Хорошо, Вова. Фамилию свою помнишь?

— Не-е-е...

— Жену как зовут?

Вова чёрной пастью заулыбался.

— На-та-шень-ка...

— Дети есть?

— Не...

— Какой у тебя живого дар был? Помнишь?

— Дух. Дух-с-с.

— Духовидец, значит. А Наташенька кто?

— Волше-ебница моя...

— Почему нельзя Наташеньке на рентген?

Стоит мертвяк, из стороны в сторону покачивается. Рожу кривит жалобно.

— Давай, давай, Вова, вспоминай, работай! Рентген — плохо. Почему?

— Люди.

Универсальный ответ. Не поспоришь.

— Какие люди? Что они делали?

Так, слово за словом, я из него вытянул ситуацию.

...Вова сидел в очереди в районной поликлинике. Долго сидел, задолбался и время рабочее терял. Был на нервах. Мимо прошли два мужика. Вове почудилось, что они хотят без очереди влезть, и он на них заорал. Мужики засмеялись и объяснили, что идут чинить рентген и вообще идут мимо.

Но чёрная аура на мужиках никуда не делась. Она сидела на них плотно, как кожаные куртки. Вова нечасто пользовался своим даром, да и самого дара было немного. Потому он и ошибся вначале, распознав эту ауру как желание сделать что-то бесчестное. Но было иначе. Ремонтников кто-то послал. Кто-то, желавший плохого.

То, чего не способен увидеть даже ясновидящий — только духовидец.

Отпечаток чужой воли.

Ясновидящий читает то, что человеку уже известно. Если человека используют, держа в неведении, читать с него нечего. Чужую волю способен различить духовидец. Но источник ауры духовидец определить не может, и что именно велели сделать проводнику воли — тоже. Потому и говорят, что дар этот самый бесполезный...

На следующий день Вова вышел на работу — он был курьером. Доставил заказ, и на выходе из подъезда его перехватили три каких-то наркомана. Они думали, что у него есть деньги. Денег у Вовы не было, заказ оплатили безналом. У Вовы забрали его собственные пятьсот рублей и со злости пырнули ножом. Убивать его не хотели, ему просто не повезло. Он умер от потери крови.

Ну, что делать!

Упокоил я Вову. Пусть спит, разберёмся без него.

Позвонил куда надо, стою, жду труповозку. Договор у нас с этими ребятами: они по вызовам некромагов сразу выезжают, а некромаг им бумагу подписать должен — что мертвяк был вставший, а не свежий, и сколько приблизительно времени шатался. И нам удобно, и им. Иначе пришлось бы по факту обнаружения жмура дело заводить, потом закрывать его, возиться, а этого никто не любит.

Курил бы я — закурил бы сейчас. Но я не курю.

Заняться нечем.

Достал я смартфон, подключил инет. Открыл мессенджер, смотрю на список контактов и думаю: кто мне сейчас что полезное сказать может?

Витьке всё-таки написал. Спросил, может ли он найти дело об убийстве молодого парня, курьера по имени Владимир. Ещё жену его Наташей зовут.

А следом на глаза попался мне техномаг Боря.

Ага.

«Борька, — пишу, — у меня тут феерическая история нарисовалась. Я даже не прошу мне поверить. Считай, что я это всё выдумал. Но в любом случае интересно, что ты как техномаг можешь об этом сказать?»

«Привет! — пишет Боря тут же. — Ну давай, излагай».

Как будто ждал.

Он не ждал, конечно. Просто, как всякий нормальный техномаг, Боря бывает оффлайн только когда спит, и то наполовину. У него на этот случай чат-бот написан.

Рассказал я ему эту историю вкратце. «Ого! — отвечает Боря. — Некислая технопорча, я такой и не видел никогда. Как бы мне на неё руками посмотреть?»

«Да я бы и сам посмотреть хотел. Есть сложность. Аппарат опечатан, без специалиста не разобрать. Но у меня к тебе вопрос другой, конкретный».

«Можно ли её снять, не разбирая аппарат?»

«Угадал».

«Снять нельзя. Разбить можно».

«А в чём разница?»

«Трубка рентгеновская сломается вместе с наложенными чарами. И знаешь, всё-таки не стоит этого делать. Слепок чаровоздействий потом снимать будет — одно мучение».

«Мрак...»

«А что?»

«Борь, я не представляю, как получить санкцию на разбор исправного аппарата. Потому что у меня нет конкретных доказательств существования этой порчи. Только подозрение и куча неприятных совпадений. А он через неделю заработает снова».

«Понял тебя. Сейчас подумаю».

Тут Витька отвечает.

«Чего его искать! — пишет. — Я этот висяк хорошо знаю. Он не мой, к счастью, но моего хорошего приятеля. Вдова Наташа нам плешь проела. А мы одного из убийц знаем, мразь торгует, весь район в закладках. Полгода его поймать не можем, мамаша его прикрывает. Так чего тебе надо?»

«Поликлинику, — отвечаю. — Можешь сказать, к какой поликлинике покойник и вдова его приписаны?»

«Ну и вопросы у тебя, Тенишев. Умеешь удивить».

«Я всё расскажу, Витька. Тайн никаких, просто писать с телефона долго. Я тут на улице труповозку жду».

«Кого упокоил? Неужели этого курьера?»

«Его самого».

«Мстить парень встал?»

«Нет. Жену спасти пытался. Витька, погоди, машина подъезжает. Сдам жмура — позвоню».

Отправил я покойника заново в последний путь. Смотрю — Боря уже ответил.

«Слушай, — пишет, — а чего ты шефу не рассказал?»

Действительно, что это я?

«Да нет никаких доказательств, — отвечаю. — Не хотел зря беспокоить».

«Я ему сейчас изложил твою историю, он сразу рабочую схему предложил. Через министерство. Пнуть их, конечно, придётся пару раз, чтобы в неделю уложились. Но спецов пошлют. Заодно я себе место застолбил, съезжу в командировочку, на Тверь посмотрю. Слепок у нас будет. Может, и автора поищем».

«Спасибо, Борь».

«Ты завтра на работе ещё раз сам с шефом поговори. Если хочешь, вместе поедем. Ну, бывай!»

Убрал я смартфон.

И понимаю: неискренне я Борю поблагодарил. Не нравится мне эта схема. И шефу я ничего рассказывать не хотел.

Почему?

Нет у меня причин не доверять шефу.

...Витька мне сам позвонил, не стерпел любопытства. Поговорили. Изложил я ему всё, включая беседу с Борькой. Витька пообещал поликлинику мне найти. Завтра же, как на работу придёт.

— А зачем, — спросил Витька напоследок, — шефу твоему эта технопорча нужна?

Оп-па.

Опер Витька всё же до мозга костей. Интуиция у него. Детективная жилка.

Я шефа много лет знаю. И знаю прекрасно, что в нём есть, а чего нет. Ответственности в нём полно, и за своих людей, и за своё дело. А вот стремления защищать слабых и беспомощных — нету, потому что шеф мой — среди Тёмных темнейший. Технопорча — это совершенно не наша проблема, не наш профиль, как ни взгляни. И то, что шеф немедленно стал искать пути... тут же, не сомневаясь, решил потянуть за ниточки в министерстве... Не раздумывая. Не задавая вопросов. Не скинул на кого-то — сам занялся.

Слишком быстро.

Слишком быстро и просто.

...Военные, значит, разработки были. И занимались ими, конечно, Тёмные. Чтобы Светлого подписать на такие жуткие вещи, нужно, чтобы на города бомбы падали... Да и зачем его подписывать? Учёные из Светлых в то время космической гонкой занимались, тоже дел по горло...

Так, ладно.

Все мы, Тёмные, одного поля ягоды.

И я своих Тёмных коллег хорошо понимаю.

И Боре, и шефу стало любопытно, что это за редкостная разработка и кто её автор. С шефа станется, он и Контору подключить может. Если за дело возьмётся госбезопасность, подставные фирмы и чужие телефоны автора не спасут. Найдут голубчика и возьмут за жабры.

Вот только ради чего?

Поднять старый военный проект? Крепить рубежи Отечества?..

Что-то у меня хреновое предчувствие, если честно.

И что мне делать в сложившейся ситуации?

Повернулся я и домой пошёл. На ходу лучше думается.

Пока шёл — разложил по полочкам, более-менее.

Порченых трубок в районных поликлиниках определённо больше двух. Точное число и адреса знает только автор и его подельники. А подельники у него есть. Это разработать чары он мог в одиночку. Чтобы регистрировать подставные фирмы и выигрывать тендеры, шайка нужна. Взять эту шайку — надо.

То, что займутся этим профессионалы — хорошо. Да и альтернативы нет. Дилетанты расследованиями только в сказках занимаются.

А дурные предчувствия — это несерьёзно.

И на том я успокоился.

Более или менее.

***

Варе после «чистого» рентгена сразу лучше стало. В ту же минуту. Они туда всей Светлой компанией ходили, для моральной поддержки. Вышла Варя с флюорографии, посмотрела на Серёгу и тут же по старой привычке сморозила что-то несусветное. Наясновидела.

Что именно она ему сказала, я так и не дознался. Девочки смущались и глаза отводили, Марья помялась и ответила: «Ну, понимаете, Николай, это было очень личное».

Сам Серёга вместо ответа покраснел как варёный рак и в другую комнату убежал, кошек гладить.

Кто их, Светлых, поймёт! Они иной раз самых простых вещей стесняются.

А я не в своё дело нос совать не буду. В одно уже сунул, как высунуть — не знаю.

...В ночь я выспался, пришёл в себя. Поразмыслил хорошенько. Доложил шефу про вторую трубку, которая территориально ближе. Боря так и забегал. Одно дело в Тверь ехать, совсем другое — когда чудеса прямо под боком.

— Погоди! — говорит шеф, посмеиваясь. — Бумага на разбор аппарата всё равно нужна официальная. И в Тверь всё равно поедешь. Два слепка — надёжнее, чем один.

— Ясное дело! — отвечает Боря. — Эх, невтерпёж!

Они с невтерпёжа своего даже в воду смотреть стали. Покров увидели, оценили. Тоже качественная работа оказалась. И не просто качественная. Другая Марья, Тёмная ясновидящая, пришла из соседнего отдела — они с Борей на обед вместе ходят. Узнала историю, на воду взгляд кинула.

— Ой, мрак, — говорит. — Ребята, а почерк-то конторский.

Даже шеф глаза вытаращил. Давно с ним такого не бывало.

— Уверена?

— Что почерк? Да. Что Контора? Нет.

— Почему?

— Стиль старый. Лет пятнадцать ему, если не двадцать. И... как бы это сказать... не целый. Отдельные элементы.

— То есть, — угадывает шеф, — это может быть их бывший сотрудник.

— А может и не быть, — говорит Марья. — Да, скопировать конторский стиль извне — очень сложно. Но если тут у вас самородок международного класса... прикрыться дополнительно почерком внутренних органов — шикарная же идея. Лезть за такой покров ни один вменяемый человек не станет.

— Ну и дела!

— Это хорошо, — заключил шеф. — Хорошо, что история вышла на меня. Потому что я прямо спрошу, их ли это сотрудник. И если он вправду из бывших, найти его будет вдесятеро проще.

Я подумал. Говорю:

— Я всё же думаю, что не их. Он же умный, сволочь. Если б имел такие связи, наоборот, не стал бы намекать на них.

— А это ещё лучше, — усмехается шеф. — Прикрываться официальным почерком, не имея на него прав, значит злить людей, которых лучше не злить. Стало быть, не такой уж он умный, Николай. Разыщут.

...И вот вроде бы всё идёт хорошо. Варя поправилась. Порченые трубки с аппаратов снимают. Неведомого изобретателя ищут компетентные органы. И зачем он это делал — он им сам расскажет. Всё расскажет, о чём спросят.

А душа у меня не на месте.

Как будто что-то не так.