Дозорный навсегда (Край поля за десять секунд до дождя)

Глава 1

В купе курьерского поезда, следующего в Симбирск, Лёнька ощущал всего больше дискомфорт, происходящий из соседства с Гиацинтовым. Поначалу, не в силах ничего с собою поделать, он с подозрением и неприязнью косился на Тёмного мага. А ну как каверзу подстроит в дороге? А ну как на служебные амулеты рискнет покуситься? Да и на словесные унижения Тёмные, говорят, бывают неоправданно щедры. Лёнька — еще тот оратор и остроум! — вряд ли сможет что-то достойное противопоставить сопернику в разговорной дуэли с обоюдными шпильками. А уж про более серьезное противодействие и говорить нечего — куда ему тягаться со своим ничтожным опытом супротив бывалого дозорного?

Однако время шло, колеса постукивали, паровоз пыхал жирным черным дымом — а никаких неприятностей не происходило. Немного успокоившись, Лёнька припал лбом к холодному стеклу. Поезд только-только проскочил негустой ельничек, за которым, на взгорке, мелькнула неказистая деревенька. Теперь же, сколь хватало глаз, распростерлась за вагонным окном бескрайняя равнина, какие, говорят, только на русской земле и встретишь.

В столицах не по календарю распогодилось, с крыш от внезапных оттепелей свесились мокрые сосульки, уже и проталины кое-где явили взгляду отдохнувшую ноздреватую землю. Здесь же, стоило отъехать от Москвы всего лишь сотню-другую верст, зима по-прежнему крепко держала свои позиции.

Из-за специфики своей службы в Дозоре командирован куда-либо Леонид Епанчин бывал нечасто, да и расстояния в тех командировках были такие, что Лёнька вполне обходился извозчиком. Вот и выходило, что в последний раз он путешествовал поездом, возвращаясь пять лет назад от родителей, из зимней вакации, после которой, собственно, и произошло его отчисление из медицинского за участие в революционном кружке. Так нежданно-негаданно те каникулы 1895 года стали для него последними.

Однако ту поездку Лёнька всю почти проспал, тревожно, горячечно. По пути туда — от нервных переживаний. По пути оттуда — и в самом деле залихорадившись от студеных ветров родного края. Но теперь ему вспомнилось, что и тогда он выглядывал в окно вагона. Солнце садилось, но еще не село, и оттого монотонный пейзаж искрился и переливался. Сияющая равнина казалась сиюминутным воплощением Света, к которому склонился Леонид в процессе инициации, а чистота ее белоснежной гладкости была сравнима с чистотой нового бумажного листа, положенного перед собою на стол. Как поэт замирает перед листом, покусывая кончик пера и мечтая о прекрасных образах, так и Лёнька замер в трепетном ожидании своего чудесного будущего в новой ипостаси. Что-то он придумает? Что-то впишет в этот сияющий Свет своим существованием?

Лёнька усмехнулся воспоминаниям (и сразу покосился на попутчика, не заметил ли тот усмешки, не отнес ли на свой счет?). Вот они, годы; пролетели — не воротишь! Удалось ли за это время осуществить такие приятные для раздумий планы? Получилось ли внести свою скромную лепту в дело противостояния Света и Тьмы? Сказалась ли его инаковость на благе отечества?

— О чем задумались, голубчик? — с язвительной ухмылкой бросил Гиацинтов и поправил кипенно-белые манжетки, едва выглядывающие из-под рукавов добротного сюртука из английской шерсти. — Уж не о судьбах ли отчизны?

Лёнька вздрогнул: что же — попутчик мысли его тайком читает? С них, с Тёмных, станется! Он наскоро проверил свою защиту — не тронута. Значит, Гиацинтов угадал сам. А может, всё слишком явственно на лице Епанчина читалось.

— Неужто верно догадался? — развеселился Тёмный, а затем и укорил: — Как же вы эдак? В привычные места едете, к родным, можно сказать, пенатам возвращаетесь, а сами всё о революции грезите!

Вообще-то сам себе Леонид Епанчин представлялся ныне не активным членом кружка с революционными взглядами, с внутренней потребностью к борьбе и желанием непременно, одним махом изменить мир к лучшему. Революция грядет — это ощутимо даже для тех, кто еще вчера был слеп и глух. Но Лёнька не возглавит ее и даже, вероятнее всего, не окажется в самой гуще событий.

Всё чаще на улицах в эту пору ему попадались такие же, как и сам он в недавнем прошлом, молодые разночинцы и “вечные студенты” — в ношеных пальто и затертых кителях, с осторожными взглядами исподлобья и нервическими движениями. “Потерпи, дружище! — телеграфировал в таких случаях Лёнька мысленно. — Уже скоро, совсем скоро! Ты только потерпи…”

— Что ж, так и станете молчать всю дорогу, любезный мой попутчик? — вздернул тонкие брови Гиацинтов. — Ну-с, воля ваша, а я бы не рекомендовал. Дражайшие мои коллеги сказывали некий анекдот, в котором молчание довело молодого героя до ситуации редкой, нелепой, почти невозможной…

Едва только Тёмный заговорил про анекдот, Леонид Епанчин стал наливаться краской и к середине фразы уже и не знал, куда прятать свое пылающее лицо.

— Да ведь не знаете! — с отчаянием в голосе прервал он Гиацинтова, что заставило того еще выше вздернуть брови. — Зачем пересказываете ерунду?

— Для начала, молодой человек, я пока ничего не пересказываю, я всего лишь предваряю. И потом — что за тон? Ай, как некрасиво, сударь! — Гиацинтов покачал головой, дважды цыкнул зубом с нарочитой досадой, но тут же оживился: — А впрочем, вздор! Если вы еще сердитесь, то не сердитесь, а лучше расскажите сами, как дело обстояло, что там за приключение?

Рассказывать Тёмному Лёнька ничего не собирался. И более того — он очень удачно вспомнил о своих тревогах по поводу возможных каверз. Вот это и есть одна из них! Гиацинтов намеренно завел такой разговор, чтобы вывести его из душевного равновесия. Стало быть, ни в коем случае нельзя поддаваться, придется отвечать спокойно и учтиво, а лучше и вовсе молчать. Хочет тот злорадствовать — пусть. Лёнька тоже кой-чего про Гиацинтова читал перед отъездом, приятели из сыскного бюро московского отделения Дозора поделились фактами. Вот только козырять ими он не станет — вряд ли Тёмный будет от них фраппирован, вряд ли останется после такого в долгу. А взаимная ненависть — плохое подспорье, когда нужно сделать одно дело на двоих. И пусть не хочется — но нужно.

Гиацинтов меж тем, не дождавшись ответа, пожал плечами, нацепил монокль и вынул из внутреннего кармана сюртука газету. Лёнька бросил случайный взгляд и фыркнул: позёр! Фанфарон! Газета называлась «Симбирские ведомости» и датировалась нынешним числом. Ее никак не успели бы доставить в Москву к отправлению курьерского, а стало быть — раздобыл ее Гиацинтов через Сумрак. Возможно, нахально стащил у одного из пассажиров встречного почтового, с которым разминулись минутами ранее.

— Ах ты, Господи! — с преувеличенной экспрессией воскликнул Тёмный, пробежав глазами несколько небольших статеек на последней странице. — Вот ведь в какое место едем, Леонид Алексеевич!

Лёньку, разумеется, так и подмывало переспросить, что тот имеет в виду, что он там прочитал. Однако избранная позиция равнодушного к любым репликам не позволила ему даже вытянуть шею, чтобы попытаться со своего места увидать хотя бы заголовки.

— Ах, вандалы! Безбожники! Поругатели! — припечатывал огорченный Гиацинтов. — Ничего святого не осталось! Взгляните, Леонид Алексеевич, взгляните! Нам ведь среди этого всего работать! Куда только смотрят местные Дозоры, раз такие известия попадают в газеты!

Епанчин взял-таки протянутые «Ведомости», отыскал нужную заметку. Рассказывалось, что на тюремном кладбище был совершен неправдоподобный в своей чудовищной жестокости акт: некто раскопал свежую могилу повешенного накануне убийцы. Тело было извлечено из гроба, после чего от него отсекли мизинцы на руках и ногах, вырвали все оставшиеся ногти, а также местами сбрили волосы. Никто не удосужился замести следы, то бишь убрать гроб с телом обратно в могилу и засыпать мерзлой землей.

— Вас поражает лишь то, что новость попала в газету? — спросил Леонид и со злостью швырнул «Ведомости» на столик. — Содеянное вы не осуждаете?

— Всей душой! — прижал ладони к груди Гиацинтов. — Всей душой осуждаю! И испытываю глубокий стыд, поскольку ясно, что это дело рук кого-нибудь из низших Тёмных!

— Так-таки из низших? — оскалился Епанчин. — Зачем вы пытаетесь сбить меня с толку, Аркадий Прохорович? Проверяете, насколько я усвоил науку, которую мне преподавали в дозорной гимназии?

Гиацинтов сделал круглые глаза:

— Как? Что за недоразумение? У вас разве другие мысли на сей счет?

— Ногти повешенных, мизинцы новопреставленных и — особенно! — волосы убийц и насильников — всё это используют ведьмы, а никак не низшие Тёмные. Нет нужды убеждать меня в том, что могилу вскрыл оголодавший оборотень.

Гиацинтов картинно поаплодировал.

— Браво, Леонид Алексеевич! Я, признаться, и не сомневался в вашей предельной откровенности в разговоре со мной. Но вот все же рискнул — и не прогадал! Уж очень мне хотелось, простите, узнать, какою будет ваша реакция. Грешным делом, подумал — а вдруг и тут смолчит? Ну, тогда бы вы в моих глазах окончательно сделались овцой бессловесной, да еще и неумной в придачу.

Епанчин, раздраженный, снова фыркнул и отвернулся к окну.

— Не обижайтесь! — примирительно сказал Гиацинтов. — Я это исключительно для нашего же блага. Хочу знать, с каким человеком буду рука об руку, так сказать.

— Заметка — ваша работа? — нетерпеливо перебил Лёнька.

— Хотите спросить, не липовая ли? Нет-с, сударь, вовсе даже настоящая. И об ней стоит призадуматься. Начать с того, что не должно быть в Симбирской губернии сейчас сильных ведьм. А слабым подобные… ингредиенты — ни к чему-с. Для будущих деяний их не сохранишь — не пшеница. Значит, пользоваться станут теперь, немедля, покуда не стекла в Сумрак сокрытая в них Сила. Ну-с, рассудите теперь, Леонид Алексеевич: как по-вашему, не по душу ли известной нам особы пожаловала на гастроли сильная Тёмная? Не для того ли, чтобы смутить нас с вами, голубчик? Не помешает ли?

— Помилуйте, Гиацинтов! — удивился Епанчин. — Что ведьме в нашем поручении?

Он и впрямь был удивлен предположением спутника. Преступление, совершенное ведьмой на тюремном кладбище, никак не могло относиться к тому пустяшному делу, по которому они следовали в Симбирск. Губернские Дозоры, безусловно, будут отвлечены на поиски нарушителя, но Лёнька и не предполагал обращаться в местные бюро за какими-либо разъяснениями или помощью. У дозорных свои заботы, у них — свои. Главное, чтобы никто ни во что не вмешивался.

Впрочем, после этого, едва начавшись, разговор угас сам собой, и больше уж до самой ночи Тёмный маг не делал попыток растормошить попутчика.

***

Прибывали утром. Лёнька чувствовал некоторое недомогание от плохо проведенной ночи — вроде, и полной бессонницей он нынче не страдал, но и спал урывками. Гиацинтов (фанфарон и позёр!) еще с вечера, щелкнув пальцами, превратил свой сюртук в домашнюю байковую куртку, а строгие брюки — в теплые пижамные, и расположился на узенькой постели со всем возможным комфортом. Спал он так тихо, что Епанчин всякий раз, едва забывшись дремой, тут же и вздергивался — всё ему казалось, что Тёмный маг, дождавшись момента, бесшумно подкрадывается, тянет в полумраке купе руки к Лёнькиному саквояжу со служебными амулетами и личными вещами. А может, и еще чего хуже.

Однако доехали, и Лёнька, выбравшись на перрон, даже приободрился от свежего воздуха и легкого морозца. Вокзальная площадь, несмотря на фиалковое раннее утро, была полна — отъезжающие и приехавшие, торговцы, дворники, подводы, носильщики, воришки, шум, гвалт и сплошное мельтешение. Импозантный Гиацинтов, нарочито медлительный, в дорогом длинном пальто, в высоком цилиндре и с тростью, казался сейчас неуместным столбом посередь дороги.

— Уж не ждете ли вы, дражайший Леонид Алексеевич, что вам экипаж подадут? — с нахальной язвительностью хохотнул он. — Нет-с, любезный! Извольте-ка в сани!

— Ничего я не жду! — обиженно огрызнулся Лёнька. — Я-то здешний. Забыли? Мне, Аркадий Прохорович, не привыкать. А что остановился я — так это посмотреть, как вы-то, к лоску привыкший, в деревенские сани полезете да дерюгой укрываться станете!

— Туше! — благодушно признал Гиацинтов. — И довольно. К слову, обратите внимание: прибыл курьерский, а на всей площади ни одного дозорного. Ни наших, так сказать, ни ваших. Запомните сей аспект, наверняка от вас потом наверху отчет попросят. Хочется надеяться, что все заняты тем делом, о котором мы с вами заметку читали-с, а не чаи в тепле гоняют. — Он подманил крестьянина. — До Горловки довези-ка нас, дорогой!

— Далековато, барин! — с сомнением прогудел бородатый мужик в изрядно вонючем тулупе и меховом картузе. — Весь день потеряю.

— Отблагодарю, не обижу, — Гиацинтов щедро продемонстрировал золотой пятирублёвый «самодержец», и Лёнька на всякий случай глянул сквозь Сумрак, настоящая ли монета, а то ведь всякого от Тёмных ждать можно.

Но монета оказалась настоящей; бородатый мужик, гудя теперь обрадованно, усадил их обоих в скрипучие, пахнущие прелой соломой и дёгтем сани, укрыл овчиной, самолично проверив, чтобы нигде не поддувало.

Горловка была совсем в другой стороне от родного гнёздышка, и всё же места были до боли знакомые — такие же домишки вдоль накатанной, еще крепкой санной дороги, такие же верстовые столбы, такие же холмы и лес. Тоской и запустением тянуло из-за холмов; зима на своем излёте — самое никчемушное для деревни время, когда хандрить на печке — единственное милое дело. Шли сани так мягко, что Лёнька задремал.

Усадьба заместителя председателя комитета Карамзинской общественной библиотеки, действительного члена губернского Дворянского собрания Витольда Германовича Линца находилась чуть в стороне от деревеньки. Дом был большой, построенный в свое время с размахом, с расчетом на большое семейство, да вот не задалось: семейство ныне состояло из трех человек, да и это количество Епанчину и Гиацинтову предстояло нарушить.

Выгружаясь из саней, Лёнька заметил, как Гиацинтов положил на язык исписанный иероглифическим способом квадратик рисовой бумаги: заклинание «близкий родственник» по полученному еще в Санкт-Петербурге предписанию должен был использовать именно Тёмный, как наиболее из двоих подходящий для отведенной роли по внешности и статусу.

На ступенях появился строго одетый человек, по всему — дворецкий. У него было лицо обиженного брюзги, однако, едва лишь взглянув на Гиацинтова, человек буквальным образом расцвел:

— Батюшки, радость-то какая! — всплеснув руками, заголосил он. — Вот уж не чаяли, вот уж не надеялись! Как же вы так, ваша милость, без предуведомления? Эдакий сюрприз! Ай, как счастливы будут Витольд Германович!

— Ну-ну, полноте! — вальяжно расставивший ноги и утвердивший меж ними трость Гиацинтов по-доброму похлопал дворецкого по плечу. — Иди, иди, доложи моему двоюродному братцу, с которым я уж, почитай, два года не виделся, пока обретался в Париже!

Одной этой фразой Тёмный заполнил неизбежно возникшую в воображении управителя лакуну (заклинание заставляло дворецкого принимать Аркадия Прохоровича за родного хозяину человека, а кто таков — не объясняло, вот и пришлось столь безыскусно подсказать).

— А вам что надо? — построжав, осведомился дворецкий брюзгливым тоном, глядя на простовато одетого Лёньку, топчущегося внизу лестницы.

— Со мной, со мной, — успокоил Гиацинтов. — После объясню.

***

Безропотно вытерпев лицемерные радушные приветствия двух «братьев» (для дела надо!), Лёнька был отрекомендован хозяину дома, внушительному и насквозь аристократичному Линцу:

— Вот-с, извольте любить и жаловать! Леонид Алексеевич Епанчин, мой добрый знакомый и попутчик, преинтереснейший и преполезнейший субъект! — Тёмный маг хохотнул. — В чем именно состоит его польза — вы поймете потом, а покамест не станемте о делах, нам и так есть о чем поговорить.

В отведенной комнате Лёнька не стал раздеваться — гостей не ждали, оттого печку в правом крыле дома затопили только-только, и сейчас изо рта тут шел пар. Водрузив саквояж на стул, он принялся вытаскивать вещи: пару белья, сменные брюки, белую рубашку — к обеду следовало переодеться. Затем перебрал выданные в московском бюро казенные амулеты (боевой жезл, пару бумажных свитков, перстень с мощной защитой, изящный женский браслетик в коробке дорогой и бархатной и, наконец, совсем странное — пенсне. Повертев так и эдак, он всё оставил на месте, в саквояже, только перстень переложил в карман — носить на пальце массивную, с крупным дымчатым камнем штуковину он постеснялся.

В конце из саквояжа было извлечено на свет самое важное: плотный бумажный пакет, крест-накрест перетянутый суровой бечевкой, завязанной на крепкий узел и запечатанной сургучом. Вскрыть пакет следовало строго по прибытии, и Лёнька еще в поезде извелся от нетерпения и любопытства. На словах-то всё выходило просто — приехать, поговорить с Линцем, убедить отпустить в Санкт-Петербург единственную дочку, пятнадцатилетнюю неинициированную Аннэт, и сопроводить ту до места, где она будет передана под опеку столичных дозорных. Задание непривычное, даже странное, но при этом, на взгляд Лёньки, легкое, незатейливое. Оба Дозора в курсе, никто из домочадцев и прислужников Линцев, по убеждению коллег, Иным не являлся, стало быть — жизнь ему и Гиацинтову никто не осложнит. Верно? Верно. Тогда для чего тайный пакет?

Найдя на письменном столике не слишком острый нож для бумаг, Лёнька кое-как перетер им бечевку и разорвал упаковку. В руках у него оказалась небольшая деревянная дощечка. Повертев ее так и этак и не обнаружив ровным счетом ничего, Епанчин догадался рассмотреть ее сквозь Сумрак. Одна сторона дощечки так и осталась пуста, на другой же стороне появился неказистый рисунок ладони — будто кто-то прижал к деревяшке свою растопыренную пятерню, да и обвел каждый палец угольным карандашом. Поразмыслив, Лёнька положил дощечку на столик и постарался разместить на ней свою ладонь так, чтобы пальцы оказались точно внутри нарисованных контуров. Едва он проделал это, в Сумраке перед его глазами вспыхнул ярко-зеленый текст. Прочтя оный от начала до конца, Епанчин зажмурился, мотнул головой и принялся перечитывать заново.

«…Предписывается удостовериться в целомудрии, неиспорченности и чистоте указанной особы, после чего сопроводить…» Это как же? Это что значит — «удостовериться»?

Донельзя рассерженный, он без стука ворвался в комнату, в которую поселили Гиацинтова. Комната была полна клубов пара, а сам Тёмный, раздевшись до рубашки, засучив рукава и поставив перед мгновенно запотевшим зеркалом тазик с горячей водой, неспешно брился. Спину его перекрещивали широкие английские подтяжки.

— Скажите, дано вам было тайное поручение, ознакомиться с которым следовало на месте? — взволнованно заговорил Лёнька.

Гиацинтов насмешливо покосился на него через зеркало.

— Для чего вам? — гнусавя от намазанной под носом мыльной пены, ответил он вопросом.

— Нет, скажите!

— Возможно. Так для чего вам это?

— Сами же говорили — «одно дело», «рука об руку»!

Гиацинтов вздохнул, утерся насухо полотенцем и обернулся к Светлому.

— Я вижу, Леонид Алексеевич, вы смущены и возбуждены. Причем смущены изрядно, а оттого и возбуждены сверх меры и приличий. Либо поручения нам даны все-таки разные, либо… либо вы как-то на особинку трактуете своё. Будемте разбираться?

Он широко махнул в сторону стульев; сам, впрочем, боком уселся на застеленную покрывалом кровать. Под потолком и на фоне окна замерцала едва заметная радужная паутинка — «полог тишины». Лёнька сконфузился и покраснел — он-то кричал про тайные поручения, совсем позабыв, что его могут услышать и даже наверно, наверно слышали в доме!

— Нуте-с, любезный мой временный соратник, сказывайте, какою такой непристойностию напугало вас предписание. — Гиацинтов вновь сделался язвителен и насмешлив, а слово «непристойность» выделил голосом так, что сомнений не осталось: знает.

— Что, по-вашему, может значить «удостовериться»? — набычившись и решив не отступаться, с вызовом спросил Лёнька.

— Да то и значит: освидетельствовать, проверить, убедиться.

— Да как же?! Как же я освидетельствовать смогу молодую барышню?! Мыслимо ли, Аркадий Прохорович?! Да еще и другое — я ведь не доктор… — Он совсем потерялся.

— Ну, хотите, я возьму сие поручение на себя? — разглядывая холеные ногти на левой руке и украдкой улыбаясь, предложил Гиацинтов.

«Потешается!» — догадался Лёнька и теперь уж разозлился.

— Стало быть, вам такого не поручили? — прищурившись, сквозь зубы спросил он. — Не вызвали вы доверия, господин Тёмный?

— Так ваше-с руководство настояло-с! — комично развел руками Гиацинтов. — Дескать, Тёмный обязательно опорочит, одним своим взглядом опорочит! — Он рассмеялся. — А что ж? Очень даже возможно! Барышня, по всему, должна быть аппетитна юною свежестию…

— Оставьте, это пошло! — сухо проговорил Леонид. Собраться! Начальство никогда бы не поручило ему невыполнимого. Тёмный приставлен, чтобы лишь наблюдать, да еще потом, в случае чего, подстраховать в пути. Он тоже совсем не женский врач, а значит — освидетельствование должно производиться как-то иначе. — Как это делается… технически? Знаете?

— Знаю. Да вас не просветили разве? — Гиацинтов с театральной досадой покачал головой. — Ах, охламоны! И такие Иные решают наши с вами судьбы! По счастию, больше ваши судьбы, чем наши.

— Молчите! — нетерпеливо отмахнулся Лёнька. — Про другое ведь спросил!

Гиацинтов, как давеча в поезде, удивленно вздернул брови.

— Опять грубите, молодой человек! — строго сказал он. — Нехорошо-с! Ну да Бог с вами. — И добавил тихонько, будто бы в сторону, кому-то третьему: — Эдак теперь не скажу, так ведь и уедем ни с чем. — И снова к Епанчину: — Лорнет вам выдали, мой любезный и неразумный коллега?

— Лорнет?

— Лорнет, монокль, пенсне. Ну?

— Выдали, — с облегчением выдохнул Лёнька.

— Вот чрез него вы и исполните сию пикантную миссию. А теперь — извольте… — Он протянул руку к двери и потеребил в воздухе пальцами. — Скоро обед, мне еще нужно привести себя в порядок… Вам бы, кстати, тоже не мешало бы…

Последнюю фразу он проговорил уже в спину уходящему Лёньке — задерживаться в обществе Тёмного сверх необходимого тот никак не стремился.

***

Перед обедом Леонида познакомили и с остальными членами семьи. Вернее сказать, знакомился и Гиацинтов тоже, но всем своим видом показывал, что давно вхож в этот дом, горячо и восторженно приветствовал Варвару Христофоровну Линц, супругу «брата», даже чем-то подшутил над ней, что вызвало одобрительный смех и главы семейства, и самой Варвары Христофоровны. Юную Анюту, русоволосую и быстроглазую, совсем еще ребенка, он по-родственному обнял и изобразил поцелуй в подставленную макушку. Лёнька, разумеется, вел себя более сдержано, вежливо улыбался и раскланивался.

За обедом «родственные отношения» окончательно наладились: хозяин теперь звал Гиацинтова Аркашей, а Анюта — дядюшкой, Варвара Христофоровна всё интересовалась про Париж.

После трапезы мужчины переместились в кресла к камину покурить, туда же им подали кофе. Лёнька, не умеющий растягивать удовольствия, и с папироской управился быстро, и кофе одним глотком выпил, а остальное время слушал возобновленную беседу «братьев».

— Сомневаюсь я, Аркаша! — задумчиво признавался Витольд Германович. — Видано ли?! Да и кто надоумил-то тебя?

— Странно мне слышать от тебя такое! — «обижался» Аркадий Прохорович и прижимал свободную от папироски руку к груди. — Я ж и сам — всей душой! Я в Париже знакомство заимел, там как раз наши балетные на гастролях выступали. И — честно признаю! — в первые-то недели даже ни к чему, а вот как в Санкт-Петербург-то вернулся, да случайно мимо Мариинки прошел… Э, думаю, да ведь у меня племянница любимая танцем увлечена! Увлечена ведь? Слыхивал, с нею заниматься француза приглашали?

— Так-то оно так… — покряхтывая, признавал Линц.

— Ну так я и зашел, возобновил парижское знакомство, а заодно и справки навёл. Вот, даже выпросил с собой в поездку их служащего, Леонида Алексеевича, чтобы он сам оценил, насколько Аннэт хорошо танцует. А и так-то вообрази: уговаривать пришлось! А ты — «кто надоумил»… Нешто я для родной племянницы сам не соображу?

— Да я не об этом, Аркаша! — с раскаянием в голосе говорил Линц. — Видано ли, чтобы юная барышня в чужой город одна? Ты ведь знаешь и сам: Анюта — девочка домашняя, скромная. Ну куда ей в столицу?

— Это ты, брат, зря! Театральное то училище, при котором школа танца, не так давно на Каменном острове отдельной дачей для своих воспитанниц обзавелось — там и Аннэт жить станет, коли примут ее. Посторонних внутрь не пускают, я снаружи походил, посмотрел — сплошное благолепие! А среди воспитанниц, между прочим, такие экземпляры попадаются, что от одних только своих фамилий девицы сами в строгости и скромности себя держат. — Аркадий Прохорович воздел палец и почти раздельно проговорил: — Репутация!

— А поклонники? — Тут Линц перегнулся через журнальный столик с кофейником, даже задел его, и зашептал: — Сам, небось, знаешь, как танцовщицы прельщают мужской взгляд!

— Фи! — дернул плечом Гиацинтов. — Не о том ты думаешь и говоришь, Витольд! Царская семья! — Тут Гиацинтов опять воздел палец. — Царская семья спектакли посещает! Нешто ты думаешь, что воспитанницы Императорского училища не знают, что воспоследует, стоит им разок хвостом повертеть да поклонником увлечься? В другой раз такую легкомысленную дурочку и на сцену пред августейшие очи не пустят, а то и отчислят вмиг. Нет, брат, только скромность и строгость! Только этим там и удержишься. Зато ежели всё хорошо будет — вся Европа, весь мир!..

Слова — шелуха. Лёнька прекрасно видел, как усиливает воздействие на Линца Тёмный маг. Он бы мог и вовсе без слов обойтись, но тогда слишком странным выглядело бы мгновенное согласие отца отпустить дочь. Так что представление разыгрывалось не столько для сидящего у камина Витольда Германовича, сколько для остальных — жены его, дочери, слуг, которые за спинами беседующих споро убирали со стола.

Аннэт отошла к окну и смотрела теперь на улицу. Лёнька, поняв, что его помощь Гиацинтову не потребуется, направился туда же. Глянул сквозь Сумрак. Аура девочки трепетала самыми разными оттенками. Ей и хотелось уехать, и сомнения одолевали, она уже и в школе себя видела танцующей, и в спектаклях, и в магазинах столичных с новыми подружками из хороших семей — и в это же время страшно ей было, как никогда доселе.

— Папенька согласится, — тихо сказала она Епанчину. — Я уж по голосу слышу, что даст согласие.

— Что ж? Плохо это?

— Не знаю, — доверчиво глядя на Лёньку, шепнула она. — Я уж размечталась, глупая. А сама боюсь.

— Чего же?

Анюта снова отвернулась к окну, долго молчала, глядя пред собой, затем задумчиво проговорила:

— Меня папенька брал с собой в Симбирск, в Дворянское собрание. Там в малом зале выставка фотографическая была. Я одну картину особенно выделила и запомнила: «Край поля за десять секунд до дождя». Знаете, Леонид Алексеевич, если бы не ее название — я бы мимо прошла: подумаешь, природа! И впрямь — поле, лесок сбоку, дорога укатанная. Но в этой фотографической картине главным было не то, что видишь сейчас — главное то, что случится через десять секунд. Каким он будет, этот дождь? Почему художнику так важно было упомянуть его? Может, эти десять секунд — самые последние мгновения, когда еще можно увидать этот уголок таким, какой он есть? А потом — заураганит, взвоет, хлынут потоки, молнии исполосуют небо, а одна непременно попадет в сухое дерево!.. И ничего не останется. И смотришь, смотришь на картину — и никак глаз не отвести. Вдруг пропадёт всё это? Вдруг погибнет?.. Я сейчас будто в ту картину попала. Не смейтесь! Гляжу по сторонам в сонном оцепенении — а как знать, что через десять секунд случится? Вот оно есть сейчас: привычное, знакомое, родное, а даст папенька согласие, увезет меня дядюшка — и всё исчезнет… — Она быстро обернулась. — Я фантазерка, Леонид Алексеевич, да? Скажите, фантазерка?

Спросила не из жеманства, а по простоте душевной, присущей детям. Разумеется, Лёнька был ей интересен — новый человек в доме! — но ей даже в голову не приходило смотреть на него с женским интересом или кокетством. А он пристально вглядывался в ее лицо.

Она не была красавицей. Может, когда-нибудь расцветет. А пока перед Епанчиным стояла гибкая, хрупкая прелестная девочка, еще подросток, однако — потенциальная Иная, которая для чего-то потребовалась Дозорам столицы. И именно он, Леонид Епанчин, должен будет нарушить то знакомое, привычное и родное, то самое, что она сейчас боится потерять. Как тяжело сам Лёнька справлялся, когда узнал про свою инаковость?

Так что права эта хрупкая барышня, когда говорит про последние десять мгновений перед бурей…

«Ну, положим, не факт, что непременно буря!» — раздался по «Тихой связи» едкий голос Гиацинтова.

«Подслушивать изволите, господин Тёмный? — в тон ему ответил Лёнька. — Ну, слушайте, слушайте. Лишь бы не мешали».

«Послать за сердечными каплями, любезный Леонид Алексеевич? А то, неровен час, произойдет с вами нервический припадок от переизбытка Светлой тоски…»

«О себе позаботьтесь, Аркадий Прохорович!»

— Вы меня когда смотреть станете? — внезапно прервала магическую беседу по «Тихой связи» Аннэт.

— Что? — вздрогнув, переспросил Лёнька и уставился на нее круглыми шалыми глазами.

— Вы же хотели посмотреть, как я танцую, — удивилась девочка. — Передумали?

— Позже, — пробормотал Лёнька и зашевелился. — Вы простите меня…

— Да, конечно, ступайте. Я пока с маменькой побуду.

Когда Лёнька вернулся к камину, Линц как раз удалился отдать несколько распоряжений, так что дозорным никто не мешал говорить вслух. Тем не менее, Гиацинтов накинул невидимый «полог тишины».

— Мне кажется, дело ясное, — откинувшись на спинку кресла, сказал Епанчин.

— Это вы о чем, позвольте узнать? — вздернул брови Тёмный.

— Об ней, об Анне. Чиста и непорочна, как дитя, каковым по сути и является.

— Откуда такой вывод?

— А вы на ауру ее взгляните, да побеседуйте с нею пару минут!

— Э, нет! — Гиацинтов с усмешкой покачал головой. — Не вам решать, любезный мой идеалист! Да и не мне. Определить такую чистоту может только лорнет.

— Еще объясняет! Да какую — такую?! — повысил голос Лёнька. — Что вы издеваетесь? Не видите разве, что нет нужды лорнет задействовать?

— Слыхивал я, милостивый государь, что раз в десять-пятнадцать лет Дозорам требуется некий эталон душевной чистоты, — с благодушной улыбкой поведал Гиацинтов. — Выбирается носитель такого эталона долго и тщательно, да всё по губерниям, где баловство не в моде, где тревожных волнений не встретить и особых радостей не наблюдается. Эдакий нейтралитет эмоций. Тишь, да гладь, да Божья благодать. От семьи многое зависит, от воспитания, от окружения. А как выберут — делают с упомянутого носителя магический слепок, по которому следующие годы отмеряется склонность потенциальных Иных к Тьме либо к Свету. Сами знаете, как трепетно Дозоры относятся к праву инициации, особенно ежели речь идет о будущих Иных, в которых большая Сила уже заранее видна. Вот для таких спорных случаев — эталон, слепок с которого хранится за семью печатями, будто бы в банкирской конторе. Проходит время, подрастает новое поколение, у которого уже свои идеалы, своё воспитание. Веяния эпохи! Прогресс! А то и война, к примеру. Всё это сказывается, милостивый государь. И тогда требуется уже новый эталон. Вот и разослали гонцов во все концы…

— Вы это точно знаете? — в волнении перебил Лёнька.

— Слыхивал, — уклончиво ответил Гиацинтов. — Может, и ошибаюсь. Ну а вдруг? Да и есть разве у вас еще предположения? — Он помолчал, закурил еще одну папироску, помахал ею пред собой. — Теперь, сударь, сами посудите: умно ли будет взять на себя ответственность? Сможете с уверенностью сказать — да, она эталон? А вдруг Света в ее душеньке больше? Ведь тогда всех потенциальных, у кого в сравнении с нею Света меньше, дозволено будет Тёмными инициировать! Ну-с? Как? Нравится?

— Да вы-то тогда об чем печётесь? — с неприязнью поинтересовался Лёнька. — Вам же с того прямая выгода будет!

Гиацинтов терпеливо вздохнул.

— Так ведь и обратная ситуация может приключиться. Слыхали, как говорят? «В тихом омуте черти водятся». Как знать? Вдруг про нашу подопечную?

Леонид никак не мог согласиться, что где-то внутри Анюты сокрыто черное, чертовское, однако спорить не стал.

***

Он извинился, ушел к себе в комнату и заперся. Надо было еще раз осмотреть служебные амулеты, чтоб уж окончательно убедиться в их предназначении, а отсюда сделать вывод, так ли Гиацинтов угадал.

Он взял в руки свитки, развернул. Черт ногу сломит! Письмена древние, буквы на латиницу похожи, да не все. Глянул сквозь Сумрак, использовал заклятье «суть вещей», начал разбираться. Значит, вот этот — «на беду Светлую», а вот тот — «на беду Тёмную». Это, стало быть, ежели кто захочет девицу раньше срока к Тьме или Свету обратить. Рвешь свиток пополам — и преждевременная инициация не состоится, закроется до поры для Анюты первый вход в Сумрак.

Лёнька вынул бархатную коробочку с золотым браслетиком. Тут тоже суть была похожая, только оберег сей был не от внешней угрозы, а от внутренней, чтобы сама Аннушка по каким-то причинам от избытка чувств не поменяла нынешнюю чистоту на оттенок: например, ежели при ней помрет кто-нибудь, а то и наоборот — влюбится она в кого-нибудь по дороге.

В общем, вкупе с пенсне, всё это доказывало лишь то, что довезти девушку до Санкт-Петербурга требуется в том виде, в каком они ее здесь обнаружили. Про эталон, про ответственную миссию нигде не сказывалось.

Лёнька пригорюнился. Подвох? А где и какой?

Не верилось Епанчину, что столь важное поручение стали бы доверять не самому опытному дозорному в бюро. Или загадка проста, и всех остальных сотрудников точно таким же образом отправили в другие губернии, других носителей освидетельствовать, а из свободных только Лёнька и остался?

Голова сделалась больной и тяжелой, а тут еще и Гиацинтов в дверь поскребся.

— Любезный мой временный коллега, не соблаговолите ли вы приступить к выполнению возложенной на вас миссии? — с ехидством, какое и из-за двери прекрасно слышалось, спросил он.

«Подите к черту!» — хотелось ответить Лёньке, да не хотелось преумножать злобы в этом мире. Он отпер замок, посмотрел на Тёмного долго и внимательно.

— Я всё ещё сомневаюсь, Аркадий Прохорович…

— Знаете ли, в чем между нами разница, мой неразумный друг? — насмешливо вопросил тот. — Я служу в Дозоре — и вы служите в Дозоре. Мне дано предписание — и вам дано предписание. Но в мою голову даже не приходит раздумывать и сомневаться, а вы уже дошли до крайней степени нервного напряжения. Посудите сами, сударь, хорошо ли это, ежели солдат станет мучиться из-за каждого приказа военачальника? Доведет ли до добра привычка всякий раз думать, стрелять в сторону врага или не стрелять? Эдак и войну проиграешь, и сам себя, чего доброго, погубишь. Это я вам, милостивый государь, из чистой симпатии прописные истины внушаю, а другой бы воспользовался и доложил, как вы с поручением справиться не можете. А и так-то вообразите: у нас с вами речь не о стрельбе идет! Никого не убиваем, и даже наоборот: надлежит девицу в целости уберечь, да доставить людям куда более сведущим. Решайтесь скорее! Удачный момент. Пригласите барышню продемонстрировать па-де-де, а сами лорнет примените.

***

Анюта, слушая некую музыку внутри себя, замерла в позиции, и тогда Лёнька вошел в Сумрак. Тут же за ним — Гиацинтов, присутствовавший в комнате, которую в доме Линцев называли залом для танцевальных уроков.

С первого слоя, сквозь пенсне, виделась барышня не размытым пятном с яркой аурой, а вовсе даже обычно, будто вместе с ними в Сумраке оказалась. Обычно — это значит четко, словно в реальном мире, хотя облик и претерпел некоторые изменения: танцевальное ее платье словно бы сделалось полупрозрачным, ноги оказались босыми. Чуть помешкав, Леонид мысленно передал Гиацинтову то изображение, что виделось ему сквозь магические стекла.

— Сымайте, сымайте! — принялся подначивать Тёмный. — Всю одежду долой!

— Как?! — в ужасе воскликнул Лёнька. — Всё-таки сымать?!

— Ну не руками! — сжалился Гиацинтов. — Вот эдак ресницами сделайте. — Он показал, как сделать.

Епанчин зажмурился, а когда вновь открыл глаза — платья на девушке уже вовсе не было.

— Дальше, дальше! — азартно советовал Тёмный. — Как луковку, слой за слоем!

— Молчите! — взмолился Лёнька и застыл, глядя на беленькие девичьи панталончики и короткую исподнюю рубашку в мелких кружавчиках, взмокший от стыда, расстроенный и раздосадованный. — Ну… Ну вот я так и думал!

— Да что ж вы стоите-то? Моргайте, моргайте! Экий вы стеснительный! В зоологическом парке, поди, не стесняетесь на кобылок смотреть? А ведь они тоже без штанишек!

— Опять говорит! — изумился Лёнька. — Гиацинтов, я вас ударю!

— Извольте, только ведь я в ответе не останусь! Да полно вам, долго ли еще ждать без цели будем, Леонид Алексеевич? Всё одно ведь надобно окончить. Так уж лучше разом!

Он был прав, Лёньке просто требовалось собраться с духом. Он глубоко вдохнул стылый воздух первого слоя, зажмурил глаза, а когда вновь открыл — Анюта стояла перед ним абсолютно нагая. Откуда-то изнутри сквозь нежную кожу исходило сияние, каких Леонид еще не видывал — пронзительно чистое, прозрачное, оно завораживало, обволакивало, проникало в него и повсюду... Спроси — он не смог бы объяснить, как прозрачность может сиять, а вот ведь — видел сам!

Впрочем, видел он гораздо больше — и незрячие сей миг, скромно опущенные глаза Аннэт, и маленькую, едва начавшую развиваться грудку с крохотными розовыми сосцами, и молочно-белые бедра подростка, и пушистый треугольник русых волос ниже живота… А хуже того — всё то же видел и Гиацинтов, с вожделением ловивший мыслеобразы, вынужденно посылаемые напарнику Леонидом.

«Я любуюсь? — пришла в голову мысль, показавшаяся вначале отрезвляющей. — Да полноте, достойно ли это Светлого — тайком смотреть на обнаженную девочку?! Кабы невеста, да и то… Положим, мне и впрямь хватит этого, чтобы влюбиться. Но нельзя, нельзя! И довольно! — И вдруг шальное: — А ежели я сейчас дотронусь до ее груди? До самого краешка, до нежного розового бутончика? И не из похоти вовсе, а из истинного трепета перед прекрасным? Прибавит ли это черноты сиянию? Будет ли она все еще считаться непорочной, после моей руки-то?»

Рядом кто-то всхлипнул, и Лёнька вздрогнул — не столько от испуга, сколько от изумления.

— Экая чистота! — Гиацинтов не то украдкой плакал, не то тихонько смеялся от счастья, а потом вдруг принялся оправдываться: — Говорю вам — истинно эталон! Многие по три жизни проживают, а такой красоты ни разу лицезреть не доведется. Идеал, наслаждение! Вот ведь как повезло нам с вами, любезный мой Леонид Алексеевич!

Только теперь Епанчин понял, что, вполне возможно, нетерпение Тёмного не было похабным, а ежели подначки и являлись таковыми, так это от эмоций: на самом деле, Гиацинтов поскорее хотел увидеть, что такое есть эталон. Видать, слыхал от кого-то, а тут шанс воочию проверить слухи!

Бросив последний взгляд на прекрасное тело в ореоле сияющей прозрачности, Лёнька снял пенсне, а затем сразу же покинул Сумрак.

***

Через час или полтора после «освидетельствования» (уезжать было решено назавтра, и теперь по дому бегало туда-сюда и хлопотало неведомое количество народу, выполняя распоряжения хозяев и собирая всё самое необходимое), когда красное солнце нависло над лесом, Лёньке вдруг на миг сделалось темно. Да и не на миг даже — небо как потемнело, так и не приобрело обратно свой привычный оттенок, и снежная целина за домом как будто оказалась в сумерках, невзирая на косые лучи по-зимнему холодного светила.

Епанчин высунулся из своей комнаты и увидал, как на той стороне коридора точно так же высовывается из приоткрытой двери Гиацинтов. Впервые с момента знакомства Тёмный маг вид имел серьезный и собранный.

— Ваши окна к лесу выходят? На ту сторону? — спросил Аркадий Прохорович.

— На ту.

— Дайте посмотреть!

Гиацинтов быстро приблизился, вежливо отодвинул Лёньку в сторону и подошел к окну. Хозяин комнаты притиснулся рядом. В груди тоненько заныло от нехороших предчувствий.

— Худо, братец, — прокомментировал Аркадий Прохорович. — Гляньте! Сюда направляются.

От опушки леса, мелкие и одинаково черные от расстояния, двигались через целину точки.

— Почем вы знаете, может, и не к нам? — пробормотал Леонид.

— Чрез Сумрак гляньте, — порекомендовал Гиацинтов.

Хоть и далековато было до точек, однако ж и отсюда были заметны ауры Иных.

— Может, это губернский Дозор? — предположил Лёнька. — Может, выследили в здешних местах ту ведьму, которая накануне могилу разорила?

— Может, и так. А только не мешает нам с вами подготовиться ко встрече. — Гиацинтов искоса глянул на Светлого напарника и снова обернулся к окну, посмотрел наружу с непонятной Лёньке тоской. — Уж больно много их там. Не верится мне, что в симбирском бюро столько служащих.

— Уехать от греха? — вслух рассудил Лёнька.

— А она? — Тёмный мотнул головой в сторону хозяйской половины дома. — Напужается, да и родители от такой спешности рады не будут, почуют подвох.

— Обработать их!

— Хорошо, а дальше? Куда мы? Поезд только завтра. Найдут, нагонят.

— У меня боевой жезл есть. Служебный. А еще несколько своих амулетов — и охранных, и атакующих.

— У них тоже есть, не сомневайтесь. — Гиацинтов, по виду, лихорадочно просчитывал что-то. — Кабы знать, что им надобно! Или кто. Хотя тут я, кажется, и без подсказок догадываюсь. Сделаем вот что: вы теперь ступайте, обработайте Анну Витольдовну. Дали вам средства для этого?

— Дали. Сделаю. А вы что?

— Я попробую защиту на дом наложить. Плохо то, что дом большой, всех щелей не заметишь! — Он досадливо поморщился, вздохнул. — Кабы оба мы одного цвета были! Вдвоем бы сподручнее…

Лёнька достал саквояж, в котором, кроме амулетов, ничего другого сейчас не было, и заспешил в хозяйскую половину. Чем занимался в это время Гиацинтов, он видеть не мог, но по перемещениям Силы внутри дома понимал, что тот плетет тяжелые заклинания от вторжения.

Страха он пока не ощущал, но тревожиться — тревожился.

Зайдя в гостиную, он сразу заметил барышню, покорно выслушивающую наставления маменьки. Кашлянул вежливо и позвал:

— Анна Витольдовна! — Она обернулась к нему. — Варвара Христофоровна, прошу простить, можно я украду у вас Аннэт на одну минуточку?

Пока девушка шла, он поставил саквояж у ног, раскрыл и вынул из него сразу оба свитка, развернул и с этого момента стал смотреть сквозь Сумрак.

Барышня приблизилась.

— Вы уж извините, что отвлек по пустяку! Знаю, что на то слуги есть, но бегают-с, в дорогу вещи собирают-с, стыдно и занимать-то их. А у меня тут несколько бумаг ненужных, выкинуть бы! — Он одним движением разорвал сразу оба листа перед ее лицом; взмыли с исписанных страниц светящиеся в Сумраке символы, часовыми цепочками потянулись строчки, окутали, опутали Анюту с ног до головы, заплелись в волосы навроде лент, нитями прошили оборочки платья. — Или, может, в камин, на растопку сгодятся?

Он протянул ей клочки, а она изумленно на него посмотрела (экий чудак!), но все-таки взяла.

— Аннэт, ради Бога, простите мою неучтивость, это только предлог был, чтобы вас поближе подозвать! — едва слышно зашептал он. — Не сочтите фамильярностью или того хуже, но я бы очень хотел, чтобы вы сейчас, немедля, надели вот это.

Из саквояжа он вынул бархатную коробочку, а из нее — тоненький браслетик. Покуда предварял он следующее свое движение, вложено было в слова самую капельку воздействия.

— Дружеский подарок, исключительно дружеский! В честь приятного знакомства и предстоящей поездки!

Аннушка не успела даже вспыхнуть от смущения — а браслет уже оказался на ее детском запястье. Еще капелька Силы — и ни Варвара Христофоровна, ни Витольд Германович в жизни не разглядят золотую нить на руке дочери, а стало быть — не станут задавать ненужные вопросы.

Теперь — обратно!

Из комнаты было хорошо видно, что незваные гости преодолели уж по меньшей мере половину расстояния. Теперь их и по отдельности можно было бы разглядеть, но в первую очередь бросались в глаза два огромных волка по бокам от процессии, да еще в небе кувыркалась гигантская черная птица.

— Стращают! — прокомментировал возникший из ниоткуда Гиацинтов.

— Вы про волков?

— Про нетопыря. Демонстрируют, так сказать, какими возможностями располагают. Да только лишнее это, показуха!

— Отчего же?

— Даже сильный упырь (а раз в летучую мышь перекидывается да на солнце не боится показаться — всяко сильный!) в дом без приглашения не войдет. А выманить нас ему на растерзание — это надобно исхитриться!

— Все Тёмные, — задумчиво выглядывая из окна, констатировал Лёнька.

— Все, — согласился с ним Гиацинтов и вновь бесшумно исчез.

Епанчин переоделся в ту одежду, в какой был в поезде. Тут было пришито и упрятано за подкладкой несколько хитрых штуковин, которые могли бы пригодиться в противостоянии. Не забыл вынуть из брюк и водрузить на палец казенный перстень. Сходил в гардеробную и взял из карманов пальто накачанный Силой портсигар и персональный боевой жезл в виде огрызка графитового карандаша — вид обманчивый, на то и расчет.

За это время процессия окончательно добралась до дома, до задней его части, со стороны «черного» выхода. Теперь чуть в отдалении стояли те самые волки, да еще человек пять Иных. Гигантский нетопырь по-прежнему бездумно кувыркался в по-настоящему уже темнеющем небе, а вперед продолжала двигаться лишь одна фигура. Это была молодая дама, в длинном, цвета морской волны платье с кринолинами и шлейфиком, в высокой широкополой шляпе с пером и яркими лентами, черноволосая и высокая — но высокая ровно настолько, чтобы мужчина среднего роста не чувствовал себя при ней нелепо и смущенно. Гордая осанка, лебяжья шея, точеные плечи, на тонкой талии — поясок с красными камнями, в глубоком вырезе видна высокая белая грудь. С такой фигурой иметь красивое лицо — не обязательная роскошь. А она была красива. И шла по белому снегу (без теплых сапог, без зимней одежды!) так, что ее можно было представить прогуливающейся по набережной Ялты, по теплому песку июльского средиземноморья, по аккуратным немецким тротуарам фешенебельных курортов.

А еще она была ведьмой — уверенной, сильной, никак не ниже второго ранга, а может — и того выше.

— Мне удалось добиться отклика от симбирского Дневного Дозора, — шепотом, прикрывая губы ладонью, сообщил вновь появившийся из воздуха Гиацинтов. — Отрапортовал.

Лёнька только головой покачал, представив, какую прорву Силы пришлось потратить Тёмному, чтобы «докричаться» до своих.

— Стало быть, тут — не они, — не столько спросил, сколько констатировал Епанчин. — Придут на помощь?

— Выехали, — коротко ответил Гиацинтов.

— Защита готова?

Аркадий Прохорович скривился, будто от зубной боли:

— Постарался, как мог. Но сами понимаете, драгоценный мой, за столь короткое время…

Лёнька сосредоточенно кивнул, затем указал подбородком на гуляющую по снегу даму:

— Одна идет. Говорить хочет?

В тот же миг она подняла большие свои глаза, взглядом нашла их в окне и, приветливо улыбаясь, поманила пальчиком.

— Надо бы людей усыпить! — так же, как и напарник, прикрыв ладонью рот, тихонько проговорил Лёнька. — Мало ли до чего дойдет?

— Дворовых бы не стал, — с сомнением хмыкнул Гиацинтов. — Дворовым вилы бы раздать — может, хоть волков бы ненадолго задержали!

— Нет уж, Аркадий Прохорович! Усыплять — всех! — твердо сказал Леонид. — То, что тут будет, людей не касается! А так хоть живы останутся…

Гиацинтов пожал плечами и щелкнул пальцами — было слышно, как в коридоре кто-то замертво упал на пол.

— Выходить-то будем? — на всякий случай уточнил Тёмный.

— Нам время протянуть надобно, — рассудительно заметил Лёнька. — Защита защитой, а и разговорами их отвлечь можно надолго.

— Смотря чего хотят! Ну, коли так — идёмте, чего ждать-то?

— Останьтесь тут! — скомандовал Епанчин, чем вызвал удивленное дрожание бровей напарника; пришлось напомнить: — Нетопырь! Выйдем оба — до обоих сможет дотянуться.

Меж тем, прекрасная женщина под окнами, заметив их нерешительность, недовольно топнула ножкой. Потом, будто догадавшись о чем-то, усмехнулась, вынула из рукава белый шелковый платочек и помахала им перед собой.

— Останьтесь! — повторил Лёнька и решительно затопал из комнаты.

Выйдя через «черный» ход (пришлось перешагивать через храпящую краснолицую девку, упавшую в дверях с кадушкой моченых яблок), он направился к даме.

— Ночной Дозор Санкт-Петербурга, действительный сотрудник — Светлый Иной Епанчин Леонид Алексеевич! — скороговоркой выпалил он. — Кто вы и что вам угодно?

Молодая женщина улыбнулась с толикой кокетства и распевно проговорила:

— Арина Александровна, Иная, Тёмная. Думаю, при нынешних обстоятельствах фамилия моя вам ни к чему, не так ли, Леонид Алексеевич? Что, — вдруг капризно спросила она, — даже ручку даме не поцелуете?

Вместо того, чтобы воспользоваться дозволением, Лёнька взглянул на нее сквозь первый слой и едва удержал себя от того, чтобы отшатнуться. Нет, ведьма не превратилась в уродливую старуху, на первом слое она была так же сказочно хороша — сильна, чертовка, раз сумела такой морок навести, что даже в Сумраке обмануться можно! Зато Тьма тут ощутимым плотным коконом окутывала ее — Тьма страшная, первозданная, шевелящаяся.

Было похоже, что Арина Александровна в сей же миг проделала то же самое — посмотрела на Лёньку сквозь Сумрак. Во всяком случае, она трогательно приложила ладошку козырьком ко лбу:

— Ах, светлячок, какой ты яркий! Ослепнуть можно! — она задорно рассмеялась.

— Повторяю вопрос: кто вы? Для чего пожаловали? Что вам нужно?

Улыбка исчезла с ее лица, а глаза — большие, живые, цепкие — в упор уставились на дозорного.

— Я думала, ты и сам догадался, мой лев! Такие приготовления! — Она широким жестом обвела дом Линцев.

— И всё же?

— Ну, изволь, мой лев. — Она прошлась перед ним туда-сюда; шлейфик платья волочился по снегу, но снег на него не налипал. — Мы пришли сюда, чтобы спасти от незавидной судьбы юную барышню. Проще говоря, хотим умыкнуть ее из лап Дозоров. И чем легче у нас сие получится — тем больше вероятность, что вы вернетесь в столицу невредимыми.

— Нам без нее в столицу путь заказан, — уведомил даму Лёнька. — Да и на каком основании вы намерены нам воспрепятствовать?

— Я же объяснила: жаль девочку, хотим выручить из беды, спасти.

— Могилу вы вскрыли? — вдруг невпопад спросил Епанчин.

— Фи! Какую мерзость вы сейчас сказали, милый юноша! — брезгливо поморщилась Арина Александровна. — Да пристойно ли мне таким заниматься?

Тут она хитро улыбнулась и плавно провела ладонью возле живота. От этого движения на одну короткую секунду красные камни на ее пояске приняли свой настоящий вид — вид вырванных с корнем ногтей. «Она показывает, что накачана Силой безо всякого предела! — догадался Лёнька. — Она одним движением мизинца может сейчас развеять тебя по ветру! Даже если мизинец не ее собственный, а тот, отсеченный у трупа…»

— А все же, будьте так любезны, удовлетворите мое любопытство, сударыня! — внезапно расслабившись, с улыбкой предложил Епанчин. — Ну на кой вам какая-то девочка? Стоило ли ради сей скромной особы тащиться по снегу, в мороз?

— Какая-то девочка? — изогнула черную бровь красавица. — Да ты шутить изволишь, светлячок? А коли шутки твои мне не понравятся — не боишься?

— Вас, Арина Александровна, я могу бояться только в одном: уж больно вы хороши собой, дыхание перехватывает! Того и гляди — задохнусь от восторга!

Ведьма снисходительно дернула уголком губ.

— Язви, язва, язви! Вижу же, что в словах твоих, нарочито легковесных, много правды — нравлюсь я тебе.

— Нравитесь, — не стал отрицать Лёнька. — Да только роли это никакой не играет, увы.

— А что играет? Ты скажи, я, может, и исполню! В обмен на Анюту.

— Да что вам в ней?! — начал сердиться Светлый. — Для чего она вам?

Прелестница в летнем платье невинно захлопала густыми длинными ресницами.

— Я же объяснила! Спасаю ее от незавидной участи!

— А откуда вы узнали, какова ее участь? — полюбопытствовал Лёнька.

— Да как же?! — озадачилась Арина. — Известно! Чай, в одном государстве обитаем! Срок подходит, Ингерманландец оголодал, скоро дань свою потребует. А в Симбирской губернии завсегда девицы чистотой и неиспорченностью своею славились…

— Постойте, сударыня! — потряс головой Леонид. — Что за чушь? Про девиц, положим, я и сам знаю, поскольку сам из здешних мест. А вот эти все слова — срок, оголодал, дань — к чему вы их произнесли? Али простуда уже сказывается? Залихорадило вас, может быть? Бред начался?

Глаза Арины Александровны сузились, а потом перевела она их куда-то за спину Лёньке. Он обернулся и увидел стоящего в окне Гиацинтова.

— А ты даже не сказал ему, старый прохвост? — в голос крикнула ведьма. — Что ж так?

— Всё он мне сказал, — успокоил ее Лёнька, сильнее сжимая кулак и оглаживая большим пальцем перстень с защитой. — Только вам о том знать не следовало бы. Откуда же знаете?

— Не первый год на свете живу! — насмешливо ответила Арина.

— А может, и не первую сотню лет, а? — пошло подмигнул ей Лёнька. — Знаю, знаю, слыхивал: для продления своей молодости и красоты используют ведьмы кровь девственниц. — Он внезапно, разом подался к ведьме всем туловищем и с угрозой проговорил: — Для этого вам Аннэт понадобилась? Для этого? Говорите!

Угроза, может, и не произвела на Тёмную впечатления, зато смысл сказанного позабавил:

— Ах-ха-ха-ха! — рассмеялась она, широко раскрыв рот с ровными беленькими зубками. — Так вот ты что думаешь, мой лев! Защитник! О, как ты сейчас прекрасен, милый мальчик! А теперь выкинь всю эту дурь из головы и ответь-ка: сказывал тебе тот про Ингерманландца? Или он какой-нибудь другой благородной и романтической чушью посвистел тебе в уши?

Лёнька растерялся. Он знал, что Тёмным нельзя верить. Но тут — оба Тёмные. И кто же из них врет? И что это за Ингерманландец, о котором толкует ведьма?

— Мне нужно посовещаться… — пробормотал Лёнька.

— Иди, иди, — кивнула Арина; перо и ленты на ее высокой шляпе заколыхались, заструились от движения. — Обратно не жду. Разговоров больше не будет. Свои намерения я обозначила. Хочу, чтобы через четверть часа вы выпустили барышню и не вздумали нас преследовать. Тогда жизнь вам сохраню, а перед начальством столичным уж как-нибудь оправдаетесь.

***

Невыносимо пахло гарью. Наволочка, которою Лёнька перемотал раненое бедро, насквозь пропиталась кровью. Остальными ранами времени заняться не было вовсе.

Никогда не верь Тёмным… Они, может, и под угрозой смерти всей правды не скажут. Но у жестокой, страшной Арины были свои резоны, а у Гиацинтова резонов скрывать что-либо не осталось.

В беленый потолок под углом с шипением вонзился очередной файербол. Внизу тоже что-то с дребезгом разлетелось. Епанчин грязными от крови и копоти пальцами оторвал еще одну пуговицу, надавил, Сила послушно перетекла в ладонь, формируя пятое по счету «тройное лезвие». Снаружи снова заколотил крыльями в окна соседней комнаты гигантский нетопырь. Его Леонид не опасался, но посторонние звуки поблизости действовали на нервы.

Гиацинтов в первом этаже вновь произвел нечто смертоносное — дозорный услышал визг сокрушенного противника. Сколько же еще их осталось?

Выглянув из окна второго этажа, Леонид запустил «тройное лезвие» наугад, в одну из теней, что казалась подвижной. Не попал.

И снова ударил Гиацинтов. А все ж какой молодец! Епанчин возвращался от Арины — и не знал, стоит ли теперь доверять напарнику. Ведьма не просто так явилась к дому аккурат после «освидетельствования» Аннэт. Словно дожидалась, чтобы уж наверняка убедиться, что барышня — именно та, которая ей нужна. А кто же мог сообщить ей об этом? Может, сам Гиацинтов и сообщил? А действительно ли он установил защиту дома? А действительно ли вызвал подкрепление из Симбирска? А вдруг это всё — заранее спланированная и разыгранная, как по нотам, партия? А даже ежели и нет — станет ли Тёмный помогать в противостоянии со своими же? Не сдастся ли превосходящим силам? Не переметнется ли?

Гиацинтов не предал. Он не врал, когда говорил, что не обсуждает распоряжения начальства. Сказано, любыми средствами защитить девушку, стало быть — надо выполнять.

Они вдвоем ударили без предупреждений и лишних угроз — просто выбрали себе цели и атаковали. «Нам главное сейчас — не дать им образовать Круг Силы! — объяснял по ходу Гиацинтов. — Пусть рассредоточатся! Пусть попрячутся, в снег зароются — а уж мы им не дадим голов поднять!» И поначалу всё шло весьма неплохо — Тёмные залегли и только изредка огрызались. Затем начали обходить дом и пробовать прорваться внутрь то тут, то там. Аркадий Прохорович остался в первом этаже, Лёнька перебрался во второй, откуда забрасывал сверху нападавших файерболами и «клинками Света».

А потом в схватку вступила Арина — и начался настоящий ад…

Теперь случилось затишье, и даже нетопырь перестал биться в окна. Тишина показалась Лёньке пострашнее боя, и он наскоро сквозь пол проверил, что там Гиацинтов. Тёмный отходил: чудовищной силы ударом его зашвырнуло в камин, возле которого он еще днем неспешно покуривал с «братом». Огня в камине не было, но он и не понадобился — Аркадия Прохоровича переломало о решетку и каменную кладку, сложило в немыслимую и нелепую фигуру. В той же гостиной находилась Анна, спящая возле матушки на ворсистом ковре. Лёнька сквозь Сумрак потянулся к ее сознанию — просыпайся, просыпайся! И Анюта откликнулась, мутным взором обвела комнату и, по всей видимости, решив, что все это — порождение и продолжение сна, послушно поднялась на ноги, послушно пошла к лестнице во второй этаж. «Скорее, скорее!» — мысленно поторапливал ее Лёнька, а сам боком, оставляя на полу кровавые следы, подползал поближе к коридору. Наконец, в дальнем его конце появилась Аннэт.

Заметив Епанчина, чумазого от копоти, в ссадинах, в дымящейся одежде, она коротко вскрикнула и прижала обе ладони ко рту, будто пытаясь этот вскрик удержать.

— Не пугайтесь, Анна Витольдовна! — попытался улыбнуться Лёнька, прекрасно понимая, как ужасна улыбка, когда у тебя одна губа почти оторвана и висит. — Слушайте меня внимательно, не перебивая и веря сразу и всему, что теперь скажу. Вы — не обычный человек, вы — Иная, только пока не можете в силу обстоятельств целиком осознать этого. Иных на белом свете много… вам потом всё объяснят! Однако даже среди них вы — особенная. И за эту вашу особенность мы — я и… и ваш дядюшка — сражаемся сейчас с другими, которые хотят вас отбить у нас, не дать увезти вас в Санкт-Петербург. Вы меня понимаете сейчас?

Бледная, насмерть перепуганная девочка несмело кивнула и сказала:

— Вам необходима помощь! Вы ранены! Я сейчас пошлю за доктором!

— Стойте! Не смейте уходить и думать другие мысли, кроме тех, что я вам сейчас внушаю! — Лёнька хотел приподняться на локте, но поскользнулся в натекшей откуда-то лужи крови, ударился головой, застонал. — Не перебивайте, прошу вас! — Он сглотнул вязкой ком и воровато оглянулся по сторонам. — В ингерманландских болотах целую тысячу лет обитает зверь… ну, пусть по-вашему будет дракон. Это древний маг. Силищи чудовищной! Такой чудовищной, что Иные давным-давно решили не убить его (не смогли бы!), а пойти на сделку: Ингерманландец пребывает в неге и покое сто лет подряд, а после, как оголодает — ему приводят десять чистых непорочных девушек. А он за это никого следующую сотню лет не трогает… Уж что он там с девственницами делает, я не знаю. И никто не знает! Да только ни одна не вернулась… Вы, Анюта, чисты как раз той особой чистотой. Мы для этого за вами и приехали.

Девочка смотрела на него, распахнув от ужаса глаза.

— Те, кто сейчас хочет ворваться в дом с «черного» хода, говорят, что пытаются вас спасти, — продолжил Леонид, чутко проверяя первый этаж. — Для чего, для какой цели — неведомо. Они — Тёмные, они — колдуны, они могут лгать. А с главного входа с минуты на минуту прибудут… скажем так — мои коллеги. Они защитят вас сейчас, они сумеют справиться. Но после они отвезут вас в Санкт-Петербург — и участь ваша будет предрешена. И сейчас вам непременно надобно решить, в какую сторону вы свернете, когда спуститесь по лестнице вниз. Я пока задержу тех, я сумею, у меня еще осталось последнее средство… Ступайте! Ступайте и сверните в правильную сторону!

— И как же сделать выбор, — трясясь, пролепетала девочка, — ежели и там смерть, и там?

Лёнька покачал головой и вдруг метнул назад, за спину, сквозь окно нечто невидимое — там раздался грохот.

— Смерть наверняка — только там, в ингерманландских болотах. И возможно, смерть мучительная, долгая. Но этим вы спасете сотни других невинных душ, которые погибнут, ежели древний маг выползет из своего логова. А здесь же, с «черного» хода — возможно, свобода. Возможно, жизнь в ранге Темной колдуньи. Впрочем, я бы не стал на это полагаться… Ступайте! Они почуяли дозорных и теперь ринутся! Я постараюсь их задержать…

И он пополз обратно в комнату, переламывая в руке огрызок графитового карандаша. А она постояла, покачиваясь от страха и слабости, а затем начала спускаться. Лёнька Епанчин, подымаясь на ноги и формируя в руке двуручный Меч Света, верил, что Аннэт свернет в правильную сторону.