Дорога к солнцу

ДОРОГА К СОЛНЦУ. Часть 1. Девочка

1

День выдался сумасшедшим. Для начала я проспала и, естественно, опоздала в школу. Лучше бы я прогуляла этот долбанный первый урок!!! Расписание поменяли, вместо физры поставили географию, и весь остаток урока я выкручивалась у доски — препод у нас нервный, опоздавших не выносит. А потом по инерции и началось: и спросили меня на каждом уроке, и дневник украсился красными надписями в каждой строке. Теперь мне за это ничего не будет, но все равно неприятно. И весь день точно только по нарастающей пойдет. Это уже проверенная история. Интересно, чего ждать...

Поначалу мне показалось, что правило не сработало. Потому что Яр появился рано, и дневник я показывала при нем. С удовольствием, кстати, показывала. Брат фыркал и делал страшные глаза, Яр банально ржал, разглядывая покрасневшие графы:

— По-моему, ее стоит наказать. Посадить за книги. А ты помоешь посуду и приготовишь ужин. Что, хорошее наказание? Зато всем плохо.

Ага, только даже шутки Яра мой брат принимает как руководство к действию. К счастью.

В день, с которого все началось, именно так все и было. И сейчас сколько бы я ни вспоминала. не было в тот день ничего необычного. Рядовой день. Не самый удачный. Но таких дней в принципе у меня было побольше, чем каких-то других. И еще я опять никак не могу начать. Все, что я написала — уже не так, все не понятно и, наверное, путано. Но что поделать.

Мой братец свалил ворчать на кухню, а Яр отобрал у меня учебник, усадил рядом и с полчаса рассказывал мне смешные истории и совсем не про строение земной коры. Вообще-то, конечно, братнины друзья на меня внимания не обращали — им всем за двадцать, не до мелочи вроде меня. Яр поначалу тоже принимал младшую сестру приятеля за мебель. Но однажды заглянул к нам днем и без предупреждения, и попал на семейные разборки. Брат у меня нервный, чуть что — орет и машет кулаками. Раньше, пока мама была жива, взрывной характер моего брата называли «утонченностью», «нервностью гения» — Егор и школу закончил рано, и в универ престижный в четырнадцать поступил, бесплатно и на выбранный факультет, и тоже за три года учебу закончил ... а потом вдруг оказалось, что престижная газета, взявшая на работу перспективного стажёра журналистом, терпеть его гадкий характер не намерена. Потом был еще коллектив, и еще, и еще. Потом умерла мама и то, что раньше принимали за талант, назвали диагнозом. И как мама — медсестра, и даже говорили, что неплохой специалист — просмотрела все это, и дошло до такой степени, никто из нас не мог понять, а брат и принять все сразу.

В общем, разборку Яр прекратил в тот день, и больше брат меня не трогал, не осмеливался. Очень уж сильно ему досталось самому. Морально, конечно. Яр не опускается до рукоприкладства. Ему и посмотреть иногда в лом — все равно все слушались. И вот именно с того дня Яр вдруг резко стал обращать на меня внимание. То есть вот прямо обращать. Мне тогда многое позволялось: вопросы задавать, в беседы встревать без последствий и выговоров, что так неприлично. Он словно подчеркивал для всех приоритеты — что-то из области «вы никто, ребёнок — важен». Сейчас, отдалившись от той ситуации, я понимаю уже, почему он так делал. А тогда мне было просто приятно быть важнее всех. Ну круто же, да? А потом я вообще начала считать время не неделями, не от каникул до каникул, а его появлениями у нас. Такая вот точка невозврата.

Отсчет — это просто замечательно. Считаю я почти всегда. Точка отсчета получается разная, но всегда для меня значимая. Яр — тоже точка отсчета. Только я не сразу это поняла.

Мне отчего-то казалось, что Яр был всегда. Не то, что бы я жить без него не могла — вполне себе могла. Но он как-то быстро стал для меня. другом. Я знаю, о таком мечтают все, и я тоже. Я же — как все. Ну, почти. Он не давал мне советов, не учил жизни, не требовал учиться, учиться и еще раз учиться. Яр не требовал быть похожей на гениального брата и поражать окружающих своими интеллектуальными способностями. Не требовал он быть и примерной девочкой с косичками: правильной и удобной для всех, но не для себя. Он вообще не требовал. Так мне, по крайней мере, казалось. Просто Яр всегда был со мной рядом. Когда нужно — рядом, когда не нужно — тоже. Смешно, но брата это положение вещей раздражало дико. Это ощущалось настолько сильно, что даже мне было странно.

Яр, правда, не самый приятный человек. Даже свои, в общей компании, его недолюбливают и побаиваются. Он слывет злопамятным и странным. Может быть резким, раздраженным, нетерпеливым, злится на «всеобщую человеческую тупость», но мне-то что за дело? Меня это не касается. Меня он если не любил, то оберегал — тщательно и очень осторожно. И странного, честно сказать, в нем не много — не больше, чем у других. Он просто такой, какой есть. Хотя это, конечно, не оправдание — люди только своих таракашек лелеют, чужих не очень жалуют.

Когда он начал периодически, а потом все чаще и чаще, наведываться в наш дом, приблизил меня к себе, все сразу пошло «не так». Чем «не так» я вряд ли смогу точно сказать. У меня, по крайней мере, так еще не было. Ну, хотя бы тем, что никто добровольно меня не замечал. Это считалось как бы дурным тоном — тоже, какое сокровище, младшая сестра. А Яр эту привычку поломал. Была бы у меня подружка, я бы ей все это выговаривала, а потом бы добавляла: «нет, не приставал». Но у меня подружек не было, может, и к лучшему. Зато у меня был Яр. И я всегда могла поговорить с ним. Это, безусловно, лучше любой подружки, хотя вопрос «что же все -таки ему от меня надо?» я задавала с пугающей регулярностью. Просто я же себя знаю, и в принципе долго ни на чем не зацикливаюсь. Кроме двух вопросов: про Яра и про свою роль в местном дурдоме. А его хорошее отношение можно было объяснить легко — ему вот прямо сейчас так хочется. Может и неубедительно, но что ж тут скрывать — у нас нет ничего общего.

И еще он постоянно таскает меня на всякие мероприятия. То выставку где-то откроют, то фильм надо обязательно посмотреть, да еще такой, где три человека в зале, и тех в конце сеанса не отыскать... И вот, на каком-то концерте я, в очередной раз нахватавшись завистливых взглядов, вдруг резко осознала, как мы выглядим со стороны: юная девушка, которую можно назвать девушкой с оооочень большой натяжкой и стильный молодой парень, который никак не должен быть именно тут именно с такой ... ну, как я. Ну ни при каких обстоятельствах. И вот тут-то меня и начал смущать вопрос: а что же и кому в этой ситуации надо?

Хорошо, пусть. Ему просто надо именно так. Любит эпатировать народ. Хорошо. В его машине уже постоянно лежат мои солнечные очки, ветровка. А сзади сидит его подарок — мой плюшевый зверь непонятного вида. И кровать взамен вконец развалившейся купил мне Яр, не братец. И по магазинам со мной ходил перед школой — Яр. В кафе водил. Хорошо, пусть даже так. И ничего — совсем ничего! — больше не случалось: ни двусмысленных положений, ни особых фраз, нежности какой-то особой, что ли... Зря я все мыслимые фильмы о любви пересмотрела? Выходило, что зря, — и ничего так и не стало понятнее.

Но хуже другое. Тайна. Что-то личное, и об этом у меня совершенно никакой охоты разговаривать с кем бы то ни было. То, что почему-то даже самому близкому не доверишь — особенно самому близкому. Я чувствовала себя почти последней тварью. Но упорно не могла и не хотела обсуждать это. нечто, которое постепенно просыпалось во мне. У меня появилась новая точка отсчета? Вероятно. Элементарные, самые простые вещи стали для меня. загадкой — странным, чужим и непонятным. Другим. И Яру я пока про это не рассказывала. Зачем? Смену гормонального фона это не отменит ведь. И проблему не решит. И в принципе — ничего уже не изменит. Да, именно так. Я утешала себя тем, что это неизбежно, что это взросление. Тем, что изменить ничего нельзя, и нужно просто ждать.

И все это потихоньку во мне зрело, и наполнялось каким-то странным ощущением, что вот-вот все очень плохо закончится. Ну, это как раз не удивительно, у меня всегда если предчувствие — то плохое. Жаль, что это все сбывается только.

Так вот. В какой-то момент, дней за пять-шесть до этого самого дня, который я все пытаюсь описать, я вдруг поняла, что Яр, а часто и кто-то из его приятелей остаются у нас чуть ли не на ночь. Конечно, удивительно, как такое можно было не заметить сразу, но у меня бывает. Когда я отсекла этот момент, пристала к Яру — мне тогда было и не такое можно — на предмет откровенности. И конечно, ничего конкретного не услышала. Почти ничего конкретного. Он только начал мне примеры всякие приводить и спрашивать, что хорошо, а что плохо.

— Вот тут — это плохо или хорошо?

Пример был на редкость гадостный — про СССР и органы их карательные.

— Плохо, конечно, — ответила я. — Что же там хорошего, когда авторитет выстраивают не на доверии, а на силе и запугивании.

— Но правильно. И кстати, куда действеннее.

— В смысле? Убивать просто, чтобы другие верили в справедливость? Или боялись?

— Лучше, конечно, чтобы боялись, — у Яра было очень хорошее настроение. Редкость. — Но это просто правильный поступок. Так как? Хорошо это или плохо?

— Но ведь это нельзя назвать хорошим поступком?

— Правильным. И эти понятия никогда не совпадут, понимаешь? Ты будешь поступать или правильно, или хорошо. При этом, поступить правильно — значит, сделать что-то, что вряд ли не осудят окружающие в лучшем случае, а потомки точно плюнут.

— Я тебя не понимаю. И вообще...

Я замолчала. Это у нас была такая игра. Как бы я хочу собственное мнение высказать, которое не просто моё, а ещё и отрицающее. Яр ухмыльнулся и кивнул.

— Не вижу смысла учиться на исторических ошибках: во-первых, не интересно, во-вторых, неприменимо.

— Тут ты не права. Применимо. Люди-то во все времена неизменны, тараканы у них что тогда, что сейчас — все те же. На том и стоим, тем и управляем.

- Ладно, может быть, не подумала.. Но все равно — по мне пока это неприменимо и глупо. И если честно — по твоей ситуации, то в чем разница-то? Если недовольные все равно появятся.

— В том, что правильный поступок не всегда может быть оценен как хороший или плохой. Он вообще под эту категорию не попадает. Можно и убить, если это правильно. А нравится это кому, не нравится — какая разница.

— А что сейчас, в данном и конкретном отрезке происходит? Правильное или хорошее?

Ответил он, как же'. А у меня предчувствие. Вечное чертово предчувствие.

Да, предчувствие. Когда-то я пыталась даже умные книги читать — понять хотела, как это работает? Почему именно я? Вопросы все задают, только ответы не всегда находятся. То ли не те книжки я читала, то ли не те слова в поисковик вводила, о все это было. словно не про то. Где-то рядом, где-то на грани, но не то. Вот-вот казалось, что я пойму, и весь мир сразу же встанет на место, все станет понятным, ясным. правильным. Но слова оставались словами, ускользали, а само понимание как-то пряталось за ними, как стыдливая барышня за ширмой. Становилось только запутаннее и непонятнее. Меня это злило, но поделать я ничего не могла. И продолжала читать. Искать.

А еще. еще у меня были сны. Странные и непонятные. И меня они пугали. Нет, не кошмарами и дикими существами. Когда в школе одноклассники делились своими персональными, только им показанными в ночную пору ужастиками, это было, пожалуй, прикольно, и иногда даже смешно. Лучше бы за мной зомби и монстры гонялись. То, что имеет форму — не страшно. Не так страшно. То, что имеет форму, рано или поздно перестанет пугать — станет привычным или будет побеждено. Но как быть со сном, в котором все это — ничто и нигде, и не получается ни представить это, ни победить, ни хоть как-то избежать? Ничто, которое везде вокруг и нигде точно? И иногда я точно знала, что этой ночью мой сон снова будет кошмаром. И я не смогу описать его — я не вспомню, что так напугало.

Начало сна всегда было стандартным. Я в странной большой комнате в какой-то квартире. То, что это не наша квартира, в которой я прожила чуть ли не всю жизнь — совершенно точно, я абсолютно в этом уверена. Комната видится мне тёмной и полупустой, без ковра на полу, который так любила мама, и без мебели почти. Одну стену полностью занимает старая развалившаяся стенка. Ручки на полках и дверцах где отсутствуют, где — вот-вот готовы к переходу к вечному отсутствию, а выдвижные ящики вообще открываются, только если суметь подцепить их и с силой вытолкнуть из уютных гнезд... Это привычно. Это не пугает, хотя я знаю, что комната мне не нравится и мне неприятно играть здесь. Но здесь мои кукла и мишка, а там, за пределами комнаты — крики. Я не слушаю, кто кричит, мама или папа. Они в принципе всегда кричат, даже когда не ругаются и не «строят» брата, даже когда умиляются чужим успехам. Успехи своих — не в счёт. Хотя братом можно гордиться, конечно, и родители даже это делают, хотя и странными способами.

Я маленькая. Я пока много не понимаю, поэтому при мне можно много рассказывать, я не пойму и, конечно же, не запомню. Только в моих кошмарах эти слова будут накладываться поверх на нечто, которое ничто и нигде, и оставлять маленькую связь с реальностью. Потому что я знаю: стоит мне только повернуть голову к стенке — и оно начнёт расползаться. Заполнит собой все, и меня тоже. И тогда и кукла, и мишка, и даже детская посудка — все будет лежать на месте, и только меня не станет, я превращусь в ничто.

Я маленькая. Я цепляюсь за звуки снаружи, чтобы выбраться из ничто. Не стать его частью. Я пытаюсь как-то выбраться или закричать. Но я не могу.

И всегда мой сон заканчивается на этом. Я тону в этом ничто и не могу вспомнить, что же, как же там было, что это. Потом я не могу спать до утра и забываюсь только с рассветом, когда совсем не остаётся сил терпеть это. И хуже всего, когда этот сон приходит зимой. Он не оставляет мне шансов дождаться спасительного рассвета.

Яра беспокоят мои периодические ночные бдения. Он как-то даже напрямую спросил, что происходит. Но и он не смог получить от меня внятный ответ, хотя и пытался, правда пытался. Я и сама не понимаю, что происходит, и рассказать об этом. не могу. Просто не могу. У меня так и осталось ощущение, что расскажи я ему — и все закончилось бы куда хуже. Хотя куда уж хуже. Кстати, я уже говорила, что предчувствия меня никогда не обманывали?

Квартиру нашу — стандартную хрущевскую однушку — мы получили в наследство от отцовых родителей. Дом был старый, с узкими серыми заплеванными лестницами — мой их, не мой, все равно. И с подвалом. К квартире прилагалась целая трехметровая секция прямо под полом! Для облегчения жизни дед сделал в полу люк и лесенку откидную. И все — выходить в подъезд больше было не нужно. На мой взгляд, квартира от этого устройства только выигрывала, а родители были недовольны — ремонт нормальный не сделать — но пользовались вовсю. Воняло, правда, в квартире... Но это не только у нас.

Сначала вариантов приобрести что-то попросторнее не было, а когда появились — отец предпочел жить там с новой женой и без орущего младенца. Матери он сделал царский подарок — не стал на метры претендовать. Хорошо, правда? И мы остались в старой квартире — без ремонта, без надежд и без перспектив.

Так я про подвал. Как-то так получилось, что потихоньку старики умирали, а новые жильцы запасов не делали и подвальные клетки им были ни к чему. Сначала с разрешения соседей, а потом уж и без него мама заполняла полки припасами, банками и мешками. Для банок и мешков все бралось на участке. Домика у нас не было — считалось, что нерационально, раз можно за двадцать минут на городском автобусе доехать — зато грядок — море. Все лето на них приходилось пахать — вспомнить страшно. Брат от участи жука был избавлен: «учись, сынок». Был он избавлен и от последующей переработки урожая. А на дачных шести сотках у нас чего там только не росло. И как мама умудрялась вырастить и по многу — для меня остается загадкой. Потом все овощи-фрукты перекочевывали в подпол. А потом только и остался один наш квартирный вход — подвал из соображений безопасности ЖЭК закрыл, оставив доступ только для своих специалистов, а новенький замок на ветхой двери, выкрашенной в непередаваемо школьный цвет, смотрелся как сюр. Но и к этому люди быстро привыкли, и замок перестал напрягать своими сытыми матовыми боками. Я бы может и продолжила бы пользоваться — из дома не выходить и ключ не нужен, только муторно было из -за нескольких банок возню эту затевать — на большее моих сил не хватало, умений и желания тоже. Куда дешевле было приобрести несколько баночек в магазине, чем тратить средства и энергию на закрутки. Благо, даже Егор это посчитал и в целом был согласен, хотя упрёков в адрес моей лени и нежелания расти хорошей хозяйкой и правильной маленькой женщиной... ну конечно, а как же без них. Это же воспитание! Потом за это воспитание говорят спасибо. Угу.

И вот именно поэтому, когда начались у брата ночные бдения с друзьями, да еще и на запертой кухне. да еще и разговоры эти странные — про долг и справедливость, и все такое. зря Яр, ей-Богу. Братца своего я слишком хорошо знала — в одной комнате скрыть что-то трудновато. И об исследованиях его. Ну про это я точно подробнее расскажу.

Вообще-то, Егор вундеркинд. МГУ он закончил в семнадцать, пристроился на последнем курсе в какую-то левую (он так говорил) газетку и после серии статей легко и быстро сделал карьеру — перешел в очень крупное издание. И еще быстрее — опять-таки за статью — его уволили. Со мной брат, понятно, этим всем не делился, с мамой “обсуждал”... Но все, что он написал, я читала — брат был моим кумиром.

Странно, да? Цену своему братцу я знаю, и все его закидоны, и жёсткость, и неприятие чужого мнения, и его карьеризм и веру в собственную исключительность. Вообще, картинка по моим рассказам получается та еще, и нет у моего брата никаких положительных черт. И странно, что даже сейчас, вне ситуации, я не смогу назвать ничего, что оправдывало бы его, или хоть как-то сглаживало те самые недостатки, которые он тщательно скрывал от окружающих — другой вопрос, с какой успешностью — и совершенно не прятал от меня. А что от меня прятать. Я мелкая. Я младшая. Я тот самый банальный ребенок, которого рожают для укрепления брака, но почему-то «так не работает». А ребенок остаётся. Забирает силы, ресурсы, деньги. Чего только не забирает. А удовлетворения не приносит. И цель все равно не достигается, странно же, правда?

Да, ему не за что было любить меня. А мне было. Даже просто потому, что он старший. А еще Егор и правда был талантливым. Даже больше. Писал он легко и ярко, и очень проникновенно. как-то так, что попадал словами в самую точку. И когда ты читал, становилось совершенно ясно, что вот именно так. И никак иначе. И его профессора отмечали стиль, умение высветить детали. Да... Это все равно не спасло его от увольнения.

Наброски Егора я читала, и, разумеется, неофициально. Кто бы мне их показал! И за что уволили — тоже понимала. Ему с такой темой надо было в институте контактов с сириусятами диссертацию защищать или в “Секретные материалы” пристраиваться сценаристом, а не в серьезную газету. А брат продолжал упрямо работать со своими бредовыми темами. Как маньяк. Теперь официально он числился корректором в каком-то издательстве, сидел дежурным в типографии да пописывал в разные газетки под другими именами и на вменяемые темы — не предавал идею, но жрать на что-то все-таки нужно, а алименты отцовы и пособие мое быстро заканчивались.

Последнее время брат писал мало — некогда ему было. Но если он с таким упорством занимался чем угодно, только не своими материалами... означать это могло только одно — он точно намеревался получить новую информацию. Обрывки фраз, которые я улавливала, настроение братика — из злого и вялого он стал злым и увлеченным. Это была их ошибка. Любопытство во мне с детства жило мощное. А Егор как будто ничего не замечал. Свободные от дежурств дни просиживал за нашим стареньким компом, закрывал документы паролями и скрывал папки, а свой ящик с бумагами — тайными волосками, словно боялся, что информация станет кого-то интересовать настолько, что в дом проберутся и украдут все это. Даже фанатично обожаемым статьям он не уделял столько внимания. Ну и скажите мне, что я должна была подумать? Вот именно.

Что же за материалы такие Яр дружку подкинул? То, что именно Яр — мне было не менее очевидным, чем тот факт, что солнце восходит на востоке. Что такого интересного на запертой кухне, да еще в такой компании, да еще несколько ночей делать можно? О чем он пишет, когда вся эта компания отправляется восвояси? И что, что все это значит? Что?!!

И мое предчувствие. Я говорила уже, что как и сон, предчувствия периодически появлялись в моей жизни и отравляли ее не хуже самого мерзкого яда. Они сбывались всегда. Сейчас мое предчувствие не просто оживало. Оно кричал во мне, что надо действовать, что надо что-то делать сейчас, пока не поздно! Потому что может стать непоправимо поздно. Потому-то мне надо узнать. Обязательно!

Мне оставалось немного. Дождаться утра. Просто подождать, пока они все уйдут. И тогда.

2

Прогулять школу — других вариантов не было.

В четыре или около того гости начали расходиться. Тихо, чтобы соседей не потревожить. Потом Егор вернулся в комнату, о тишине не заботясь. Один. И вновь засел за свои тексты. Значит, Яр тоже ушел. В шесть утра я даже и не притворялась, что сплю. Я ждала. Я точно вдруг поняла, что мне нужно.

Это странное чувство. теперь я знаю, что это. А тогда. я до сих пор не понимаю, как это все не было заметно со стороны. Просто от меня Яр подвоха не ждал, иначе я объяснить не могу. Я же все рассказывала. Я же про все спрашивала. А тут, когда мне просто очень-очень что-то понадобилось вот там, в подвале нашем... Что меня там ждут (честно, я в то утро и правда подумала, что безумие и сириусята — тема заразная). Мне надо туда. Очень. Прямо сейчас. И даже размышлять больше не о чем. Мне нужно туда, вниз, в подвал.

Егор ушел раньше меня, а я все собиралась. Я была как будто раздвоенная — я двигалась по комнате, и я смотрела на все это со стороны, одобряя: выйди, пусть тебя видят. До метро, слиться с толпой и вернуться обратно — на трамвае. Без лишних взглядов. И тогда — тогда. Я не знала, что меня ждет тогда. Но я точно знала, сидя в трамвайчике и бессмысленно разглядывая уплывающие назад серые стены домов — это очень важно. Это САМОЕ важное сейчас. И тогда — все изменится. Я точно это знала.

Есть ли сейчас у меня какие-либо мысли на этот счет? Конечно. Однозначно. Это даже не столько мысли, сколько опыт, знания. Конечно, я понимаю теперь, что происходило. И это просто случайность, что рядом оказалась я. И именно я это «услышала». Мне рассказывали разные истории — как это происходит. А еще я знаю, что заканчивается все обычно хорошо — долго, счастливо и никаких проблем. И то ли от того, что это не для меня было предназначено, то ли эту точку отсчета изменить было дано не мне — эти мысли все равно не приносят мне покоя.

Я закрываю глаза и ощущаю, как вокруг меня сжимается тьма подвала. Сыро. Пахнет пауками и крысами, и еще чем-то гниющим. Коридорчик узкий — запомнился не таким, ощущался шире и от этого мне дико страшно в темноте. Мои шаги — как посторонние звуки, словно это не я. А я ожидаю чего угодно — паутины, горы трупов, писка крыс, готовых съесть все, что движется. И где-то там — от темноты и маленького, хаотично скользящего вокруг лучика фонаря я теряю чувство пространства — где-то там действительно (слышатся) звуки.

Это было первое, что заставило меня встряхнуться и перестать трусить. Пол должен был быть более грязным. Ну, на мой взгляд. И хотя бы с какими -то осколками, досками и палками, тряпками. Я свечу фонариком под ноги — чисто. Я права. ЭТО спрятано здесь. Еще бы знать — что. Да, я ожидала совершенно чего угодно, вплоть до летающей тарелки, или аппарат какой-нибудь увидеть. Нет, не так. Я ожидала увидеть какое-то устройство. Или оборудованную лабораторию, которую можно было бы изучать не торопясь несколько дней (кино я тогда очень любила тоже, не только читать, и чего только не пересмотрела под пристальным контролем Яра и вне оного).

Звук повторился. Теперь я ясно слышала — стон. Воображение тут же нарисовало мне (дорисовало картинку?) картинку: кто-то из наших гостей зачем-то вернулся сюда, что-то случилось, и самостоятельно выбраться он не может. Картина была настолько чудненькой, что я чуть было не развернулась возвращаться. Действительно, ну не мое это дело — сами разберутся. Но все равно — думать-то думала, а вперед шла, не обратно. Любопытство мое, всё оно. Даже если картинка верна — уговорю меня не выдавать. А расскажет — тоже не проблема. Ну, Яр мораль прочитает, разговаривать перестанет — потерплю я как-нибудь пару дней. Братец будет мозг выносить — да и хрен с ним. И я пошла дальше.

Моей целью оказался ближайший отсек — дальше идти было некуда — глухая стена. Я поводила фонариком вокруг. Тусклого света было явно недостаточно — бледный луч выхватывал лишь отдельные предметы, не позволяя увидеть помещение целиком. Шаг вперед, еще, еще раз по стенам, которых по-прежнему не видно. Чахлый, едва справляющийся с обступающей со всех сторон темноты, свет фонарика высветил странную конструкцию — кулер не кулер, но вода стекала по трубке в чашу: капли ударялись о накопившуюся воду и уже после третьей тихий звук стал дико раздражать. Но именно тут что-то было.

Я не увидела это, выше человеческих возможностей что-то разглядеть в такой темноте, да еще и при таком освещении, которое и светом-то не назовёшь — не фонарик, а сплошное недоразумение, оставшееся от отца, если не от деда, пожирающее батарейки не хуже крота.... Правда, другого и не было. Я просто осторожно, по чуть-чуть, шла к самому темному углу.

До меня как-то не доходила мысль, что изучать можно не только технику, и никаких ассоциаций с разговорами нашими с Яром тоже не возникло. Интересно, сейчас я тоже бы так отреагировала? Или сразу сообразила, что что-то не так? Да хоть бы и просто предположила варианты возможные! Наверное, нет. Но я вновь начинаю задавать вопросы вместо рассказа. Мне нужно столько усилий, чтобы заставить себя хотя бы что-то описать, хоть как-то сказать об этом... Вместо вопросов. Просто рассказать.

Фонарик мигал, но светил, не гас. А это было в самом дальнем и темном месте.

Он выглядел куда моложе Яра и его дружков. На несколько лет старше меня, ну, может, чуть старше. И еще. Почему-то меня ничего не удивляло. Ни он. Ни подвал. Ни смутные и не совсем ясные ощущения. Ощущения странные, возможно, игнорировать которые никак не стоило. А я не обратила внимания на это. Тогда я просто не успела это обдумать и прислушаться. Да реально, не до того было. Тёмный подвал, тусклый, красноватый свет гаснущего фонарика, связанный парень, скорчившийся в неудобной позе... Секретные материалы, чёрт бы их всех побрал и утащил куда подальше. Значит, за этим они и спускались.

Я присела рядом, освещая пленника. Он лежал спине, в очень неудобной позе: голова запрокинута назад, руки связаны за спиной — кто-то. Некто предусмотрительный позаботился, чтобы мучений было побольше. Парень вздрогнул от света, и попытался приподняться.

— Пить, пожалуйста, — через силу прошептал он.

— Сейчас.

Руки у меня тряслись, я несколько раз уронила кофту, пока свернула ее — вполне сойдет на некоторое время за подушку — и подсунула под голову.

— Сейчас. Потерпи. Я принесу.

Ни стакана, ни какой-либо другой емкости у кулера не было. Из ладоней не напоить, и ничего более здравого мне в голову не пришло, кроме как оторвать полосу от моей майки, смочить ее и хоть так принести воды. Мысли метались по пустой голове хаотично, но радовало, что вроде как по делу. Надо подняться наверх. Запереть дверь на внутренний замок — от непрошенных гостей. Аптечка, наверное, вся, целиком. Нож.

И я успела за 5 минут. И не споткнулась, пока спускалась обратно, и даже ничего не уронила.

На этот раз он вообще никак не среагировал на мой приход, на свет. Но со стаканом дело пошло лучше. И еще я подвинула чашку — капли дико раздражали свой монотонностью, а так хоть их стало не слышно. Зато стало куда страшнее в полной тишине. Никаких звуков. Вообще.

Узел никак не поддавался: я сорвала ногти, пробуя развязать. И кроме проблем ничего не получилось — тонкая веревка слишком сильно врезалась в кожу, я чувствовала, как моим пальцам становится тепло и липко. За этими попытками освободить я пропустила все самое интересное. Поэтому чуть не подпрыгнула, когда услышала рядом, чуть не над ухом:

— Ты кто?

Испугалась, конечно, и не ожидала. парень чуть не умирающим выглядел: травмы у него были приличные, и температура — все 39.

И вопрос был такой.А то не видно, кто я. Или ему сказать: сестра одного из твоих ночных гостей? Я пробормотала что-то вроде «ну, там, это...». А он продолжал смотреть в упор. И я, маленькая девочка в темном подвале, я видела только светлые немигающие — как у гипнотизирующей змеи — глаза, заглядывающие прямо внутрь меня. И только через пару минут я сообразила ответить:

— Не бойся, я не враг, правда. Я... я помочь хочу.

Он кивнул и закрыл глаза. И мне вот от этого реально стало куда легче, но это, как оказалось, не надолго.

— Эй... эй, послушай, — позвала я.

-

— Я попробую разрезать? Ты только не дернись, ладно? Очень близко все.

— Да.

Веревку я разрезала. Я даже успела стянуть на запястьях приготовленные повязки. Правда, уже через минуту их пришлось заменять, а потом еще раз, и еще. Я рвала бинт и прикидывала, как бы поаккуратней перевязать: он морщился и вздрагивал от каждого прикосновения, а мои руки тряслись, и я чудом не роняла все, что брала. И только потом сообразила — почему бы не принести чашку с водой поближе, вот прямо сюда? Чем футболку-то портить... Не мой это был день, совсем не мой.

Что делать дальше я не знала. Нет, не правда. Я именно знала, откуда-то точно знала, что можно и нужно сделать. Просто это настолько отличалось от всего того, что было б логичным, от всего, что должно быть логичным. и неясно, откуда это новое знание появилось в моей голове. Я потому и не доверяла себе и своим ощущениям. И еще от этого диссонанса мозг отказывался работать, и сосредоточиться не получалось, даже неимоверными усилиями с моей стороны. Я сидела рядом, смачивала бинты — температура не падала, и я все собиралась и собиралась подняться еще раз наверх, посмотреть что-нибудь жаропонижающее. Но не шла — потому что это не помогло бы. Я точно это откуда-то знала, но вяло думала — надо подняться, посмотреть. И сидела в темной камере, поглядывая периодически пленника.

Интересно, сказал он что-то Егору? И какую информацию — почему-то мысли, что мучить можно и просто так, потому что ты другой, мне в голову не приходила. Что такого ценного он мог знать, чтобы вот так стараться? И при чем здесь Яр.

Интересно, Егор это делал? То еще злобное существо, но у меня никак не получалось представить его здесь в качестве палача, ну никак. Сестре младшей подзатыльник дать в воспитательных целях — это пожалуйста. А тут. Тут другая психология нужна, другой типаж, что ли... Яр — тоже нет, он мозг. Вот как он тут стоит, смотрит на все, брезгливо и снисходительно — это да, а до откровенного мордобоя... он не опустится... Наверное... не опустится. Как же гадко... Нет, я спокойно смотрела фильмы, в которых лилось море крови, и положительный герой направо и налево и самыми изощренными способами «мочил» всяких вредителей, противников добра и света. Но ТАМ — там все было понарошку, неправда. А ЗДЕСЬ...

Фонарик постепенно терял яркость. Надо было подумать, как выбраться отсюда, пока мы не остались в полной темноте. и я думала. Настолько хорошо думала, что реальность воспринимать перестала. И ничего удивительного! Так со мной всегда происходит даже и до сих пор: погружусь в мысли — и хоть толпа орков рядом носиться будет — не замечу. Я задумалась и чуть не подпрыгнула, когда услышала:

— Спасибо. Что ты планируешь сделать дальше?

Он смотрел на меня и, кажется, улыбался. И это было так странно. Он был. неестественным здесь. Реально, хотелось платье подобрать, книксен сделать и спросить: «мальчик, а мальчик, а что Вы здесь делаете?» Ну какое платье. Майка порванная, джинсы грязные, из которых я уже вырасти успела. Надо было собраться. Надо было ответить.

— Хотелось бы выйти отсюда. Потому что скоро мы останемся без света — у фонарика батарейка садится... А ещё — через несколько часов сюда точно кто-нибудь придет.

— Мне нравится твоя идея.

— Ты встать можешь?

— Могу.

Ну, могу — это было конечно смелое заявление, далось ему это с трудом, хотя он очень пытался не показывать своей слабости. Но даже при имеющемся освещении я видела. Чувствовала. Но помогать не рискнула — он опирался на стену, сам. И все казалось не таким страшным.

Потом я шла впереди, он — за мной. Фонарик действительно светил из последних сил, и, в конце-концов, погас, но, на счастье, уже перед самой лестницей наверх, до которой оставалось всего-то несколько шагов. Но почему-то было ощущение света. А еще, вдруг и неожиданно, я поняла, что случилось. Ощущение бредовости произошедшего вдруг исчезло. Всё просто стало правильным, самым правильным. И пусть это тысячу раз не мое слово — от Яра досталось в наследство — оно остается для меня мерой и критерием любой мысли, даже и до сих пор. А тогда было важным особенно.

Я долго жмурилась на кухне от яркого света, потоком вливающегося через окно. Тот, кто шел за мной, тоже щурился, осматривался вокруг, и улыбался. Как дурак. Я тогда не знала цену свободе, откуда бы. Кроме солнца беспокойство доставляла еще одно обстоятельство — чем больше мои глаза привыкали, тем интереснее мне было посмотреть на мой «трофей». И более того — почему-то я была уверена, что знаю этого парня, стоящего теперь рядом.

— Садись. Есть хочешь?

— Нет, — ответил он и пододвинул к себе ближайший стул.

— А... а как ты сюда попал?

— Не повезло, — он все улыбался и смотрел на меня в упор. Я так и вижу эту картинку — как иллюстрацию в книжке: он улыбается, а глаза у него такие светлые и такие холодные... Как хрусталь. А я не люблю хрусталь.

— Ну и что, понравилось в подвале? — я нашла, наконец, занятие для себя: посуда в раковине осталась с утра, перемыть надо. И избавиться наконец от этого взгляда.

— Не понравилось.

— А... а зачем ты моему брату нужен?

— А кто из них твой брат?

— Такой, самый крупный. Егор.

— Егор... нет, не припомню, чтобы при мне кого-то так называли. Идентификация сложная штука, не при всех можно вот так легко назвать своё имя.

— Да-да, имя даёт же власть над человеком. Конечно-конечно. Раньше это объясняли магией, теперь влиянием волн. Это я все слышала, — нетерпеливо, возможно даже слишком, отозвалась я. — Кличку брата не знаю. Он пишет статьи — портал в иной мир все ищет, вот и собирает материал. Знаешь, дорога в холмах, путь, который можно найти лишь однажды, свидетельства очевидцев... — я мыла посуду, но все равно пыталась не выпустить из поля зрения его лицо. Правду можно и не сказать, но скрыть-то точно труднее.

— А, этот. Наверное, это и пытается. Каждому своё, — как-то равнодушно отозвался гость. И вот как это расценивать, а?

— Значит, ты не в курсе, где у нас проживают эльфы и как к ним попасть. И зачем ты тогда здесь?

— Я — эльф.

— Ты сумасшедший, — тихо сказала я, но мне кричать хотелось. — Ты такой же сумасшедший, как и Егор, и как все эти его придурки-друзья. Что, и вход в другое измерение показать можешь?

— Могу.

Бред и правда заразен. Еще один. Как я разозлилась в тот момент! А он улыбался.

— Подойди поближе.

И я почему-то действительно подошла. Совсем близко.

— Не хочешь говорить — не говори, очень надо, — начала я. Мне нужно тогда было поверить, что я все сделала сама, и подошла к нему тоже сама — только потому, что я так хотела.

— Положи руку мне на плечо. И ничего не бойся.

«Я и не боюсь», — подумала я, но говорить ничего не стала, очень надо.

— Правильно, и не нужно, — отозвался он. А потом.

Кукла только села пить чай. Кукла старая, глаза давно смотрят в разные стороны, не закрываются, а нежное фарфоровое личико изрисовано навечно въевшимися чернилами. Зато платье у нее новое, пусть и не нарядное, но новое и чистое. И теперь кукла пришла в гости к зайцу. Телевизор вяло бормочет, брат что-то говорит, комментируя, а маленькая девочка тихо перебирает на полу игрушки — они играют в гости и им не до того, что обсуждают взрослые. Не до мира, ждущего конца света... эти слова повторяют везде. Но никто уже не верит и не принимает их всерьез — околонаучный бред давно уже напугал всех и больше не интересен. Взрослые сидят спокойно, все привычно и тихо. Но что-то случилось. По экрану вдруг пошли полосы, девочка поднимает голову и там, внутри старого черного экрана видит человека. И человек — такой... странный... и тень сложилась крыльями у него за спиной.

— Возможно, мы могли бы сделать для вас больше, чем уже делали. Возможно, мы могли бы и дальше умирать за ваше спокойствие, люди. Но вы сами — худшее зло, которое только могло быть сотворено.

Он говорит монотонно и слишком спокойно — текст давно заучен и только это важно сейчас.

- Вы не оставляете ничего светлого. И вы уничтожите все то, что еще осталось — сомневаться не приходится. При этом вы мните себя всесильными хозяевами мира. Живите так, думайте так. Мы не можем охранять вас больше от вас самих. Тысячелетия мы мешали вам устанавливать свои порядки, и теперь вы свободны. Вы вольны делать, что вам вздумается. Мы уходим. Простите нас те, кто не найдет больше убежища в наших владениях, простите нас те, кто еще рождается среди людей, но наш по крови. Это решение далось нелегко. Но люди сделали все, чтобы вынудить нас к этому. Мы уходим.

Экран вновь показывает пятничную программу. Где-то там, за окном, кто-то кричит, и крики сливаются в один монотонный непрекращающийся вой, а девочка плачет. И в очередной раз становится помехой взрослым.

У девочки есть обязанности: ты взрослая — пора становиться

самостоятельнее, не шуми, не мешай. Куклы заброшены в дальний угол — не стоит ли больше времени проводить на воздухе? Весна. Я хочу собаку. Ты еще мала, чтобы ухаживать за ней, вот пойдешь в школу. Лето — это город, мама, мамина работа, магазины, вечерние новости, рисунки на обрывках бумаги — нет, мама, альбом мне не нужен, в нем неудобно рисовать. Кораблик плывет к морю, вот -вот исчезнет за горизонтом — так не бывает. Мы уходим. Заученные улыбки; предсказуемые реакции; готовые фразы, подходящие случаю. Зима. Снег в городе, сонные дома, вечерние прогулки. Мама, ты слышишь? — наверное, этого никто не ожидал — она вырывает руку из маминой и бежит к окну: Мама, ты слышишь? Что это? — Кто-то слушает музыку. — Мама, ты слышишь? — Да, да. Пойдем. Кто-то просто слушает музыку. Или играет, какая разница. — Мама, ты слышишь? Тихая мелодия обрывалась внезапно, чтобы возникнуть вновь, и голоса скрипок переплетались, чтобы вновь и вновь повторять ее. Снег падает сквозь свет фонаря, улица замерла, никого нет — только музыка здесь безраздельно властвует, только покой и то, для чего не найдется слов ни на одном языке. — Мама, давай послушаем еще. — Я опаздываю, идем. — Пожалуйста! На улице остается только снег, размеренно падающий сквозь свет фонаря. Музыка — нет: теряется вдали, за шумом шагов, темнотой улиц, дверью подъезда. Мама, можно мне научиться играть на фортепиано? Сегодня приходил учитель из музыкальной школы, она сказала, у меня способности. — Они всем так говорят, сначала начни нормально учиться. Привычка не спрашивать и не говорить... «Отпустите меня домой». Школа, дом, уроки, обязанности — ты же девочка — и уроки, школа. Не спрашивать и не говорить. Подруги остаются за порогом класса, дорога до дома, обед, уроки, дом. Ты не блещешь талантами, потом книжку почитаешь. Мама, можно мне в библиотеку? Уроки готовы, квартира убрана. От тебя никакого прока. Вечер у телевизора, рисунки карандашом на клочках бумаги — снег, падающий сквозь свет фонаря. Завтрак, маму не буди, дорога до школы вполне безопасна, если ты будешь внимательна на переходе. Школьный праздник, подружки, остающиеся за порогом класса, ты читала сегодня стихи лучше всех. Отпустите меня домой. — Да, мама. Не слышать, не говорить. От тебя ждут только одного. Вечера у телевизора — новости, не шуми, учи уроки, опять двойка? Вот твой брат. Мир меняется, но кому до этого дело. Карандашные рисунки на клочках бумаги: бумажный кораблик, уплывающий в настоящее море; снег, падающий сквозь свет фонаря; заснеженная тихая улица и музыка. Новости. Массовые самоубийства птиц. взрыв газа на заводе. цунами в Японии. не мешай брату, лучше бери с него пример. Ты выучила уроки? Сходи в магазин... Взрыв жилого дома — терроризм вокруг нас или халатность?.. Кто виновен? Мировая угроза. голод в Африке. спасем китов!.. розовый снег, летящий сквозь фонари и падающий к самым дверям подъезда, тишина, ночь. Мы готовы урегулировать любые религиозные конфликты. голод в Китае, все страны мира принимают активное участие в судьбе народа. участились случаи самоубийств. массовые самоубийства сектантов-скитников, вызванные слухами о скором конце света. свобода совести. бумажный кораблик, плывущий в настоящее море. снег. Мой конец света уже наступил.

...все, промелькнувшее в памяти. И я могла поклясться чем угодно — он тоже видел. И знал.

— Я помню. Это ты тогда говорил людям о том, что вы уходите. Я же все помню! И это ты прощения просил у тех, кому вы должны помочь, но не сможете.

— Да, это так, — подтвердил он.

— Значит, это ты бросил меня здесь. Просто ушел. Извинился — и ушел.

— Да. Это было не мое решение. 11о... да.

И замолчал. И я ничего не могла прочитать на его лице. Никаких эмоций. Ничего.

— Мне мало твоего «Простите нас». Зачем ты бросил меня? Вот здесь? Зачем?

— Я бы вернулся за тобой.

— Знаешь, мне сны снились. Давно. Только я все забыла. Я тогда просыпалась и думала: обязательно, я обязательно увижу эльфа. Подойду к нему и скажу: возьми меня с собой. Долго мечтала. Я даже видела эльфа. Маленькая была. Мама к подруге решила съездить, в Крым — Егору нужен воздух, а меня просто не с кем было оставить тогда — бабушка приболела в самый последний момент. Мне лет пять было, наверное... Но я все-все помню. Однажды ночью меня... ну, как будто кто-то позвал. Я проснулась и пошла. Я же точно знала — куда мне нужно, и даже как туда идти... Это потом уже узнала — глупо, и страшно, и опасно — ночью, в горах... Я пришла. Там, конечно, никого не было... Глупо... А потом я увидела эльфа — сидел почти рядом со мной — руку протянуть и можно было коснуться. Прямо в лунном свете. И крылья. У него были крылья. Я видела. Правда.

— Я тебе верю. А потом ты хотела, чтобы твой эльф пришел и забрал тебя?

— Потом я перестала думать об этом. Перестала сны видеть. И забыла. Только кошмары остались — как будто я забыла что-то очень-очень важное и мне надо вспомнить, стараюсь — а там ничто... Ой, ладно. Какой смысл? Это сказка. Зачем верить в сказку, если это никогда не сбудется. Ты веришь, ждешь избавления. Вот эта клетка — будет. И брат мой — тоже будет. А твоей сказки — нет, никогда. Никто не придет. Не поможет. Нет спасения отсюда. Нет! Ты думаешь — все так просто? Здесь преступление — быть не как все. Не выше, не ниже — это как раз не страшно. А не как все. Ты не знаешь, что это такое!

— Прости.

А что мне было прощать?

— Я бы нашел тебя, — сказал он тихо. — И показал бы тебе дорогу к солнцу. Я нашел бы тебя, обязательно.

Мне не хотелось продолжать эту тему — слишком много мыслей сразу закопошились в голове. Ненужных мыслей. А вот кое-что другое интересовало.

— Значит, мой брат не такой уж и дурак. Раз сумел что-то раскопать. И это все — не его больное воображение, и не бред. Как же так получилось, что эльфы — не сказка? Я так поняла, что вы часто бываете на Земле, а про вас ничего не знают.

— Почему не знают? — удивился эльф. — Знают. Не всё, правда, и не все. Но ты-то знала, и не очень удивлена. Тебя это разозлило больше, чем удивило, разве не так?

— Но все неправда, что я знала. Что эльфы маленькие человечки, которые воруют детей? Так даже это — детские сказки и их тоже мало кто знает. Не модно уже.

— А было модно?

— Ну. да. Давно когда-то. Книги про эльфов писали. Только в каждой — свое описание. Мне Яр рассказывал. Яр — это.

Эльф кивнул, давая понять, что понял, о ком идёт речь.

— А сказки народные — те вообще как угодно описывают, даже в фольклоре одной страны сложно какие-то специфические черты выделить... А о тех, кто встречался с эльфами и пытался об этом рассказать — и вовсе ничего не знают. Или сумасшедшими считают... Только вот... Только все в одном сходятся — что форма ушей другая и бессмертный народ. А ты. ты не маленький совсем, и.

— И детей не ворую, — улыбнувшись, продолжил за меня эльф. — Честно — не ворую. С Земли забирал, было дело. Только добровольно. А прочего не творю, о чем ты читала. Хотя нет. Морок напустить могу. Наверное, еще что-то могу, если надо.

— Да. Но не может такого быть, чтобы никто не знал. Толкин вот. Яр мне приносил его книги. И много еще. — тут я запнулась. Как-то Яр опять не к месту вспомнился. Эльф кивнул, и я продолжила: — Но все равно странно — сказки сказками, а попытки чуть подробнее узнать — в библиотеке, скажем, или исследования какие-нибудь прочесть — научные, которые не на слова опираются, а на факты — этого нет. Только Яр вот.

— Мы никогда особо не афишировали свое присутствие здесь, только по необходимости. Но от ошибок никто не застрахован. Приходилось иногда вмешиваться в события. Может, не всегда удачно. Но мы всегда хотели для людей только добра. Только не всегда то, что делаешь, кажется правильным сегодня. Лет через сто-двести — можно оценить. Но люди не живут столько.

— И даже потом не могут?

— Потом? Потом это уже никому не нужно.

— Почему ты сказал, что я знала, кто ты?

— Но ты ведь знала.

— Но не верила. Это сказка. А сказки. уводят от реальности, не позволяют жить полноценно и правильно, и.

— Ты говоришь сейчас, а слова не твои. Повторяешь, потому что тебе так удобнее — не выделяться, притвориться, что ты как все.

— А как надо? Ты же эльф, ты умный — наверняка тебе не двадцать лет, на которые ты выглядишь. Как надо? Сходить с ума, зная, что все вокруг — чужое? Искать. сказку, которая даже и рассказана никогда не была — из страха, что в нее не поверят? Что мне надо было делать?

— Ждать. Я бы нашел тебя.

— Сколько мне ждать, не подскажешь? Каждая минута — в напряжении, что вот сейчас, вот именно сейчас. я не удержу это в себе и все. Здесь преступление — быть не как все. Не выше, не ниже — это как раз не страшно. А не как все. А ты — ты знаешь, что это такое?

— Знаю. Я видел это. Я бы нашел тебя. И показал бы тебе дорогу к солнцу. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Мы потому и не оставляем Землю — из-за таких, как ты. И не покинем до тех пор, пока хоть один из всего огромного мира людей нуждается в нашей помощи. Даже если не понимает этого. Ты не одна такая. Если тебе будет легче от этого.

— Может и будет, — буркнула я. Хотя уже тогда понимала — не будет. Не изменит это ничего. Просто так устроено и надо. принять это, смириться с этим. И все.

— Ты боишься. Не знаешь, что с тобой происходит, и боишься, что там, куда ты идешь, опять будет то же самое, что и здесь, среди людей.

— А разве не так? Там, куда ты возвращаешься — там все по-другому? Где он вообще — твой мир? Далеко за морем, как рассказывают наши сказки? Так это только сказки.

— Далеко, за морем. Нужно долго плыть, прежде чем покажутся в тумане горы, окружившие наш остров и спрятавшие его от посторонних глаз. Пройти сквозь рифы не трудно, если знаешь путь. И перед тобой засияет Серебряный Каскад — водопад, ворота в нашу страну. Минуешь его — и в серой пене увидишь самый прекрасный остров на свете — наше тайное королевство, Эгладор. Остров окружен горами. Сначала покажется, что они неприступны, их не миновать никогда, только это не так. Горы пропустят тебя и откроют дивные места. Там на рассвете солнце окрашивает горы розовым, а небо чисто и прозрачно. И ночью крупные звезды сияют с небес, озаряя наш мир нежным светом. Миновав горы, корабль продолжает свой путь по Тириону, самой большой реке острова, которая омывает стены столицы, замка Тирион, и течет дальше, на восток, к вольным лугам Лебеннина. И этот мир — дом, куда ты так хотела вернуться. Не плачь. Мы называем таких как ты “ительн”, и забираем с Земли, потому что ни одного из вас не ждет здесь ничего хорошего. Ты это знаешь. И ты знаешь, что кто-то уходил, ты сама это слово твердишь как спасение. А на самом деле. все решает только случай, ведь и вас, и нас — так мало, а Земля так огромна.

— Ты останешься там? Со мной?

— Я останусь с тобой. Если ты этого захочешь.

— а. А ты один на Земле?

— Нет, конечно нет. Но нас немного.

— Почему никто не пошел с тобой? Или, по крайней мере, не дожидался твоего возвращения?

— Был приказ уходить, у моего отряда не было причин не подчиниться.

Эльф говорил тихо, и я постоянно напрягалась, чтобы расслышать все его слова.

— И они. подчинились?

— Конечно.

— А ты? Ты почему остался? Разве ты не мог попробовать выяснить все в другое время?

— У меня осталось одно незавершенное дело. Будь моя воля, я вообще бы не уходил. Границы мы бросить все равно не можем, и Арда поэтому все еще используется. И потом — люди. Нет, я не считаю, что наш уход — самый лучший выход. Изначально наша задача на Земле, среди людей, заключалась в том, чтобы помогать. По-разному — кому-то, как тебе, помочь жить там, где лучше, кому-то — помочь в сложной ситуации, кому-то — просто найти Свет. Мы должны были показать людям дорогу к солнцу. И не смогли.

— Арда?

— Это.. как по-вашему. на земле. Сейчас входы закрыты, если и есть только несколько порталов. А раньше даже границ толком не было — любой мог пройти. Но не все видели и знали. Такие, как ты — вас мало, но вам эти дороги открыты. И не только это.

— Что например? Что я эльфа видела?

— Ты не пришла бы. И не стала бы помогать мне. Этого достаточно?

— Нет.

— Я звал тебя. Ты пришла. Ведь ты не случайно в подвал полезла.

— Я не знаю... Не случайно... Почувствовала. Знала, что мне туда надо.

— Вот именно. И ты не могла помнить, как мы уходили. Если бы ты сама не была deartha — ты просто не видела бы нашего обращения. Этого хватит?

— Да, наверное, да. Пока я не обдумаю это — достаточно.

— Я отведу тебя туда, и ты сама все поймешь.

— А ты? Ты вернешься на Землю?

Эльф молчал.

— Нет, — наконец произнес он. — Не вернусь. И если ты захочешь — останусь с тобой.

Каждое слово для меня тогда оживало. Он много рассказал мне. Или мне тогда казалось, что много. Но эта картинка — эльф, сидящий рядом со мной, так близко, что я чувствую, как медленно и ровно бьется его сердце, потом снилась мне. Долго снилась. Никаких кошмаров: молний, трещин в полу — нет. Я просыпалась от того, что мое собственное сердце билось мерно и ровно, и вокруг было тихо. А мне хотелось кричать.

Как-то нам объясняли, как можно проникнуть в прошлое, посмотреть, увидеть и почувствовать все, что было когда-то. Одна из немногих тем, которую я выслушала предельно внимательно и не раз подходила к учителю с вопросами. Эта картинка. Что он видел тогда? Почему вдруг опустился на колено и снял свой диковинный, враз от прикосновения засветившийся камень? Я сделала все, как учили. Сосредотачиваться мне и не нужно было — я и так все время оставалась в том, моем мире, где мой эльф — мой! — был рядом, смотрел мне в глаза и говорил о дороге к солнцу. И я увидела.

Солнца было много, луг словно наполнился этим солнцем, ярким, тяжелым и сочился светом. Лес на горизонте. И небо — синее, пронзительно-глубокое небо. Солнца много, и до замка не так далеко — ещё чуть-чуть по лесной тропе, а там поле, и уже видны мощные стены, и можно различить, как яркие стяги треплет ветер. И возвращаться домой — такое долгожданное и такое приятное чувство, когда тебя ждут. И навстречу бежит ребёнок — девочка, вернувшаяся с Земли домой... Ребенок, ближе которого нет. И не объяснить это так просто обычной благодарностью. Чувствовать ее как себя, принимать и понимать так, как никто. Подарок. И солнца много, и дорога впереди долгая, особенно если ехать не торопясь, и времени хватит на любые разговоры.

И этой девочкой была я.

И об этом он думал, когда смотрел на меня. А мне почему-то стало грустно. Здесь и сейчас я была нужна ему. Но буду ли нужна завтра?

Он словно понял мои мысли. Встал и подошёл ко мне совсем близко. И вдруг опустился на колено и снял с шеи свой медальон.

— Я, Эарэль Нэаль Инглорион, капитан третьего земного отряда, отдаю тебе свой камень и добровольно принимаю обязательство оберегать тебя, защищать, сделать все, что в моих силах и отдать все, что потребуется, для выполнения моего слова. Я обещаю, что наша связь будет временна, ты свободна в выборе, клянусь не препятствовать в выборе, не навязывать свою волю. Пожалуйста, если ты согласна, возьми мой камень и надень его.

Не уверена, что я очень отчетливо понимала, о чем он говорит. На самом деле он говорил намного больше. Ритуальный текст на двух языках, и то, что он сам посчитал нужным добавить, для меня.

Я смотрела на моего эльфа и впервые вдруг поняла, что такое предназначение. То, во что я никогда не верила, то, что я всегда пыталась найти. Вот это слово — предназначение — крутилось в голове, и думала я только об этом. Только об этом...

Сейчас эти картинки сменяют друг друга, как кадры в замедленном мультфильме: интерьер один, и до мельчайшей подробности можно все рассмотреть, каждую миллисекунду прочувствовать... И так больно.

Понимала ли я, что значит взять камень и завершить обряд? Да. Не то, чтобы я резко получила небесное откровение и действовала как фанатик, слепо и не задумываясь. Но я действительно не думала. Не знаю, как объяснить — я смотрела на эльфа и точно знала: именно этого я хотела все время. Все было... естественным? правильным? Да, скорее всего так — правильным. Пазл сложился, и мой мир стал понятным, мой мир стал моим.

- Пока он с тобой, я буду спокоен, — эльф вложил мне в ладонь свой медальон. — Надень сама, и никогда не снимай.

Я покорно надела шнурок и спрятала под майку.

— Если с тобой что-то случится, я смогу помочь. Только не снимай его сама.

— Могут снять силой, — предположила я.

— Нет, это невозможно. Все будет хорошо. Но постарайся сделать так, чтобы камень не видели посторонние. Особенно не стоит о нем знать твоему брату и его друзьям. Тебе придётся несколько дней подождать меня. Я завершу все дела и заберу тебя на Остров. Ты мне веришь?

Я рассеянно кивала. Медальон неожиданно стал горячим — ощутимо, но не больно. И я достала его. Ничего особенного в подвеске не было — плоский круглый темный камень, оплетенный кожей. Только присмотревшись, я заметила, что камень прозрачный и в глубине его посверкивают маленькие серебряные точки.

— А как ты узнаешь, если что-то случится?

— Узнаю, — ответил эльф.

— Если медальон был у тебя, значит, твои друзья могли узнать, что с тобой случилось и прийти к тебе на помощь?

— Нет, не могли.

— Почему?

— Потому что медальон предназначен только для двоих. Я могу отдать его только один раз. И отдаю его тебе. У тебя еще есть вопросы, ребёнок?

И только тут до меня дошло посмотреть повнимательнее на эльфа.

С час я просидела почти не дыша — эльф дремал у стола положив голову на руки. Лечь он отказался, а настаивать я не стала. И я очень боялась потревожить его. Рассматривала камень, теребила кожаный шнур и пыталась думать. Получалось плохо. Мыслей в голове было слишком много. Да, мой пазл сложился. Да, мне многое стало понятно. Но и того, о чем стоит подумать и определить — куда больше появилось. Учебники, оказавшиеся под рукой, вообще никакой конкуренции не выдерживали.

Даже усталость не помогала ему заснуть. Он все никак не мог устроиться так, чтобы стало хоть немного полегче. Легче явно не становилось.

- Эарэль?

Он не отозвался сразу, и я подошла к нему. Не шуметь старалась, чтобы не тревожить. Конечно не получилось — топала я слоном. Как всегда, когда не надо.

И температура была, и боль, и слабость наверняка. Я подумала и сбегала за пледом — от озноба особо не избавит, конечно. Но что еще сделать я не знала: от таблеток эльф отказывался категорически. А вот от той воды из подвала наверняка не откажется. Еще там, в подвале, я попыталась сделать глоток из «кулера». Это было непередаваемо гадкое ощущение. Вы как-нибудь при случае и, если будет желание, можете дистиллированную воду попробовать — поймете меня, думаю. Конечно, если альтернативы нет - вполне и она сойдет. Но Эарэль и от обычной воды отворачивался, как от яда.

Не топать, пока я носилась вокруг в попытках хоть что-то сделать и хоть чем -то помочь, опять не получилось, но я оправдывала себя тем, что очень старалась.

Несколько часов, которые Эарэль отвёл себе на отдых заканчивались. Он торопился. Держал меня за плечи и рассказывал, что нужно быть осторожной. Обязательно быть осторожнее и ждать. Он вернется, обязательно. Если же что-то случится — я узнаю об этом.

— Попробуй сходить сюда, — он назвал адрес на другом конце города. — Покажешь камень, тебе помогут. Если никого нет — запомни, Синегорье. Запомнишь? И знаешь... имя. Я дам тебе имя, ты не против?

Я покивала, говорить не рискнула — боялась заплакать.

- Пожалуйста, поверь. Если бы я мог — мы ушли бы немедленно. Несколько дней. Потерпи несколько дней.

Воздух вокруг эльфа слабо засветился и, издав тихий шуршащий звук, неторопливо и плавно раскрылись два черных, гладких крыла.

— Офигеть!.. — только и сказала я, забыв про слезы. — Ну надо же! А где ты их прячешь?

Эльф быстро сложил крылья за спиной. И я уже не могла с уверенностью сказать — а не привиделось ли мне это чудо?

— А как же? Это иллюзия, да? Мне показалось?

— Нет, все правда.

— Я потрогаю? Можно?

Он покорно дал мне насладиться моментом. Я положила ладонь — крылья были гладкие и теплые.

— Риэльта, — неожиданно сказал эльф. — Вот какое имя тебе подходит. Риа. Тебе нравится?

Не скажу, что мне очень понравилось — имя показалось твердым и холодным. Но было удобным. Да и какая разница? Риа так Риа.

- Это редкое имя? — спросила я. Не знаю, почему именно это меня вдруг заинтересовало.

- Достаточно. По крайней мере, я не знаю никого с таким именем. Если ты захочешь, потом имя можно поменять. А кто-то так и носит два-три имени.

— Нет, мне нравится. Оно что-то значит?

— Только то, что ты — мой самый драгоценный подарок. Несколько дней. И я вернусь за тобой, обязательно.

А мое предчувствие — вечное чертово предчувствие — кричало, что все закончится очень плохо. А потом Эарэль ушел.

Я успела переписать классные, и даже дошла до ненавистной алгебры, оставленной напоследок. Я даже решила большую часть уравнений, оставив задачу совсем на потом. Я успела вымыть полы, привести в порядок почти всю нашу

квартиру: мне нужно было хоть как-то успокоиться, а другого способа я до сих пор для себя не нашла. Только когда народ начал подтягиваться в нашу небольшую квартирку — сначала Егор, потом кто-то еще, я испугалась. Несколько часов уговоров себя помогли продержаться ровно до прихода первого из незабвенной компании, не дольше. Дожидаться Яра я не стала — кого-кого, а этого товарища мне было не обмануть. Он все всегда замечал. А актриса из меня та еще.

Я не могу вспомнить, сколько я «ходила к подруге»... Ни к кому я не пошла, конечно, так, вперед, по улицам, лишь бы не останавливаться, сворачивала перед светофорами, лишь бы идти, не ждать, не задерживаться, попробовала спуститься в метро, но едва продержалась в вагоне до следующей станции. И тем более я не хочу даже сейчас анализировать — пошла ли я в сторону метро в надежде... без мысли. с целью... зачем я вообще туда пошла? На что рассчитывала? Неужели только на призрачную возможность успокоиться? Не помню. Но когда я вернулась. да, мне пришлось вернуться — просто понять, что я стою у своего дома, Бог весть как оказавшегося на моем пути, у собственного подъезда. так вот, когда я вернулась — в квартире уже никого не было. Даже Егор не вернулся на ночь.

И потом наступила тишина. Все было «типа по-прежнему». Долго. Мое время тянулось и тянулось, как будто месяц отделял меня от нового витка событий. Но прошло три дня — больше у меня не получается насчитать. Всего три дня. Я ходила в школу — как обычно. Делала уроки — как обычно. Вокруг ничего не менялось, разве что Яр стал как-то порассеяннее, меньше обращал на меня внимания при встречах, которые стали просто пугающе регулярными, и уже не интересовался мной и моими делами — хвала небесам и всему, что доставило ему неприятности. Это совершенно точно были неприятности, но такие, мелкие, досадные, но совершенно не критичные. и я даже немного успокоилась.

Все было очень тихо. Егор ходил как пришибленный, после работы сидел дома, тихонечко писал за своим компьютером: писал, стирал, хотел орать — я видела, как бесит его эта тишина и Яр, устроивший из нашей однушки генштаб — постоянно кто-то приходил, кто-то уходил, кто-то отчитывался, кто-то собирался... А Яр. Ничего он конечно во мне не увидел, допрашивать не стал, и на этот раз пронесло. Я выдохнула спокойно и начала заниматься своим прямым делом — ждать моего эльфа. Но плохо было не это. Яр по-прежнему отвечал мне, если я приходила вопросами, по-прежнему просил дневник, даже решил мне задачу по этой долбанной алгебре, но как-то отрешенно, вроде как не здесь он был мыслями. И вот как раз когда он мне тетрадку с решением передавал, меня вдруг озарило. Я смотрела на Яра и спрашивала себя — что ж я такая... дура. Долго, наверное, стояла. Пока он не сказал:

— Спасибо.

— Что? — глупо спросила я.

— Можешь сказать «спасибо».

— Спасибо.

— Все, иди, — он как-то моментально отвлекся от меня на свои мысли.

— Яр, — позвала я.

— Да.

— Ты эльф?

Чего не отнять у него, так это умения очень быстро переключаться с себя на окружающее. Я так не могу, не получается. Он только посмотрел на меня внимательно и рукой махнул, мол, иди уже, иди. Отвечать он не собирался. Но это было и неважно.

Остальное «потом» накапливалось и уже достигало критической массы. Мне казалось, что даже воздух в нашей квартире становился все более спертым и недвижимым, это что-то, что я ждала — с надеждой и ужасом. И я действительно верила, что все будет хорошо. Только вот предчувствие. вечное мое чертово предчувствие. Но оно же не всегда сбывается, правда?

3

Я уходила, возвращалась, люди вокруг меня делали тоже самое и крайне хаотично. Никогда нельзя было точно сказать, кто и когда будет дома. И ни на секунду я не могла расслабиться. Ни на секунду я не могла развязать браслет и взглянуть на камень. Я даже думать об этом боялась. А потом все закончилось.

Была пятница, четвертый день. Шесть уроков, классный час, уборка класса. Я тащилась домой так медленно, как только могла. Беспокойство, сидевшее во мне с утра, нарастало. И у двери в квартиру стало совсем погано.

Дома кто-то был, я слышала голоса за дверью. Я постояла в подъезде: тишины хотелось, и было обидно, что слабая надежда на пустую квартиру не оправдалась. Тянуть было бессмысленно, надо входить уже. Честно говоря, я намеревалась бросить рюкзак и уйти на выходные к однокласснице, у нее как раз уезжали родители, и жила она на этаж выше. В общем, я была уверена, что с тем, кто обещал прийти за мной, мы не разминемся. Не знаю почему. Знала, и все. Я прикидывала, как отвертеться от совместного обеда — если Яр дома, от допроса не избавиться, а мне этого хотелось меньше всего на свете. Ничего не придумывалось, разобрать по голосам, кто из братниных дружков отдыхает на этот раз, тоже не получилось. Я толкнула дверь.

Коридор у нас в квартире был, конечно, но, как и все вокруг, — маленький. Одному там было относительно нормально, а вот двоим поместиться уже проблемно, если не невозможно. Дверь-то я открыла, а вот как войти... в коридоре удобно пристроился один из Яровых прихлебателей. А мне не пройти, даже если и втиснусь в квартиру.

— Привет, — сказала я. — Пройти можно?

— Привет. Нельзя, — и добавил в кухню: — Она здесь, — ас места не сдвинулся.

— Ну, я пойду тогда.

— Яр подойдет, потом пойдешь, если отпустят. Дверь закрой.

Ждали мы долго. Минут пятнадцать прошло, пока я стояла, «охранник» сидел, а за закрытой дверью что-то агрессивно обсуждалось. Я ненавязчиво прислушивалась — любопытно, конечно, хотя я знала, что услышать вряд получится. А еще мне было интересно, кто в комнате. Брат, конечно, а кто еще? У меня было странное чувство, уверенность пополам с азартом. Ничего мне тогда не было страшно, и никто.

Наконец, вышел Яр.

— Почему так долго?

Я, конечно, начала отвечать — до такой наглости, как игнорирование, я не дошла. Только он меня не слушал.

— Рубашку расстегни.

— Яр... — я действительно начала расстегивать пуговицу, верхнюю.

Побоялась, правда, даже бурливший во мне азарт не перекрыл страх. — Давай может в комнату пройдем? Там, наверное, удобнее будет.

— Что тебе неудобно? Три пуговицы расстегни. Ну? Пожалуйста.

И голос у него в этот момент был такой ласковый, такой тихий. А я смотрела в пол, старалась состроить из себя примерную девочку, осознающую всю чудовищность и глубину... ну и так далее. И пуговицы я, конечно, расстегнула.

— Замечательно. Что это?

Под рубашкой теперь стал виден тонкий кожаный шнур.

И как озарение я поняла вдруг, почему внезапно такой пристальный интерес ко мне. Можно было и логикой дойти, но мне в тот момент казалось, что во мне больше ничего нет. Потому что все закончено.

— Что это? — повторил Яр.

Я не отвечала. Смотрела в пол. И чувствовала, как противно по щекам сползают капельки влаги.

Терпение у Яра закончилось быстро. Он потянул за шнур. И замер, рассматривая как сверкают еще не успевшие потускнеть грани крестика.

— Что-то я пропустил в твоем воспитании, — отметил он, пока я приводила себя в порядок.

— Нельзя было?

— А? Да нет, от чего же. Просто от тебя я этого. не ожидал,.. — И, видимо, гениальную мысль навеяло ему это замечание: — И много ты от меня скрываешь?

— Двойку по алгебре за контрольную, — огрызнулась я. — Чего ты не ожидал — поступка или что не сказала?

— Ну пойдем, посмотрим, — пропустив мой вопрос, Яр потащил меня за собой на кухню.

— Отпусти, — просила я. — Мне больно. Я не хочу никуда идти. Слышишь, я не хочу.

Люк в подпол был открыт. Я стояла у самого края и тряслась от страха.

— Давай, спускайся, или я тебя столкну туда.

— Я не пойду!

Он просто схватил меня и сунул туда, в темный низ. До пола оставалось немного, но я все равно не удержалась, упала, ударилась и кажется, плакала. Я боялась, действительно боялась до паники, что он оставит меня здесь, в темноте, одну. Но он спустился следом и поволок за собой. ТУДА.

ТАМ был свет.

Еще двое из команды Яра расположились в комнате, и вообще мне показалось, что стало теснее. А может, это произошло из-за света...

В тот угол, где был Эарэль, я старалась не смотреть — и беглого взгляда хватило, чтобы меня затошнило. Яр вошел за мной, и оба его дружка тут же камеру покинули.

— Где камень, милая? — ласково спросил Яр. — Я жду внятный ответ, или ты знаешь, что случится.

— Я не понимаю, о чем ты. Какой камень? И что случится?

— Где камень?

— Я не понимаю, о чем ты, — повторила я тихо.

— Ты уже была здесь, ведь так? И знаешь, кто это. Отдай мне то, что он тебе дал.

— Я не знаю. Я ничего не брала. И в подвале мне делать нечего, ты же знаешь.

Мысли попытаться втянуть Яра в разговор у меня сначала не было, но ведь он выслушивал меня, не перебивал.

— Яр, правда. Я не понимаю, о чем ты говоришь. И я не знаю, кто это. Ты же знаешь, я всегда.

И тогда он меня ударил. Я даже не поняла сначала, что произошло, и почему я вдруг оказалась у стены, и почему во рту стало горячо и солено.

— Отвечай. На мой. Вопрос. Поняла?

Я кивнула.

— Где камень?

— Я не знаю.

— Ты знаешь. И знаешь, что я ударю еще раз. И еще. Пока ты не скажешь, где камень. Ну?

— Я не знаю, Яр, правда.

Предательские слезы подкатывали, и в горле дрожало, и сдержаться не получалось.

— Ладно. Спрошу по-другому. Его ты тоже видишь первый раз?

Часть вторая. Май

Попытка — к слову сказать, весьма успешная, — выйти на Землю была той самой роковой ошибкой, которую не составляет труда совершить в крайних обстоятельствах, и которая и ошибкой-то не выглядит вовсе, по началу, по крайней мере, не выглядит. Только исправить все уже нельзя. Выхода у эльфа не было — до портала были считанные шаги, и других вариантов он сам себе уже не оставил, только один — чтобы оказаться на Земле.

Он был измотан постоянным преследованием, невозможностью уже с неделю расслабиться ни на минуту, невозможностью хоть как-то изменить положение. Ему и раньше приходилось бывать в роли беглеца, но никогда еще так долго и никогда — так трудно.

С чего он взял, что других вариантов нет?

Утешало только то, что преследователи вряд ли рискнут идти за ним, во всяком случае — сейчас. Правда, это совсем не означает, что после недели преследования они так легко откажутся от своей «дичи». И вычислить его на Земле куда проще, и свои проходы у них имеются. Один плюс — передышка. День, а если повезет — то и два дня. Он отвлекся всего на долю секунды — просто отключился, задумавшись, — и свист стрелы, пущенной вдогонку, услышал слишком поздно. Кое-как увернувшись от нее и от пары других, за ней последовавших, он перемахнул овражек и почти вломился между двух сдвоенных берез — в портал. Стараясь не слушать крики за спиной, которые все еще были слышны, он сделал последний шаг и все вокруг стало неважным — эльф был на Земле, и был один.

Он лежал на теплом, нагретом солнцем мху и пытался наслаждаться нежданным покоем. Сколько ни приходилось ему проходить сквозь порталы, а привыкнуть к этим внезапным переходам не мог, и приноровиться к резкому отключению всех чувств — всех абсолютно, — было по-прежнему трудно.

С минуту он был словно оглушен, потом начал постепенно возвращаться слух. Медлить не стоило. Птичий гам, такой привычный в лесу, заполнил собой все пространство, мешая расслышать остальные звуки.

Эльф встал. На белом, чуть примятом мху осталось темное уродливое пятно.

«Ну надо же», — удивленно подумалось ему. Боли не было, но прежде, чем двинуться дальше, нашарил в кармане капсулу — на всякий случай. Поморщившись от горечи, он тщательно разжевал антидот. Делал он это скорее машинально — будь на стрелах яд, уже почувствовалось бы. Просто выучка брала свое.

Он усмехнулся своим мыслям, подавил в себе желание остаться в тени раскидистой березы и отдохнуть, и попытался сориентироваться. Нескольких секунд вполне хватило для того, чтобы решить, в какую сторону идти. Если эльфу не изменяла память, по соседству с этим местом было две-три базы. Пока вычислят направление, пока определятся с местом — все это даст такое необходимое преимущество во времени.

Он умел делать все быстро, не позволяя усталости и расслабленности от мнимого покоя овладеть собой. Выучка. Жесткая выучка. И тот, кто научил его всему — он был, пожалуй, одним из немногих, кто оставил светлые воспоминания о себе в недолгой жизни эльфа.

Не время было сейчас для таких воспоминаний, но ничего поделать с собой он не мог. Ни одно посещение Арды или Земли не проходило без мыслей о пропавшем друге. Минуло уже два земных года, поиски, разумеется, давно прекратили. А эльф все не могу отрешиться от надежды, что счастливый случай сведет их. Если только капитан, научивший его всему, еще жив.

Еще раз отругав себя за мальчишескую глупость, потянувшую его ввязаться в эту сомнительную авантюру, он двинулся дальше, в глубь леса. Надо идти. И неплохо бы понять, куда. Искать, конечно, прежде всего, будут на базе, и правильно сделают: куда ему еще податься, уставшему, да к тому же раненому? Не к людям же. Однако, как вариант это вполне приемлемо. Чувствуя, как постепенно намокает спина под курткой, он понимал, что далеко ему все равно не уйти. Хотя и до ближайшего хутора путь совсем не близкий. Да и у людей... Нет, возможно, и повезет, но вряд ли, конечно. Не терпят люди таких, как он. Они и друг друга-то с трудом выдерживают, что же говорить про иные расы?

Эльф пробирался сквозь жесткие кусты последние десять минут, тихо проклиная и кусты, и дорогу, и свое решение, и вообще все на свете. Пара отклонений от курса, чтобы перейти вброд речушку и болотце и сбить со следа возможных преследователей тоже не остались безнаказанными: он порядочно вымок. Дышать становилось все труднее — рубашка, тяжелая не то пота, не то от крови, противно липла к спине, и постоянно казалось, что достаточно снять ее и все будет... ну, если не отлично, то намного лучше. А солнце по-прежнему высоко стояло на небосклоне, не собираясь умерить свой пыл.

Наконец ему показалось, что он вышел на нужную тропу, но уже вскоре стало понятно — это не так. Очередное болото, перебираться через которое не было никакого желания. Пришлось возвращаться. Постоянно мерещившиеся затеси при ближайшем рассмотрении оказывались фантомом, и, в конце-концов, он всерьез начал сомневаться в реальности окружающего леса.

Солнце становилось все агрессивнее, пить хотелось все сильнее, и то ли от жажды, то ли от наваливающейся слабости кружилась голова. Он был уже согласен на хутор, какой угодно, хоть обитаемый, хоть заброшенный, — лишь бы получить передышку от безумного солнца. И отсрочка уже не играет никакой роли — не к ночи, так на рассвете его найдут, и все начнется сначала. Он заставлял себя идти. Все равно куда — только идти. Выйдет на тропы, проложенные эльфами — отлично, нет — сгодится и людская тропа. Какая разница, где найдут быстрее. Главное идти.

Куртку пришлось снять. Становилось слишком жарко, к тому же она вполне могла выдать его среди людей — то, что итогом будет какая-нибудь деревенька, он уже перестал сомневаться: интуиция, если угодно. Предчувствие.

Нескончаемые перелески. И солнце. Жесткое, беспощадное солнце. Оно не собиралось уходить. Стояло над головой, сжигая все вокруг — травы, деревья, землю. Птицы смолкли — то ли от жары, то ли Май, привыкнув, перестал их слышать. Идти больше он не мог. Не помогали ни понимание, что двигаться дальше просто необходимо, ни собственное желание оказаться где-нибудь подальше от этого леса и болота. Он все-таки добрался до хилой сосновой тени и сел, тяжело привалившись к стволу, закрыл глаза. Несколько минут. Всего несколько минут, и тогда он пойдет дальше.

1

Я не люблю людей, и кто сможет меня за это упрекнуть. И пусть я полукровка, пусть жил — даже слишком много жил — среди людей, прав не любить их у меня остаётся куда больше, чем другие расы.

Сколько раз мне снился кошмар, возвращающий меня в детство, в комнату матери, казавшуюся мне огромной и таинственной из-за низко висящего над столом — в самом центре комнаты — абажура. Сколько раз я просыпался и вглядывался в высокий потолок, пугаясь, что все это вернется. Но в комнате было тихо, по потолку ниши ползали ленивые тени, а за задернутой занавеской, отделяющей меня от комнат моего ангела, чуть слышно трещал огонь в камине и совсем редко — шелестела переворачиваемая страница. И я засыпал вновь, успокоенный. Иногда до утра, иногда — чтобы проснуться опять, только бы услышать знакомые звуки.

Мать я боялся, сколько себя помнил. Ее высокого голоса, томных взглядов в никуда, ее гостей и темноты: когда гости приходили, меня выдворяли из комнаты в чуланчик — спать. Засыпал я не скоро, наплакавшись и икая. И молясь, чтобы утром мать вспомнила обо мне.

В школе стало лучше. Нас кормили, и даже регулярно, и пусть это было не так много, как хотелось, и не совсем вкусно — революция, а затем и гражданская война принесли с собой голод — это было уже не важно: чаще мне не доставалось завтрака, сонная мать выпихивала меня за дверь, едва я успевал одеться. Завидовал ли я одноклассникам, которых переводили через дороги, пугаясь редких машин и трамваев, бабушки, матери? Не знаю. Но я видел во сне голодного первоклашку, бредущего по поземке в школу без шарфа, и плакал. Мне до сих пор снится это.

Не шуми, не мешай, не трогай... сколько еще «не» я слышал — сосчитать нельзя. Я боялся мать. Но очень скоро страх грозил перерасти во что-то более темное. Я уже был готов к этому.

Свобода, предоставленная мне матерью, привела меня во двор, в школу меня не тянуло — лозунги, попытки подражать взрослым, втягивание в странные мероприятия, именуемые «классовой борьбой», маевками, демонстрациями. и слова «мировой пролетариат» так и оставались просто словами, попытками закрыть и спрятать правду. Фальшью, которую я чувствовал — а другие почему-то нет. Но в школу я ходил. Все равно ходил, и даже почти регулярно.

Моим ужасом были слова. Я не умел говорить, я не хотел говорить, потому что слово — это совершенно не нужная вещь, когда все решает сила. Каждое слово давалось с трудом, каждый ответ на уроке. Об этом вообще не следовало вспоминать. Другое дело — улица. Словами можно было пренебречь и сделать доводы весомыми другими способами. Матери приходилось платить за разбитые окна, выслушивать жалобы на поведение от соседей, учителей, родителей одноклассников... Да от кого только не приходилось! Она выслушивала, иногда даже что-то отвечала. Результат был все тот же: БЕЗ-РАЗ-ЛИ-ЧИ-Е.

А потом все закончилось. Внезапно.

Через окно было не влезть — бандиты так пугали тихих обывателей, что все лишние окна и двери заколачивались намертво. Я подумал было провести ночь на улице, не велика проблема — начало осени. Дожди еще не начались, и от земли еще не несло стылой водой, замерзающей к утру. Но что-то — странное чувство — говорило, что нужно вернуться.

Мне не пришлось звонить в дверь — пока я старательно раздумывал у парадного и — да! — набирался смелости, меня опередили. Дверь открылась, и кто-то в длинном пальто странного кроя уже пропускал меня внутрь. Оглянуться я не решился, поднимался по лестнице, слушая, как этот кто-то шел за мной. Позвонил в дверь, забыв задуматься или пропустить свою дверь и вообще свой этаж. Один звонок и ожидание. Незнакомец стоял за мной, не проявляя нетерпения, а я так и не оглянулся.

Мать открыла нескоро. Лицо ее вытянулось, стало таким жалким и непривычно нежным, что я не узнал ее. На меня она привычно не посмотрела, так, скользнула взглядом, я даже не понял, осознала она, что я пришел домой, или все затмил приход нежданного гостя. А именно его мать не ждала абсолютно точно. Я видел это, чувствовал. И пальто на госте оказалось важное, черной кожи.

Потом я стоял в комнате. Абажур светился молочно-золотым, окутывал нас всех тайной. Гость — темноволосый, неопределенного возраста мужик мог быть и молодым, даже, скорее всего, так и было, а может и нет — слишком уж жесткий и внимательный у него был взгляд. Мне-то не было дела ни до гостя, которому меня показывали, ни до желаний этого самого гостя, ни до чего вообще. Я смирно стоял у двери, справедливо полагая, что чем тише я буду, тем быстрее меня отпустят в мою «комнату», ну и что, что без окна, ну и что, что это всего лишь кладовка — главное, это было мое пространство, личное.

— Просто ангелом смотрится. А ты спроси, где он сегодня пропадал. Дня не проходит, чтобы на него не жаловались. Двойки из школы носит, способностей никаких, делать ничего не хочет. И молчит! Ругайся, не ругайся — молчит, и все делает по-своему.

Мать причитала, мужик улыбался — больше насмешливо, чем по-доброму, — я смирно стоял.

— Ну, посмотрел? — высоким и резким от напряжения голосом спросила мать.

— Посмотрел, — мирно согласился гость.

И велел мне подойти.

— Руку.

Я протянул, а он надел мне на запястье тонкий браслет и застегнул. В меня тут же больно вцепилась застёжка, но пришлось промолчать. Гость так и держал мою руку, а браслет постепенно менял цвет с молочно-прозрачного на радужный: каждый из восьми проявившихся секторов был разного цвета.

— Я забираю его. Приятно, что хоть в чем-то ты не лгала.

Я помню, что мыслей было море, и где-то между «мать молчит» и несколькими нецензурными я плюнул и перестал гадать, что это за дурдом.

Гость наш, по-прежнему держа меня за руку, вывел в коридор и велел одеваться. Мать... мне приятно думать, что она стояла в проеме комнаты и пыталась рыдать. Жаль только, слезы ее были вызваны не моим отъездом. Оделся я быстро, потянулся было за портфелем, но не взял — просто понял, что не нужно, — и мы вышли.

На улице накрапывал первый осенний дождик, старое пальтишко скоро промокло, а мы все шли по вымершему городу. Потом я осмелился спросить, не мой ли отец идет сейчас рядом.

- Нет, — ответил он. — Но это ничего не меняет.

Мы шли по осенним ночным улицам — пустым и холодным. И мне казалось, что мы никогда не придем, и все будет так же — темно, и холодно, и пусто.

***

Пять минут отдыха явно растянулись на несколько часов. Он усомнился было, не дней ли, но это оказалось бы совсем грустно. Вечер уже пришел в мир, и солнце, едва сияющее за деревьями, как драгоценный слиток, прощалось с лесом. Темнело быстро, а он совсем не чувствовал себя отдохнувшим. Рубашку пришлось порвать еще раз, и это тоже далось с трудом. Пить хотелось еще больше.

Лес был редкий, под ногами скрипела хвоя, а пара пней на пути замаскировались и, споткнувшись не один раз, он боялся, что следующий будет последним, и встать он уже не сможет.

В конце концов, стало ясно, что направление он потерял. То ли он сам ошибся в расчетах, то ли портал переместился — и такое случалось, особенно в последнее время — но ни знаков эльфов, ни признака хоженых людских троп Май не находил. Он старался держать направление на запад, надеясь отыскать реку в глубине леса — одну из примет, указывающих на точное расположение базы, — тогда, по крайней мере, стало бы понятно, куда двигаться дальше. Но уже не был уверен, где запад, где север. Он часто останавливался передохнуть. Дышать становилось все тяжелее, в голове, будто отлитой из свинца, не появлялось не то, что мысли, даже попытки о чем-то подумать. Пару раз эльф ловил себя на том, что вынужден вставать — он не замечал уже, когда переставал существовать для мира, и с трудом поднимаясь и заставляя себя идти дальше — без дороги, без направления, без надежды, утешался лишь мыслью, что все-таки идет, все-таки что-то вокруг меняется.

Дальше, надо двигаться дальше. В конце концов, ему опять показалось, что он попал на хоть и едва заметную, но все-таки хоженую тропку. Об отдыхе он уже не пытался думать: все было слишком уж хорошо, и тишина вокруг стояла как в сказке перед явлением очередного воплощения зла — замер лес, затих ветер, не беспокоил верхушки сосен, не скидывал шишки — все застыло в дремотном мареве, словно огромные деревья наколдовали этот покой, именно здесь, именно сейчас. И эльф, поддавшись наваждению, остановился у ближайшей сосны, прикрыл глаза, ни на секунду не переставая прислушиваться: все было слишком уж хорошо.

И ни лаявший пес, вынырнувший невесть откуда, ни мягкий перестук идущего коня, ни их хозяин, пытавшийся понять, жив ли путник и на секунду замешкавшийся, увидев небольшой черный круг с золотым ободком по краю и разделенный одной чертой на две половины, — для Мая ничего уже не существовало.

2

На самом деле, это было даже забавно. Время тогда словно остановилось, и все продолжалась и продолжалась ночь, которой давно пришло время уступить место рассвету. Я списывал все на дождь, но на самом деле дождь не был виноват в этой странности. И, наверное, никогда я не вспоминал столько раз знакомые сказки и все твердил про себя: «и ехали они долго ли, коротко ли». А ночь все не заканчивалась.

Мы прошли через странный перелесок со светящимися деревьями, миновали ворота, улицу, и снова лес, а дальше я помню только яркий солнечный день, и никакого дождя в помине, никакой осени. Одуряюще пах жасмин, комната была высокая и светлая, и ветки какого-то не то куста, не то деревца лезли в распахнутое настежь окно. У меня было много вопросов, но я не задал ни одного.

Другие мальчики — в замке их было много — говорили на другом языке, играли в другие игры, и вели себя совершенно иначе, не по тем понятиям, к которым я привык. А еще они звали меня к себе, и мне казалось — совершенно искренне. Да так и было, правда. Но перестроиться было все еще сложно. Не то, что с языком. Словно я знал его с рождения, просто немного забыл. Но вот говорить — это долго оставалось моей проблемой. Очень скоро — я даже толком не освоился и не выучил до конца хитросплетения замковых коридоров, — мне пришлось пойти в «школу». Сказать, что я волновался, слушая, как кто-то из учеников отвечает урок, значит не сказать ничего о моем состоянии. Паника, ужас. Я знал — дойдет очередь до меня, и вновь начнется мой кошмар. Но меня не спрашивали. Сейчас я понимаю, что наши учителя прекрасно видели эти проблемы, все понимали, и в итоге отвечать я научился и даже иногда разговариваю с удовольствием. Иногда.

Поначалу мне было неуютно там, мое постоянное напряжение из-за страха сделать что-то не так, нарушить негласные правила этого места. Что говорить, этот страх до сих пор во мне, загнанный куда-то очень далеко.

А еще иногда тот, кто привез меня в замок, возвращался, и тогда он брал меня с собой: сначала по запущенному парку за замком, а потом и на более длительные прогулки верхом. Он тоже не любил долгих бесед, но был для меня учителем не меньше, чем те, кто учил меня по должности. Ну и что, что он приглядывал за лошадьми? И что с того, что не надевал доспехов, кольчуги, не брал в руки оружия? Не в этом дело. Дело ведь вообще не в том, насколько ты вооружен. И даже не в том, насколько ты умеешь со всеми этими игрушками обращаться. И даже не в том, чтобы уметь к месту и вовремя их использовать.

Моя жизнь в замке в целом была куда лучше и куда свободнее, чем с людьми. Было ли мне комфортно? Да. Был ли я счастлив? Однозначно да, тысячи раз я мог ответить — да. Был ли я доволен запретом? Конечно же нет. Кому понравятся запреты, пусть даже один-единственный запрет, когда можно все? Нам, младшим, нельзя было покидать пределов замковой стены. Сказать по чести, там и внутри места было вдоволь для мальчишки, хватило бы на неделю насыщенных исследований. Меня сам запрет раздражал. С него и началась моя история. Моя настоящая история. Я, кстати, ни о чем не жалею до сих пор.

Тот, кто привёз меня в замок... у него, в отличие от остальных, было сложное, какое-то совсем не произносимое имя — Кела'ленн. Я долго запоминал его и недоумевал, почему бы не изменить на более произносимое, или, хотя бы, на более логично звучащее здесь? Но я перейду пока к моей истории. Так вот, и со мной, и вообще всегда и со всеми он был сдержан, практически на грани безразличия. Но в тот день у меня все валилось из рук. Перепутав все, что мог перепутать, уронив все, что только было возможно, я столько раз наталкивался на недоумевающий и откровенно раздраженный взгляд, что надумал уже было уйти с конюшни. Сам я не успел — меня выставили, довольно грубо, хотя и без особых напутствий. Но было безумно обидно.

Замковая стена возникла как-то неожиданно скоро. А раз так — наплевать на все запреты, обида перекрыла другие мысли. Ведь. и моей рассеянности была причина! Несколько дней оставался до моего дня рождения. Всего несколько дней. честно сказать, я все время думал об этом. Мне исполнялось одиннадцать. Конечно, ожидались подарки — каким бы внешне не казался Кела'ленн: строгим, сердитым, угрюмым, в мой день рождения он всегда привозил мне подарки, ни разу не пропустил и не забыл этот день, хотя я не заметил, чтобы здесь устраивали нам особые праздники по этому поводу. Но год, в который воспитаннику исполнилось бы одиннадцать — он же был особенным! Мне должно было исполниться одиннадцать в тот самый день, в который предстоял первый мой обряд. Что, как — я не знал. Нет, не совсем так. Конечно, знал — нам рассказывали об этом, да и я видел этот обряд, по крайней мере, его начало, но видел я и то, то дети прошедшие эту инициацию становились совсем другими. Даже внешне были заметны в них перемены, и я никак не мог понять, хочу ли я так? Готов ли я?.. И главное — пройду ли?.. Да много чего еще меня заботило, но больше — пугало.

Ворота — неширокие, без охраны, которыми и не пользовались-то явно давно, настолько незаметна была тропа к ним, были приоткрыты. Там, за дверью, открывался безумно прекрасный вид — далеко внизу серебрилась река, а обзор отсюда открывался такой, что я позабыл обо всех запретах. И шагнул к обрыву.

Там, далеко внизу, к мосту сходились две дороги, на самом деле — больше, но отсюда я видел только две. Лес на горизонте — как неясная дымка; яркий, как будто в сиянии, луг; отряд всадников, отправляющим из замка и кто-то, спешивший к замку — все было как на ладони, все было видно и залито благородным осенним солнцем, милостиво взиравшем с небес на простор Острова.

Тем неожиданнее для меня было услышать тихое ржание и приглушенный звук копыт. Неведомый всадник ехал, не торопясь, и вот-вот должен был показаться из-за башни. Я испуганно метнулся к чахлым кустикам, росшим на краю обрыва, и даже не сообразил, что делать этого не стоило, тем более на осыпающейся тропке у края обрыва. Камни и земляные комья полетели вниз, а вслед за ними — и я.

Плавать я не умел. Да и октябрь, хоть и теплый, безусловно, не располагал к началу обучения. Но испугаться ни ледяной воды, ни глубины я не успел: уже через минуту мы оказались опять на берегу, на нагретых солнцем камнях. С моего спасителя ручьём стекала вода, он расстёгивал непослушные ремни плаща, чтобы отжать тяжёлый кусок ткани.

— Сиди спокойно, — остановил он мою попытку помочь. — Камни скользкие, а обратно я не хочу, на сегодня мне водных процедур достаточно.

Закончив с плащом, он принялся за меня, и я покорно разрешил ему осмотреть, хотя достаточно было спросить и меня самого — что и где болит, я бы сам сказал, что ничего серьезного. Пока и правда нигде не болело: я не успел почувствовать еще все прелести, и все это у меня было впереди. Всадник вроде бы остался доволен. А потом мы начали подниматься.

Лезть вверх по обрыву — то еще удовольствие. А когда ты мокрый, в октябре, и светящее весёлое солнышко не такое уж и тёплое — так вообще сомнительное предприятие. До конца жизни, наверное, я буду вспоминать эти пятьсот метров наверх, и вряд ли будет когда-нибудь еще у меня квест более сложный.

И на тропе меня не спрашивали ни о чем. Спаситель мой только отмахнулся на вопрос об имени, закутал меня в сухой плащ, отвёз в замок. В стене — как и у любого порядочного замкового входа — оказалось много интересного. Несколько часов я провёл в сторожевой, пока моя одежда не высохла. А ушёл я оттуда и вовсе только вечером — заснул, впервые за несколько лет. По счастью, никто меня не хватился — этим днем князь замка и владыка окрестных земель давал пир в честь возвращения наследника.

Постепенно сглаживался барьер отчуждения, проведенный мною самим. Постепенно замок стал мне домом, и я радовался, когда моя дорога приводила к его воротам. И хотя друзей — таких, о которых я так часто читал, живя на Земле, — у меня не было, но приятелей зато было много, была и любовь, страсть.

Я любил лошадей. Со всей силой, на которую был способен. И в действительности — друг у меня был. В один из приездов Кела'ленн подарил мне жеребенка — страшненькое, тонконогое создание, дрожащее и требующее внимания. И никто не прогонял меня с конюшни, когда бы я ни прибегал к моему живому подарочку. И во всякий приезд дарителя я тащил своего опекуна на конюшню — показать лошадиного ребенка, который превращался в настоящего красавца.

Может, это и приблизило Кела'ленна ко мне, как и память о его пропавшем товарище, моем отце-эльфе, но как только он вернулся в замок навсегда, предложил перебраться к нему. Жил он не в замке, как все остальные, в небольшом домике у княжеских конюшен, присматривал за лошадьми. Всего лишь. Но не в этом ведь дело. И вообще не в том, насколько ты вооружен. И даже не в том, насколько ты умеешь со всеми этими игрушками обращаться. И даже не в том, чтобы уметь к месту и вовремя их использовать. Мне повезло, я достаточно рано это понял.

***

Комната была большая и светлая. Из окон лился солнечный свет, слишком яркий и тяжелый. Май закрыл глаза. Боли он почти не чувствовал, только слабость. Солнце раздражало даже с закрытыми глазами, попробовал отвернуться, злясь на ангела, что не закрыл окна от солнца, что кровать жутко неудобная, что... и только на этой мысли он понял, что не в замке, не дома. Постепенно возвращалась память, хотя последние моменты пока не укладывались в окружающую картину. Конечно, все разъяснится, правда, хотелось бы до прихода местных обитателей. Ну так, на всякий случай. Хотя перевязанные раны, и то, что он был все еще жив, уже говорили о радужном будущем. Думать дальше не хотелось. Он попробовал приподняться — неудача. Слабость и боль, так и существовавшие где-то очень глубоко, сразу же напомнили о себе.

А потом за окном появились новые звуки — шаги человека перемежались с размеренным глухим стуком копыт, скрипели ворота, и враз тишина комнаты была уничтожена. Никакой радости это не добавило: звуки казались Маю нарочито громкими и раздражающими, до тошноты.

Потом звуки переместились в комнату. Он прикрыл глаза, сквозь ресницы наблюдая за девушкой. В мешковатом свитере и штанах явно не по размеру сложно было угадать и ее фигуру, и ее возраст. Двигалась она быстро и неловко — одежда ли мешала, торопилась ли поскорее закончить дела. От звуков голова болела сильнее, и Май закрыл глаза. С удовольствием закрыл бы и уши, но сил уже не оставалось. Постепенно звуки отдалялись, он словно плавал в собственных мыслях, погружаясь в них как в туман, и заметил странного подростка рядом слишком поздно, только когда девчонка, с трудом приподняв его за плечи, чуть ли не по каплям заставляла глотать слишком горячий и слишком мерзкий на кус травяной настой. Полыни было слишком много, и еще некоторые травы она явно накидала в отвар от души: и без того гадостное на вкус питье стало горьким, но боль притупилась, затаившись и заснув, и стало почти хорошо.

3

Я рос не самым послушным, и, наверное, доставлял моим учителям немало хлопот, скучал за книгами и не стремился узнать все тайны мира, а в библиотеке зачитывался исключительно военной историей. И свои кумиры у меня были, и сколько часов я уделял тренировкам, как надоедал старшим, увязываясь за замковой стражей, дозорами, как заслушивался историями у ночного костра. Эти знания я вбирал жадно, я искал их, иногда не обращая внимания на что-то другое, не менее важное. Но я старался, может, и без энтузиазма, но старался, чтобы не огорчать Кела'ленна.

И вопросов не возникало, куда мне идти — замковая стража, дозор, военный отряд... Но не об этом я мечтал. Конечно, безумием было желать то, что должно восприниматься как наказание, но стремился я к одному — быть особым, служить на Земле. Мой ангел не хотел слышать об этом совсем. Когда я заговорил об отряде впервые — он впервые повысил голос. Нет, он орал. Он орал так, что мне казалось, сейчас стекла разлетятся вдребезги, а весь замок и все окрестные лисы уже в курсе моих дел. Через несколько лет я повторил вопрос. Кела'ленн не разговаривал со мной несколько недель, что я провел в замке, отдыхая от службы. Конечно, я мог решить что-то сам. Но только мое желание, если и выглядело странным, все равно не было достаточным основанием. И набиралось еще много условий, требований и всяких «если». Но рекомендация моего ангела могла вполне заменить все это.

Нет, мое желание не было спонтанным капризом, и я не хотел этой службы как ребенок, требующий очередную игрушку прямо сейчас. Не заручившись поддержкой моего ангела оставалось только одно — служить дальше, постараться выжить и пробиваться все выше. И тогда заветная мечта осуществится. И я наконец-то окажусь на месте. И буду счастлив, вероятно.

Лет десять я не возвращался в родной замок. Чувствовал себя скотиной. Интересовался у тех, кто побывал в Эльде, о делах княжества и замка. Но и только. Я так хотел вернуться домой! Но мечта оказалась куда сильнее других привязанностей. Конечно, я ощущал и себя виноватым. Мой опекун был куда старше, куда опытнее, куда мудрее. И он наверняка знал, когда говорил «нет» моим мечтам о Земле. И конечно это не было самодурством с его стороны. Все это я понимал. Но я не мог вернуться, пока не докажу, что мое желание — это не пустые слова. Правда, все получилось по-другому. Отслужив некоторый срок на реке, я вынужден был вновь вернуться в дозорный отряд Эльды — временно. Оставалось буквально немного до того момента, когда я мог покинуть его, уступив место смене. Но мы не успели. Засада на то и внезапна и неожиданна, а эта была еще и многочисленной.

Очнулся я в родном замке, в знакомой комнате, в которой все осталось нетронутым, словно я вернулся после прогулки, а не долгого отсутствия. Наверное, впервые за все время мы поговорили. Спокойно, без его упрямого «нет» и моего «я все равно сделаю так». Просто теперь, фактически вернувшись с того света, и я услышал то, что мне говорилось не раз. И я был услышан.

Восстанавливаться мне пришлось долго, начинать все сначала. Но я знал: у меня все равно получится. Обязательно. Через два года я перешел на службу в Центральный замок.

Мне нравилась новая жизнь. Я нашел все, о чем мечтал, и разочарований не испытывал, и впервые чувствовал себя абсолютно счастливым. Потом... Потом был случай, который я использовал. Просто случай. Просто везение. Ведь выбери я другую дорогу.

К тому времени в замке я не появлялся почти год — на границах было неспокойно, и прогнозы день ото дня становились все мрачнее. Но я все же выпросил несколько недель — хотел повидать опекуна. И получить несколько дельных советов.

Опасность опасностью, но выехал я тогда один. Можно было подождать пару дней и возвращаться в замок в компании. Но ждать я не стал, отправился налегке и рассчитывал уже к вечеру следующего дня оказаться дома.

Времени оставалось предостаточно, до замка — часов шесть пути, и я планировал проделать их не торопясь, но и не задерживаясь особо по дороге. А вот что меня заставило свернуть с тропы, сократить дорогу. наверное, то же, что и погнало в дорогу, не дожидаясь остальных. Как и всегда, впрочем. Когда я еще жил среди людей, это именовали «шилом в одном месте», мой опекун же эту мою особенность обычно не комментировал, выразительно качал головой и вздыхал. Ну и действительно, что уже говорить-то.

Я свернул с тропы. Мне не нравились птицы — слишком сильно гомонили в ветвях, вообще все было как-то слишком. Я впервые решил не рисковать. Тем более и торопиться было некуда, вполне можно было позволить себе потерять час-другой. Вот так я и добрался, в итоге, до лесной прогалины. На поляне все было не слишком хорошо.

Одного взгляда мне хватило, чтобы оценить ситуацию. Из пятнадцати орков одиннадцать уже были перебиты, один вполне мирно мародерствовал, обирая сородичей, от трех оставшихся отбивался, прижавшись спиной к дереву, эльф.

Неслышно пролетел кинжал, и не рассчитывающий ни на что, кроме добычи, орк повалился на только что ограбленного собрата, даже не вскрикнув: эльфийская сталь вошла точно в горло. Оставалось еще трое, и их позиция показалась мне весьма удачной — подойти незаметно к ним можно было и без всяких особых предосторожностей, честно сказать, они бы и не заметили, выйди я из укрытия.

Однако стоило поспешить — меч эльфа был уже сломан, и для того, чтобы обороняться, оставались только кинжал и обломок клинка не больше полуметра длиной. От плаща боец уже избавился, кольчуга — тонкая и короткая — не столько защищала, сколько мешала, сковывая движения.

Какое-то время мне все-таки потребовалось, чтобы подобраться к сражающимся и выбрать удобный момент, чтобы ввязаться в бой. Я успел вовремя — эльф был ранен, и, судя по тому, как он привалился к дереву, не один раз. Больше выжидать не было смысла. Противник, по-моему, так и не уловил движения, остановившего его короткий меч.

Дальше все происходило быстро: я закрыл собой уже терявшего сознание эльфа, и мне вполне хватило нескольких минут, чтобы на поляне мы остались вдвоем.

Оглядевшись вокруг и не увидев ничего, что могло бы стать хотя бы намеком на опасность, я повернулся к незнакомцу. Тот привалился к дереву и, сбросив перчатки и зажав рану, пытался остановить кровь. На безымянном пальце молочным светом светилось кольцо.

Несколько секунд я тупо смотрел на все это, соображая что к чему, и опустился на колено, лихорадочно припоминая довольно-таки длинное ритуальное приветствие.

Сэльф с жалостью смотрел меня, на нечаянного помощника, и кротко попросил:

—Давай ты докончишь потом?

Хорошее предложение, учитывая, что воинов столь высокого ранга видеть мне приходилось нечасто и формальности как-то не держались особенно у меня в голове — хватало, чем забить памятью и без того.

Пришлось повозиться, пока получилось избавиться от доспеха и куртки. Тонкой работы стёганку мне было особенно жаль портить, но выхода не оставалось — я разрезал пропитавшиеся кровью и намертво законсервированные узлы.

Действовать надо было быстро. Эльф быстро слабел и помощи от него ждать особо не приходилось. Кровь остановить мне все-таки удалось. Но уходить с места было еще рано. И самое главное — мне совершенно не нравилось то, что произошло. Мне совершенно не нравилось то, что в бою орки использовали железо.

Железо... Одна из причин, по которой жить в мире людей однажды стало смертельно опасно. Незначительной царапины было достаточно для того, чтобы умереть, и умереть мучительно, если рядом не оказывалось кого-то, кто мог помочь. И практически не останавливающееся кровотечение было только одним моментом. Хваленая эльфийская способность к быстрой регенерации исчезала напрочь — заживали даже незначительные царапины долго. Добавив сюда постоянную боль, слабость, потерю ориентации и множество других проблем, картина получалась безрадостная. Орки реагировали на железо примерно так же. И оружием подобным не пользовались. И не стали бы... Не стали бы совершенно точно!

Сначала я решил, что ошибся. Но все признаки были налицо, классическая картина. И я начал не торопясь обходить участок побоища. Потом еще раз, но сделав радиус своих поисков чуть шире. И еще. Нет, я нашёл все, что искал, какую-то картину даже составил, выводы только мне не особо нравились. И не было главного — доказательства. Ну не считать же действительно, раненого сэльфа за доказательство, это как-то... слишком... Я вернулся на поляну немного расстроенный. Последнее действие.

— Господин?

Эльф что-то буркнул в ответ. Он сидел у дерева, закрыв глаза, и явно чувствовал себя не очень хорошо.

— Мне бы узнать у тебя, как все началось... Я понимаю, что тебе придётся рассказать все в замке. Но я тоже хотел бы знать. если можно.

Можно было придумать еще несколько причин, оправдывающих мое любопытство. Но мне не пришлось. Он вполне понял мое любопытство. Я надеюсь, что понял, а не принял за нахальство. Потом-то ни разу он мне не припомнил этот «допрос», зато. Но это будет потом. Пока же мне пришлось обойти место действия еще раз. И на этот раз я действительно нашел.

Оружие выглядело самым обычным, я столько раз прошёл мимо и не смог распознать. Обрадовало только, что подобны клинок был один. Я осторожно забрал его, завернув поплотнее и убрав в седельную сумку, подальше. Как орк не остерегся такое с собой носить? Ведь и присутствия железа достаточно, оно весьма и весьма ощущается. Однако больше здесь делать было нечего.

— Господин, замок недалеко. Ты ведь направлялся в Эльду?

Да

— Где твой конь, господин?

Эльф покачал головой:

— Уже нет. Но если бы ты помог мне попасть в замок.

—Да, господин. Я и сам туда направляюсь.

Я проверял седло и краем глаза наблюдал, как незнакомец поднимается, опираясь о ствол дерева. Мне все больше казалось, что совсем незнакомым эльф не был — они встречались. Только когда? А еще меня очень заинтересовал небольшой круглый камешек с двумя чертами под кристаллом. Ну, кристалл, и что? Ну, неприметное белое кольцо на правой руке, потом — если будет время — я поприветствую сэльфа так, как это положено. А вот две черты под кристаллом и сам камешек — в подобную удачу следовало еще поверить. Но мне часто везло, удивительно ли, что повезло и теперь?

Планам моим не суждено было сбыться. Никакого «прибыть к вечеру», конечно уже не получалось. Хорошо бы добраться к рассвету — тогда я действительно стал бы расценивать это как очередное везение, но нет, прогнозировать даже такой исход я не рискнул. Спутнику моему становилось все хуже, останавливаться приходилось все чаще, и помочь толком я ничем не мог. Я видел, он пытался и тоже хотел бы пораньше оказаться в замке (не говорю уже о других причинах, но и помочь там могли бы куда быстрее и эффективнее). Но и выдержать дольше часа в седле мой спутник уже не мог.

И я расслабился. Не можешь изменит — прими. Кроме того... ну чем еще, как не везением можно было это объяснить? Всегда, сколько я себя помню, я мечтал попасть на Землю. Как это у людей? Гештальт не закрытый? Ну вот что-то вроде этого. Против этого было все. Я не подходил ни по одному «критерию» — и опыт не имел никакого значения. К слову, на мой взгляд, опыт у меня был вполне подходящий и адекватный моему запросу. Но отправляли в подобные отряды только в наказание. До такого я пока не докатился, но иногда подумывал. Не всерьез, конечно.

Времени обдумать было предостаточно, и на очередном привале я все-таки рискнул.

— Господин, я знаю, кто ты. Я хочу обратиться к тебе с просьбой. Если ты позволишь.

Он взглянул на меня, пожалуй, больше рассеянно, чем удивлённо.

— И кто я?

— Ты Нэаль, капитан второго отряда внешних рубежей. Я тебя узнал, господин. Но мой опекун называл тебя другим именем. Ты приходил к нему. Наверное, не раз, он ведь был твоим ангелом, так? Но я помню только один твой визит. В то утро ты возвращался в Эльду и у левых ворот вытащил мальчика из реки.

— Любитель выходить за пределы — это, я так понимаю, ты. И как, научился плавать с тех пор? Да, помню тебя. Но не узнал бы, конечно.

Я решил начать издалека.

— А что ты не поделил с нашими друзьями-орками, господин?

— Место под солнцем, — отшутился Нэаль, прикрыв глаза.

— Я разведчик, господин. Мне нужно знать, — твердо сказал я.

— Не спорю, нужно. Я направлялся в Эльду, когда заметил этот отряд. Мне так же нужно было узнать, что им потребовалось на границе моего княжества. К сожалению, пришлось действовать неразумно. Мне повезло, что ты оказался рядом. Но позволь задать тебе встречный вопрос: ты направлялся в замок, насколько я понимаю. Дорога в Эльду от границ, которые в ведении твоего отряда, в другой стороне. Или ты сначала хотел попасть куда-то еще?

— Нет, только в замок. Мне просто повезло.

— В чем?

— Я хочу стать воином твоего отряда, господин.

Нэаль удивленно взглянул на меня.

— Повтори, пожалуйста.

— Я хочу стать воином твоего отряда, — упрямо и громко повторил я. — И я не сумасшедший, или о чем ты там подумал.

— Мои мысли пусть останутся при мне. Опыта у тебя нет, и то, что ты разведчик — не говорит ни о чем.

— В бою ты меня видел. И опыт у меня есть, вполне приличный. И не только по охране границ. Я отслужил полбенное время в Центральном замке, и вернулся сюда просто потому, что здесь есть во мне необходимость.

— Тебе самому не смешно? Опыт? Но не для работы на Земле. Тем более — в моем отряде... Ты можешь подать прошение, хоть напрямую королю Тириона — это в его ведении, решать такие вопросы. Но рассчитывать на удовлетворение прошения. Нет, Май. Не в твоем случае. Но могу дать совет — для начала очень неплохим стартом может стать замковая армия Тириона.

— Чего я не видел в замковой охране?

— Много чего, поверь мне. Послушай, попасть ко мне — все равно что отправиться в добровольную ссылку. Да туда сбрасывают всех, кого не могут по закону отправить в Аэрон. Да, это не так. тяжело, как в Аэроне. Но. Как? Как добровольно можно хотеть попасть на Землю? Может, внешне это и выглядит чем-то элитным, но ты ведь не ребенок. Ты понимаешь, что это. далеко от реальности. Слушай, — с надеждой спросил он, — хочешь, я порекомендую тебя в Тирион? Согласен? Кстати, аКелла’ленн что думает по этому поводу?

Одарил я спутника вполне красноречивым взглядом и промолчал. Говорить было бессмысленно. Но я хотя бы попытался.

— То есть, о твоих планах он не подозревает, — констатировал Нэаль.

— Это не твоя проблема, господин, — ответил я. — У тебя был шанс делать то, что ты хотел. Почему ты думаешь, что вправе лишать этого шанса других?

— Май, решение принимаю не я. Но если спросят меня — я буду против... Не из-за твоего желания или нежелания. Пойми, это. это совсем другое, это не граница, Май. Это намного страшнее. И новички погибают чаще. Я не прощу себе этого. Я не имею права рисковать твоей жизнью только потому, что тебе так хочется. И. с чего ты взял, что мне это нравится, и именно этого я хотел?

Я угрюмо смотрел в землю и злился. Впервые за много лет я вот так, открыто и свободно высказал свое желание. Не прихоть, не каприз, я был точно уверен в своём желании. Давнем желании. Искреннем желании. Почему. Должен был еще и доказывать это? Разве мало я доказывал это? И не такой уж плохой у меня был опыт. Может быть, недостаточный. С этим я не смог бы спорить. Но даже предположение, что это не желание, а просто каприз — как у избалованного ребёнка, ей-Богу! — это меня оскорбляло.

— Король ничего не решает? — наконец спросил я.

— Нет. Не в твоем случае. Даже если тебе дадут испытательный срок, а это вряд ли случится, ты все равно долгие годы будешь служить где угодно, но только не в моем отряде. Таковы правила. Все, что я могу — посоветовать тебе поговорить с твоим опекуном. Если он захочет тебя выслушать. Но на его месте — я бы не захотел. Ты ведь знаешь, что он был первым капитаном отряда? Его сыновья погибли на одном из заданий. И твой отец пропал на Земле?

Конечно, я знал. Не от Кела’ленна, разумеется, от других, и то не напрямую, а из разговоров, свидетелем которых иногда становился. Опекун мой в принципе никогда не рассказывал о себе, а я поначалу и не интересовался: собственные дела занимали меня куда больше. Да и стал бы он откровенничать со мной? Не знаю. Не уверен.

— Ты знал их?

— Да, — коротко ответил Нэаль, ясно давая понять, что не намерен дальше продолжать беседу. — Давай-ка двигаться дальше.

Я встал и, привычно подозвав Гаоха свистом, занялся костром — любые следы пребывания следует уничтожить. До замка оставалось еще пара часов дороги.

В замок мы попали к рассвету. Спутник мой дальше замковых ворот не пошёл — остался с дозором: в ту ночь была очередь Эллада, начальника замкового гарнизона и его друга. А мне пришлось долго объясняться. Сначала с Элладом, но там, по крайне мере, я был не один. Князь отсутствовал, и следующим желающим выслушать мой рассказ стал Алуэллин, они из советников. Дело осложняюсь тем, что нужно было рассказать об этой встрече (с орками, разумеется, а не с наследником княжьего престола) как-то так, чтобы Алуэллин не стал задавать наводящих и совершенно лишних для меня вопросов. Как ни хотелось б мне рассказать, как в действительности все было, Нэаль настрого приказал забыть о том, что на злополучной поляне их было двое. "Ты сам, все сделал ты. Прошу, обо мне не упоминай." Возражения и аргументы у меня закончились быстро — достаточно было раздраженного взгляда в мою сторону и сухой приказ поступать, как велено, без самодеятельности. И я покорно изложил чуть отредактированную версию собственного опоздания домой, отдал необычное оружие, получил незаслуженную ничем похвалу и наконец мог отправиться восвояси.

Домой, к опекуну, мне не хотелось. Я уже немного расслабился, но хотел подумать. Кела’ленну я врать не собирался, предупредил Нэаля, что на это он может даже не рассчитывать. Но я не был готов рассказывать все еще раз. Да и причин для того, чтобы не появляться дома сразу придумать можно было немало. Да хоть Гаох — любимая лошадка, верны спутник — требовал присмотра. Но дела закончились, и наступил момент, когда просто нечем уже было занять себя на конюшне — нужно было идти в дом, к опекуну. А значит — что-то говорить. Да и не этого я. опасался. Мне казалось — только я войду, и он догадается, кого и о чем я просил ночью. Я не хотел так оскорблять его. Действительно не хотел.

Войдя в дом, я вздохнул спокойно — никого не было. Можно было не напрягаться и... отдохнуть для начала.

Потом я долго маялся от безделья. Я пробовал читать, но желаемого успокоения не получил. Уже всерьез подумывая, не напроситься ли к Элладу в охрану, но все-таки решил поискать другое занятие: стремление оказаться поближе к Нэалю было вполне очевидно для меня самого, и не хотелось сделать это достоянием всех, кто умеет видеть. И если сам я еще надеялся на чудо и осуществление своей мечты — в каком угодно виде и в любой форме, — то рассчитывать на то, что мой интерес останется незамеченным опекуном явно не приходилось.

Не придумав ничего лучше, я решил прогуляться. Думал я долго. И возвращался в замок с закатным солнцем и невеселыми мыслями. Как ни крути, но с мечтой придется проститься. Точнее, с быстрым исполнением мечты, это очевидно.

Я готов был уже войти в дом, но что-то удержало меня. Я просто не мог. Потому с радостью повернул обратно, к донжону князя на звуки колокола. Значит, князь вернулся с новостями и собирает всех, чтобы объявить о чем-то важном.

Честно сказать, мне особенно не было это интересно. Просто. чувство, что вот сейчас случится нечто важное опять смущало и тревожило. Мне не особо нравилось происходящее. Но я радовался, что на какое-то время смогу еще остаться без пристального внимания.

Наконец, князь счел, что прошло достаточно времени для сбора. Стоял он на ступенях недовольный, я бы даже сказал — раздражённый и словно огорченый.

Гонг повторно и настойчиво прозвучал, созывая опоздавших.

Толпа у донжона собралась вполне приличная, но пробиваться вперед я не стал. Незачем.

— Эарэль Нэаль Инглорион, старший наследник княжеского рода Эльды, капитан отряда специального подразделения. Повинуясь Уставу, ты добровольно отказался от любых прав и притязаний, дающих возможность занять по праву наследования один из двух других престолов родственных домов. Я не буду перечислять твои заслуги перед Ардой и Тирионом, они известны каждому присутствующему здесь. Но, Эарэль, ты нарушил Устав. Помятуя о твоих заслугах перед замком и Островом, я не буду упоминать здесь о твоём проступке. Как куратору подразделения и твоему непосредственному куратору, осуществляющему внешний контроль твоих действий и действий тех, кто подчиняется тебе, мне необходимо вынести решение. По Уставу отряда, ты должен быть изгнан из замка. И никто из замка не может принимать тебя здесь Вопрос о твоей должности находится вне моей компетенции, это решение будет принимать Тирион. Со своей стороны я подтверждаю требования Устава. Этот замок не может больше принимать тебя, ты не можешь больше носить титул наследника и связывать своё имя с именем моих земель, твое имя объявляется здесь под запретом, границы моего княжества закрыты для тебя и твоего рода. Я не объявляю тебя вне закона Федерации, помня о том, что ты сделал для нас, но мой замок — мой замок, и мои земли больше не может давать приют эльфу, нарушившему Устав. Твое происхождение и твое положение обязывают меня к более жестким и суровым решениям, чем иные, выносимые по аналогичным случаям. Эарэль Нэаль Инглорион, до рассвета ты должен покинуть замок с тем, с чем пришел сюда. На этом все.

Не глядя ни на кого, князь быстро поднялся к дверям и скрылся внутри, отгородился от вопросов и последствий. Эльфы тихо переговаривались и не торопились расходиться. Как реагировать на все это мне тоже было не особенно понятно. Я подумал было подойти к Наэлю, когда тот спустится со ступеней. Но стоял достаточно далеко, и пройти сквозь толпу было не самым простым.

Собственно, он тоже задерживаться не стал. Но — и это обрадовало меня — я не было единственным, кто мог открыто наплевать на недовольство князя. Нэаль переговаривался о чем-то с Элладом. А еще я был уверен, что он не уйдёт, не повидавшись с моим опекуном. Значит стоило попробовать.

— Вот так это иногда и заканчивается, - произнес за моей спиной мой опекун. — И долго ты еще собираешься гулять? Иди в дом, подожди меня, — Кела’ленн сухо распоряжался, что и как мне нужно сделать, я покорно кивал. — Не замирай. Иди.

И я пошёл. Стоял у окна, ждал опекуна и гадал, чем все это обернётся. И что это за проступок такой, который так наказывается. Нет, понятно, что могло быть хуже. Но остаться без поддержки замка — тоже мало приятного. Это означало остаться практически вне закона, пока другой замок не согласится принять тебя. И вот тут тоже вполне могли возникнуть сложности. Насколько это плохо и какие последствия может иметь под собой произошедшее, я додумать не успел. Вернувшийся Кела’ленн надавал мне поручений и велел сделать все быстро, отчитаться немедленно.

Стоило мне зайти в дом, как опекун вновь отсылал меня. Смысла в делах, которые он поручал мне, не было никакого. Единственное, что приходило мне в голову, пока я бродил от одного места к другому и выполнял «просьбы», больше смахивающие на приказы, — от меня просто избавлялись. Что-то происходило важное там, в нашем доме. А другого способа избавиться от лишних ушей (да и не ушёл бы я, мы оба это прекрасно знали) придумать мой опекун не успел.

Дальше все произошло... быстро. Куда быстрее, чем в принципе можно было рассчитывать и надеяться. Опекун мой сообщил, что дает мне час времени собраться. Он просил отвезти письмо в Центральный замок, почему-то не желая доверить послание обычной системе. Да, мне требовалось отдать бумаги лично в руки одному из советников короля, да, это могло занять времени несколько больше, чем весь мой отпуск. Я не стал противиться, согласился. Фразу про «сопровождение» я упустил и понял не совсем так, как было бы надо. И, собираясь в дорогу, — не придал ей значения. Невозможно было: готовить сумку пришлось под бдительным приглядом моего опекуна и под его же указания. Странности начались с самого начала — я не мог понять, зачем мне все то, что он велит уложить и взять с собой? Я же вернусь — пусть позже, но замка не миную. Опекун мой был задумчив и печален, и явно не в духе, это можно было понять. Хуже уже не будет, решил я, и все-таки задал несколько вопросов.

— Думаю, ты не вернешься. Собирай, что сказал. И помни, о чем я просил: письмо только лично в руки советнику, сопровождение — везде и всюду. Ослушаешься — голову оторву. Я могу на тебя положиться?

— Я все выполню. Но ты точно уверен, что я не успею заехать в замок?

Он кивнул.

— Не скажу, что я хотел бы этого, но я не вижу другого выхода. Нет, ты не вернешься. Не сюда точно. Иди, пора проверять седло, скоро выходить.

Он вышел проводить меня к воротам. Нас. В тени под стеной ожидал тот, кого мне приказано было сопровождать и не оставлять одного.

— И что я с ним делать буду? — тихо возмущался Нэаль. — У меня воинов не хватает, а ты мне стажера подсовываешь. Послушай, а в Тирион не хочешь, а? Я его порекомендую... Отличная идея, и ехать недалеко... — с надеждой вдруг спросил он. — Это подойдет?

— Не мечтай.

— А.

— Он поедет с тобой. Хоть это убережет тебя от глупостей, на которые ты так падок. Разговоры закончены.

— А что я с тобой-то делать буду? Тоже знаешь? — вздохнул Нэаль.

— Что хочешь, господин. Если это не помешает моей работе, — отозвался я. Теперь я начал понимать, наконец-то, что происходит.

— Какой еще работе? — настороженно уточнил эльф.

— Не отходить от тебя ни на шаг, господин. Иначе мой ангел пообещал, что оторвет мне голову. Не хотелось бы, — хорошее настроение скрывать не было желания, хотя я и старался говорить спокойно, чтобы не обижать опекуна своей явной радостью от перспективы свалить из отчего дома подальше и на подольше.

— Ну, таких хлопот я ему не доставлю, — процедил эльф.

— Я готов, господин. Мы можем ехать.

И я не пожалел потом. Ни разу.

Рано или поздно это должно было случиться. Но Май мог поклясться чем угодно — этот ребенок и сам не догадывался, а что дальше. Вот ему надоест притворяться спящим все время — и удастся, наконец, не спать большую часть суток — и что? Что она будет делать?

Кое-какие вопросы у него все же оставались. Например, жуткий отвар. Рецепт для людей несвойственный, кое-что они так и вообще не употребляют, а вот для эльфа — самое то. Или мазь, которую дитя приготовило? И травы нестандартные, и основа, скажем так, не традиционная. И вода. Откуда она взяла дистиллированную воду? Ладно, травы — это и правда могло получиться случайно. Маловероятно, но могло. Но все остальное... И кое-что еще, что смущало его и настораживало куда больше. Именно это не имело пока никакого объяснения. Он вообще подумал сначала, что это привиделось в бреду.

Он планировал выждать еще ночь. Почему-то казалось, утром человек более беззащитен, да и не знал он, как разговор начать, как спросить. С людьми он работал мало, хотя и жил на Земле последние лет двадцать — просто руки не доходили, да и общение никогда не было его сильной стороной. Обычно говорить не приходилось, его основная задача — сопровождение — так и оставалась по большей части единственной по многим причинам. Да и берег его капитан — как самого младшего, наверное, и как завет своего ангела. Конечно, службу на Земле он представлял себе не так, и отнюдь не рассчитывал отсиживаться в резерве. Но то, что их капитан был дальновиден, умен и расчетлив — знал, потому принял и доверял безоговорочно.

4

Первый шок от Земли был настолько силен, что я не надеялся оправиться. И я действительно благодарен был Эарэлю за то, что позволил остаться, не отослал обратно на Остров. Толку от меня тогда было немного, я не мог выйти из комнаты, не мог никого видеть, слышать. Я не мог спать — эта картинка стояла у меня перед глазами, и меня выворачивало, я физически ощущал это.

Капитан предпочитал шумный мегаполис, справедливо полагая, что любой движ начнется отсюда. На тот момент мы остановились в Москве, в спальном зеленом районе, этакой рабочей окраине. Не знаю, что меня потянуло навестить родной двор на Старом Арбате, Дан и Энель отправлялись работать, я увязался за компанию — ностальгия ведь. Почти весь день мы провели в центре, ни свой дом, ни свой двор я не нашел, только школу, которая никак не изменилась. И не было каких-то особых воспоминаний, ностальгии, только пустота. А потом мы возвращались на нашу квартиру, ждали автобус, чтобы доехать от метро. Я дико устал от шума и толпы, и не сразу заметил, что Дан тянет нас к выходу. Остановка точно была не наша, но мы вышли и зачем-то остались на месте. Потом Дан подошел к компании, что стояла неподалеку от нас — премилые такие ребятки в черном, разбавленном агрессивно-яркими расцветками волос и лиц. Энель аккуратно переместился поближе к группе. По их застывшим гримасам было понятно — они в трансе. Я ничего не понимал. Вскоре молодежная тусовка разбрелась кто куда, а Дан нырнул куда-то в гаражи. Мы с Энелем двинулись за ним.

Я до сих пор не могу вспоминать это. Дан открыл гараж и сразу спрыгнул в яму.

— Энэ, посвети мне, — попросил он. Они переглянулись, и тогда я тоже подошел посмотреть. И не сразу понял, что там, внизу, Дан так осторожно пытается поднять.

Глаза у него были вколоты, правой руки не было вообще, да и левой до локтя. Сначала мне показалась странной его темная одежда, похожая на чешую, и только потом я понял, что это. Корка запекшейся крови.

Я не мог пошевелиться, смотрел в пустые глазницы и ничего больше не видел.

— Он жив. Май, дай свою куртку, — попросил Дан. По летнему времени и Дан, и Энель были в майках. Я же зачем-то прихватил свою куртку, и так и не надел ее, таскал в руках все время. Куртку я конечно отдал.

Остановку мы шли пешком, дворами, где поменьше глаз. Закрыть нас от вездесущих взглядов ни у кого из нас сил бы не хватило. Дан почти бежал, я еле поспевал за ним, но дошли мы быстро.

Дан устроил спасенного эльфа на диванчике в коридоре. Ребята — почти весь отряд — толпились вокруг.

— Все, что мы можем сделать — дать ему умереть спокойно, — сказал капитан. — Дан, подготовь место в комнате. Энель, ты поможешь и побудешь с ним. Тебя к ночи сменит Джей.

— Угу. Энэ, иди. И ты тоже, — Дан повернулся ко мне. — Там, в холодильнике посмотри ампулы. И принеси мне. Шевелись давай.

Сам он даже не подумал выполнять распоряжение, остался в коридоре.

Квартиры советские словно специально создавались так, чтобы ничего нельзя было скрыть, чтобы чуть ли не каждая мысль слышна. Дан говорил тихо, но каждое его слово я слышал, словно оно для меня было.

Да, собственно, ничего нового, кроме того, что капитан почему-то решил не сообщать о подробностях своего возвращения в родной замок. Хотя я бы тоже не откровенничал о том, что произошло.

Я хорошо задумался, Дана не услышал.

— Что ты копаешься? Все перед глазами.

Я достал ящичек с ампулами. Дан нетерпеливо ломал их и набирал содержимое в шприцы.

— Ну? — спросил он, смешивая очередную порцию.

— Что?

— С капитаном что? Что случилось, пока он в Эльде был?

— Не знаю, Дан.

Конечно он мне не поверил. Закончил свою работу и один шприц вручил мне:

— Энэ отнеси. Понял? Потом придешь ко мне, поможешь. Я буду у капитана.

Эарэль выбрал себе самую дальнюю комнатушку. В нее вместились кровать, низкое странное кресло и маленький журнальный столик, на котором аккуратными стопками были разложены бумаги. Шторы на окошке кто-то плотно задернул, и мне пришлось какое-то время привыкать к полутьме.

— Май?

— Я здесь.

— Быстренько, принеси сюда мою сумку, пожалуйста. Бе-гом, — он так ласково сказал это, так, что я испугался.

Сумку я принес и наблюдал, как Дан вкалывает ампулы в вену одну за одной.

—Железо? — спросил он меня.

— Я не знаю, — упрямо ответил я. — Господин поправится и скажет тебе сам, если сочтет нужным.

Ну да, прозвучало немного высокопарно и не очень вежливо, наверное. Но, боги мои, как мне было паскудно в тот момент. Перед глазами стоял замученный эльф. Даже у орков я не видел таких зверств, хотя вот уж кто не церемонился с нами...

— Ну да, ну да. Если поправится.

—Дан, — сдавленно позвал его Эарэль.

— Я здесь, капитан. Голова?

— Очень больно.

— Сейчас, скоро будет легче.

Несколько минут прошло, и капитан перестал так судорожно цепляться за рукав Дана, лицо его стало спокойным.

— Побудь с ним, ладно? Вода вот, на столе. Я тебя подменю попозже.

Я кивал и не мог ответить. Дан собрал свою сумку и вышел. Я слышал, как он насвистывал популярную мелодию за стеной.

Эльф умер к утру. А мне только пару месяцев спустя удалось пережить это все.

Май не дотерпел до утра. Густые сумерки вваливались в домик, а она все не зажигала лампу, передвигалась на ощупь, постоянно что-то роняла и двигала и тихонько ругалась.

— У тебя свет есть. Включи?

Она подпрыгнула, уронила что-то — опять! — и замерла.

— Выключатель рядом, — подсказал эльф. — И почему штор нет? Как ты спишь — солнце в глаза утром?

— А я не тут сплю, я там, за шторкой.

— Ну тогда конечно, я потерплю. Свет включи, пожалуйста, — повторил эльф, и попытался сесть. Получилось не сразу, и чувствовал он себя так, словно с разбегу взобрался на Эверест. Девчонка уже повернулась в его сторону вроде как помочь, но он так злобно взглянул на непрошеную помощницу, что она замешкалась и сделала вид, что вообще собиралась в другую сторону, наблюдая за его неловкими движениями.

— Я так долго ждала тебя, — сказала она.

— И что ты от меня хочешь?

Почему-то стало холодно. Май попробовал подтянуть к себе плед, но руки не слушались. Девчонка, включив-таки по дороге свет, как-то быстро оказалась рядом, и плед почему-то ее послушался.

— Тебе лечь надо. Ты крови много потерял, да еще всю ночь под дождем...

— Угу, — угрюмо отозвался Май. Стены, стул, стол — все перед глазами крутилось и плясало в ярких звездочках. Лучше было послушать разумное дитя, конечно, но. — Сколько я здесь?

— Два дня.

Он в упор смотрел на девчонку и понимал, это привиделось в бреду. Вглядывался, соображая, чтобы еще спросить, только бы еще раз убедиться — он ошибся.

Она наконец подошла совсем близко.

— Никто не придет, здесь некому, — добавила она, по-своему поняв его напряжение. — Дать тебе воды?

— Твои травы дай, — буркнул Май. — Откуда рецепт знаешь?

— Так, в голову пришел. Что-то не так?

— Все так. Сейчас поговорим.

Он судорожно соображал, с чего начать. Ну раз уж вырвалось. Потому что начинать особо было уже не за чем, в этой ситуации все и так понятно до предела: дитя придется забрать. Хотя бы из чувства благодарности. Или из чувства долга.

— Давно ты ждешь?

— Два года, третий.

— Он поморщился. Подробности. Какая, в сущности, разница?

— Живешь с кем?

— Одна.

— Здесь я понял. Вообще с кем живешь? Из какой ты деревни?

— Вообще ни с кем — отец нас бросил, мама умерла. Я с братом жила. Раньше. Сейчас одна.

Никакой похожей семьи Май припомнить не мог. Хотя у людей так быстро все меняется, уследи попробуй. Но все же.

— А лет тебе?

— Пятнадцать.

— Живешь-то где? — повторил он.

— Так в Синегорье.

-Угу. Ладно. Понятно. Тебе от меня ведь тоже что-то нужно. И мне от тебя. Понимаешь? — он в упор смотрел на девочку.

— Не... не совсем.

— Ты же знаешь, кто я?

-

— И чего хочешь?

— Я хочу найти дорогу к солнцу, — пробормотала она.

Тогда, два года назад, когда она наконец-то добралась до Синегорья и стояла, растерянная, у магазина, а вдоль пыльной трассы жались чахлые палисадники и бревенчатые домики, она и не думала прятать подвеску. Ну кому она нужна-то тут? Люди внимания не обратят, а эльф наоборот — должен увидеть.

Она купила бутылку воды и хлеб, денег оставалось немного и надеяться, что на днях ее пособие придет, было глупо: брат наверняка все заблокировал. А если ему хватит ума послушаться Яра и отследить карту? Или все же никому нет дела до ее отсутствия? Раздумывая, она даже не заметила, что рядом кто-то стоит.

Тогда-то он и сказал, что носить напоказ все равно не стоит. И спрашивать ни о чем не стал. Документы сделал, и жила Риа в доме у бабушки одинокой — за жилье помогала по дому и с огородом, и как ее внучка даже девять классов закончила — все устроилось удачнее некуда. Оставалось только ждать.

Она попробовала поискать базу. Ну, хотя бы приблизительно что-то похожее на базу. Почему-то представлялся домик среди непролазной чащи, может быть, такой, какой приписывали Бабе-Яге, раз сказка оказалась не совсем сказкой. Но лес оставался лесом, и все, что удалось найти — давно не посещаемый никем кордон лесника. Не совсем то, что хотелось. И стоял он не так далеко в чаще, зато в стороне от людских троп, и как-то хитро — вроде вон она, дорога, и грузовики ездят даже из лесхоза, а не знаешь — и не найдешь лесничий форпост. Сюда она сбегала, когда уставала притворяться, жаль, ни разу не удалось сбежать от воспоминаний. И вот она, случайность. Что потянуло после дождя полезть, куда местные добровольно не сунутся — чертово место! — в заросли папоротника, что у восточной кромки леса ... Риа вымокла чуть не насквозь, но знакомое уже чувство “надо”... Не зря.

А теперь эльф строго и почему-то сердито допрашивал ее — где, как, почему. И никак не получалось ни слова вставить. И только когда она честно сказала, что делает здесь — вдруг замолчал. И лицо у него стало удивленное и немного обиженное.

— Что ты хочешь? — переспросил он.

— Найти дорогу к солнцу, — громче повторила девочка.

— А. откуда ты. — эльф пытался подобрать слова, но вдруг спросил: — Я видел у тебя подвеску. Я не ошибаюсь?

Отвечать она не стала, достала свой камень. Эльф смотрел на холодный осколок, оплетенный черной кожей.

— Пожалуй, я тоже ждал встречи. И именно с тобой, — медленно произнес он. — И теперь ты мне спокойно расскажешь, откуда у тебя это. Где украла?

— Я не крала! Он дал мне свой камень сам.

— А если я проверю?

— Ну, попробуй, — усмехнулась девочка, вдруг успокоившись. — Самой интересно, что получится.

Эльф колебался недолго, начал снимать медальон и отдернул руку — камень ярко засветился.

— Ты нашла его или правда получила в подарок?

— В подарок.

— Имя с подарком шло? Назовешь?

— Риэльта.

— И где тот, кто тебе это имя дал?

— Он... его убили, — жестко сказал она.

— Когда?

— Почти два года назад.

— Как это случилось?

— Эарэль. он попал к друзьям моего брата. Они его заперли у нас в подвале. А потом. там.

— Очень информативно, но не все понятно. Кто у нас друзья? —

— Откуда я знаю? — огрызнулась девчонка. — Я их по кличкам знала, по именам мне никто не представлялся, паспортные данные не сообщал. У главного была пару раз дома. Адрес не помню.

— И зачем ты к нему наведывалась?

— За книжками!

— Интересно, за какими.

Орк, с книжками. Ну конечно же. Просто кладезь талантов, а не орк. Главное, типичное-типичное дело так ребенка воспитывать.

Но девчонка так взглянула, что мысли свои Май предпочел оставить пока при себе.

Все-все, конечно за книжками, — примирительно пробормотал эльф, — давай дальше.

— Что?

— Клички назови. Главный вот был, как называли?

— Яр. Только Эарэль его назвал по-другому. Яр очень злой был, у них что-то шло не так, он никак не мог от Эарэля что-то узнать. Ну, ты . да?

— Я понял. Продолжай.

— Яр должен был меня раньше отослать, а он поздно спохватился. Но когда Эарэль ответил, он его назвал Анхаэль.

— Ты точно это помнишь? — настороженно уточнил эльф.

-

— Было именно это имя?

— Да, точно.

— Ты не ошибаешься?

— Я это вообще вряд ли забуду, — буркнула девочка и насупилась. — Что ты пристал?

Вспоминать было неприятно. И больно.

— Продолжай.

— Остальные были такие... Короткие и резкие. Гар, Тэн, Рув... эти постоянно у нас тусовались. Еще кто-то приходил. Но я их не знаю.

— Дальше.

— Дальше ты знаешь. Его убили. Все.

— Ладно. Иди. Мне нужно подумать.

— Куда идти? — не поняла Риа.

— Куда-нибудь. У тебя дел нет? Иди, собаку покорми.

— У меня нет собаки.

— А лай был.

— Это лесника местного.

— Тогда сама погуляй, в лес сходи. Иди уже.

***

Она вернулась быстро: что делать в лесу в дождь? Хотя по дороге попались грибы и даже немного ягод, так что совсем бесполезным выход назвать было нельзя.

Эльф занял единственную кровать и не реагировал ни на что.

— Я кое-что принесла.

— Я это не ем, — не открывая глаз ответил он.

— Ну и не ешь!

Риа долго возилась в отгороженом фанерной перегородкой закутке, который гордо именовался кухней. Гремела основательно — готовила грибы, и что уж таить, вспоминала, было что вспоминать, — так основательно, что эльфа не услышала. Она себя оправдывала именно этим грохотом, сохраняла лицо, хотя чего стыдиться: эльфа в принципе не услышишь, пока он сам этого не захочет.

— Не обижайся, — мирно сказал Май. — Мне правда еда не нужна, особенно сейчас. Нам не требуется есть, дышать, спать, ну, не зависим мы от энергии Земли.

— Но ты же и спишь, и дышишь!

— Это необходимость. Я давно на Земле работаю, почти пятнадцать лет. Привык уже, люди если и не поймут сразу, что происходит, так все равно насторожатся. Сейчас не дышу. А сплю — да, по-другому мне не отдохнуть и не восстановиться. Спать приходится, когда ранен. Или когда работаешь среди людей. Стрессов много, сон просто необходим. Не обижайся! Давай дружить?

В этот момент Риа почти любила его: милое, трогательно-доверчивое существо. Немного мешала память о приставленном к горлу клинке и разговоры, больше похожие на допросы. Когда эльф был настоящим? Что ему нужно? Больше всего ей хотелось не вопросы задавать (и тем более, не отвечать на них), а поверить ему, такому, какой он был сейчас. Поверить сказке, которая вопреки ожиданиям, оказалась и не страшной совсем.

— Ты заберешь меня отсюда?

— Да. Клянусь. И отвезу тебя Раин или куда захочешь. Вряд ли найдется еще такой же, как Эарэль, но обещаю, твой наставник будет не хуже.

— Нет, я не хочу в Раин. Отвези меня в Эльду.

— В Эльде не принимают девочек. Только мальчиков. Эльда — военный замок. Хотя попросить ты можешь... Если я правильно предполагаю, как вы познакомились... И если я правильно предполагаю, где все происходило, то ты обладаешь весьма ценной информацией... Может, твою просьбу и сочтут исполнимой. Мне можешь ничего не рассказывать. Но объясниться все равно придется. Ты ведь... помогла Эарэлю, так?

Риа кивнула.

— Расскажи мне о нем. Ты же долго его знал, да? Вы долго были вместе?

— Плакать не будешь?

— Нет, — ответила она. — Расскажи.

— Хорошо, идем в комнату.

— Не тяни, Май. Расскажи, — снова попросила она, давно уже пристроив на столе тарелки, ложку, чайничек и сев напротив эльфа.

— Ты знаешь, почему он хотел отвезти тебя в Раин?

— Потому что я попросила...

Май покачал головой.

— Потому что ты — итэльна. Такие, как ты рождаются в обычных семьях, среди людей. Но они... нет, они такие же люди, им так же, как и всем нужно есть, пить, спать, дышать. А от людей их отличает сильная тяга к прекрасному. И вроде бы все как всегда, и все как у всех, только тосковать будешь, ждать нереального: что придет кто-то и покажет другой мир, например... откроет... ну, да, дорогу к солнцу. Их мало, таких людей, очень мало, чтобы найти их — слишком много усилий нужно, поэтому и получается: повезет кому, встретит эльфа да сумеет дать ему понять, что не совсем обычный человек, попадает в замок; не повезет... значит, не повезет. И останется жить с тоской и невозможностью понять и быть понятым... Но все равно шансы есть у каждого. Были. Эарэль вот. Понятно, что наши функции ограничены: Границы с людским миром держать, разведка, редко еще что. Контакт с людьми не обязателен, хотя и не запрещен. Эарэль кроме этого помогал тем, кого находил... Он правда сказал, что останется с тобой?

5

И все-таки этот день настал. По-другому не могло быть. Разумеется.

Что там говорил великий знаток отличия миров? Каждый новый мир отличается от своей параллели только одной, крохотной деталью? Жаль только, что он не оставил рецепта, как вернуть все на место. Или удержать. Или сохранить неизменным.

Утро было чудесным — Риа выспалась впервые за несколько дней, погода за окном стояла такая, что мечта о лучшей вполне могла быть приравнена к преступлению. По-утреннему нежаркое солнце вваливалось в комнату сквозь окна и топило все вокруг в собственном тепле и нежности. Птицы притихли только слабо посвистывали, разморенные утренней ленью. Мир просыпался. Все было чудесно. Кроме одной маленькой детали. Она была ОДНА.

Эльфа не было: ни в сенях, ни на дворе, ни на конюшне. Просто не было. И никаких намеков на то, что ей не приснилось его присутствие. Ни намека на то, что здесь был необычный гость. Словно все приснилось.

А может, и правда приснилось? Столько ждать, столько искать... Немудрено сойти с ума и придумать себе всю эту историю. И правда.

“Вот она, моя дорога к солнцу” — крутилось в голове, пока Риа. нет, теперь уже Настя. Хватит всех этих игр, бесконечности, ожиданий. Хватит. Все закончилось.

Девушка запирала дом, закрывала окна, даже не помня, что оставляет все свои вещи внутри. Не было больше ничего важного. Не стало больше ничего, что было бы нужно. Все это можно было оставить — и она оставляла.

“Вот она, моя дорога к солнцу” — крутилось в голове, пока шла по тропинке к деревне. Хорошо, что дом первый с краю — вне сил было сейчас видеть кого-то, говорить, улыбаться. И ждать.

Дальше были просто дни. Тихие. Наполненные делами — лишь бы прошло быстрее. Потом придет осень, зима. И потом — снова весна. И пожалуй, стоит узнать про брата. И возможно — вернуться. Не сейчас. Потом. Весной. Этой. Или следующей. Или...

Потом деревня гудела.

Какие-то пришлые объявились на окраине. Местный пастух, дед Ефим, рассказывал. А потом сожгли кордон лесника, и понаехало в деревню людей — как на Пасху: и милиция, и пожарные, и в синей форме еще какие-то, доктора говорили, но какие ж это доктора? Доктора в белом халатике сидят, а эти.

Деревня гудела. Кордон запалили бандиты, занялся лес. Страшное дело — лесной пожар летом. Как назло, стояло сухое лето — ни дождика вовремя, ни прохлады. Пару окрестных деревень уже эвакуировали, местные рыли канавы у деревни, и хоть ветер дул совсем в другом направлении, и до деревни пожар вполне мог и не дойти — запасались и готовились. И в воздухе все отчетливей пахло гарью.

Пожар или не пожар, все равно или нет — а огород бабка велела холить. Сама подалась в городок ближайший — к дочери. Звала с собой и свою “сиротку”, только зачем это все? Девушка не поехала. Да и огород. Как сейчас бросить? И дом вот.

И однообразный день продолжался уже которые сутки — полить, прополоть, полить, собрать. Она не сразу заметила, что у задней двери кто-то сидит. Какая разница. Если не обращать внимания — сам и уйдет. Или скажет, чего надо тут. Или новость сообщит. Или сплетню. Соседки — они всегда так поступали. Но пришелец молчал, наблюдал, и это очень раздражало.

— И чего? — не оборачиваясь буркнула девушка. — Рассказывай и уматывай, дел и без тебя не в проворот, некогда.

— Да так. В лесу тебя нет, в деревне нет. Пришлось дом искать. Ну и люди у вас. Все им расскажи: и кто, и откуда. И заметь, никто так и не выдал страшной тайны. Я сам тебя нашел.

Май улыбался, разглядывая что-то за спиной у девочки. Чувствовал он себя крайне неловко. Действительно, свалил, как свинья, хоть бы записку оставил. И оправданий по типу “не мог”, “это для твоей же безопасности” — оправданий законных, железных, все объясняющих — принять до конца не мог. Просто так сложилось. Появилась возможность — и он ушел. Оставил. Бросил.

— Прости. Я мерзавец, и поступил плохо. Можно было разбудить тебя и все сказать.

— Можно.

— Сможешь не сердиться — мне будет легче.

— Да ладно?

— Я вернулся за тобой, — эльф протянул ей руку. — Пойдем. Нам пора.

Недалеко, на такой знакомой полянке было до ужаса тесно: паслись белоснежные лошади, четверо тихо переговаривались, еще один сидел на поваленном дереве и что-то записывал, иногда обращаясь с вопросом к компании.

Риа замерла среди деревьев, прислушиваясь. Май тихонько подтолкнул ее, заставляя сделать последний шаг:

— Не бойся. Дорога к солнцу начинается там.