Дорога до

Глава 1

Я взбегаю по ступенькам, и юный цветущий милиционер провожает меня взглядом – можно даже сказать, «сопровождает», учитывая специфику профессии. Да, моя сумка подозрительна и тяжела, в ней книги и распечатки странных текстов, но моей вины в этом нет, товарищ юный милиционер, это всё литература. Я бегу, я лечу на семинар, мы будем говорить там о странных текстах и тяжёлых книгах, но в направлении «туда» моя сумка вам неподсудна. Вот когда я вернусь «обратно» (о неизбежная судьба всех хоббитов!), тогда и настанет ваше время… Ждите меня, товарищ милиционер!

И вот надо мною поющее майское небо, темнеющее с одного краю, золотящееся с другого – проклятая привычка додумывать реальность! Я ведь не вижу этого заката, я оставляю его за спиной и бегу, и лечу, и не думаю обернуться. Прощай, пропущенный закат, золотой или нет – неизвестно, выбирайте по вкусу.

А улица передо мною расчерчена жёстко – решётками вдоль. Чтобы люди отдельно, машины отдельно, и всякие с сумками тут не сигали, срезая дорогу. Но мне и не надо – мне влево, в дома.

Точнее, сначала идут магазины с пластмассовыми невестами, чёрными в белом – очень эффектно, куда уж невестам живым. Наверное, дорого.

А дальше (прощайте, невесты!) – кошмарное детище нынешней полиграфии. Такой себе баннер, ржавый каркас прилагается. На баннере – две ёлки, повторённые три с половиной раза. Между еловым баннером и стеной девятиэтажки оставлена незаметная щель: ныряйте быстрее, жильцы и нежильцы (не в том смысле, а прохожие), не оскорбляйте неухоженным своим бытом очи посетителей центральных улиц. Ибо улица самая что ни на есть центральная, если вы понимаете, что я имею в виду.

Итак, я бегу, я лечу и вдруг, повернувшись на пятке, застыл и стою: бабка! Удивительная бабка наблюдается этим майским вечером на этой центральной улице.

Сама она тёмная, землистая, и одежда у неё тёмная. И когда вы бежите и летите, а бабка стоит возле баннера, тёмная на фоне тёмной ёлки, заметить её нелегко. Только подсознание отмечает сей странный факт и вопиёт, и звонит во все колокола, и бряцает своим неведомым инвентарём, покуда прочие части безмятежно любуются майским вечером с предположительно золотым закатом.

– Чего орёшь? – лениво интересуются прочие части у подсознания, разобрав наконец сквозь дорожный шум его дальние вопли, но то, вконец задохшееся, только машет своей подсознательной рукой, показывая бессловесно: бабка, мол, бабка!

А у бабки на рогожке – книжки. И рогожка-то старая, теперь такую поди отыщи. Книжки ничего, книжки новые. Беленькие.

Оглядываюсь на всякий случай. Улица, как и была, центральная. Милиционер стоит себе у метро, в пределах видимости, но бабку не гонит. Хоть та и камуфляжная, и в тёмных ёлках спряталась, но уж не настолько, чтобы не попёрли её вместе с книжками. Это даже я, читатель странных рассказов и тяжёлых книг, понимаю.

Закат, кстати, розовый. Облом. Ну а раз такие дела, то посмотрим книжки.

Они, честно скажем, брошюрки. Тоненькие такие, беззащитные. Все бегут, летят мимо, а они лежат и ждут. Прямо до слез.

Штук их несколько, а названия у них – я вам сейчас скажу их названия. Но сначала представьте себе хорошо, как они лежат на старой рогожке возле полиграфической ёлки, в розовом свете заката, под равнодушным взглядом юного милиционера у метро.

«Сюжет, незнакомый Борхесу» – это одна книжка. А вторая – «Простой, как дыханье, размер». И «Мятеж метафоры». И «Те темы». И последняя – «Названия звенящие, зовущие, вещие».

Вот так, в лоб.

И вот я поднимаю свои прямоугольные, как эти книжки, глаза и встречаюсь с бабкой взглядами. Мой взгляд дик и взъерошен, потрясён и опрокинут. А её – бесцветен, только чуть подкрашен розовым от заката.

Борхес, значит?

Не то что опускаю – бережно кладу, как стекло, свой мутноватый от удивления взгляд назад, на старую эту рогожку, и сам опускаюсь на корточки. Беру первую книжку и чую, что руки подрагивают.

Открываю – и всё бело. Пустые страницы. Наспех пролистываю остальные – то же самое.

– Шустрый, – осуждающе тянет бабка. – Сперва купи, потом и буковки появятся.

Моргает бесцветными глазами из тёмных ёлок.

– И во что ты нас втравило? – спрашивают прочие части у притихшего подсознания, которое и само уже видит, что дело нечисто. И тут бы ему закричать, завизжать и дать дёру – и сумка тяжёлая била бы больно по боку, и странные тексты летели, как белые птицы, садились на тёмные ёлки и вили там гнезда. Но тут оно рот открывает и молвит:

– И какая же, бабуля, у ваших книжек цена?

Прочие части ложатся на землю и закрывают голову руками. Одно лишь подсознание безнадёжно глядит в закат. А я ничего, сижу. Смотрю снизу вверх на бабку.

– А то сам не знаешь, какая цена, – отвечает она.

Тут я встаю и руки отряхиваю, и отрясаю прах от ног.

– Душу не продам, – говорю.

Бабка смеётся сухонько, трясётся, тёмный ротик совсем провалился.

– Круто берёшь. Года жизни хватит, душу себе оставь.

И добавляет:

– По одной в руки.

Майский вечер. И люди бегут и летят, девушки и иные. И даже солнце ещё не село.

А год жизни – это хорошо, если в старости. Девяносто один и девяносто два, к примеру – невелика разница. А если тридцать пять и тридцать шесть? Сорок два и сорок три? Двадцать шесть и тридцать семь? Запутался в числительных.

Сколько времени нужно, чтобы найти сюжет, незнакомый Борхесу? Хватит ли года? Или наоборот – как раз года потом и не хватит, чтобы его дописать?

Я захожу за ёлки, шагаю вдоль белой изнанки и ржавого каркаса до стены, разворачиваюсь. Шагаю обратно. Выхожу на центральную мою, вечернюю мою улицу – и фонари зажигаются навстречу.

Бабка стоит. Книжки лежат. Беленькие.

Ну, понятно, да?

И вот я стою в стороне, у девятиэтажки, и держу её в руках. «Сюжет, незнакомый Борхесу». Уже с буквами. Но я эти буквы пока не читаю: я жду.

Я бежал, я летел – и пришёл раньше, чем надо. Скоро потянутся на семинар и остальные читатели странных текстов и тяжёлых книг, скоро пойдут они от метро, вдоль чёрных невест в белом кружеве, вдоль тёмных ёлок. Что-то будет? Увидят ли они бабку? А если увидят – кто купит книгу? Кто откажется?

И свет так божественно меркнет, и птицы о ночи щебечут, и вдруг я спиной и плечом ощущаю настойчивый взгляд. Нет, несколько взглядов – и я оглядываюсь по сторонам: да вот же они. Читатели книг и авторы странных рассказов, летучих, как птицы. На крыльце соседнего здания, на остановке, у забора. Стоят поодиночке и ждут, и смотрят на меня. И у некоторых в руках книги, а у некоторых – нет.

И тут мне становится стыдно и страшно от мысли, что накрывает колючим ознобом. Я думаю: «Вдруг они взяли все лучшие книги?»