Дизайн сновидений на любой вкус

Глава 1

ЛИЛИ

Солнце в распахнутом окне еле ползло за горизонт и даже не думало ускоряться. До конца рабочего дня оставалось каких-то полчаса, но их ещё надо было переждать. Поэтому Лили машинально пролистывала страницы соцсетей и считала минуты.

– Ну что, домой? – спросила Марион, крутанувшись в кресле, как на аттракционе. Она уже убрала косметичку в сумку и была готова хоть сейчас выключить сновизор, погасить над столом свет и сорваться с места.

– А дома – читать?

– О да, запоем! – зелёные глаза Марион загорелись, что было заметно даже через проход между столами. – Этот Франсуа Микьелин – просто бомбический автор! Уже пятая книга – и снова бестселлер! А как он чувства описывает, мама дорогая!

Марион соединила ладони в восторженном порыве, и Лили усмехнулась. Франсуа Микьелина в прошлом месяце признали сияющей сверхновой в бескрайнем книжном космосе, и, судя по рецензиям тысяч фанатов его творчества, громкий титул не был пустым звуком. Новым автором зачитывались, его обожали, самой Лили уже девять раз предлагали взять почитать что-нибудь из микьелинского. Но то она забывала, то времени не было. Может, как-нибудь потом…

– Идём же, – позвала Марион и заговорщицки подмигнула.

Лили вздохнула.

– Постой, может, ещё придёт.

– Да ладно… Думаешь?

– Она никогда не пропускала.

Марион тряхнула рыжей шевелюрой, и как раз чирикнул дверной звонок. Бросив на Лили тяжёлый взгляд, подруга понеслась открывать и в следующую секунду уже любезно приветствовала мадам Женевьеву.

– Ох, какие сегодня пробки. Я ведь не слишком поздно, девочки…

Дорогие белые перчатки, совсем не по нынешней жаре, легли на стойку. Сколько Лили ни пыталась, она не смогла уловить во фразе клиентки вопросительную интонацию, поэтому просто улыбнулась и неопределённо дёрнула плечом.

– Ну что вы, мадам Женевьева, – защебетала Марион. – Мы ещё никуда не уходим и обслужим вас на высшем уровне, как всегда.

– Ах, спасибо, дорогая, – мадам картинно приложила руку к груди и разулыбалась, а Лили уже раз в двадцатый чертыхнулась на начальника. Этот старый хрыч приказал всячески обхаживать мадам Женевьеву, а сам взял и укатил на Карибы, подальше от её нрава.

– Чего желаете сегодня? – спросила Марион. Она уже открыла файл, пальцы зависли над клавиатурой.

– Пустынное помещение, вытянутое, но не коридор, а скорее банкетный зал. Только без столов, стульев и прочего, – зачастила мадам Женевьева, прищурив раскосые глаза. – И пусть на открытых окнах колышутся белые занавески.

– И ветер подхватывает их на уровне подоконника? – подсказала Марион, не отрываясь от файла.

Гостья замотала головой, и седеющие локоны растрепались, как от настоящего ветра.

– Никаких подоконников. Окна в пол, понятно?

– Да, мадам.

– И пусть будет ночь, но не романтичная лунная, как во всяких бреднях, а обычная, с приглушённым светом и танцем теней… Хотя нет, обойдёмся без заигрываний с эффектами. В общем, зал с занавесками, ночь. Ах да, там должны быть листья! Пожухлые осенние листья, разметавшиеся по залу.

– Хорошо, мадам.

Они обговорили ещё несколько деталей, после чего сновизор Марион пиликнул и выплюнул чип с отпечатанными на нём символами. Мадам Женевьева повертела его в пальцах и кивнула.

– Сколько с меня?

– Полторы тысячи, – и Марион добавила с самой скромной из извиняющихся улыбок: – Пожухлые листья – довольно мелкая деталь.

Живое лицо мадам Женевьевы с возрастом не потеряло своей выразительности, и сейчас на нём со всей чёткостью проступали скупость пополам со здравым смыслом, который, очевидно, напоминал обо всех преимуществах «Снореальности». В других фирмах за такой сон мадам заплатила бы в лучшем случае две с половиной тысячи, не говоря о надбавках за колыхание занавесок и размер арочных окон.

Наконец губы мадам Женевьевы растянулись в медленной улыбке.

– Вы очень любезны, дорогая. Сегодня по номеру переведу, ладно? Я без карты.

Пару минут спустя мадам Женевьева удалилась, обдав Лили и Марион ароматом дорогих, никогда не выходящих из моды духов.

Марион выдохнула.

– Вот теперь точно можно собираться.

– Как думаешь, почему она всегда такое странное заказывает? – спросила Лили, выравнивая пробор перед зеркалом. – В прошлый раз было душещипательное про девушку, которая оплакивает родных посреди горящих могил.

Марион щёлкнула пальцами.

– Это в позапрошлый раз было. А в прошлый…

– Точно! Чёрно-белое фото, похожее на карандашный рисунок. И будто бы героиня узнаёт на нём себя.

Они вместе вышли из офиса. Щёлкнула сигнализация, синхронно застучали по плитам каблуки.

– Все люди как люди, что-то хорошее заказывают, – щебетала Марион, медленно теребя брелок, задумчивую рыжую кошку из какого-то мема. – Будь у меня столько денег, я бы заказывала всякое милое там или шикарное.

Лили покосилась на неё. Не с их нынешними зарплатами мечтать о таком удовольствии. Может, лет через двадцать.

– Я имею в виду, – задумчивая кошка на брелоке снова повернулась к Лили, – почему люди тратятся на какую-то крипоту, если могут заказать исполнение любой мечты?

– Ну… – Лили вызвала лифт, кабина откликнулась откуда-то сверху и поползла вниз с характерным гудением. – Честно говоря, я тоже об этом думала. Может, мадам переживает какую-то травму? Проработка проблем через сны – это сейчас очень распространённая практика.

Марион взглянула с сомнением.

– По-моему, ей уже поздно что-либо прорабатывать. Сколько ей? За пятьдесят? Считай, жизнь уже прожита.

Лили вовсе так не считала. Её мама была ровесницей мадам Женевьевы и наслаждалась жизнью, насколько позволяли финансы и фантазия. Горящие путёвки, бассейн минимум два раза в неделю, тренажёрный зал… В общем, настала пенсия – можно и пожить.

Но Марион этого не расскажешь: не так уж они близки, да и есть ли смысл переубеждать настолько уверенного в своей правоте человека?

Выйдя из здания, Лили поспешила домой. Ах да, и не забыть зайти в зоомагазин. Тиму надо сменить корм: он привереда похуже мадам Женевьевы, даром что сны не заказывает.

ЖЕНЕВЬЕВА

«Через тернии к звёздам», – прочитала она в детстве в какой-то старой книжке. Умом она сразу поняла эту фразу, для этого надо было просто разложить её на составляющие. Но вот сердцем… Насколько остры эти тернии? Насколько грозны? Почему они кажутся такими губительными для тех, кто решится идти через них? До недавнего времени понимание было скрыто от Женевьевы непроницаемой завесой.

Она привычно окинула взглядом вечереющий Париж и ушла с балкона, плотно закрыв дверь. В углу на постели свернулась Искорка, и кончик её белого хвоста чуть дёргался. Женевьева улыбнулась кошачьему умиротворению и легла. Взгляд упал на полку с фотографиями, и улыбка стала шире. Да и как тут не радоваться тому, насколько подходит каждому фото его рамка…

Вот Женевьева в далёком детстве в аквапарке, несётся с водной горки, раскинув руки. Фото заключено в рамку с улыбчивым солнцем и подмигивающей морской волной. А вот на выпускном, крутится в пышном платье перед балом – и рамка нежно-розовая, как первая любовь. Свадебное фото, где она и Рикардо целуются на фоне японской сакуры, заключено в белую рамку с серебристыми лебедями, а кадр на ступенях роддома, где Рикардо держит голубой свёрток с Марком, а Женевьева – розовый с Антонией, украшен мишками и погремушками. Взгляд скользнул дальше, к первому круизу с близнецами, которым тогда было одиннадцать. Семейное фото на фоне закатной бухты Женевьева поместила в рамку с чайками. Вот Марк, которого Рикардо со слезами на глазах встречает из армии. Кадр серьёзный и трогательный одновременно, и ему так подошло обрамление цвета хаки. А вот радостная Антония с красным дипломом Сорбонны, улыбается на фоне любимого университета, и фото заключено в рамку с чёрной магистерской шапкой.

Марк сейчас встречается с какой-то очень достойной девушкой из порядочной семьи, Антония продуктивно и увлекательно проводит время на раскопках, Рикардо вернётся на днях из очередной дипмиссии, а сама Женевьева занимается любимым делом… Можно наслаждаться гармонией и счастьем и ни о чём не волноваться. И всё же…

Она тяжело вздохнула, выпила полчашки настоя боярышника, пустырника и валерианы и вставила снофрейм в закреплённый у кровати диаскоп.

Когда Женевьева впервые задумалась, что с ней что-то не так? Наверное, на похоронах мамы. Женевьеве тогда было десять, но она не испытывала никакой грусти из-за смерти женщины, которая посвятила ей свою жизнь. В голове не укладывалось, почему на похоронах люди молчат, плачут, обнимаются, всхлипывают, похлопывают друг друга по спине, говорят какие-то ободряющие, насквозь фальшивые слова… Всё повторилось на похоронах отца, когда Женевьеве так хотелось убраться как можно дальше от унылого кладбища, но даже в этом желании не было ни скорби, ни печали, ни грусти – только усталость и раздражение. А через десять лет какие-то ненормальные напали на культурный центр во время международной выставки. В том взрыве погибла половина знакомых Женевьевы. Близкие рыдали и убивались, а она думала только о том, как бы они не догадались, что она… с особенностями. Нет, какой позор! Не бывать этому! И только полтора года назад всё изменилось…

… сон сморил её тихо и медленно – будто укутал мягким пледом. Женевьева стояла в центре длинного зала, уходящего куда-то вдаль. Несильный ветер трепал белые занавески на высоких окнах, возле которых сам бог велел стоять и смотреть на течение жизни снаружи. Пожухлые листья, разметавшиеся по полу, льнули к ногам, и Женевьева пошла за ними, туда, куда подсказывал ветер. Сквозь окна в зал проникал свет неяркой убывающей луны. Любопытное совпадение, ведь жизнь Женевьевы тоже убывает.

В груди кольнуло неуютное ноющее чувство, которое в первые мгновения хочется сбросить, вынуть из себя, как что-то ненужное, мешающее и раздражающее. Но это только сперва так, надо просто перетерпеть.

Женевьева пошла дальше, и листья захрустели под её босыми ногами. Какой-то черенок впился в середину стопы. Больно. Неприятно. Грустно. Да, грусть ощущается именно так – сначала колет, а потом разливается тягучим чувством чуть выше живота и отзывается напряжением в мышцах.

Женевьева оглядела себя. Одежду она не обговаривала, как-то вылетело из головы, поэтому сон сам достроил картину. На ней было небесно-голубое платье из того дня, когда её бросил первый красавец школы. Он не нашёл в себе смелости сказать всё прямо – просто ушёл. В реальности Женевьева лишь рассмеялась ему вслед, но здесь, где правили ночь и облетевшие листья, сама печаль касалась кожи своим протяжным дыханием. Женевьева открыла ей своё сердце, позволила напитать своё тело, чтобы даже кости запомнили, каково это – испытывать грусть.

Женевьева шла вперёд, шурша листьями и искоса глядя на колышущиеся занавески. А когда дошла до конца зала, всё потонуло в белом сиянии.

Она распахнула глаза и уставилась наверх. Несколько секунд смотрела на завитки в узоре на потолочных плитах, а потом прошептала:

– Я знаю… Теперь я могу это описать.

Сразу, чтобы не забыть и не потерять мысль, она села за стол и достала из верхнего ящика увесистый том в плотной кожаной обложке. Он с тяжёлым хлопком открылся на тканевой закладке.

«Печаль не бывает суетливой, – написала Женевьева на новом развороте. – Она тягучая, как смола, и обволакивает сердце, подобно чёрному туману. Это не тот туман, который бывает поутру. Скорее тот, что образуется из ядовитых испарений. С каждой минутой он всё больше отравляет человека, отнимая его у жизни».

Женевьева остановилась и вздохнула. За окном пробуждался Париж: гудели машины, сигналили велосипеды, курьеры спешили доставить заказы, раннеутренние туристы фотографировались у памятника в сквере… Как и Женевьева, город готовился к новому насыщенному дню.

Ещё один день её новой жизни, которая началась всего полтора года назад со знакомства с учредителем литературной премии… Удивительно, как после одного события по кирпичикам выстраивается целый план, а звучный псевдоним подбирается будто сам собой…

До сдачи рукописи в печать оставалось две недели. Вскоре новый, шестой роман Франсуа Микьелина увидит свет, и это снова будет бестселлер. Потому что этот автор может описать любую эмоцию, тронуть любое сердце. Автор, которого никогда не узнают под настоящим именем – как он сам никогда не узнает всей палитры человеческих чувств.