Дикая трава под моей кожей растет

0. Ворон, исполненный очей

Она сама себя создала: слепила из обрывков недосмотренных сновидений, чужих мечт, книжек Макса Фрая, потерянных в зеркалах отражений, рыжей краски для волос, черных кружев, старых сказок со счастливым концом, колыбельных, что пел город своим жителям голосами уличных музыкантов, летних закатов, смеха друзей, детских качелей, маминых улыбок и россыпи серебряных колец, полумесяцам блестевших на пухлых руках, каждое из которых — память о чем-то хорошем.

Она не боялась ходить в черном, не боялась быть полной и мягкой, не боялась своего человеческого имени Аня, не боялась носить под сердцем тяжелый ключ, что пах железом и талой водой.

Уверенной рукой рисовала она диких зверей и гордых птиц, улыбающиеся солнца и грустные луны и забытые руны, и неведомые растения, чтобы затем с легким сердцем перенести их на живую плоть. Словно дикая трава прорастали они под кожей, рассказывая истории своих хозяев: их будущее, настоящее и прошлое. Больше всего она любила слушать истории людей, что к ней приходили, и видеть радость, что зажигалась в их глазах, когда работа была закончена. Она помнила все взращённые ей татуировки, словно те были ее старыми друзьями, и каждый день своей жизни она хотела посвятить этому нехитрому волшебству.

Иногда особенно любопытный клиент спрашивал, есть ли у нее самой татуировка, на что девушка пожимала плечами и переводила разговор в другое русло. У нее и правда была татуировка, но только одна, и сделана она была очень давно. То был многоглазый ворон, чернота перьев которого расползлась по ее руке, затмив белизну кожи. Она знала, что однажды настанет день, и он тоже расскажет историю. Ее историю. В день, когда придет ее смерть.

1. Горбатый король зимы

«Если хочешь, уходи на запад,

К морю, где бессмертны корабли.

Я уйду на север звездопадом,

Я найду холодный край земли.»

Карелия — Север

В детстве бабушка рассказывала мне сказку про то, что первые зеркала сделали ангелы на небесах. Зачем ангелам сдались зеркала? А затем, говорила бабушка, чтобы они отражали и приумножали все самое прекрасное, что есть на свете. Вот поэтому и по сей день любое зеркало втайне мечтает отражать что-то прекрасное, привнося в мир еще больше красоты, так как в этом его главное предназначение и суть. Рассказывала она сказку и о злых зеркалах, которые все показывают уродливым, выпячивая вперед лишь недостатки и искусно пряча достоинства. Людям лучше не смотреться в них. Наслаждаясь чужим страхом и отвращением, эти зеркала подчиняют себе их волю, так как люди верят, что зеркала всегда говорят только правду, а это самая большая на свете ложь. Да, такие странные сказки рассказывала мне бабушка перед сном.

Признаться, слушатель из меня был никудышный, да и нравились мне больше сказки про драконов, рыцарей и вырывание сердец. Больше них я любила разве что мультики, которые шли по телевизору после обеда. Возможно, уже именно тогда в моей голове произошел системный сбой, результат которого можно во всей красе оценить только сейчас.

На всех парах залетая в такси, последнее о чем я думала, это о том, какое впечатление мой вид произвел на бедного таксиста. И правда, не каждый день выпадает шанс подвезти Хаула. Сонного и растрепанного, но, вполне узнаваемого даже несмотря на неканонное черное пальто. Но, надо отдать ему должное, терять времени попусту этот дядя не стал: живо завел двигатель и тронулся с места, даже включил не старый добрый шансон, а что-то нейтральное с трудно определимым жанром, что подойдет в равной степени и меломанам и отставным волшебникам. Я все еще злилась на всю эту затею и на то, что из-за нее пришлось так рано вставать. Вчерашняя смена на работе и без всей этой самодеятельности хорошенько так потрепала мои и без того не слишком-то крепкие нервы.

Телефон наотрез отказывался распознавать мои замерзшие пальцы, и пришлось согревать руки своим дыханием, прежде чем он меня признал. И не то, чтобы меня обрадовало то, что я там увидела. На заставке стояло фото руки с татуировкой, давно мечтала себе что-нибудь похожее набить, но смелости хватило только на то, чтобы поставить это фото на заставку и мечтать себе дальше. Когда телефон все-таки снизошел до того, чтобы включиться, на экране высветилось сразу несколько непрочитанных сообщений, и все они были от нее.

— Если ты не придешь, то могла бы сразу сказать. — писала Надя, и пассивной агрессией от этого сообщения несло за версту.

— Да еду уже я. — набрала я ей в ответ и попросила таксиста поехать чуть быстрее.

— Да не вопрос. — ответил тот и прибавил газу.

Голова под париком ужасно чесалась, но стоило поддаться этой низменной страсти, как расплата не заставила себя долго ждать — одно из колец накрепко увязло в белых волосах. Пытаясь вытащить его из своей фейковой шевелюры, я совершенно забыла о существовании мира вокруг, но мир, увы, не забыл о моем, а то и вовсе обиделся, да столь сильно, что решил ответить мне тем же. В животе что-то ухнуло, уши до краев наполнил колесный скрип, а я приложилась головой о переднее сидение. Все остальное помню смутно. Говорят, что многие люди в состоянии шока так и норовят сбежать с места аварии несмотря на полученные травмы, и, похоже, что мне от общей участи испуганных Форестов Гампов отвертеться не удалось.

Проезжая часть была как снегом усыпана осколками зеркал, а грузовик, что их перевозил, лежал на боку, словно решил прилечь вздремнуть. Кажется, где-то сигналила машина. Вокруг было слишком много белого, и ужасно кружилась голова. Я попыталась обогнуть такси, что влепилось в фонарный столб, но поскользнулась на льду и упала. Мои руки были словно одеты в красные перчатки. Я помню, как схватилась за один из осколков, тут же ставший красным, и попыталась встать. Земля качалась, словно я сидела на каруселях, и дышать становилось все тяжелее, но сама темнота пришла внезапно, словно только и ждала случая, чтобы набросить на меня свою черную колючую шаль.

Откровенно говоря, долгое время я думала, что умерла. Даже как-то неловко становилось за последние мысли, что вертелись в моей многострадальной голове, да и чувства были не лучше. Злорадство при мысли о том, что с ней будет, когда она узнает, стартовый пакет мата, состоящий из различных комбинаций пиздец, нахуй и блять и, как ни странно, эта бабушкина сказка.

Легкие наполнили воздухом, словно те были воздушным шариком. Меня изогнуло дугой, сломало изнутри и снаружи, а душу же словно извлекли из тела и, хорошенько прополоскав в ледяной воде, оставили сушиться на морозе до полного затвердевания. В общем, путешествие выдалось малоприятным, но какой результат…

Тот мир встретил меня адским холодом, от которого стучали зубы, а кости словно покрывались инеем. Но это были пустяки по сравнению с остальными чувствами, нахлынувшими на меня со всех сторон. Кто хоть раз приезжал в чужую страну с другим климатом, тот может хотя бы в общих чертах представить, что почувствовала я. Все было другим: воздух, свет, притяжение, за что уж там — далекое солнце на самом горизонте было зеленым! Воистину, к такому меня жизнь не готовила, а вот книги вполне…

Я отползла от ледяного зеркала и кое-как поднялась на ноги. Вокруг простирался огромный зал, и весь он был сделан изо льда. Вытерев кровавые руки о штанины, я обнаружила, что легкие больше не болят, как и все остальные части тела. Мало того, один глаз прекрасно видел и без линзы, которая синим кружком валялась на ледяном полу. Наплевав на правила гигиены, я привычным движением руки вытащила вторую линзу. И правда все вижу. Были ли то слезы шока или радости не знаю, но я заплакала. Скорее, все же от радости, так как, сама того не заметив, я начала улыбаться как распоследний дурак, ну, а потом… Потом боковым зрением заметила тень, кокетливо скользнувшую в мерцающей глубине зеркала.

Он был горбатый, весь белый, словно обсыпанный мукой, пугливый как воробей и безмерно застенчивый. Если бы не его тень, черная и густая, словно смородиновый сироп, да еще и с двумя изогнутыми рогами, то я бы еще долго не замечала его присутствия. Но тень была столь весомой, что не заметить ее было невозможно, и его за компанию с ней.

Кем он был? Хороший вопрос, я привыкла называть его королем зимы, так как настоящее его имя мой язык был не в силах произнести. От безуспешных попыток это сделать, мои губы трескались от мороза, а горло словно кололи изнутри ледяные иглы. Вот уж повезло так повезло ему с именем, хотя мне со своим пролетарским именем Оля лучше помолчать в сторонке. Увы, но тогда я этого сделать никак не могла.

— Спасибо. — сказала я, прекрасно понимая, кому обязана своим спасением.

Похоже, что он меня понял. Подошел чуть ближе и ответил на своем языке. Это было очень странно, ведь сам король молчал, а за него говорило все вокруг. Его язык был языком ветра, скрипом снега, танцем снежинок и звоном льда. Его язык был самой сутью этой земли, не обремененной ни вычурной красотой слов, ни голосом говорящего. Как ни странно, я его поняла, так с тех пор мы и общались.

Вблизи казалось, что его огромная ледяная корона была столь тяжелой, что именно она до срока согнула его спину дугой. Кончик длинного носа короля был почти прозрачным, словно весь он был сделан изо льда, хотя кто его знает, может быть, так оно и есть. Вопрос, что он мне задал, показался мне странным, и только потом я поняла, чем был вызван его интерес.

— Это линзы, их надевают на глаза, когда хотят изменить их цвет. Зачем менять их цвет? Чтобы побыть кем-то другим.

Он сказал, что если я хорошенько попрошу у зеркал, то они снова станут дверями, и я смогу вернуться домой. Это было хорошей новостью, но радоваться заранее я боялась — одна из множества дурных привычек, заботливо привитых нашим миром. Тем временем король указал рукой на одно из зеркал. По всей видимости, оно было здесь главным. Все остальные зеркала были богато украшены ледяными цветами и сияли как новые монеты, но это же было старым и мутным. Его густую синеву избороздили трещины, и даже солнечный свет, попадая в его ловушку, казался каким-то жалким и незначительным, словно и не свет солнца вовсе, а так — лампочка в подъезде, да, к тому же, еще и неправильного зеленого цвета. Я не знала, как стоит обращаться к зеркалу, да и не успела сообразить — посмотрела на свое отражение и тут же пропала. Мой смех подхватило эхо и заботливо разнесло по всем закоулкам замка. Услышав его, король зимы не на шутку встревожился и спросил у меня в чем дело.

— Я, конечно, думала, что неважно выгляжу, но не настолько же. — выдавила я сквозь смех, вытирая непрошеные слезы.

Чудом державшийся на голове парик, красные нос и щеки неплохо так гармонировали с розовым костюмом, что кокетливо выглядывал из-под пальто, но приступ хохота был спровоцирован вовсе не этим. Зеркало столь ловко выпятило все мои недостатки, вот только просчиталось с одним: из за-за этих их фокусов снова я вспомнила ту бабушкину сказку. Да и за все те годы я уже порядком привыкла к тому, что образ Хаула, столь мною любимый, отменял их все. И дело тут не во внешности, точнее, не только в ней. Дерзнув надеть его маску, я просто обязана была держать лицо. Растечься зеленой жижей я еще имела право, но признать себя некрасивой? Да никогда!

Зеркало врало и врало весьма нагло, ничуть не сомневаясь в том, что я ему поверю, но тем сильнее было мое торжество. Надя бы мной гордилась: так упорно цепляться за свою правоту в столь болезненном для большинства девушек вопросе мог только истинный псих, которого она и любила.

Мои слова испугали короля, но то был страх не за себя, а за меня. Зеркало потемнело. Дверь закрылась, не успев отвориться, а за окном слепила глаза бесконечная белизна снежных полей. Я перебрала в голове все варианты, но в замке не было ничего кроме зеркал и льда, а за окном не чернело ни одного даже самого захудалого деревца, из которого можно было бы попытаться разжечь костер. Да даже если бы я и нашла такое, то поджечь его все равно было бы нечем.

Умирать второй раз и вот так глупо было особенно обидно. Я пыталась расспрашивать короля об огне, но он, похоже, даже не знал что это такое. Я не знала, сколько пройдет времени, прежде чем я замерзну насмерть, телефон и тот уже давно вырубился от мороза. И все больше я думала о Наде, но теперь уже не со злорадством, а с ужасом. Что будет с ней, когда она узнает, она же будет винить себя... Как предотвратить то, что уже случилось? Неужели выхода совсем нет? Я снова повернулась к зеркалам, но они остались равнодушны и к моим словам, и даже поленились дать мне хоть какое-нибудь отражение. Кто ж знал, что зеркала в этом мире столь ранимы.

Король сказал, что может уйти, если мне так будет проще. Я покачала головой. Видимо, он не знал, что страшнее всего умирать в одиночестве, да и откуда ему было знать, он же наверняка бессмертный, с таких ледяных станется…

И я вновь начала говорить, словно пыталась передать ему все те мысли и идеи, что скопились в моей голове за неполные двадцать пять лет и не думать о самом страшном. Он внимательно слушал какое мое слово, а его тень клубком свилась у моих ног.

Мне понравился этот король, с ним было весело: я рассказывала ему истории о нашем мире, заставляла смеяться и сама улыбалась в ответ, а ледяной дворец звенел и сиял вместе с нами. Узор из ледяных роз, которыми были украшены его стены, напоминал мне морозные узоры на окнах домов нашего мира, но нежный зеленый свет, падавший на них, был светом чужим, казавшимся каким-то неправильным, но по-своему прекрасным.

Чтобы согреться, я много ходила и, не умолкая ни на минуту, рассказывала ему обо всем, что взбредет в голову. Конечно же, я не могла не заметить, как менялся он под влиянием моих слов: как расправлялись его плечи, и укорачивался нос, застывшие как у статуи черты лица оживали, и вот уже могло показаться, что это просто человек в очень хорошем гриме. Смотря на меня, он повторял мою улыбку, словно он был лишь моим отражением, и под конец она уже получалась гораздо теплее моей. Но стоило ему только бросить случайный взгляд на одно из зеркал, как он снова сжимался и леденел, становился ниже меня, а его тень наоборот заполняла собой все вокруг.

Больше всего ему понравились истории про Хаула. Поначалу он даже принял меня за него, и потому пришлось объяснять, что такое косплей.

— Я должна была приехать в больницу, немного развлечь детей на новогодней елке, но вот я здесь. Странно, правда? Я сама до сих пор не верю.

Когда улыбаться и уж тем более говорить стало так тяжело, словно я сама была сделана изо льда, я привалилась к зеркалу и попросила его рассказать что-нибудь самому. Поначалу он сомневался, боясь что от его голоса я замерзну быстрее, но мне уже было все равно.

Сложно передать, что я услышала в тот день в том мире. Оцепенев от холода и впав в дрему между сном и смертью, передо мной проносилась бесконечная череда образов, и все он были вылеплены из бесконечного холода и бесконечного же одиночества. Одно из колец на руке поймало луч солнца и засияло зеленым, я приподнялась и попыталась вспомнить, где сейчас второе. Второе же кольцо было у нее. Воспоминания из дома окатили теплой волной.

Сколько себя помню, я всегда была худой и долговязой как мальчишка и когда окунулась в мир косплея, это пришлось как нельзя кстати. На комик коне было не протолкнуться, да и желающих сфотографироваться со мной было более чем достаточно — лучшая похвала и награда за все те бессонные ночи, проведенные за швейной машинкой. Жалела только о том, что не успела сделать Кальцифера, но и перспектива завалить сессию мне совсем не улыбалась. На Наде был костюм Софи: серые волосы и синее платье, а в руках огненный демон собственной персоной. Я очень хотела к ней подойти, но боялась показаться навязчивой — тут таких кадров и без меня навалом. И все же повод нашелся, когда маленькая девочка, подумав, что мы гуляем в паре, попросила нас сфотографироваться с ней.

— Только познакомились, а вы уже в руках мое сердце держите. — пошутила я почти бездумно.

— А я человек запасливый: вижу сердце беспризорное беру себе, зачем добру пропадать? — улыбнулась она в ответ.

У Нади были черные волосы, что она с завидным упорством осветляла и красила в рыжий, а глаза у нее были цвета кофе с золотыми прожилками, похожими на капли меда. Надя любила разбирать вафли и объедать с них крем. Надя любила шить игрушки из старой одежды и заставлять их глаза светиться, а еще она любила командовать и спать до победного конца. Я вспомнила наш первый поцелуй на квартире у Антона: как она перегнулась через гитару и клюнула меня в губы, как ее длинные волосы запутались за гриф, и, пока мы их распутывали, я не удержалась от того, чтобы поцеловать ее в ответ. Я вспомнила и горсть гирлянд, что она держала в руках, и то как мы их развешивали поверх старых советских обоев на нашей первой съемной квартире. Неужели наше счастье, с таким трудом построенное, взращенное столькими страхами и мечтами, должно было умереть сейчас вместе со мной? Я попыталась прижать руки к груди, словно это могло помочь сохранить тепло, но они уже не слушались меня. Вот уж воистину счастливчик каких поискать — попасть в другой мир, но мир совершенно не приспособленный для выживания кусков мяса вроде меня.

Видимо, король зимы очень сильно не хотел, чтобы тут кто-то помирал посреди его прекрасного дворца. И его можно понять — зрелище наверняка малоприятное. На этот раз он сам решил перекинуться парой ласковых с зеркалами. Я кое-как разлепила веки и посмотрела на него. Он снова выглядел высоким, и слова его были словами истинного короля. Я слушала его, затаив дыхание, настолько прекрасно звучал его приказ, но ответом ему был лишь звон, насмешливый и пренебрежительный. Все зеркала в замке смеялись над ним, и громче всех то старое, что не пустило меня назад. Такое уж удачное место для смерти я выбрала, что могла видеть и короля зимы и его призрачное отражение. Король зимы был высок и бледен, а глаза его сияли как маленькие солнца, отражение же короля зимы было уродливым и горбатым, и весь он был словно вылеплен из грязного весеннего снега. Он специально не смотрел на своего зеркального двойника, но как только сделал это, то сразу же попал в плен его уродства, и стал подобен ему.

— Не верь им. Зеркала тебе врут. — прохрипела я.

Я кое-как поднялась на ноги. Рук я уже не чувствовала и потому смело положила их ему на плечи, словно хотела поделиться с ним остатками своего тепла, а потом и вовсе обняла, чего уж мелочиться.

— Ты прекрасен. Не веришь? Посмотри мне в глаза — это зеркало не соврет.

Может быть, он был не королем, а пленником, а зеркала были его тюремщиками? Честно, я не знаю, помню лишь то, что, глядя на меня, он не отвел глаз, и еще помню, как тюремщики стали слугами. Он приказал им, но не так, как это сделал раньше. В его словах не было ни тени сомнений в том, что зеркала обязаны ему подчиниться, и они подчинились своему королю.

Пахло лекарствами и шоколадом. Я открыла глаза. Желтые стены больницы казались до смешного неправдоподобными как и желтый кругляш солнца за окном. Яркий словно пламя на тумбочке меня ждал Кальцифер собственной персоной.

— Кажется, у меня есть идея для нового косплея, думаю, дети оценят. — написала я Наде.

Ответ не заставил себя долго ждать.

По нашему миру бродит множество историй о странниках между мирами, и почти все они заканчиваются тем, что странники возвращаются назад, но не такими, как они уходили в начале. Многих читателей не устраивает сам факт возвращения героев к скучной реальности, я сама такой же читатель. Ну, а вот сейчас подумалось, что тех, кто не вернулись назад, гораздо больше, но рассказать свои истории здесь они уже не смогут. Как ни странно, эта мысль воодушевляет.

Давно мечтала о татуировке. Однажды, когда говорила по телефону с заказчиком, я пододвинула к себе клочок бумаги и нарисовала его, зачем-то добавив замочную скважину к контуру его фигуры, не забыла и про рогатую тень. Надя сразу узнала его по моим рассказам, и предложила набить его как есть.

В тату салоне было не видно стен — все было завешено рамками с эскизами татуировок. Девушка с волосами столь рыжими, что слепило глаза, предложила мне сесть в одно из кресел. Она еще раз посмотрела на мой эскиз, но новых вопросов задавать не стала. Зажужжала машинка, но больно не было — скорее щекотно. От нечего делать я начала разглядывать эту девушку. Она была полной, но полнота эта в сочетании с ее улыбкой была столь очаровательной, что типы вроде меня могли ей только позавидовать. На лице рыжела россыпь веснушек, что была видна даже сквозь слой белой как снег пудры, но даже толстые черные стрелки у глаз не могли придать ее взгляду той птичьей остроты к которой она, по всей видимости, так стремилась. О птицах я подумала, когда увидела ее татуировку, лишь контур, но столь реалистичный, что казалось будто этот многоглазый ворон вот-вот спорхнет с ее руки и улетит по своим вороньим делам. Подумав, что столь долго глазеть на нее попросту неприлично, я перевела взгляд на картину, что белела за ее спиной. Это была алая роза на белом фоне и несколько красных лепестков, вокруг которой лежало в снегу несколько алых лепестков. К руке словно прикоснулось что-то холодное. Почувствовав мой страх, девушка выключила машинку и ободряюще улыбнулась.

— Красивая у вас картина с розой. — сказал я, чтобы заполнить тишину.

Розу закрыло что-то белое, Король Зимы осторожно склонился над ней и поднял упавшие лепестки.

— Картина? — удивилась девушка. — у нас там только зеркало висит.

— Показалось значит.

Машинка снова зажужжала.

— Да кто ж его сейчас разберет… Наш мир то еще местечко — все самое интересное прячется лучше моих тапок ранним утром.