Дичтаун

Глава 1

Ты сходишь с поезда на зловеще пустой перрон. После удушливого тамбура густой воздух снаружи, полнящийся ароматами недавней грозы, автомобильных выхлопов и горького кофе, ударяет в лицо. Каждый вдох оседает на легких липким, тягучим слоем, ощутимо проникая в ноздри. Мир покачивается от легкого головокружения, а по ослабшим от долгого пути ногам разливается покалывающее тепло, когда ты шагаешь по влажному камню, минуя пустынные залы. Взгляд поднимается к застекленной крыше и цепляется за багровое, словно истекающее кровью, солнце, в вены которого впиваются иглы небоскребов. Небо над тобой, окрашенное в зловещие, чернеющие оттенки, кажется разорванным, сквозь трещины которого сочится густая субстанция неизведанного, обещая странную ночь.

Не задерживаясь, ты толкаешь резные лакированные двери и ступаешь на свою первую улицу в этом городе. Проспект Меланхолии, как гласит металлическая табличка на здании вокзала, висящая рядом со странным, наспех нарисованным красным квадратом. Едва ли она чем-то отличается от многих других широких улиц, которые тебе доводилось видеть прежде. И в этот самый момент ты не чувствуешь ничего, кроме оттягивающего плечи рюкзака и легкого смятения. И это нормально. Тебе хорошо известно: как бы ни хотелось, не дано оценить всю значимость первого шага, пока путь, или хотя бы большая его часть, не будет пройден.

Ты двигаешься дальше. Гул стучащих по мощеному тротуару кроссовок смешивается со сдавленным воем сирены вдалеке, шипением шин на влажном асфальте и рокотом бессонного мегаполиса. Чуть поодаль, в тени угрюмых, словно накренившихся зданий, манит нервно мерцающим светом одинокое окно. Это городская библиотека, где, если верить паре покосившихся указателей, можно найти буклеты и карты – спасательные круги путешественников. Но… В такой час?

Ты неуверенно дергаешь ручку. Не заперто. Открыв тяжелую дверь, которая распахивается с сухим, протяжным стоном, ты входишь в сумрачный зал, пропахший ветхой бумагой, тяжелой вековой пылью – будто каждая ее частица хранит в себе истории и нераскрытые тайны, – и чем-то неуловимо сладким, похожим на… карамель. Хрустальные сталактиты раскидистых люстр безжизненно свисают с потолка. Массивные деревянные стеллажи уползают во тьму извилистым лабиринтом. Свет исходит от старой керосиновой лампы, стоящей на полу в одном из рядов.

Ты опасливо подходишь ближе. У дальнего края полки, притаившись за стопкой пыльных фолиантов, стоит высокий худой паренек в сером пальто. Его густые длинные волосы и спутанная борода наводят тебя на мысль, что он бездомный. Вы здесь совсем одни, и это тревожит. Одни… черт. Если здание было закрыто, это еще и проникновение. Ты осознаешь, что пора сваливать. Точнее… было пора еще на моменте входа, но лучше поздно, чем…

– Погоди! Не так быстро, сэр, мэм, молодой человек! – кричит в спину незнакомец. Эхо его звонкого голоса, прокатившись по пустынному зданию, втаптывает в грязь само понятие скрытности. – А… О! А-а-а… Так ты только с вокзала. В такой час?! Туристы…

Он недовольно качает головой, со стуком опуская лампу на стойку библиотекаря. Теперь ты легко можешь рассмотреть его лицо и понять, что домысел о бездомном был вполне себе точным аналитическим выводом.

– И чего ты на меня так пялишься? – хмурится незнакомец. – Давай только без оценочных суждений, ладно? Я прекрасно знаю, о чем ты думаешь. Если я весь заросший, это не означает, что я какой-то там оживший волосяной монстр из слива. Ок? А тот факт, что я роюсь тут поздно вечером, еще не делает меня вором. Ну… вообще я, конечно, вор, но… знаешь, эта ситуация к делу не относится.

Он тяжело вздыхает, облокотившись на стойку, и устало массирует воспаленные глаза. Ты с горечью осознаешь, что очередной шанс незаметно сбежать был упущен.

– А давай сначала? – он добродушно улыбается, раскинув руки. Твой взгляд все еще с опаской следит за его ладонями. – Я Каспер. Детектив, да будет тебе известно. Ищу здесь одну очень важную книгу. А ты?

Неловкое молчание.

– Ясненько, – кивает Каспер, удрученно поджав губы. – Ну, ладно. Полагаю, тебе были нужны, типа, брошюры, карты, дробовик? Типичный лут путешественника на старте. Все тут.

Он кивает на плетеную корзиночку со стопкой пыльных, цветастых буклетов.

– Да, за дробовиком придется подняться этажом выше, он хранится за толстой витриной. Но, прежде чем ты уйдешь, позволишь рассказать тебе одну историю? – Каспер негодующе хмурит брови в ответ на твое скептическое молчание. – Ой, да не будь ты занудой. Короткая. Поучительная. Про вот таких же, как ты, любителей заявиться в Дичтаун ночью.

ТИРАЖ НЕБЫТИЯ

Лео Эрмонтраут вынырнул из окутанного сигаретным дымом тесного тамбура; его усталое после долгого пути лицо еще сияло неподдельным любопытством. Звонкое эхо от перестука лакированных туфель о пустынную каменную платформу взлетало ввысь, в пропахший дождем и мазутом воздух, перешептываясь с тихим рокотом автомобилей и сдавленным визгом сирен. Пути, словно искривленные позвонки невиданных тварей, уходили вдаль, растворяясь в клубящейся тьме.

Лео прибыл из тихого городишка под названием Отсюдавилль, отдаленного от Красной Пустыни, Империи Великих Бобров и Бескрайнего Океана расстоянием, достаточным для того, чтобы весь здешний мир грезился чем-то из ряда вон несуразным. Хотя такси, надо признать, были такие же, как и везде. Сейчас одно, подобрав у вокзала вооруженного саквояжем неказистого паренька в длинном молочно-шоколадном пальто, шуршало шинами по влажному асфальту широких улочек, извивающихся меж сонных каменных великанов.

Ночь в Дичтауне, казалось, не наступала – она сочилась, подобно чернильной гангрене, из трещин в обветшалом небе, и ее приход сопровождался утробным скрежетом, будто титанические, невидимые жернова перемалывали остатки здравого смысла. Лео, журналист с девственной душой, еще не сварившейся в бурлящем кипятке шокирующих событий, ощущал этот скрежет нутром. Его прибытие в редакцию «Эхо» было продиктовано не столько заданием извне, сколько жгучим, почти болезненным любопытством: в эпоху, когда цифровые новости погребли под собой бумажную прессу, эта архаичная газета не просто выживала – она процветала, настолько, что слухи, извращенные и надломленные голосами тысяч невежд, доползли и до его родного городишка. Это было невозможно, абсурдно, и Лео должен был понять, какая темная экономика питает этот локальный феномен.

Само здание редакции, вросшее в небосклон прелым осиновым колом, дышало затхлостью веков. Верхний этаж – приют «Эха» – был застывшим во времени абсцессом. Половицы под ногами Лео стонали и гнулись, насквозь пропитанные запахом пергамента, химической горечью старых фотореактивов, сладковатым флером чернил и чем-то металлическим, вроде ржавчины или запекшейся крови. Интерьер мимикрировал современный стиль, но отвратительно ломано, словно оживший манекен, пытающийся изображать человека. На голых кирпичных стенах, в желтом свете повесившихся на длинных шнурах продолговатых ламп, располагались расслаивающиеся карты города, испещренные линиями маркера. Красные полосы шли поверх улиц, будто вырисовывая несуществующие лабиринты. Но самым худшим были коллеги, эти бледные восковые фигуры, застывшие на своих местах, как экспонаты в кунсткамере забвения.

Они не жили – они пребывали. Глаза, тусклые и неподвижные, были устремлены в какую-то трансцендентную пустоту. Немного освоившись на новом месте, Лео силился завязать с ними разговор, вопрошал о газете, о ее необъяснимой жизнеспособности, о пронизанном абсурдом Дичтауне, но получал в ответ лишь пустые взгляды и невнятное бормотание про силу знаний, актуальность и что-то несвязное о вере. Однажды он, шутки ради, пощелкал пальцами перед лицом работавшего за соседним столом Томаса и сказал: «Текст убивает зрение. Приятель, моргни, если ты еще видишь, сколько пальцев я показываю».

– Оно убивает, – монотонно отозвался Том, вперившись в пустоту.

– О чем ты? – не понял Лео.

– За твоей спиной.

Лео дернулся, чтобы посмотреть и лишь тогда уловил, что его обыграли. Усмехнувшись подколу, он вновь обернулся к коллеге, собираясь было выразить восхищение, но Том, как ни в чем не бывало, вернулся к работе, блуждая по страницам долгим, не моргающим взглядом. Лео, конечно же, убедил себя в том, что не случилось ничего необычного, но весь оставшийся день вздрагивал от особенно кривых теней или резких звуков.

Тот случай еще долго не выходил из его удушливого рассудка, который с каждым пережитым рабочим днем неумолимо наливался нечеткими свинцовыми образами, являющими себя в полуночных кошмарах. Лео выпадал из них, барахтаясь, как карась на подгнившем пирсе – задыхающийся, с вымокшей от пота одеждой. Но реальность не спешила его утешать. Ночь запускала в комнату свои поломанные, крючковатые пальцы, длинные тени скользили по стылому полу, ползли на кровать и сдавливали сердце в тиски неоправданной тревоги, подпитывая ненасытный страх и крепчающую усталость.

В один из дней он заметил странное: «свежие» новости, казалось, возникали из ниоткуда. Их приносили не блуждающие по городу журналисты и не судорожные голоса в телефонных трубках, а неизменно заседающие в здании фарфоровые куклы – сотрудники. После того, как мистер Фамер, главный редактор – эксцентричный старик с глазами, полнящимися запредельной энергией, – приглашал одного из них в свой кабинет, тот возвращался еще более отрешенным, держа в руке узкую полоску пергамента с корявыми, угловатыми письменами. И чем дольше Лео наблюдал и пытался вглядываться в эти строки, тем отчетливее леденящая догадка прорастала в его сознании: эти события не были отголосками прошлого. Они воплощались в реальность лишь после того, как газета с их описанием видела свет. Стоило напечатать: «Дичтаун потрясла серия страшных автомобильных катастроф», и на следующее утро город замирал в парализующей агонии, звенящей покореженным металлом и предсмертными воплями. Власть газеты была абсолютной. Но кто или… что диктовало эти события?

Однажды ночью, когда рокот города достиг крещендо, а редкие шорохи в редакции стихли, Лео, лежа в своей постели без сна, не сумел отогнать очередную волну навязчивых мыслей: так продолжаться больше не могло. Он должен был узнать, что за тайна скрывается за этим чернильным пророческим маревом. Водрузив на плечи пальто, он вышел на улицу. Ночь радушно объяла его фигуру ледяным страхом и вязкой тьмой, смердевшей автомобильными выхлопами.

Для проникновения ему не потребовались ни навыки взлома, ни ловкость домушников. Воспользовавшись ключом, он вошел внутрь, как делал это практически каждое утро. Вот только этот раз был совершенно иным. Лунный свет выхватывал из мрака гротескные силуэты печатных станков. Лео замер у пожелтевших карт, выуживая из недр своего трепещущего от волнения разума мысль, которой до этого не придавал никакого значения. Линии маркера. Их паучья сеть разрезала очертания города, сходясь в одной точке… Этой точке.

Подойдя к кабинету мистера Фамера, Лео дернул ручку, подсознательно надеясь, что возникшее препятствие на корню пресечет его нездоровое любопытство. Но та, жалобно скрипнув, услужливо подернулась в сторону. В горле у него пересохло. Проникнув внутрь, он перерыл бумаги, обыскал ящики и уже собирался было окрестить себя параноиком, когда в лицо ударил спертый воздух, струящийся из щели за исполинским шкафом с трухлявыми архивами.

Порывшись между книжными рядами, он довольно быстро наткнулся на короткий рычаг, который и открывал потайной проход. За шкафом оказался старый проржавевший лифт, похожий на те, что ему доводилось видеть лишь в фильмах с присутствием угольных шахт. Воняло плесенью и чем-то неописуемо мерзким. Лео старался не дышать, пока кабина везла его вниз, но длилось это, по его скромным меркам, целую вечность, за которую он с десяток раз успел укорить себя за потакание отчаянному авантюризму.

Внизу, в извилистом коридоре, царили холод и тьма. Включив на телефоне фонарик, Лео опасливо двинулся вперед. Он уже потерял счет времени и извилистым поворотам, когда налетел на что-то податливое. Отшатнувшись, он шлепнулся наземь, сильно ударившись затылком о стену. Но боль… боль меркла перед застилающим рассудок абсолютным ужасом. Дрожащей рукой Лео нащупал упавший в пыль телефон и озарил ледяным светом безжизненный силуэт.

Тело Томаса, скрючившись под собственным весом, застыло в вертикальном положении, опираясь на покосившиеся изможденные конечности. Пальцы на его сведенных к груди руках изогнулись и застыли как пара мертвых арахнидов. Голова была неестественно вывернута назад, так что затылок касался торчащих позвонков. Бледное лицо испещряли струйки запекшейся крови, словно потоки застывшей магмы. Выпученные глаза, затянутые белой пеленой, впитывали синтетический свет, как космические кротовые норы.

Рот Лео искривился в немом вопле отвращения и ужаса. Все его естество молило повернуть назад и не останавливаться, пока гудящий поезд не потеряет Дичтаун из вида. Но бежать – означало оставить тайну, которой под силу сотворить с людьми нечто подобное. Долг журналиста, вкупе с неуемным любопытством, жаждал докопаться до сути, наливая ватные конечности извращенной силой.

Обогнув то, что осталось от Томаса, Лео двинулся дальше. Туннель, выложенный странными, скользкими булыжниками, которые, казалось, слабо пульсировали, вывел его в огромное круглое помещение, будто выжженное в толще каменистой породы. В центре, на возвышении, стоял циклопический алтарь из черного, маслянисто поблескивающего камня, покрытого россыпью остроконечных рун. Поверх него лежал фолиант. Громадная книга, переплетенная в грубую, задубевшую кожу и стянутая парой ржавых цепей. От нее исходила осязаемая, вязкая тьма.

И тут Лео увидел мистера Фамера. Рядом с ним, на коленях, стоял один из «новичков» – тот, кого сам Лео видел лишь пару дней, – еще сохранивший слабые искорки сознания. Фамер что-то бормотал на состоявшем из щелчков и гортанных хрипов наречии. Его кожа была мертвенно-бледной. Тонкие, серебряные нити тянулись от его висков, но не к книге, а к голове другого сотрудника, будто он был проводником. Фамер подвел обвисшую руку несчастного к фолианту.

Едва пальцы коснулись древнего переплета, как сотрудник задергался. Его глаза закатились. Изо рта, где язык метался в агонии, вырывались потоки смешанной с кровью вязкой слюны. Сознание, казалось, плавилось, как воск под испепеляющим пламенем. Фамер вложил в его сведенную судорогой руку реликтовое заточенное перо и мягко направил ее к основанию алтаря, где покоился чистый обрывок пергамента. Извиваясь, парень начал корябать на листе новые, еще не рожденные в плоть слова, диктуемые непостижимым ужасом, хлынувшим в его разум из фолианта. Тело его стало призмой, через которую безмерное знание книги преломлялось в жуткие пророчества. Затем, со сдавленным стоном, он обмяк. Глаза его подернулись пеленой и остекленели, став такими же пустыми, как у Томаса. Фамер осторожно вынул исписанный пергамент из его безвольных пальцев.

Картина складывалась. Газета не создавала реальность сама по себе. Фолиант диктовал ее, используя человеческие разумы как фильтры, призмы, обращая их в сосуды для своих откровений. Сотрудники были сырьем, их души сжигались в процессе «перевода» нечеловеческих истин на язык кошмарных событий. Их мозг, не выдерживая чудовищного напора, выгорал, оставляя лишь пустые оболочки. Вот, откуда брались «новости», и вот почему газета была так актуальна – она не просто предсказывала, она предписывала.

Всепоглощающий ужас сдавил грудь Лео, он всем сердцем хотел броситься бежать, но ноги предательски переминались на месте. Рассудок бился в истерике, пока голубые глаза завороженно созерцали пульсирующую тьмой книгу. Бежать! Бежать… Бежать? Сейчас? Когда он так близко к абсолютной истине? Нет. Он не хотел бежать. Он жаждал познания.

Ноги сами вынесли Лео из-за колонны. Фамер поднял голову. Его глаза наполнились странным, почти отеческим пониманием.

– Ты пришел, – голос его словно прозвучал прямо в мозгу у Лео. – Еще один страждущий, не выносящий невежества. Подойди, дитя… Открой свой разум бездонному знанию К’хазор Абаала.

Ноги Лео неспешно двинулись вперед. Фамер кивнул на алтарь.

– Нужно лишь коснуться. Одно касание, чтобы выйти за рамки действительности, чтобы сами понятия тайн и философии стали для тебя детским лепетом.

Рука Лео, словно ведомая чужой волей, потянулась к обложке фолианта. Переплет был обжигающе холодным, но из него исходило жуткое, растекающееся тепло.

Мир раскрутился, выворачиваясь наизнанку. В его сознание хлынул неостановимый, обжигающий поток. Это были не просто образы – мириады нерожденных реальностей, корчащиеся в агонии небытия, существа из застывшего кошмара, которых он не просто видел, но и был ими, на бесконечно малый, мучительный миг. Всем этим, за всем этим, сквозь все это он ощутил К’хазор Абаала. Имя? Нет. Скорее судорога в его собственном, угасающем разуме, жгучее клеймо, выжигающее остатки мысли, болезненное эхо чужих, предсмертных откровений. Оно не было ни богом, ни демоном, не сущностью, которую можно осмыслить в категориях силы и зла. Лео понял – или ему отчаянно казалось, что он понял – это был сам Принцип. Не воля, а неизбежность. Концентрированное ничто – отсутствие всякого определенного образа, само разложение формы в первозданный, тягучий хаос. Нематерия без обители, ибо оно само – изнанка пространства, сочащаяся через фундамент здравого смысла… Сочащаяся прямо в него.

Перед его внутренним взором, если то, что осталось от зрения, еще можно было назвать взором, разверзлась бездонная, всепоглощающая пропасть – не из камня или тьмы, а из отвергнутых вероятностей, застывших в вечном крике невоплощения. Но не он смотрел в нее, это она воззрилась на него, поглощая само понятие идентичности. И взгляд этот ощущался как бесконечное падение в геометрию, которой не может существовать, как прикосновение к текстурам, сотканным из агонии распадающихся концепций и липкого, ледяного пота умирающих звезд, под аккомпанемент рокочущей энтропии.

Пустота. Тишину на миг взрезал клекот плоти и скрип ломающихся о камень ногтей.

Фамер вынул из обмякших пальцев очередной пергамент.

Завтрашняя газета «Эхо» выйдет с новым, абсолютно абсурдным, но теперь уже неотвратимым заголовком. И никто не вспомнит о журналисте Лео, который посмел искать знание там, где обитает лишь вечный, первородный ужас, преломленный через агонию человеческих душ.

Глава 2

Часть 2

…

– Ну, вот, – Каспер с мрачным видом захлопывает воображаемый фолиант, который все это время «держал» в руке. – В том-то и ирония всех этих книжек, – кивает на темное ничто за своей спиной, пожравшее сотни стеллажей с десятками тысяч историй, – мы думаем, что это мы их читаем. Но, возможно, все наоборот. Что, если они прощупывают нас, страница за страницей, в поисках пустых мест, трещин в душе, куда можно просочиться и пустить корни?

Он бросает оценивающий взгляд, будто прикидывая, удалось бы тебе продержаться дольше, окажись ты на месте бедолаги Лео. Будь то эхо от услышанной истории или нет, но твое восприятие этого города начинает пестрить куда более мрачными тонами. Словно считав твои мысли, Каспер участливо кивает.

– В этом весь Дичтаун. Он построен не из камня и стали. Он соткан из историй, которые иногда – что дедовские байки за семейным ужином – хотелось бы и не знать. Каждая улица здесь – заголовок. Каждый темный переулок – подлая сноска, которую все пропускают. А зря. Ведь там, подчас, такая лютая дичь.

Каспер облокачивается на стойку, принимая до смешного заговорщический вид.

– Люди ищут смысл. Хотят докопаться до сути. А суть Дичтауна в том, что сути-то, в общем, никакой и нет. Есть лишь история, где каждый из нас – ее потенциальная страница. Поэтому… не читай слишком внимательно. Не вглядывайся в бездну, если нет уверенности, что понравится то, что уставится на тебя в ответ. Просто… скользи по поверхности. И помни: самая главная тайна этого города не в том, что содержат в себе его истории, а в том, как умудриться не стать одной из них…

Каспер звонко шлепает рукой по стойке с эффектом дешевого трюка из фильма ужасов. Ты вздрагиваешь. Ощущается легкая дезориентация, то ли от резкого звука, то ли от всей этой неоправданно мрачной тирады.

– А может, – он игриво подмигивает и весь этот пафос слетает, как дешевый парик. – Все это лишь сложносочиненная метафора, с целью подстегнуть твое критическое мышление и напомнить, что не стоит подпускать истории близко к сердцу. В конце концов… там еще должно остаться место для меня.

Очередное игривое подмигивание. Твой незамедлительный ответ, в виде подернутой брови и поджатых губ, недвусмысленно говорит ему отвалить. Каспер понимающе вскидывает ладони в примирительном жесте.

– Собственно, – вздыхает он, хватая лампу. – Мое дело предупредить. Нечего шляться по городу ночью в гордом одиночестве, особенно если у тебя внешность «жертвы номер один» из дешевого ужастика. И это, если что, комплимент. Обаяшек всегда хотят завалить первыми, не понаслышке тебе говорю.

Он подходит к стеллажам и начинает рыться в книгах с напускной отрешенностью. Ты молчишь. Он молчит. Вы молчите. Случается драматическая пауза.

– Но, – продолжает он, как бы совсем невзначай. – Ты ведь тут лишь проездом. Легкий вывод. Ты без группы. Ночное прибытие. Вместо поездки в забронированный на ночь отель, ты тащишься в библиотеку за брошюрами или острыми ощущениями. Ну и главное… У тебя из кармана куртки торчит билет. Глаз у меня не орлиный, но заметить три строки вместо стандартного «отбыл-прибыл» мне под силу. Карман, кстати говоря, лучше застегнуть.

Ты с непроницаемым лицом застегиваешь карман.

– Если вдруг у тебя не было планов на вечер, я могу стать твоим персональным Вергилием, – пожимает плечами Каспер. – Проведу по всем кругам этого нарративного безумия, покажу, где подают лучший кофе со вкусом безысходности и где можно раздобыть бронежилет с защитой от экзистенциального ужаса. А к утру, ведь отбытие у тебя вероятнее всего на рассвете, благополучно верну обратно.

Ты молчишь. Он молчит. Вы молчите. Драматическая пауза накаляется.

– Если это немое согласие, не стой просто так. Мне нужно найти одну книгу, она поможет раскрыть дело неописуемой важности. Но ее, как назло, нигде нет. Весь отдел на «К» перерыл. Вот, например… «Камасутра для карпов». Интересно, но нет. «Курсы кройки и шитья для начинающих некромантов». Мимо. «Корпоративная этика культистов». К этому можно будет вернуться. «Капитализм: иллюстрированное пособие по саморазрушению». Ну, такое. «Квантовая диетология: как сбросить вес в трех параллельных реальностях одновременно». «К’хьяр Кхарур К’хазор. История вечной тьмы». Не знаю. Издевательство просто. Проверь отдел на «П».

Он устало проводит рукой по спутанным волосам. Видимо, поддавшись странному обаянию этого неопрятного детектива, ты принимаешь решение помочь. Ну, а почему бы и нет? Как он и сказал: планов-то, вроде, действительно не было. Все еще не отойдя от мрачного знакомства и не менее мрачной истории, ты рыщешь глазами в поисках всего, что может излучать свет – где-то же он взял эту древнюю лампу, не из пальто же вытащил. Взгляд замечает за стойкой старый подсвечник с оплывшим восковым колышком. Ты зажигаешь его. Теплый огонек выхватывает из тьмы извилистые лабиринты стеллажей. Ну, и в котором из рядов будет «П»?

Ты ставишь свечу на пол, чтобы освободить руки и сдвинуть стопку пыльных томов. И в этот самый момент, когда ты на секунду отворачиваешься, свеча, будто обретя собственную волю, срывается с места. Она взмывает под потолок, описывая в воздухе огненную дугу, и пулей вылетает в распахнутое под самой крышей окно, растворяясь в чернильной ночи.

Со сконфуженным лицом ты выглядываешь из-за стеллажа и смотришь во тьму, откуда на тебя уже устремлена пара горящих глаз и хитрая ухмылка, готовая рассказать очередную безумную историю.

СВЕТ

Грэй Мотыльтек уже и не мог вспомнить время, когда он не был мотыльком-пожарным. Его усики впервые дрогнули от запаха дыма еще до того, как он полностью выбрался из кокона. Ему казалось, глядя на прошлое через призму затертой памяти, что его крылья, еще мягкие и непрочные, уже тогда несли на себе крошечные запасы Пыльцы Гашения – серой, тяжелой субстанции. Она была их незыблемым долгом. Их неподъемной, но обязательной ношей.

Задача мотылька-пожарного ясна как купающийся в ультрафиолете субботний полдень – коего, по правде говоря, никому из мотыльков не доводилось лицезреть ввиду ночного образа жизни. Нужно было находить очаги огня. Не грандиозные, пожирающие целые кварталы, ненасытные пожарища. Нет. Те, что ускользают от внимания больших и пафосных служб, но, тем не менее, несут в себе колоссальную скрытую угрозу. Забытый окурок на тротуаре. Тлеющая спичка в пепельнице на подоконнике. Или горящая рукопись неудавшегося писателя в урне. Все это нужно было тушить Пыльцой Гашения.

Казалось бы, ничего сложного. Но каждый огонек, даже самый маленький, был для Грэя словно маяк. Непреодолимое, манящее сияние, к которому инстинкт звал всем своим крошечным естеством. Но голос долга всегда звучал громче. Ревел громогласным командирским басом. Велел лететь и покрыть пламя удушающей пылью. Погасить его. Уничтожить. Каждая крупица Пыльцы Гашения делала крылья Мотыльтека тусклее, полет – тяжелее, а душу – несчастнее. Она, серая и мертвящая, не только гасила огонь; казалось, она въедалась в саму суть мотыльков, приглушая краски мира, делая «организованную серость», предписанную уставом, единственно возможной и безопасной реальностью.

Их станция находилась в щели высокой стены. Здесь всегда пахло кирпичной пылью и удушливым дымом погасших огней. Их бригада состояла всего из трех мотыльков: самого Грэя, молодого и идеалистичного Светлячка – еще верившего, что каждый потушенный окурок спасает мир от нещадного пламени – и старого, почти бесцветного деда Огнегаса. Последний всегда говорил – если вообще говорил – только цитатами из Устава. «Священной» книги правил, поколениями хранимой в памяти сотен тысяч пожарных.

Грэй тоже хорошо знал устав. Перед каждым вылетом он прокручивал в мыслях ключевые тезисы, напоминая себе о высшем замысле отлаженной системы, покорным винтиком которой он был. «Визуальный шум», «несанкционированный свет», «противоправная дезориентация в организованной серости», «источник ложных идеалов».

«Еще один,» – проскрипел Огнегас, когда его усики дрогнули в направлении темноты. – «Сигнал… слабый. Объект возгорания… идентифицирован. Пункт один… параграф А… вылет».

Они вылетели. Ночь была холодной. Запах дыма вел их по сочащимся тьмой переулкам извечно бодрствующего Дичтауна. На одном из поворотов Грэй ощутил сладковатый малознакомый аромат. Пахло медовым воском и тлеющей древесиной.

Где-то в глубине старого заброшенного подвала, они нашли его. Огонек. Не привычный окурок или бумажку. Это была крошечная, одинокая свеча, спрятанная в нише стены. Рядом стоял мотылек. Старый, с почти прозрачными крыльями, выцветшими и истрепавшимися не то от возраста, не то от противоправных контактов со светом.

Завидев бригаду гасителей, старик не сбежал. Черные бусинки его глаз лишь блеснули на миг всеобъемлющей глубокой печалью, после чего вновь обратились к свечке.

– Пункт два… подпункт А. Гражданин, осуществляющий… несанкционированную инсоляцию… подлежит… задержанию, – проскрипел Огнегас, выдвигаясь вперед. – Объект возгорания… нейтрализации.

– Постойте, – тихо, но твердо отозвался старик, не отводя взгляд от свечи. – Этот свет… Он не причиняет вреда. Он хранит смысл. Взгляните. Пламя для каждого открывается по-своему. Только взгляните. Оно явит вам суть мироздания. Явит вам тайны и…

– Смысл… – Огнегас едва заметно качнулся. – Устав… не оперирует… эфемерными понятиями. Пункт четыре… параграф Бэ. Все… не подлежащее классификации… несет угрозу и подлежит… устранению. Рекомендую… не сопротивляться.

– Отойдите, гражданин! – воскликнул Светлячок, вскинув на изготовку крылышки и медленно приближаясь к старику. – Не осложняйте ситуацию!

Грэй колебался. Он никогда еще не встречал мотылька, который бы защищал огонь. Его устав четко твердил, что пламя – зло, которое нужно погасить. Но этот старик… не выглядел безумцем, поклоняющимся «злу». Грэй смотрел на него, на свечу. Огонек не был случайным. Его создали. Его берегли. Зачем? Что в нем такого важного, чтобы идти ради этого против системы, жертвуя собственной свободой?

– Последнее предупреждение… гражданин, – произнес Огнегас, подрагивая бесцветными крыльями, готовыми к действию. – В противном случае… будут приняты необходимые меры.

Старик-мотылек вздохнул. В последний раз посмотрел на пламя, потом на приближающихся пожарных. В его глазах не было страха. Одна лишь эта древняя печаль, с едва уловимой примесью скорби и сочувствия.

– Вы можете погасить эту свечу, – произнес он. – Но вам никогда не погасить идею Света.

И прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, старик тряхнул крыльями – несмотря на ветхость, их взмах был столь легким, столь совершенным без отягощавшей Пыльцы Гашения – и влетел прямо в пламя свечи.

Не было крика ужаса. Только мгновенная вспышка, куда ярче чистого пламени. Слияние света и того, кто его берег, даже ценой собственной жизни. Пепел поглощенного огнем крошечного тельца взметнулся вверх, на долю секунды образовав облачко, прежде чем без следа раствориться в сыром подвальном воздухе.

Свеча продолжала гореть. Непокорно. Казалось, даже ярче, чем до этого, точно ее подпитывала принесенная жертва. Грэй замер. Не только он. Светлячок издал тонкий, пронзительный писк ужаса и потрясения. Едва ли он когда-то видел нечто подобное.

Огнегас опустил голову. Его усики подрагивали от усталости. «Согласно уставу… пункт восемь… подпункт А. Самосожжение при исполнении или… при задержании… расценивается, как грубое нарушение… и ведет к лишению… всех посмертных привилегий…» – проскрипел он, и его голос, казалось, леденил само окружение. – «Объект возгорания… подлежит нейтрализации… с особой тщательностью».

Грэй не мог выйти из ступора. Почему они выбирают небытие в огне вместо безопасного существования в темноте? Сильный и властный голос долга отчего-то теперь молчал, будто бы захлебнувшись жаром принесенной жертвы. Этот жар плавил не только воск – он плавил непреложные истины устава, выжигая из души Грэя вызубренные параграфы. В «священной» книге правил не было страниц для подобного смысла. Не было пунктов про экзистенциальную боль и подпунктов моральных дилемм, перед которыми он, крошечный мотылек, столь внезапно предстал этой ночью.

Он смотрел на свечу. На этот упрямый огонек, над которым еще витал фантомный образ старика. Грэй чувствовал серую Пыльцу Гашения на неподъемных крыльях. Слышал устав, звенящий неумолимым, бездушным голосом Огнегаса. И чувствовал свет. Пляшущие языки пламени не просто манили инстинктом. Они взывали к нему. Крошечные вспышки лучины пестрили незримыми для других образами. Связью. Связью с тем, кто истлел в этом жаре. С идеей света. Со смыслом.

Огнегас уже семенил вперед, готовый применить пыльцу. Светлячок, тщетно силящийся скрыть дрожь, двинулся следом, ведомый долгом и потаенным желанием поскорее закончить и растворить в памяти события этого вечера. Но Грэй принял свое решение. Мучительное, но истинное. Это был не выбор между жизнью и смертью. Это был выбор между существованием в вечной тьме и краткой жизнью в объятиях света.

Он не бросился в пламя, как это сделал старик. Вместо этого, опаленный внезапной решимостью, Грэй полетел вперед. Подставка была слишком тяжела, чтобы унести ее, поэтому он сосредоточился на самой свече. Его крошечные лапки, с удивительной силой, впились в ее восковое основание и сумели оторвать от застывших наплывов, к которым она крепилась. Он хотел взять этот огонек с собой. Унести его. Спасти от устава и серости. От забвения.

Пламя свечи оказалось прямо над его головой – ослепительно яркое и невыносимо горячее. Но Грэй держался. Он затряс крылышками, с невероятным, абсурдным усилием поднимая свой груз все выше и выше.

«Объект… перемещается,» – скрипел Огнегас, застыв на полпути и вздернув голову вверх. – «Несанкционированно. Задействован сотрудник… нарушение десятка правил».

– Грэй! – пищал Светлячок. – Что ты задумал?! Это… слишком опасно!

Но Мотыльтек не ответил. Он просто летел вверх. Прочь из темного подвала, прямиком к пыльному квадрату ночного неба, видневшемуся в проеме люка. Он хотел только одного. Унести этот свет. Туда, где устав не имеет власти. Туда, где свет он просто… быть.

Грэй все поднимался. Выше. Еще выше! Но каждый взмах крыльев давался с невероятным трудом. Вес свечи тянул вниз, а ее пламя жгло. Неумолимо жгло.

Сперва задымились края его крыльев. Затем они начали обугливаться, осыпаясь вниз черным пеплом. Пыльца Гашения сгорела первой. Легко. Будто бы и сама была рада избавиться от навязанной ей роли. Но горели и истинные крылья. Грэй чувствовал жгучую боль, слабость, окутывающую его с макушки до кончиков дрожащих лапок, но продолжал подниматься, неся свое маленькое, драгоценное пламя. Он уже видел звезды в проеме – далекие, холодные огни, до которых никогда не долететь. Но тот, что он нес, был реален. И принадлежал ему.

Грэй почти выбрался. Оставалось всего несколько сантиметров до края люка, до глотка прохладного ночного воздуха, до свободы от подвала и тягот устава. Но… свет оказался слишком тяжел. И слишком горяч.

Вспышка. Короткая, яркая, финальная. Едва слышный писк и… все.

Над люком в клубящейся тьме на долю секунды моргнул крошечный метеор. Затем он погас, обратившись сыпучим пеплом и каплями медового воска.

Свеча, лишенная опоры, глухо шлепнулась в недрах сырого помещения. Пламя дрогнуло, чихнуло, но, к удивлению, не погасло. Одинокое, в окружении ледяной темноты, оно продолжало гореть, пульсируя теплым светом.

Огнегас и Светлячок воздели темные бусинки глаз к небу. Ничего. Одни лишь бездушные «звезды». Потом посмотрели вниз. На свечу.

«Согласно уставу… пункт восемь… подпункт А. Самосожжение при исполнении или… при задержании… расценивается, как грубое нарушение… и ведет к лишению… всех посмертных привилегий…» – в точности повторяет Огнегас, но с каким-то новым оттенком усталости. – «Объект возгорания… подлежит нейтрализации… с особой тщательностью».

Светлячок смотрел на свечу, на ее крошечное пламя, которое стоило двух жизней. Вздохнув, он поднялся к люку. Не мог заставить себя смотреть, как Огнегас, следуя уставу, наконец погасит этот маленький огонек, который Грэй так самоотверженно пытался спасти. Но… почему? Почему он выбирал небытие в огне вместо безопасного существования в темноте? «Существования…» – повторил про себя Светлячок. – «Может, в том-то все и дело?» Он больше не чувствовал рвения гасить. Он ощущал лишь холод ночи и тяжесть собственной, еще не бесцветной, но внезапно ставшей столь бессмысленной, пыльцы.

Глава 3

…

– И тут встает рациональный вопрос: что предпочтительнее? Быть пылающей свечкой, что сгорит дотла, но покажет дорогу, или быть тенью, что живет вечно, но лишь в отведенные ей часы, и никогда не оставляет следа? Возможно, истинная трагедия не в том, чтобы умереть за свет, а в том, чтобы выжить во тьме, так и не узнав, каково это – гореть.

Пустое окно под потолком безмолвно смотрит на тебя из темноты. Восковой колышек, что еще мгновение назад был у тебя в руках, исчез в ночном небе… А Мотыльтека все-таки жалко.

– Может, мотыльки и не слишком для подобного дела подходят, но в Дичтауне против спесишизма. Всем плевать сколько у тебя лап и есть ли жабры. Здесь не делят на людей и не людей. Коты, вот, шахты копают. Да чего далеко ходить, у меня в помощниках Рыба. Как-нибудь вас познакомлю.

Он задумчиво чешет затылок, возвращая сознание в продуктивное русло.

– Так, на чем мы там… Ах, да! Книга! – Каспер хлопает в ладоши. – Собственно, у меня ничего. Как у тебя?.. «Пособие по сборке шкафа в условиях гравитационной аномалии»? «Почему микроволновки захватят мир»? «Психоанализ для призраков»? «Пармезан и другие не слишком удачные имена для девочек»? Ты в курсе, что ты не помогаешь?

Не припомнив четко обозначенной задачи, ты поднимаешь на спутника многозначительный, но, преимущественно, осуждающий взгляд.

– А, – виновато кивает Каспер. – Точно, я же тебе не сказал… Сегодня праздник осеннего равноденствия. Поздравляю. На закате надо было загадывать желание. Уже, конечно, поздно, но на твоем месте в следующий раз я бы пожелал избирательность в выборе книг.

Ты даже не успеваешь возмутиться, как он уже ныряет в извилистый лабиринт стеллажей, уходящих во тьму. Все еще не чувствуя себя достаточно расслабленно, особенно после истории со свечой, ты нерешительно следуешь за ним, освещая путь фонариком телефона.

– То есть… у тебя все это время был телефон? А со свечкой это причуда какая-то? Ты, типа, из культистов, любителей исторических реконструкций или семьи старьевщиков? Если то было для антуража, можно было попросить. У меня в пальто завалялась еще пара керосиновых ламп.

– А ну, стоять! Руки так, чтобы я их видел!

Резкий, скрипучий голос и яркий луч фонаря, ударивший по глазам, заставляют вас обоих замереть. Из-за угла медленно выходит грузный мужик в засаленной униформе. Его лицо выражает смесь праведного гнева и смертельной усталости.

Ты инстинктивно поднимаешь руки и бросаешь на Каспера взгляд, полный ужаса и немого вопроса. Он, в свою очередь, смотрит на тебя с искренним недоумением.

– Что? Я ведь сразу сказал, что я вор.

И прежде чем сторож успевает издать еще один возмущенный вопль, Каспер сгребает тебя за рукав и с криком «Бежим!» срывается с места.

Вы несетесь по коридорам библиотеки, опрокидывая по пути шаткие стопки книг, что с гулким грохотом рассыпаются по полу. Каспер, хохоча, использует старую лестницу на колесиках, как самокат, отталкиваясь от стеллажей и ловко лавируя между ними. Сторож, тяжело дыша и изрыгая проклятья, ковыляет следом. Его фонарь выхватывает из темноты лишь облака взметнувшейся вековой пыли.

Сделав круг, вы вылетаете из тяжелой парадной двери на улицу, прямиком в объятия ночного Дичтауна. Гул мегаполиса оглушает после библиотечной тишины. Вы несетесь по влажному асфальту Проспекта Меланхолии, перепрыгивая через лужи, в которых дрожат отражения неоновых вывесок. Позади еще слышны отчаянные крики сторожа и пронзительный стон его свистка.

Вы сворачиваете в узкий, сочащийся тьмой переулок, лавируя между мусорными баками. Твои легкие горят, сердце колотится где-то в горле. Каспер же, кажется, только вошел во вкус. Перемахнув через невысокий забор, он на секунду останавливается, чтобы помочь тебе, и, тяжело дыша, с безумной ухмылкой смотрит на тебя.

– Слушай, – протягивает он, не сбавляя темпа и увлекая тебя дальше в лабиринт улочек. – Мы, вроде, пока ничем не заняты. Как насчет небольшой истории?

БЕГИ

Дверь за его спиной не просто захлопнулась – она рявкнула, как капкан, отсекая путь назад. Не успел он опомниться, как ноги, обретя собственную волю, уже несли его вниз по лестнице, бросая тряпичное тело от шатких перил к облупившимся стенам и обратно, перемахивая через ступени с отчаянной легкостью. Легкие вспыхнули огнем еще на первом пролете, но это была мелочь. Фоновый шум. Главное – оторваться. Успеть. Куда? Беги! От чего? Беги! Вопросы, как битое стекло, царапали мозг. Но вместо ответов – лишь глухой, первобытный инстинкт: БЕГИ!

Выбросившись на тротуар, едва не сбив пару зевак, он на мгновение ослеп от безжалостного лезвия утреннего солнца. Мегаполис взревел ему в лицо оглушающим утробным рокотом. Симфония клаксонов. Беги! Скрежет тормозов. Беги! Далекий, надрывный вой сирены. БЕГИ! Он рванул, взрезая бурлящий поток прохожих. Люди шарахались, роняя маски деловитой отрешенности, но тут же возвращались в строй, слишком озабоченные собственным я. Скользящие по нему взгляды рассеивали внимание. Шум притуплял инстинкты.

Они знают. Они не могут знать!

Но что? Что, черт возьми?! Он лихорадочно копался в памяти, как в мусорном баке, пытаясь отыскать первопричину. Проступок. Ошибку. Несданный проект? Беги! Неосторожное слово в онлайн-чате? Беги! Просроченный платеж? БЕГИ!

Она рывком поворачивает за угол.

Нет. Все это пыль, ничтожная перед лицом титанического, всепоглощающего ужаса, который гнал ее, выжимая последние капли воли. Асфальт – бесконечная серая река, уносящая все дальше. Небоскребы, как гигантские надгробия, впивались в небо. Их стеклянные фасады отражали тысячи искаженных мечущихся фигур. Таких же как она? Беги! А может, кажущихся такими? Беги! Или лишь ее одну, отмеченную невидимым клеймом? БЕГИ!

Очередной резкий поворот. Витрины магазинов – кривые зеркала, истончали и раздували её задыхающееся изображение. Рекламные афиши, точно стая гогочущих гиен, вопят вслед: «Не останавливайся или умрешь!» «Успей или обратишься в прах!» «Твое время на исходе!» Насмехаются. Подгоняют.

Ты чувствовала их приближение. Не видела – о, нет, они слишком умны для этого. Но и их присутствие ощущалось каждой клеткой кожи. Оно сквозило в торможении авто на перекрестке, продолжительном взгляде полицейского, в том, как голуби внезапно сорвались с карниза. Шаги? Беги! Или просто эхо твоего собственного сердца, бьющего похоронный марш? Беги! Маскировка. БЕГИ!

Мы ныряли в узкие щели переулков. В вонючие пасти подворотен, надеясь затеряться в каменных кишках города. Но сам город и был ловушкой. Тени зданий удлинялись, тянулись к нему, как костлявые руки. Шум не рассеивался. Сгущался. Превращался в зловещий рокот, в котором ей слышалось её имя. Она споткнулась о выбоину, едва не растянувшись на грязном тротуаре. Волна животного ужаса захлестнула ее. Упасть – это конец! Замедлиться – неотвратимое поражение!

Твое восприятие начало искажаться. Звуки становились то неестественно громкими, то пропадали вовсе. Периферийное зрение сузилось. Превратило мир в несущийся на тебя туннель. Мысли. Короткие. Рваные. Как удары. Остервенелого пульса. «Быстрее… не оглядываться… они близко… не успею… Бежать!»

Ты уже не помнил, сколько времени бежал. Минуты растягивались в часы. Часы – в душную бесконечность. Мышцы горели адским огнем. Превращались в тугие, ноющие канаты. Дыхание – рваный, болезненный хрип. Ты выскочил на гудящий проспект. Едва увернулся от несущегося такси.

Впереди, сквозь марево выхлопных газов, маячил мост. Его пролеты казались ребрами истлевшего монстра. Люди-муравьи, снующие по своим делам, не замечая его агонии, нашего нескончаемого спринта, ее потуг, моего отчаяния. Он бежал мимо них. Сквозь них. Чувствуя себя призраком, видимым лишь тем, кто столь же тщетно пытался скрыться.

Солнце ползло все выше. Раскаляло вспенившийся асфальт, превращая город в духовку. День набирал обороты. Беги! Ему нужно движение. Беги! Он жаждет неустанной гонки. БЕГИ!

Он бежал.

Ноги двигались автоматически. Тело стало чужим. Запрограммированной машиной. Функцией.

Она все еще бежала.

Глаза бессмысленно устремлялись вперед.

Куда?

Зачем?

Это не важно. Важен лишь бег.

Безжалостный. Бесконечный.

Его бег.

Ее бег.

Твой бег.

Наш бег.

Глава 4

…

– Легкая вечерняя пробежка, – выдыхает Каспер, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. – Что может быть прекраснее!

Жадно хватая ртом воздух, ты едва стоишь на ногах, сил хватает лишь на измученный взгляд. Спина саднит от прыгавшего на ней тяжелого рюкзака. Натертые о лямки плечи горят, как после многочасового загара. Каспер достает из кармана пальто полуторалитровую бутылку воды и протягивает тебе.

– Знаешь, я бы помог тебе с ношей, но дело в том, что… я не хочу. Не люблю эти рюкзаки, – он достает из кармана пальто две компактные стальные конструкции, обернутые тканью, и раскладывает их в пару стульев, жестом приглашая тебя присесть. – Зато, посмотри, мы с тобой как визуализация морали этой истории. Все общество куда-то несется. Бежит, сломя голову. И самое забавное, что никого, кажется, не смущает, что финишная черта этого грандиозного забега – черная лента могильного венка. Мы все равно рвемся к ней, обгоняя друг друга, в надежде получить медальку за самое быстрое выгорание. Может, иногда стоит просто… остановиться? Перевести дух и насладиться моментом?

Философия – это, конечно, здорово, но легкие она не восстанавливает. Погоня осталась позади, растворившись в гуле мегаполиса, но твое тело еще не верит в спасение. Сердце продолжает выбивать паническую барабанную дробь где-то в районе горла, а в груди, кажется, поселился маленький литейный цех. Вы сидите у массивной кованой ограды, за которой спит непробудным сном уличного бездомного парк аттракционов.

Горбатые скелеты рельсовых горок вонзаются в чернильное небо. Колесо обозрения, похожее на глаз циклопического механизма, безмолвно взирает на город. Карусельные лошадки с облупившейся краской и застывшими улыбками навеки замерли в своей бесконечной гонке. Густой воздух здесь пахнет влажным металлом, застарелым попкорном и забытой радостью. Был ли тому причиной поздний час или же нечто иное, но ощущалось это место скорее как кладбище веселья или посвященный ему трухлявый музей.

– Есть у меня пара мыслей о том, где нам достать эту книгу, – буднично констатирует Каспер, теребя подол потертого пальто. – Стоит наведаться к Карлу. Вот где мы точно сможем найти ответы на любые вопросы.

Он замечает твой взгляд, устремленный на парк.

– О, нравится? – Каспер широко улыбается. – Я бы с радостью пригласил тебя покататься на «Орбите Ужаса» или «Центрифуге Экзистенциального Кризиса», но днем я, как правило, отсыпаюсь. К тому же, судя по твоему лицу, уровень экзистенциального кризиса у тебя сейчас и так на пределе.

Ты переводишь на него усталый взгляд, который красноречивее любых слов. Он примирительно поднимает ладони.

– Если серьезно, очень полезно порой, ну, знаешь… выйти за рамки. Люди – невероятно адаптивные существа. Это повышает нашу выживаемость в экстремальных условиях, смягчает гнетущий тело и душу дискомфорт. Но минус в том, что подчас мы свыкаемся не только с наваливающимися на плечи трудностями, но и с тем, что некогда приносило удовольствие и окрыляло нас радостью. Был у меня один клиент, который любил посмотреть на мир под необычным углом. И вот тут главное помнить, что порой этот самый «необычный угол» нужен не столько для того, чтобы интереснее воспринимать мир, сколько для того, чтобы, вернув взгляд к привычному, различить то, что давно замылилось…

МОМЕНТ

На третье свидание я решил блеснуть эрудицией. Момент, вроде, самый что ни на есть подходящий. Если первое – прощупывание почвы, второе – фиксирование положительных паттернов, то третье… третье свидание – это краш-тест креатива.

Любой может повести девушку в кино или ресторан. Чуть более сведущие в делах любовных могут додуматься до посиделок на крыше Цитадели, высочайшего здания в Дичтауне, или прогулок в подземных шахтерских лабиринтах, пощипывая нервы мистическим сумраком, а слизистую – дурманом древности и кошачьих испражнений. Но я… Я – натура творческая, ценящая концептуальное искусство. Именно поэтому, с видом закоренелого знатока, я предложил Хлое отправиться в «Диссонанс-Ленд». Парк аттракционов для искушенной интеллигенции. На их сайте значилось: «Веселье – заскорузлый социальный конструкт». Как по мне, это было очень смелое заявление.

Хлоя, девушка с явно более стабильной привязкой к реальности, чем у меня, задумалась с многозначительным отрешенным взглядом, будто созерцала сложный арт-объект, но согласилась. Очевидно, из антропологического интереса и глубинной тяги к прекрасному. Ну… по крайней мере, мне так казалось.

Уже на входе, выполненном в стиле дружелюбного брутализма, нас встретил талисман парка, Созерцающий Карл – гигантский бетонный смайлик с одной ржавой слезой, стекающей по щеке. Редкие сотрудники, облаченные в серые комбинезоны с вопросительными знаками на спинах, были не слишком приветливы. Они лишь апатично провожали посетителей, еще более редких, отрешенными взглядами, подернутыми тенью сочувствия.

Первым аттракционом был «Тоннель Неловкого Молчания». Мы сели в лодочку в форме разбитого сердца, которая лениво заплывала в абсолютную темноту. Я приготовился, ожидая скримеров или лишающих смысла жизни философских цитат, но… ничего. Просто пять минут кромешной тьмы и звука капающей воды.

– Так… дни проходят все так же, работаешь? – спросил я в пустоту.

– Да, – отозвалась Хлоя. – А ты?

– Ага.

Оставшиеся четыре минуты мы плыли в тишине, которая была громче любой музыки. Туннель, вроде бы, был пустым, но я явственно ощутил, как наш зарождающийся роман натолкнулся в нем на что-то, оставившее пробоину. Ну, да… абстракционизм – штука такая. К нему нужно слегка привыкнуть. Дальше должно быть лучше.

Выйдя на свет, я потащил ее на «Карусель Убывающей Предельной Полезности». Она выглядела как обычная детская карусель, знаете, с этими вздымающимися стальными зверушками на шестах, но с небольшим подвохом. Первый круг был быстрым и веселым, играла бодрая музыка. На втором круге скорость чуть упала и музыка стала меланхоличнее. К пятому кругу мы едва ползли под скрипучий похоронный марш, а лошадки, казалось, смотрели на нас с укоризной.

Мы сошли, вернее, сползли с карусели. Ноги слегка дрожали, а в ушах еще звучал стон скребущей душу мелодии, под которым наши стальные лошадки, казалось, сами были готовы испустить дух и ржавые слезы. Я обернулся к Хлое, стараясь отдышаться и одновременно не потерять нить своей блестящей интерпретации.

– Чувствуешь, это – про гедонистическую адаптацию! – с энтузиазмом объяснял я, пока мы пересекали площадь в преддверии очередного концептуального чуда. – Любое удовольствие со временем притупляется! Гениально же!

– Меня сейчас вырвет, – честно ответила Хлоя.

Дальше были «Горки Бытовых Тревог». Вагонетка медленно ползла вверх, а потом невообразимо резко – так, что замирало сердце, –останавливалась… и нехотя скатывалась вниз. На каждом таком спуске из динамиков раздавался голос:

«ВАША ПРОБНАЯ ПОДПИСКА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ!»

«ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО ЗАПЕРЛИ ВХОДНУЮ ДВЕРЬ?»

«А ТОЧНО ЛИ ВАШ САРКАЗМ В РАБОЧЕМ ЧАТЕ БЫЛ ПРАВИЛЬНО ПОНЯТ?»

«ВАШИ РОДИТЕЛИ ДОБАВИЛИ ВАС В НОВУЮ ГРУППУ В МЕССЕНДЖЕРЕ!»

Я пытался иронично смеяться. Хлоя просто крепче сжимала поручень.

В «Тире Упущенных Возможностей» нужно было стрелять из светового ружья по спроецированным движущимся мишеням. Мои были в форме неоконченного диплома, абонемента в спортзал (по которому я сходил лишь два раза), купленных по скидке акций, по итогу втрое упавшим в цене, и силуэта человека, которому я придумал колкий и остроумный ответ, но лишь спустя три часа после спора. При каждом попадании раздавался унылейший, порицающий саму суть бытия звук тромбона. К моему удивлению, Хлоя, пыша какой-то неистовой яростью, выбила десять из десяти. На мой изумленный вопросительный взгляд, она пожала плечами и ответила, что это помогло ей закрыть гештальт.

Сразу после тира я заметил «Башню Синдрома Самозванца». Это была классическая башня свободного падения, которая очень медленно поднимала кресла на самый верх.

– О, вот это обязательно стоит попробовать! – воскликнул я.

Мы сели. Подъем был мучительно долгим. Вместо музыки, в динамиках у самого уха звучал спокойный, вкрадчивый шепот: «Все вокруг умнее тебя. Они скоро поймут, что ты здесь по ошибке. Твои достижения – лишь цепь удачных совпадений. Ты обычный притворщик!» Когда мы достигли вершины, я весь напрягся в ожидании падения. Но его не было. Башня просто так же медленно и неловко начала спускаться вниз, подрагивая на полпути.

– Понимаешь? – возбужденно прошептал я Хлое. – Вся суть не в падении, а в страхе перед ним! Я уже не говорю о том, что само падение – метафора на эпилог нашего жизненного пути. Это – катарсис через дискомфорт!

Хлоя молча смотрела вперед. Кажется, ее дискомфорт прекрасно обходился и без катарсиса.

Решив немного передохнуть, мы заглянули в кафе «Нигилизм и Кофе». Я взял «Экзистенциальную пустоту» (насыщенно безвкусную черную сахарную вату) и довольно пресный эспрессо с красивым названием «Le Grand Rien». Хлоя благоразумно заказала воду. На входе мы остановились у вендингового игрового автомата. Внутри за стеклом лежали плюшевые игрушки с бирками «Стабильный доход», «Здоровый сон», «Внутренняя гармония». Стоящий рядом сотрудник с невозмутимым лицом заверил меня, что приз действительно такой, как обещают надписи. Правда, после спущенных двухсот хиней, я понял, что убедиться в этом мне не суждено. Клешня была демонстративно слабой и не могла даже приподнять бирку.

– Ладно, – заключил я. – Хватит этой тщетности бытия. Давай посмотрим на что-то… эмпатичное.

Я указал на милый загончик с надписью «Контактный Зоопарк Эмоциональной Поддержки». Вместо живых овечек, там бродили роботы в виде милых животных. Робо-лось излучал успокаивающие вибрации и пах влажным лесом после дождя. Робо-альпака предлагала «выслушать ваши проблемы всего за два хинея в минуту». Мы купили в автомате горсть «органических лайков» и покормили ими робо-кролика. Он на секунду загорелся и издал механический писк одобрения.

– Блестяще! – не унимался я. – Это же критика всей индустрии, построенной на здоровом образе жизни. Мы ищем не настоящую связь, а удобный симулякр, который предоставит нам нужное эмоциональное обслуживание по четкому прайсу!

Хлоя не сводила глаз с робо-альпаки. Вполне вероятно, что после сегодняшнего дня ей было о чем высказаться.

Апогеем стало «Колесо Отрешения». Снаружи – обычное колесо обозрения, но кабинки были наглухо закрыты. Внутри механический голос начал наш персональный аудит:

«Максимильяниус Лангустин Марк Антоний Де Сад, двадцать восемь лет. В колледже вы мечтали писать сценарии. В настоящее время вы пишете откровенно слабые тексты для сомнительных сайтов и двух онлайн журналов с совокупным числом читателей не превышающим двадцати. Ваши последние поисковые запросы: «симптомы профессионального выгорания», «почему плеер подсовывает мне грустную музыку», и «можно ли считать просмотр восьмичасовых интервью знаменитостей продуктивностью или аналитикой».

Я поежился. Голос переключился на Хлою.

«Хлоя Мерингтон, двадцать семь лет. Вы хотели путешествовать по миру, но ваше самое дальнее путешествие за последние два года – гипермаркет на окраине города, где вы очутились только потому, что уснули в автобусе. Вы то и дело сохраняете рецепты, но никогда не готовили ничего грандиознее пересоленного омлета с зеленью. Вы думаете, что никто не замечает, когда вы на онлайн-совещаниях смотрите сериалы. Возможно, вы уже пять лет не получаете повышение именно из-за этого, а не потому, что, как вы считаете, ваше начальство – неотесанные кретины».

Кабинка с противным скрежетом застыла на самом верху. Из-за тонированных стекол ничего не было видно и мы просто неловко пялились в пустоту.

– Макс, – тихо сказала Хлоя. – Извини, но это не парк. Это – сеанс публичной порки, за который мы еще и заплатили.

– Но… Это же мета-ирония, – машинально оправдывался я, уже не вкладывая в слова ни грамма собственной веры.

– Ирония – это когда смешно, – отрезала она. – А мне сейчас хочется сжечь всю технику, оборвать все контакты и сбежать из города…

Свидание было уничтожено. Я чувствовал себя концептуальным идиотом. Мы шли к выходу мимо Созерцающего Карла и его обреченный вид заиграл совсем новыми красками. План блеснуть оригинальностью обернулся полным провалом. Мы шли в гнетущем, почти звенящем молчании. Я хотел что-то сказать, может, извиниться или просто попросить шанс на то, чтобы все исправить, но после всего пережитого мысли сбивались в сумбурную кашу из образов и непереваренных смыслов.

И тут, у самых ворот, мы увидели его. Маленький, неприметный аттракцион: обычные парные качели на двоих. Над ними висела скромная, деревянная табличка: «Момент».

– Давай? – неожиданно предложила Хлоя. – Хуже уже не будет.

Мы сели. Оттолкнулись. И полетели вверх. Никаких динамиков. Никаких экранов. Никакого голоса, выворачивающего наизнанку душу. Мы просто летели вверх, и на мгновение, мир замирал. А потом летели вниз, и внутри все обрывалось от самого настоящего, детского восторга.

Хлоя рассмеялась. Громко и заразительно. И я тоже рассмеялся. Мы смеялись над этим ужасным парком, над Колесом Отрешения, над нашими жалкими упущенными возможностями. Мы смеялись над моей дурацкой попыткой быть сложнее, чем я есть на самом деле. И в этом простом движении, в этом общем смехе было больше жизни и связи, чем во всей этой вымученной экзистенциальной мишуре. Мы перестали быть типичной парочкой на неловком свидании. Мы были просто Максом и Хлоей на старых, хрипло стонущих качелях.

Даже когда мы с них слезли, улыбки не покидали наших лиц. Хлоя взяла меня за руку. Ее ладонь была такой теплой и мягкой. Прежде чем выйти за ворота, я обернулся. И только тогда заметил крошечную, почти невидимую надпись под табличкой «Момент». Она была вырезана очень мелко, и прочесть ее можно было, казалось, только если знаешь, где искать.

Там было написано: «Аттракцион не работает».

Глава 5

…

– Да, удивительно, сколь чарующей, всеобъемлющей и непостижимой порой может быть простота, – с задумчивым видом произносит Каспер, затягиваясь сигаретным дымом. – Следуя своему же тезису, на том я, пожалуй, и закончу. Ладно, передохнули и хватит. Идем. Ночь только с виду здесь кажется бесконечной.

Подскочив на ноги, он призывно машет руками. Складывает стулья и запихивает их в бездонные карманы. Туда же улетает наполовину опустошенная тобой бутылка воды. Проскальзывает мысль: вот было бы здорово, засунь он в карман и твой рюкзак. От осознания того, что с ним придется таскаться еще минимум часов шесть, становится слегка дурно. Речь не о Каспере, конечно, хотя и он, надо признать, вызывает весьма обширный спектр эмоций.

– Я порой навещаю Карла, когда мне нужна помощь. Не этого, – поморщившись, он кивает на тонущий в густеющей тьме за спиной бетонный смайлик. – Она живет там, где ответы порой находят сами себя, стоит лишь правильно задать вопрос. Или, наоборот, перестать спрашивать. Самое время тебе увидеть сердечную мышцу этого города.

Вы садитесь в дребезжащий ночной трамвай, который с лязгом и стонами тащит вас прочь от кладбища веселья в совсем другой район. За окном проносятся кварталы, один причудливее другого, пока архитектура не начинает откровенно сходить с ума. Здания изгибаются под странными углами, балконы растут прямо из глухих стен, а с крыш на вас взирают горгульи, которые, казалось, провожают вагон своими каменными, насмешливыми взглядами. Трамвай пронзительно скрипит и замирает.

– Приехали, – объявляет Каспер. – Инквизишен-Роуд. Но местные называют ее просто «Бля, ты совсем дурак, уходи оттуда!»

Вы выходите в совершенно иную реальность. Воздух здесь густой, пропитанный запахами ладана, мокрого асфальта, сушеных трав и чего-то неуловимо сладкого и тревожного, как забытый сон. Улица, вымощенная темным, почти черным булыжником, извивается и теряется в тумане. Здесь нет ярких неоновых вывесок, лишь тусклый, мерцающий свет из диковинных, тесно прижавшихся друг к другу домов.

Этот свет живет собственной жизнью. В одном окне он багровый и пульсирует, как огромное сердце. В другом – льется холодный, серебристый лунный свет, хотя никакой луны на разорванном небе Дичтауна не наблюдается. Из третьего сочится теплое, оранжевое свечение, будто там не запыленная дешевая лампа, а портал в теплый летний полдень, пропахший сочной травой, спелыми фруктами и прохладой тенистых деревьев. Последнее окно, за которым, как ты видишь, левитируют свечи, безуспешно пытается взять штурмом отряд мотыльков-пожарных.

За мутными стеклами мелькают таинственные силуэты: кто-то с неестественно длинными руками склоняется над заваленным пергаментными свитками резным столом; где-то группа людей в балдахинах раскачивается в жутком трансе; в окне на третьем этаже, кажется, и вовсе парит в воздухе чья-то голова.

Подоконники похожи на витрины лавок с магическим барахлом. Тут стоят банки со светящимися грибами, там – пирамиды из черепов неизвестных науке мелких грызунов. На одном из них ты замечаешь кристальный шар, внутри которого прогуливаются крошечные антропоморфные существа и идет настоящий снег. На другом – одинокая вязальная спица сама по себе, петля за петлей, вяжет бесконечный серый шарф. Атмосфера довольно мрачная, загадочная, но, вопреки всему, невероятно притягательная. Каждый дом, каждая дверь, каждая тень здесь хранит историю, и ты замечаешь на периферии своего сознания неуверенное желание подойти и постучать в каждую из них.

– Нам сюда, – Каспер кивает на дом под номером двадцать два.

Это узкое трехэтажное здание, зажатое между готической башней с одной стороны и приземистым домом, полностью поросшим мхом, с другой. В отличие от соседей, дом №22 выглядит на удивление… уютно. На подоконнике стоит горшок с цветущей венериной мухоловкой, а выкрашенная в бархатистый темный оттенок дверь, с парой золоченых двоек, кажется глазу весьма притягательной. На маленьком окошке справа, с обратной стороны, приклеен лист бумаги с красивым витиеватым почерком:

«Марьямзель Джозефина Карло-Лука Монгусто Де Бьянка. Прорицание. Гадание. Ясновидение. Предсказываю будущее по полету птиц, чаинкам и кофейной гуще и выражению морды вашего коня. Раскладываю таро на грядущие события и пасьянс для душевного равновесия. Определяю характер по форме ноздрей и судьбу по спутанности ваших шнурков.

P.S. Также рисую портреты коней. Любых. Ваших, чужих, мифических, грустных, веселых, воображаемых. Могу нарисовать вашего коня, предсказывающего будущее. Есть скидка в десять процентов на комплексную услугу «Портрет вашего коня, недовольного вашим будущим».

Каспер барабанит в дверь, пока ты с недоумением смотришь на него, указывая пальцем на имя, мол: «Карл? Из всех возможных вариаций, именно то, что наименее подходит девушке. Серьезно?» Он замечает твой взгляд.

– Карл, Джо, Мангуст… Какая, в сущности, разница, – бормочет он, сверля закрытую дверь осуждающим взглядом. – У меня, конечно, есть ключ, но, знаешь, заваливаться к даме домой посреди ночи без предупреждения – как-то уж совсем не этично. Даже для такого прожженного циника, как я. Особенно, когда дама знает проклятья и хранит под подушкой ружье… Если у тебя в рюкзаке не завалялся конь, боюсь, у нас совсем нет козырей.

Он молчит, глядя на тебя выжидающе. Ты молчишь, отказываясь воспринимать серьезность его слов. Вы молчите. Случается неловкая пауза.

– Значит, нет, – заключает Каспер, раздосадованно поджав губы.

Вы продолжаете свой путь по Инквизишен-Роуд. Минуете лавку, из открытой двери которой доносится хоровое пение на неизвестном языке и пахнет расплавленным сахаром. Проходите мимо дома, на крыше которого сидит скелет в цилиндре и задумчиво курит трубку, пуская в чернильное небо кольца сизого, фосфоресцирующего дыма.

– Кстати, – говорит Каспер, внезапно остановившись и ткнув пальцем куда-то вперед, в густой туман, скрывающий конец улицы. – Видишь вон там, впереди? Громадное, вечно меняющее форму здание из чистого парадокса. Его шпили каждую минуту переписывают себя на полотне небосвода, а фундамент уходит прямиком в альтернативные реальности. Говаривают, оно построено из застывших концепций и несбыточных пророчеств. Видишь?

Ты напряженно вглядываешься в туман, пытаясь различить хоть какие-то очертания, но не видишь ничего, кроме клубящейся мглы. Качаешь головой. Каспер опускает руку и с абсолютно серьезным видом кивает.

– И я тоже. А оно есть.

ФОН

Дичтаунский Несуществующий Институт Щадящей Астрологии, Беллетристики, Лженаук и Ясновидения, более известный по своей аббревиатуре ДНИЩАБЛЯ, официально не существовал. Он не значился ни на одной карте, не имел почтового адреса и упорно отказывался материализоваться для налоговых инспекторов. Институт был навершием Инквизишен-Роуд, улицы, куда стягивались гадалки, сектанты, спиритуалисты, некроманты, ведьмы и колдуны всех видов и уровней. Началось это еще… Судя по тому, что наверняка никто не знает, очевидно, что очень давно. До появления в городе Цитадели с ее бесконечными департаментами, люди как-то умудрялись жить без энциклопедирования пыли и зацикливания на малозначимых событиях. Сейчас же мало кто удивится, даже если в городе появится Департамент Стандартизации и Учета Актов Дефекации.

По слухам, на этом самом «навершии» раньше стояла Щелкающая Башня, эдакий оплот магов и фаллический символ доминирования над простыми смертными, с рассветом и закатом клавший длинную тень то на одну, то на другую часть города. Но из-за каких-то экспериментов башня эта теперь непроизвольно скачет по всему Перевернутому Миру, а на ее месте благополучно вырос ДНИ. Он был тем еще архитектурным нонсенсом: ведущие в никуда или отрицающие собственную суть лестницы; коридоры, зацикленные сами на себя; корпуса, где вся физика скорее рекомендация, чем закон. Сквозь стены просачивался туман нарративной неопределенности. В автоматах подавали кофе со вкусом упущенных возможностей, а половина аудиторий и преподавателей застряла в суперпозиции: нужно было сперва убить день на поиски, чтобы понять, что их не существует (хотя, надо думать, подобное присуще и типичным учебным учреждениям).

Хиро Марвелоуз, протагонист в третьем колене и студент Факультета Арки Героя, страдал. Он страдал красиво, монументально, с идеально выверенным уклоном головы, как и полагалось персонажу его калибра. Воздух в аудитории был густым и пах меловой пылью, старыми фолиантами и едва уловимым ароматом безысходности (но строгой, академической). Его безупречно вылепленный подбородок покоился на крепкой ладони, а взгляд стальных глаз, в которых отражались вселенская скорбь и муки выбора, был устремлен в окно. Там, в серой мороси Дичтауна, не происходило ровным счетом ничего интересного, но геройский взгляд способен был придать трагизм даже ползущей по стеклу божьей коровке. Хиро мысленно добавил ей трагическую предысторию и тяжелую моральную дилемму, едва не прослезившись от собственного мастерства (недаром в прошлом семестре он на отлично сдал экзамен по драматизму).

Причиной его страданий была лекция. «Введение в Неловкое Молчание» - предмет, очевидно, созданный для персонажей второго плана, был для Хиро настоящей пыткой. Его натура требовала экшена, диалогов с трехтомным подтекстом, судьбоносных решений! А вместо этого – тишина, нарушаемая лишь скрипом пера профессора Юэма Поху, человека настолько неприметного, что, казалось… нет, не будем себя обманывать. Ничего о нем никому никогда не казалось. Студенты заново с ним знакомились каждое утро. Вот настолько он был неприметным.

В какой-то момент Повествование решило, что герой достаточно пострадал, и пора было вводить катализатор. Рядом с Хиро, за соседней партой, сидела девушка с кафедры Фонового Заполнения и Эпизодических Появлений. Она могла бы сойти за протагонистку. Но весь этот яркий потенциал был тщательно приглушен. Ее рост будто был намеренно уменьшен еще на этапе проработки, символизируя незначительность, ну и, конечно, чтобы легче было теряться в толпе. Сейчас она должна была издать тихий, мелодичный вздох, полный невысказанной печали. И вздох этот, подобно мощной стреле полевого осадного орудия, должен был пронзить сердце Хиро, заставив его разглядеть в ней родственную, страдающую душу, посеяв зерно их общей, пусть и неравной сюжетной арки.

Марьямзель Джозефина Карло-Лука Монгусто Де Бьянка (общеизвестная как Джозефина, а в высшем сценарии обозначенная просто «Джо») действительно набрала в легкие воздух. Хиро, подчиняясь внутреннему чутью протагониста, уже готовил свой самый сочувствующий и мужественный взгляд. Но вместо мелодичного вздоха из нее вырвался короткий, сдавленный звук, похожий на тот, что издает рассерженный хомяк.

Хиро поджал губы. Гармония момента была разрушена. Вместо волшебной сюжетной химии случилась банальная физика. Он бросил на девушку недоуменный взгляд. Та, казалось, не заметила ничего, печально косясь на опустевший рядом стул и увлеченно выводя на полях тетради сложный витиеватый узор из спутанных линий, похожий не то на бороду древнего мудреца, не то на корни старого дерева. Странная, необъяснимая помеха в хорошо отлаженном механизме истории.

После лекции Хиро шел по гулкому коридору, чьи своды терялись в туманной высоте. Его плечи были обременены тяжестью грядущих свершений, о которых сам он, правда, еще не ведал. Ему предстояло начать свой великий квест: найти легендарную Стрелу Метафоры, омыть ее в святом источнике Скрытого Смысла и пронзить ею графоманское сердце Черного Плагиатора, угрожающего Дичтауну наваждением бессмысленности. Но великие дела требовали подготовки. Прежде ему нужен был священник, обитающий в келье церкви Св. Монгусто Фон Бруска. А чтобы оплатить таинство, требовалась особая монета – хиней с изображением двухглавого пафосно нахохлившегося клише.

И тут, по замыслу Всесоздателя, он должен был столкнуться с ней. С той самой рыжей девушкой. Она, по сценарию, должна была идти из библиотеки, задумавшись о чем-то своем, второстепенном, и «случайно» выронить из кармана ту самую монету.

Все шло по плану. Хиро увидел ее идущей навстречу. Его геройское сердце забилось в предчувствии судьбоносного момента. Вот он, знак! Вот начало пути! Он поправил локоны, и без того опадающие идеально небрежно, и многозначительно вздохнул, готовясь к неловкой, но полной скрытого смысла сцене.

Девушка поравнялась с ним. Их взгляды встретились. Ее изумрудные глаза были пусты. В них не читалось ни предопределения, ни загадки. Она остановилась. Хиро замер в волнительном ожидании. Джо порылась в собственноручно пришитом кармане на длинной клетчатой юбке, достала… комочек пожелтевших чайных листьев и с совершенно серьезным видом протянула ему.

Хиро ошеломленно посмотрел на листочки в своей героической ладони. Девушка пожала плечами и, не сказав ни слова, пошла дальше. Конечно, любой, кто хоть раз посещал лекции Прорицания На Чаинках, прекрасно знал, что цензурно в их посланиях – одно лишь название. Но героям не пристало заглядывать в будущее, они встречали неизбежность острыми монологами и разрушительной силой. Либо просто спрашивали тех, кто в этом деле натаскан.

Повествование на секунду запнулось, словно игла проигрывателя, соскочившая с идеально накатанной дорожки героической баллады. Зубчатое колесо судьбы, промасленное елеем неизбежности, со скрежетом прокрутилось вхолостую, издав звук, похожий на недовольный «кхм?». Квест не начинался. Хиро стоял посреди коридора, глядя на свою мускулистую ладонь, в которой вместо знака судьбы лежал чуть влажный комочек заварки. Его эпическая решимость, готовая сносить горы силой одного неудачного чиха, сменилась глубочайшим, почти философским недоумением.

Последующие дни были для Хиро чередой аналогичных мелких катастроф. Книга, в которой описывалось местонахождение Стрелы Метафоры, оказалась «давно» выдана библиотекарем на имя Джозефины. Профессор Очевиднус, который должен был дать ему совет, отменил прием, потому что «какая-то девица» убедила его, что сегодня неблагоприятный день для пророчеств из-за ретроградного абсурда. Даже его заклятый соперник – студент с Факультета Неэтичных Искусств и Прикладной Социопатии – Темникус Скверн, не явился на назначенную дуэль, потому что помощник, которому он поручил передать записку, отдал ее голубю, летевшему в другую сторону.

Хиро страдал. Он бродил по коридорам ДНИЩАБЛЯ, которые, казалось, теперь издевательски вели его по кругу, мимо одних и тех же гобеленов с изображениями подвигов лучших студентов. Он чувствовал, как его сюжетная броня трещит по швам, а мир отказывается ему подыгрывать. Вселенная, которая прежде услужливо вращалась вокруг него, вдруг заела, как старая пластинка. И в центре каждой из этих неполадок, где-то на периферии его зрения, на блеклом фоне, всегда маячила невысокая фигурка с копной рыжих локонов. Она никогда ничего не делала напрямую. Она просто была. С оговорками: была не в том месте; не в то время; и не делала то, чего от нее явно требовалось.

Повествование, очевидно, исчерпав все методы тонкой настройки, решило пойти ва-банк.

Кульминация должна была произойти в Большом Зале. Хиро, доведенный до отчаяния отсутствием сюжета, должен был стоять в центре, поверженный и сломленный. И в этот момент, с потолка должна была сорваться гигантская люстра. Но не просто люстра. Это должно было быть эпичное падение самого катарсиса, сопровождаемое светомузыкой и сдавленными вздохами случайных зевак, заранее выставленных деканами в оговоренных местах. Это падение должно было пробудить в нем скрытые силы, заставить его инстинктивно спастись, осознав ценность своей жизни.

Все было готово. Хиро стоял, где положено. Люстра угрожающе скрипела. Его внутренний монолог достигал пика трагизма.

Но тут случилось непредвиденное. Второстепенный персонаж, та самая Джозефина, которая должна была стоять в толпе и своевременно выдать испуганный вопль, вышла в центр зала. Она взглянула на Хиро, на его идеально поставленное страдание, и перед ее мысленным взором вдруг встал не его героический образ, а лишь одна деталь, выхваченная из памяти: поникшая голова, роняющая спутанные темные локоны на вымокшую под дождем серую, грубую шерсть пальто.

Именно это и стало последней каплей.

– Знаешь, – сказала она ему, и ее голос, тихий, но отчетливый, прорезал напряженную тишину. – В соседнем кафе сегодня скидка на мятные блинчики. Две порции по цене одной. По-моему, они куда более веская причина, чтобы жить, чем падающая люстра.

Это было настолько абсурдно, настолько выбивалось из героического канона, что Повествование на миг потеряло дар речи. Хиро моргнул. Вся его экзистенциальная боль, весь его трагизм, вся великолепная поза – все это схлопнулось перед лицом мятных блинчиков.

– Две… по цене одной? – неловко переспросил он.

Люстра, лишенная своей драматической цели, сконфуженно замерла и втянулась обратно в потолок.

Мир не рухнул. Он просто стал тише. Медленнее. Позволяя сюжету испариться.

Хиро Марвелоуз, протагонист, герой и надежда всего Дичтауна, стоял посреди зала и впервые в жизни не знал, что ему делать. Его намеченный путь был, если и не стерт, то тщательно так заметён.

Взгляд Повествования, прежде прикованный к своему главному герою, растерянно метнулся в сторону, ища, за что зацепиться. И впервые обратил внимание на блеклый, ничем не примечательный фон. На нее. Джозефину.

Она развернулась и спокойно пошла к выходу. Когда этот огненный каскад тугих рыжих кудрей, отказывавшихся подчиняться законам гравитации и здравого смысла, словно маленькая свечка на тонких ножках, прошагал мимо стенда с объявлениями, ее рука легко, почти небрежно, сорвала старый, выцветший клочок пергамента. Повествование, оставшись без главного героя, последовало за единственным движущимся объектом.

Джо развернула пергамент. Ее глаза цвета весеннего мха, в которых могли бы тонуть герои и рождаться легенды, скользнули по чернильным строчкам. Там было написано: «Срочно продается дом по Инквизишен-Роуд, 22, заваленный опасным магическим барахлом».

Она улыбнулась. Настоящей, не прописанной ни в каком из высших сценариев улыбкой. И Повествование, к своему безграничному удивлению, вдруг поняло, что только что закончило читать пролог. А настоящая история только начинается.

Глава 6

…

– Забавно, правда? – Каспер задумчиво выпускает в стылый воздух колечко сизого дыма, которое, вместо того, чтобы раствориться, на мгновение замирает, обратившись в идеальный равнобедренный треугольник, а уже после неохотно тает. – Мы так отчаянно ищем сложных героев, многослойные сюжеты, драмы с тройным дном, но отчего? Пресыщение обыденностью? Или мы просто любим страдать, воздвигая незримый культ эмоционального мазохизма? А может… просто может… мы потерялись и теперь столь остервенело вгрызаемся в подтексты, жадно рвем на части скрытые смыслы, надеясь наконец отыскать это своевольное «я», давным-давно покинувшее нас на этапе взросления?

Ты задумчиво вздыхаешь, понимая, что если подобная тенденция сохранится, к концу путешествия тебе не помешает визит к психологу.

– Самое интересное, как по мне, что великие истории зачастую скрываются не в эпических битвах или громогласных речах, а в немом шепоте второстепенных персонажей; тех, о существовании которых узнаешь с выпускного фото или новостных сводок; тех, что сторожат своды величественных замков грез, сидя на своем посту за задней партой или тех, кто вечно спешит на встречу неизведанному, сбегая с общественных мероприятий еще до того, как о них сообщат.

Вы двигаетесь дальше по Инквизишен-Роуд, оставляя за спиной уютный бархатно-черный блик от двери дома номер двадцать два. Улица становится все более странной, словно чем дальше вы уходите от ее начала, тем меньше ее заботит соблюдение законов физики и здравого смысла. Из одной подворотни доносится приглушенный смех и топот маленьких ног. Ты заглядываешь туда и видишь детей, играющих в салки. Вот только гоняются они не друг за другом, а за собственными тенями, которые, отделившись от хозяев, с хихиканьем носятся по стенам, изгибаясь и прячась за мусорными баками. Одна из теней, заметив твой взгляд, как-то жутко косится на тебя и юркает за угол.

– Не обращай внимания, – отрешенно бросает Каспер. – У них тут своя атмосфера. Главное – не наступить. Теневые синяки потом очень долго сходят.

Вы останавливаетесь у небольшой открытой лавки, больше похожей на нагромождение хлама, вывалившегося с прохудившегося балкона на втором этаже. За прилавком, заваленным пыльными артефактами, сидит тощий, как жердь, старик с моноклем, вставленным в пустую глазницу. Его живой глаз с любопытством впивается в вас.

– Доброй ночи! – проскрипел он. – Ищите что-то, чтобы скрасить вечность, или что-то, чтобы ее поскорее закончить?

– Будем живы – все помрем, – отзывается Каспер, облокачиваясь на жалобно хрустнувший от его веса прилавок. – Я ищу одну вещь, Салазар. Конкретную. Для дела.

– О, для дела – это ко мне! – оживляется торгаш. – У меня есть все, что нужно для настоящего детектива! И даже больше, чем он мог бы себе вообразить в самом страшном кошмаре.

Салазар странно склоняет голову, кажется, пытаясь подмигнуть отсутствующим глазом, а потом ныряет под прилавок. Через мгновение его голова выныривает, держа в зубах что-то мерцающее. Он выплевывает это на морщинистую ладонь – крошечную, мерцающую каплю, от которой тянется тонкий, едва заметный ноющий звук.

– Вот, например, амулет Потерянного Смысла. Носится на шее, и каждый раз, когда ты чувствуешь, что жизнь теряет краски, что застрял в петле из дискомфорта и неудач, он будет тихонько стонать и ронять настоящие, горячие слезы. Очень помогает осознать, что ты не одинок в своих метафизических страданиях!

– Охренительно полезно, конечно, но нет.

Каспер задумчиво опускает руку в один из глубоких карманов своего серого пальто. Ткань, кажется, слегка потянулась, уступая бесконечной глубине. Через мгновение его пальцы нащупывают что-то объемное и он с легким усилием вытаскивает на свет толстый, изрядно потрепанный том в темном переплете. На обложке, истертой до едва различимых контуров, значится: «Глубинный психоанализ и мотивационные жизнеутверждающие монологи. Практическое руководство для экзистенциальных кризисов».

– Я обычно спасаюсь этим, – он раскрыл книгу на случайной странице, и из нее выпорхнула крошечная, полупрозрачная бабочка. – «Всякий акт сомнения – лишь нерешительность вселенной, перед собственным величием. Прими же свою бесцельность, ибо именно в ней кроется бескрайний потенциал для твоей собственной, персональной никчемности. Каждый восход – это шанс на новую, неизведанную ошибку, которая приведет тебя к еще более захватывающему тупику. Дерзай!»

Каспер закрывает книгу с легким хлопком, снова погружая ее в недра кармана.

– Помогает, – щурится Салазар.

– Не всегда, – честно признается Каспер. – Но и хуже не становится. А чего ты только мне предлагаешь, я тут не один вообще-то! Тебе не надо?

Ты нерешительно качаешь головой.

– Есть что-то достойное? – требовательно вопрошает он.

– А вот это? – Салазар вытаскивает из-за спины старый, покрытый мхом монокль. – Он всегда указывает на то, чего нет, но что должно было бы быть! Идеально для конспирологов, художников-абстракционистов и…

– Он поможет нарисовать мое раздражение? – вздыхает Каспер.

– Салазар понимает… Может тогда Мешочек Забытых Извинений? Стоит лишь потрясти, и из него посыплется мелкий песок, который являет собой кристаллизованные упущенные шансы. Или Словарь Невысказанных Оскорблений»? Очень помогает в любых взаимоотношениях! Каждое слово там – удар, который ты избежал.

Он странно косится на тебя, и тебе действительно хочется его приобрести, ведь в голове-таки накопилось пара не слишком ласковых.

– Все, я понял! Самопишущее Перо, которое пишет исключительно доносы на соседей! Новинка сезона! С автоподписью и функцией самоотправки в Департамент Стабилизации Гражданской Активности!

– Книга, Салазар, – Каспер устало трет переносицу. – Нам нужна книга. Довольно старая.

– Книга! – Салазар звонко хлопает себя по колену. – Ну, конечно! У меня есть редчайшие экземпляры! «Сто способов приготовить омлет из яиц василиска», с картинками! Бонусом даже описывается, как пережить минимум два из описанных способов. Или «Как притвориться нормальным». Свод базовых заклинаний, включает в себя заговоры от неловких пауз, наговоры на внезапные приступы занятости и методы бесследного исчезновения.

– Все мимо, – Каспер удрученно покачивает головой. – Мне нужно нечто… особенное.

Торгаш на мгновение задумался, а потом его лицо озарила хитрая ухмылка.

– Ладно, раз ты такой привереда, у меня есть кое-что не совсем материальное. Как насчет двух фальшивых улыбок по цене одной твоей, настоящей? Пригодится на деловых встречах. Или… – он порылся под прилавком и достал обычный серый булыжник. – Камень! Который смеется!

Старик с размаху бросает камень оземь. Тот, ударившись о брусчатку, издает громкий, карикатурный, словно записанный на дешевый диктофон, хохот: «А-ха. Ха-ха. Ха-ха-ха».

– Ладно, это уже совсем дичь полнейшая, – беззлобно констатирует Каспер. – Тебе бы с таким на Агору. Или тебя уже и оттуда выгнали?

Прежде чем Салазар успевает ответить, откуда-то с площади впереди доносится гул и протяжный, декламирующий голос, усиленный эхом.

– А это еще что? – спрашивает Каспер.

– О, это наш местный колорит, – улыбается торгаш. – Полуночное декламирование особо жутких стихов. Какой-то актер из Диссонанс-Ленда после работы частенько развлекает местных. Они отлично под него рефлексируют. Снимает стресс. Хочешь послушать?

Каспер обращает на тебя многозначительный взгляд, и становится понятно без слов, что он намеревается делать.

ДАР

Натан был, в сущности, милейшим парнем. Любил мятный чай, помогающий успокаивать напряженные нервы, старые комедии, отвлекающие от тягот насущного, и всех животных без исключения. Последние, правда, ладили с ним не очень – как, собственно, и двуногие. Оно и понятно, после мощной тирады о всеобщем порабощении и собственном беспрекословном могуществе, любой собеседник, как минимум, поспешит уйти, а как максимум – еще и вызовет полицию и санитаров. Да… По воле высших сил – и не без помощи одного придурка в сером пальто – Натан застрял в этой вселенной с одной неприятной особенностью: неотключаемым генератором пафосных, зловещих монологов. Именно такой и была его невольная, но ставшая уже до боли привычной, экспозиция.

Карьера Натана в кафе «Зерно Гармонии» оборвалась, едва успев начаться, когда он, подавая клиенту эспрессо, вдруг гортанно прорычал: «Глотай же эту концентрированную горечь, смертный! Пресыщайся иллюзией покоя, ибо скоро сама земля разверзнется под ногами лицемерных моралистов, и моя воля погрузит этот мир в абсолютный хаос!» Посетитель подавился круассаном, а менеджер, побледнев до цвета пенки на капучино, пошептал, что «подобный креатив у нас не приветствуется».

Он пробовал себя в разных нишах. Консультантом в магазине бытовой техники («Хороший пылесос. Он поглотит не только пыль, но и ОСТАТКИ ВАШЕЙ СВОБОДЫ, КОГДА Я УСТАНОВЛЮ СВОЙ ТОТАЛИТАРНЫЙ ПОРЯДОК!»). Кондуктором в трамвае («Передаем за проезд, жалкие обыватели, ИБО ЭТО ЛИШЬ МАЛАЯ ДАНЬ ПЕРЕД ТЕМ, КАК Я ПОСТАВЛЮ ЭТОТ ГОРОД НА РЕЛЬСЫ БЕСПОЩАДНОЙ ВОЙНЫ!»). Из библиотеки его уволили, когда он довел старушку до инсульта, пытаясь порекомендовать ей книгу по домашнему садоводству («… ИБО ЛИШЬ ВЗРАЩЕННЫЕ НА КРОВИ НЕВИННЫХ ЗАСЛУЖИВАЮТ МЕСТО ПОД ЗАТЯНУТЫМ ПЕПЛОМ СОЛНЦЕМ!»). Даже сторожем на складе плюшевых мишек («ЭТА СПЯЩАЯ АРМИЯ, ГОТОВАЯ ПО ПЕРВОМУ ЖЕ МОЕМУ ЗОВУ ВОССТАТЬ И УТОПИТЬ ЭТОТ МИР В ПЛЮШЕВОМ ХАОСЕ»)

Хорошим решением казалось устроиться в любительский театр. После кастинга его с восторгом взяли на роль злодея. Режиссер, эксцентричная дама в боа, была в экстазе от его «органичности» и «глубинного понимания темной стороны души».

Но премьера, увы, провалилась с треском. Когда Натан появился на сцене со своим монологом о «тысячелетней ночи, что окутает мир по его щелчку» и «руинах с грудами бренных тел, обагривших путь к его абсолютному величию» в зале повисла мертвая тишина. Потом один ребенок громко зарыдал. За ним второй. Вскоре уже добрая половина детской части аудитории билась в истерике. Но, что там дети, даже партнерша по сцене, игравшая невинную героиню, забыла слова и, заикаясь, сбежала со сцены. Даже картонные декорации, казалось, трепещали от мощи его голоса. Зрители требовали вернуть деньги, а режиссер, заливаясь валерьянкой, пролепетала что-то о том, что его «гений слишком велик для пока еще не созревшей публики».

– Можно было бы покончить с собой, но что, если даже ад имеет свои стандарты качества? – философствовал Натан (неожиданно даже для себя, почти без пафоса), сидя на скамейке в опустевшем парке.

Клевавший семечки голубь, услышав его голос, бросил какой-то конверт и поспешил убраться прочь. Вспорхнул, сделал Мертвую Петлю и угодил в урну, с глухим звоном стукнувшись головой. Был ли это преднамеренный акт самоповреждения с целью отключения сознания, или тот просто резко захотел вернуться за недоеденной семечкой – неизвестно. Натан обреченно вздохнул.

Внезапно рядом с ним на скамейку кто-то грузно опустился. Он поднял взгляд. Рядом с ним восседал человек в слегка помятом, но, несомненно, дорогом костюме. На груди был приколот смайлик с одинокой слезой. Лицо незнакомца было очень на него похоже, только выражало, скорее, вселенскую усталость, а не грусть.

– Карл Карловарловаркарл, – представился человек, протягивая вялую руку. Голос его был тихим, почти шепотом, но с какими-то глубокими нотками застарелой неуемной энергии. – Я директор, владелец и главный испытатель парка аттракционов «Диссонанс-Ленд». Может, слыхали?

Натан озадаченно моргнул и лениво покачал головой. «Диссонанс-Ленд»? Нет, это вряд ли. Хотя название все же казалось смутно знакомым. Быть может один из бесчисленных работодателей упоминал его, как место, куда он ходит, чтобы «почувствовать, что его собственная жизнь не так уж и плоха».

– Веселье – заскорузлый социальный конструкт. Это наш слоган, – пояснил Карл, заметив недоумевающий взгляд собеседника. – И по тому, что я слышал, веселье – это как раз то, что максимально далеко от вашего, эм… дара.

– Натан, – представился парень. – Но… «дар»? Дар – это быстрая смерть, спасающая тленные жизни от бесцельного прожигания времени, лишенного блага моего правления!

– Хо-хо, – глаза директора парка блеснули нездоровым огнем. – Звучит… Многообещающе! Знаете, господин Натан, мой парк, мой облаченный в металл психоделический портрет города, сейчас, мягко говоря, не в лучшей форме. Концепции не всегда находят отклик, на который я рассчитывал. Их отчаяние и опустошенность, даже после Колеса Отрешенности, нашей звезды, все равно как будто остаются разбавленными какой-то надеждой. Мы даже робо-альпаку модернизировали – теперь она, выслушав жалобы на жизнь, выдает чек с надписью «Ваши проблемы не уникальны». Не помогает.

Он с почти безумной надеждой посмотрел на Натана.

– Но тут я услышал вас. То, как рыдали эти несчастные, – он едва слышно пошлепал своими ватными ладошками в пародии на аплодисменты. – Феерично! Мы тут как раз открываем новый аттракцион… ну, не совсем аттракцион, скорее… э-э-э… комнату. Да. «Комнату Экзистенциального Ужаса». Но бета-тесты показали, что наши актеры… они недостаточно убедительны. Люди выходят… задумавшиеся!

Он фыркнул с нескрываемым отвращением, будто кто-то посмел разбавлять кофе проточной водой.

– А я хочу, чтобы они не просто выходили оттуда с подкашивающимися от страха ногами, а чтобы они БЕЖАЛИ! С невидящим взглядом и забывшись от кристаллизованного ужаса бытия! Прочь! Прочь из моего парка! Прочь из этого города! Прочь из этой иллюзии, называемой жизнью! Мву-ха-ха-ха!!

Натан понимающе кивнул. На лицо взобралась неуверенная улыбка. Кажется, он впервые в жизни встретил человека, который говорил с ним на одном языке. Пусть и на языке безумия, вселенского отчаяния и коммерциализации человеческих страхов.

– Я согласен! – провозгласил Натан, и голос его, кажется, впервые осознанно, начал набирать ту самую мощь, от которой вяли цветы.

– Замечательно! – Карл ободрился еще сильнее. – Никаких скримеров, никакой бутафории. Только ваш голос и самые темные уголки человеческой души, которые вы нещадно вскроете, как консервную банку! Вещайте о неизбежности энтропии! О иллюзорности свободы воли! О чем угодно! Я хочу, чтобы люди, услышав вас, познали всю тщетность своих амбиций, всю хрупкость своих привязанностей, всю бессмысленность социальной гонки! Чтобы они отождествляли себя с песчинками в безжалостной мясорубке космоса!

Натан вовлеченно кивал. Это звучало… как его обычный вторник, только теперь кто-то решил платить за это деньги.

– Что ж, господин Карловарловаркарл, – пророкотал он, и голос его заставил скамейку под ними задрожать, а голубя в урне – окончательно смириться со своей участью. – Полагаю ваш новый аттракцион только что обрел голос. И ЭТО РЕВ САМОЙ НЕОТВРАТИМОСТИ! Когда я закончу с ними, они не просто побегут! Они будут биться в конвульсиях, как выброшенная на берег рыба! Они ВОЗНЕНАВИДЯТ само понятие бытия! Они будут УМОЛЯТЬ О ЗАБВЕНИИ! Они узрят БЕЗДНУ, и бездна… бездна будет страдать вместе с ними!

Карл нервно потер ладони, его лицо выражало смесь дикого восторга, страха и плохо скрываемого садизма. Кажется, он получил даже больше, чем рассчитывал. А Натан… Натан наконец-то нашел свое место, где его уникальный дар будет не просто принят, а возведен в абсолют. И ПУСТЬ ВЕСЬ МИР СОДРОГНЕТСЯ, МВУ-ХА-ХА-ХА-ХА!!!

Ну, или хотя бы посетители одного очень специфического парка аттракционов. Это будет их лучший (и, наверняка, последний такой) экзистенциальный опыт.

Глава 7

…

– Знаешь, в этом есть даже что-то умилительное, – Каспер достает из кармана пальто бутылку медовухи и открывашку. – Городской сумасшедший, нашедший свое призвание. Чем не успех… Ты будешь?

Он делает глоток и протягивает тебе напиток. С легкой улыбкой ты качаешь головой. Этот город и на трезвую воспринимать не так-то просто, не хватало еще тумана в голове.

– Зря. Холодненькая, – замечая твой ошарашенный взгляд, он отмахивается. – Нет, конечно, холодильник в карман не влезет. Даже барный. Но… если его сегментировать и собрать внутри…

Ты постепенно начинаешь привыкать к этому перманентному чувству недоумения, так что его слова уже не вгоняют тебя в прежний ступор. Холодильник в пальто. Да. Почему нет. Ладно… Хотя… Нет. Все-таки немного еще озадачивает.

Вы спешите удалиться от площади, пока декламация не перешла к особо травмирующим темам вроде ипотеки или выгорания. Некоторое время вам в спину еще доносятся обрывки фраз, усиленные эхом: «… и чеки из супермаркета станут твоей эпитафией!», за которыми следует волна одобрительного гула и чей-то одинокий, но заливистый злобный хохот.

Вы минуете пару кварталов, и ночная жизнь Дичтауна вновь обволакивает тебя своим странным, гипнотическим очарованием. Этот город не спит – он видит сны наяву. Из окна второго этажа какой-то квартиры льется густой синий свет, и ты можешь поклясться, что видишь там человека, который поливает из лейки парящее в воздухе облако. Чуть дальше, в тусклом свете фонаря, двое обнимаются и танцуют под музыку, которую, кроме них, никто не слышит.

Скрипит скользящий мимо ночной мусоровоз, но вместо мешков с отходами двое рабочих в серых комбинезонах большими сачками из тонкой сетки вылавливают из воздуха порхающие, похожие на черных бумажных птиц сгустки. Один такой вырывается и юркает в темную подворотню под рассерженные крики трудяг.

Вы сворачиваете на очередную улицу, и атмосфера мгновенно переменяется. Становится вязкой и тихой. Даже слишком тихой. Фонари здесь горят вполсилы, а дома, кажется, втянули плечи, стараясь быть как можно незаметнее. Названия на старых жестяных табличках стерты временем, а номерки на дверях давно отпали или выцвели.

– Улица Забытых Персонажей, – шепотом поясняет Каспер, и даже его голос звучит приглушенно. – Зависит от интерпретации. Можно подумать, что тут оседают позабытые и брошенные. Те, чью сюжетную арку вырезают при финальной редактуре. Кто живет по инерции. Тихо, мирно, стараясь даже не отбрасывать тени. Но я вижу здесь чистый и незамутненный потенциал. Материал, из которого, в перспективе, можно вылепить все, что угодно.

Посреди улицы, прямо на месте, где явно когда-то стоял жилой дом, зияет огромная воронка. Не просто углубление в земле. Натуральный шрам на теле реальности, и он, вопреки всему, завораживающе красив. Края воронки, состоящие из вспененной, пористой земли, похожей на застывшую морскую пену, плавно уходят вниз. Со дна поднимается легкий, разноцветный пар, пахнущий озоном, карамелью и будто еще горячими, свеженапечатанными страницами. В глубине этой дыры то и дело вспыхивают и гаснут яркие, но короткие всполохи чистых красок: вот полыхнуло изумрудно-зеленым, словно россыпь травы из недописанного фэнтези-эпоса; вот на миг все залило строгим монохромом нуарного чтива; а вот взорвалась облачком приторно-розового какая-то неудавшаяся любовная история. Твой взгляд не в силах оторваться, завороженный этим тихим, гипнотическим зрелищем.

– Нарративный разлом, – буднично поясняет Каспер, не давая тебе надолго погрузиться в созерцание. – Красиво, да. Если не задумываться о тех, кто оказался здесь в моменте его появления. Потому близко лучше не подходить.

Он достает из кармана пальто камень и закидывает его в воронку. Тот не падает. Он пролетает пару метров, плавно замедляется и просто… исчезает. Растворяется без единого звука.

– Лишь бы никого важного им теперь не убило. Всесоздатель не обрадуется. Знаешь, если упадешь туда, – продолжает он, с неподдельным интересом глядя на всполохи, – есть шанс, что не умрешь. А просто дематериализуешься и станешь, например, сноской в чужой биографии. Или, что еще хуже, обратишься в неодушевленный, но важный для сюжета макгаффин. В какой-нибудь… Трансцендентный Компас Желаний. И будут тебя потом искать и прятать все, кому не лень, во всякие нелицеприятные места. Сомнительное удовольствие.

И в этот момент, твой взгляд цепляется за что-то в дальнем конце улицы. Каспер резко замолкает. Вся его показная расслабленность испаряется. Вот вы уже вместе смотрите на нее. С виду, обычную, ничем не примечательную серую машину, стоящую у обочины. Она идеально чиста, что в этом вечно плачущем городе кажется самой большой аномалией. На ней нет ни единого опознавательного знака, и от нее исходит ощущение холодной, стерильной угрозы.

– Цитадель, – выдыхает Каспер голосом тише шепота.

Он резко хватает тебя за рукав, его пальцы впиваются в твою куртку с неожиданной силой.

– Просто идем. Не оборачивайся. И не смотри на них. Они как хищники из старых фильмов или те мутные типы, что хотят попросить сигарету или впарить какой-то хлам – реагируют на движение и встречный взгляд.

Его рука крепко держит твою, и ты ощущаешь, как сквозь ткань пальто передается его напряжение. Вы ускоряете шаг, удаляясь от завораживающей воронки и неприметной серой машины, которая, как тебе кажется, провожает вас взглядом своих пустых, безразличных фар.

– Ничего особенно жуткого, – поясняет Каспер, не ослабляя хватку. – Просто иметь дела с бюрократами себе же хуже. Кстати, о воронке… Раз мы от нее ушли, и я промолчал, ты ведь не думаешь, что у меня нет под нее замечательной истории? Вот и правильно не думаешь.

Гражданин

Эйден Серкинстон был… Ну, он… В общем. Он был. Да. Понимаю, это так себе достижение, но возьми для примера любого из тех, кого ты не знаешь и о ком никогда не слышал. Его же буквально не существует. В твоем мире, в обозримой реальности этого случайного кого-то попросту нет и никогда не было. А вот Эйден Серкинстон был. Точно тебе говорю. На все сто процентов.

Трудился Эйден на банальной такой работе… Обычной… Ладно, давай опустим эту серую экспозицию и остановимся на том, что этот Серкинстон представлял собой нечто вроде хуманизации нормальности. Все у него было, как у всех, кто не собирался в этой жизни ничем отличаться. Жил он рутинно, и умер бы еще более рутинно, и никто об этом и не узнал бы, если бы не один не совсем стандартный день.

Эйден проснулся не столько от звука, сколько от тишины. Такой густой и вязкой, будто время вокруг застыло. Первое, что бросалось в поле затуманенного сном восприятия – фантомное ощущение на левой руке. Между мизинцем и безымянным пальцем настойчиво зудел несуществующий шестой палец. Он судорожно сжал кулак – пять. Всегда пять. Но зуд остался, как непрошенный комментарий на полях его бытия.

Солнце, обычно робко сочившееся со стороны восточного створчатого окна, сегодня нагло било в глаза с запада. Дичтаун, конечно, плевать хотел на кардинальные точки, но это уже было слегка… Не в порядке вещей. Эйден вскочил было, чтобы задвинуть шторы, не желая сбивать свой режим, пойдя на поводу у какой-то нелепицы, но внезапно осознал, что сам солнечный диск…

– Квадратный? – выдавил Эйден с таким презрением, будто заметил, как мухи организовали в стакане его кофе джакузи. Мухи даже напряглись, услышав этот тон, ведь обычно они очень хорошо заметают следы.

Мало было искаженной геометрии, так еще и сама текстура у него была странной. Словно кусок картона, криво вырезанный каким-то особенно одаренным – жаль, лишь по мнению его предков – ребенком. Эйден моргнул, ожидая, что оптическая иллюзия рассеется. Не рассеялась. Он моргнул еще раз, сильнее, с нажимом, как бы очень толсто намекая всей этой чертовщине свалить куда подальше и не портить день. Но чертовщина оказалась упертой. Еще и смердела, вдобавок ко всему, озоном и удушливой затхлостью пыльных библиотек, где книги давно позабыли, что их кто-то читал.

Дичь дичью, но у Эйдена было строгое расписание. Первым делом, он пошел в ванную, где его уже ждала сиротливо торчащая из стакана зеленая зубная щетка. Но вот паста… Тюбик, некогда обещавший «Морозную Свежесть», теперь щерился надписью «Субстанция Энтропии. Приятного пользования». Из горлышка тянуло прелью, влажным асфальтом и чем-то неуловимо металлическим, как кровь на ржавом лезвии. Что же, хорошая попытка, Дичь, но Эйден был не из брезгливых. Выдавив каплю на разноцветные щетинки, он, как ни в чем не бывало, приступил к своему утреннему ритуалу. Вкус был своеобразным. Никаким, если быть точным. Обернутая в мяту пустота, жутко сводящая скулы.

Зайдя на кухню, Серкинстон обнаружил, что его электрический чайник, верный друг повседневности, теперь гордо восседал на громоздкой чугунной печи, пышущей сухим жаром и запахом горелой бумаги – кажется, это были его вчерашние отчеты. Вопреки всякой логике товарищ уже кипел, издавая низкий, утробный гул. Холодильник призывно распахнулся сам. Куриные яйца, строго по три штуки на завтрак, сегодня устроили демографический взрыв: полки устилали несчетные ряды – по двадцать штук в каждом – идеально гладких, мертвенно-фиолетовых сфер. Некоторые из них слабо светились изнутри.

– Какая все же… необыкновенная дичь, – пробормотал Эйден, озвучивая наши с тобой мысли. Только вот голос его прозвучал чужим, скрипучим голосом с непередаваемым акцентом, точно его произносил диктор из сломанного радиоприемника, вещающий из другой эпохи.

Серкинстон прокашлялся. Попытался сглотнуть, но во рту все иссохло, как на страницах философского трактата, о котором все слышали, но никто так и не дочитал. В жизни каждого человека наступает момент, когда приходит ясное осознание: пора валить! Главное выбрать нужную дверь. И именно этот момент наступил сейчас для Эйдена.

Дверь. Обычно она вела в узкий, пропахший всеми кошками подъезда коридор, с вечно застревающим лифтом. Теперь за ней зияла не пустота, а… антракт. Серое, вибрирующее ничто, словно пространство между кадрами на кинопленке или пауза между ударами сердца вселенной. Оттуда доносились обрывки диалогов на знакомых и незнакомых языках, тихое бульканье схлопывающейся материи и шелест, будто кто-то перелистывал страницы его личного дела. Пахло свеженапечатанной пустотой, а по коже пробегали покалывания, как от статического электричества.

Что же. Не можешь решить проблему, попробуй перекинуть ее на кого-то еще. Быть может у этого «кого-то» будет побольше опыта, ну, а если нет – ладно. Коллективные страдания всегда переживаются как-то проще.

Эйден попытался позвонить. Управляющая компания «Комфорт Сомнительного Качества»: «Ваш звонок очень важен для нас, – сообщил синтезированный голос после десяти минут ожидания под музыку, походящую на кибернетический кавер воплей банши. – Пожалуйста, оставайтесь на линии, пока мы не удостоверимся, что ваше существование не является статистической погрешностью… Если в вашем подъезде просто нагадили бездомные, нажмите один».

Сенсорная атака нарастала. Стены крохотной квартиры начали едва заметно «дышать». Их привычный бежевый оттенок сменялся тошнотворно-лимонным, затем цветом старой залежавшейся капусты, испещренной фиолетовыми прожилками. Пол под ногами становился то вязким, как непролитые слезы, то скользким, как непостоянная истина.

Полиция: «Алло? Моя квартира, она… она распадается на атомы! Тут пахнет чужими воспоминаниями, а из щелей сочатся орфографически убогие цитаты!» На другом конце провода устало зевнули: «Гражданин, это уже пятый вызов «распадающегося дискурса» за утро. Это не наша юрисдикция, обращайтесь в Департамент Регулирования Абсурда и Категоризации Аномалий».

Департамент Предсказуемости: «Здравствуйте. Мы предсказуемо ожидали вашего звонка. Извините, но то, что у вас происходит абсолютно и совершенно точно непредсказуемо. Линейной вам жизни. До свидания».

Бюрократическая машина мира, даже распадающегося, работала без нареканий:

Служба Дистанционной Ликвидации Пространственно-Временных Парадоксов: «Ваш случай классифицирован как «Бытовой сюрреализм третьей категории». Для дальнейшего рассмотрения предоставьте свидетельство реальности от трех независимых персонажей. Соседи не в счет. И да, печати обязательны!»

Отдел Надзора Геометрических Аномалий: «Квадратное солнце? Извините, с подобной дичью мы не работаем. В нашей юрисдикции только объекты с нечетным количеством углов или фрактальные аномалии. Попробуйте обратиться в Гильдию Астрологов-Абстракционистов. Всего доброго».

Тем временем мебель, обычно надежно привинченная к реальности силой привычки, начала медленный, неумолимый дрейф: диван, вздыхая пружинами, попытался выйти через окно, а книжный шкаф, содержащий, преимущественно, инструкции к бытовой технике, коей у Эйдена никогда не было, начал усыхать, грозя обратиться в спичечный коробок. Из стены рядом с вешалкой проступила ржавая табличка: «Осторожно, зона нестабильной наррации!»

Комитет… Да черт его знает, какой-то там: «Вас перевели на Комитет по Учету Несанкционированных Яичных Аномалий (спасибо). Что у вас случилось? Ага. По двадцать штук? Так. Фиолетовых? Записано. Когда опасность обращения в нематерию будет на два и еще девяносто восемь процентов ниже, чем она фиксируется сейчас, к вам прибудет бригада по изъятию излишков нарративной субстанции и составлению протокола о немотивированном символизме. Оставайтесь на связи, будет нужна ваша подпись. Не прикасайтесь к объектам, они могут содержать спойлеры. Всего доброго».

Время теряло свою линейность. Потолок медленно, но неотвратимо опускался, давя не весом, а своей вопиющей абсурдностью. Из стен, как забытые закладки, торчали фрагменты чужих историй: склянки с голубой солью; часовые башни с девятью стрелками; хрустальные шары на пыльных фолиантах; обрывки газет «Дичтаунские Хроники» с заголовком «Завтрашний день отменяется по техническим причинам». Эйден чувствовал, как окружающее пространство неумолимо сжимается, выталкивая его, словно пробку из бутылки с забродившим смыслом.

«Бежать!» – мысль была острой, как оскорбление и чужеродной, словно ее вложил в голову автор, уставший от провисания сюжета. Но это было и неважно. Мотивация, пусть и имплантированная, работала.

Эйден рванул к тому, что было уже не дверью, а мерцающим порталом в неизведанное. За спиной раздался влажный, чавкающий звук – стена, где висела репродукция картины Ван Дер Рога «Утро в туманном бреду», плавилась, стекая на пол лужей конденсированных спутанных мыслей. В нос ударил запах жженого пластика, первого снега и невысказанных финальных реплик. Серкинстон уверенно прыгнул в жерло серого марева.

И… оказался не в пустоте. Он стоял на идеально подстриженном, изумрудно-зеленом газоне, от которого пахло бьющей в голову свежестью. Позади, там, где еще секунду назад была его жизнь, пространство судорожно мерцало, втягивалось само в себя и с тихим, окончательным шипением схлопнулось, оставив лишь легкую рябь, словно движения ветра в нагретом воздухе.

Перед ним стояли двое в помятых серых комбинезонах, с едва заметными нашивками «ДЛСД» – Департамент Ликвидации Сюжетных Дыр.

– Дом семьдесят три по улице Забытых Персонажей? – безэмоционально спросил один, высокий, с лицом, похожим на плохо отсканированную фотографию.

– Д-да, – выдохнул Эйден, чувствуя, как фантомный шестой палец снова начинает зудеть.

– Бывает, – пожал плечами второй, пониже. Голос у него был ровный, как ЭКГ покойника. – Ваша локация, гражданин Серкинстон, угодила в эпицентр аномалии, вызванной течением грунтовых сюжетных дыр. Не волнуйтесь, страховка покроет аннигиляцию обстановки. А вас мы перенаправим в ДНИЩАБЛЯ.

– Куда, простите? – переспросил Эйден, ощущая, как земля уходит из-под ног, будто на твердом газоне разверзлась очередная аномалия.

– Дичтаунский Несуществующий Институт Щадящей Астрологии, Беллетристики, Лженаук и Ясновидения, – терпеливо пояснил первый агент, сверяясь с планшетом, на котором Серкинстон увидел свое собственное фото с пометкой «НПС, категория С, утилизировать в общий резерв». – Вы же теперь… Ну, сами понимаете. Персонаж без прописки в основной сюжетной линии. Свободный радикал. Идеальный материал для массовки или эпизодической роли без слов. Вас с руками и ногами оторвут.

– Фигурально выражаясь, – подключился второй.

– Точно.

– Вы главное не переживайте, – агент участливо улыбнулся, как бы невзначай, беря Эйдена под руку и сопровождая к бронированному фургону. – Там неплохо. Трехразовое питание. Еженедельные курсы по выражению невыразительности.

– Да. А по средам день открытых дверей для авторов, ищущих типажи. Может, именно вам повезет стать тем самым парнем в шляпе на заднем фоне, – поддерживал уже первый.

– Еще там весьма стабильный график забвения. Кофе, печенье, и никто не осудит, если вы вдруг решите отрастить усы.

– Или, наоборот, избавиться от них.

– Точно, точно. Полная творческая невостребованность.

Эйден Серкинстон глубоко вздохнул, вдыхая стерильный воздух нового небытия. Он бросил подернутый тоской взгляд на пустое место, где недавно еще трепетала и умирала его квартира, его маленькая, криво скроенная жизнь. Головокружение было почти приятным. Он больше не был… Ну, ты помнишь, кем он там был. Теперь он даже не просто был. Он ждал. Сам стал трепетным ожиданием своей новой, но, вероятно, столь же незначительной роли. В его голове промелькнула невнятная мысль. Быть может, он даже радовался всему приключившемуся, посеявшему на горизонте зерно непредсказуемости. А может, он просто смирился с тем, что его самого, прежде, никогда и не было. И мысль эта, как ни странно, приносила покой.

Глава 8

…

Его хватка на твоем рукаве ослабевает только через пару кварталов, когда вы сворачиваете в очередной переулок, настолько узкий, что кажется, будто дома по обе стороны устало прислонились друг к другу, чтобы не упасть. Ветер начинает агрессивно трепать металлопрофиль. После к этому звону добавляется мерный перестук распаляющегося дождя.

Холодная, беспочвенная тревога, оставшаяся после встречи со странным автомобилем, медленно отступает, сменяясь гулкой усталостью. Каспер останавливается, чтобы перевести дух и закурить.

– Фух, – выдыхает он вместе с облаком дыма. – Не люблю я этих ребят. Никакого шарма. Никакой интриги. Просто ходят и… протоколируют. От их скуки даже у тротуарной плитки начинается экзистенциальный кризис. Нам бы где-то пересидеть, чтобы не промокнуть до нитки. Я знаю подходящее место. Заодно выведаем, кто может быть в курсе насчет этой треклятой книги.

Он ведет тебя дальше, вглубь лабиринта. Вы ныряете в неприметную арку, и мир меняется. Перед вами открывается переулок, до отказа набитый густым, плотным туманом. Это не тот серый, меланхоличный туман, что висит над всем Дичтауном. Этот – живой. Он клубится, дышит и переливается всеми цветами радуги от десятков неоновых вывесок, скрытых в его толще. Вязко-красные, кислотно-зеленые, ядовито-желтые и пронзительно-синие всполохи пробиваются сквозь плотную завесу, окрашивая пар в психоделические разводы.

– Мутный Переулок, – поясняет Каспер. – Местная промышленная артерия. В миниатюре, конечно. Неофициальная. И не слишком – а местами, вероятно, и слишком – нелегальная. Но все, что тут сосредоточено, так или иначе выпускает пар.

Каспер достает из кармана два больших фонаря и протягивает один тебе с напутствующим кивком, как бы желая удачи, что слегка настораживает… Вы входите в этот туман, и он мгновенно обволакивает тебя, словно теплое, но очень грязное одеяло. Ты почти ничего не видишь дальше вытянутой руки. Воздух здесь – это дикий коктейль из запахов. Но, если говорить честно… из вони. Пахнет раскаленным металлом из кузни, где, судя по вывеске «Ключи от всех дверей и двери от потерянных ключей», куют что-то очень специфическое. Пахнет перегретым сахаром и приторной ванилью из кондитерской «Гадкие Грезы», где, по рассказам Каспера, пекут пирожные, исполняющие желания, с побочными эффектами, указанными кремом на внутренней стороне десертов. С другой стороны несет густым духом вареной капусты из маленькой закусочной и душистой химией из загадочной прачечной, где восседает один только жуткий старикашка. А над всем этим висит монотонный, низкий гул десятков производств, сливающихся в единую, давящую на уши вибрацию.

Твоя одежда моментально становится влажной и липкой, и никакого дождя не потребовалось. Ты морщишься, вдыхая эту гремучую смесь, и пытаешься разглядеть хоть что-то впереди, кроме размытых цветовых пятен, но луч фонаря, капитулируя, переходит на сторону противника и лишь наполняет туман дополнительной, бьющей по сощуренным глазам силой.

Вы проходите мимо чего-то, что изрыгает ритмичные облачка пара, пахнущего мятой и неотвратимой тоской – по заверениям Каса, не иначе, как завод по розливу бутилированной ностальгии. Наконец, он останавливается перед глухой, деревянной дверью без окон. На ней нет вывески, лишь искусный барельеф с сердитой бараньей мордой.

Каспер поворачивается к тебе. Он видит твое сморщенное от вони лицо, твой напряженный взгляд, пытающийся пробиться сквозь пелену. Замечает, как ты переступаешь с ноги на ногу, явно желая оказаться где угодно, но только не здесь. Он мрачно усмехается.

– Не находишь это забавным? – спрашивает он тихо, и голос его едва пробивается сквозь гул. – Насколько же все-таки наше сознание зациклено на негативе. Вот ты сейчас здесь стоишь, и все твое существование вопит о дискомфорте. Тебе мешает пар, тебе мешает вонь, противен шум. Ты сосредотачиваешься лишь на этом.

Он делает паузу, давая тебе прочувствовать вес его слов.

– Но ты не думаешь о том, что мы только что ушли от мутных типов из Цитадели. Что у нас целы руки и ноги. Что в этом городе, где за углом можно встретить такую лютейшую дичь, что, нахрен, даже в пример приводить ее страшно, ты все еще ты. А я, ну, – он тщательно оглядывает себя. – Вроде все такой же невыносимый. Но воспринимается это как данность. Как норма. А вот отсутствие комфорта – уже трагедия. Мы замечаем лишь то, что мешает. Раздражает. Причиняет боль. А все хорошее просто… пропускаем. Разве это правильно? Прекрасный вечер в прекрасной компании. Дивный любезный диалог о философии… Разве подобные мелочи не заслуживают твоей улыбки?

Он не ждет ответа. Просто смотрит на тебя еще секунду с добродушной ухмылкой, словно только что прочитал напутствие перед проповедью. Затем он отворачивается и уверенно стучит в дверь с барельефом. Три коротких отчетливых удара, которые тонут в реве Мутного Переулка.

– Ну какого хрена ты там копаешься, открывай! – орет он, продолжая молотить по двери кулаком, ногой, а после уже и всем телом. – Падла, я тут продрог как черт! Открывай, скотина ты несчастная! Сдох ты там что ли?!

Он останавливается на мгновение и поворачивается к тебе.

– Кстати… К размышлениям о том, что мы не замечаем…

ГЕРОЙ

Город задыхался. Не от смога или недавних дождей – к этому он давно привык, сжился, как с хронической болезнью легких курильщика, у которого каждая затяжка – маленький акт саморазрушения. Он задыхался от мелочной, въедливой энтропии повседневности, от тысяч мелких уколов, которые превращали жизнь, словно забытый на кухонном столе после разделки особенно жилистый кусок реальности, в медленную пытку тупым ножом. Этот хаос никогда не сулил свободы, не нес на своих крыльях перемены или неожиданности, он именно что душил.

И каждую ночь, когда неоновые вывески разливали по лужам свои масляные краски, декорируя город в стилистике дешевого хоррора, а порядочные граждане досматривали десятый сценарий, кропотливо подобранный Созидателями Снов, он выходил на свою безмолвную охоту. Они не звали его. Они даже не ведали о его существовании, предпочитая списывать мелкие улучшения на временные сбои в матрице вселенского разгильдяйства или добродетель Всесоздателя. И имя ему было – Бредмэн.

Костюм его был сшит не из высокопрочного кевлара, а из обычной плотной синтетики цвета мокрого асфальта, капюшон скрывал лицо лучше любой маски. В его арсенале не было высокотехнологичных гаджетов – лишь набор отмычек, купленный на распродаже в магазине «Вскрываем все, кроме вен», пара отверток для борьбы с винтами любых конфессий, молоток с короткой ручкой, металлическая линейка, исключительно для измерения уровня беззакония, изолента, синяя, разумеется, как символ последней надежды сантехника, и бездонное, точно сам город с его канализационными тайнами и нераскрытыми делами давно минувших дней, терпение. На случай совсем уж непредвиденных угроз, был еще дедовский многофункциональный армейский нож.

Первой жертвой этой ночи стало тюнингованное авто, припаркованное у подъезда так нагло, будто сам мэр пожаловал на чай к какой-то из местных старушек. Бредмэн заприметил его еще днем. Тот разъезжал по улицам, вибрируя проржавевшим глушителем и изрыгая из открытых окон какой-то новомодный синтетический плач, ошибочно именуемый музыкой. Басы прокатывались по пространству так, что дребезжали оконные рамы и даже пломбы в зубах, а у мирно спящего на подоконнике кота задергался правый глаз. Бредмэн не приемлел насилия, предпочитая ему тихую диверсию, часто с долгоиграющими последствиями.

Линейка скользнула в щель оконного уплотнителя. Дверь приветливо щелкнула. Оставалось лишь вырвать хлипкие динамики и разбить магнитофон. Последний издал жалобный хрип, будто предсмертное слово, в котором он-таки кается в своих грехах. Бредмэн уже предвкушал утреннюю тишину. Благословенную, как глоток затхлого, но такого родного воздуха в этом пропахшем абсурдом, отчаянием и дешевым пластиком городе. Где-то на подоконнике мурлыкнул кот, погружаясь в крепкий сон, которому прежде было суждено оборваться всего через пару часов, и даже не подозревая о своем спасителе.

Следующим пунктом в его ночном маршруте значился мусорный бак, тот самый, что всегда стоял идеально ровно, с плотно закрытой крышкой, будто готовился к осмотру войск коммунального хозяйства. Но сегодня какой-то очередной адепт хаоса оставил крышку распахнутой, и из недр бака тянуло ароматами халявных товаров для подпольных крысиных контрабандистов. Более того, из-под крышки кокетливо выглядывал уголок картонной коробки для пиццы, служа парусом для порывов ночного ветра и угрожая разнести жирные салфетки по всему двору. Суровое лицо Бредмэна исказилось от отвращения. Это было не просто неэстетично, это оскорбляло саму идею порядка. Одним неуловимым движением он захлопнул крышку. Затем, заметив предательски торчащий уголок картона, аккуратно протолкнул его глубже в зловонную пасть бака универсальной отверткой.

Запрыгнув на свой Бредмобиль – легкий, обтекаемый велосипед, будто сотканный из клубящейся материи самой ночи, оснащенный мощным гудком и парой сигнальных ракет – он заскользил по темному лабиринту улиц. В покрытое острой щетиной лицо вгрызался озлобленный ветер, чье дыхание смердело страхом и нечистой совестью. Круглосуточный супермаркет. Храм потребительского отчаяния, где флуоресцентные лампы высасывали из людей остатки воли к жизни, а полки ломились от просроченных товаров по завышенным ценам. Очередь. О, эти змеиные кольца человеческого страдания, извивающиеся у единственной работающей кассы, где кассир, точно воплощение страдающего от беспамятства престарелого сфинкса, задает одни и те же загадки: нужен ли пакет; наличные или карта; знаете ли вы о скидках. Но правильных ответов нет. Это лишь иллюзия выбора для подкрепления ложного чувства собственной значимости. Бредмэн мрачно хмыкнул. Ситуация требовала тонкого, почти искусного подхода.

Незаметно подтолкнутая тележка, нагруженная исключительно товарами по акции «три по цене четырех», легкий рикошет от стеллажа с уцененными консервами (вроде горошка урожая десятилетней давности, в отличие от тебя, еще помнящего лучшие времена) – и вот уже пара самых жадных до выгоды, чертыхаясь, бросаются подбирать банки маринованных патиссонов, которые Бредмэн не особенно жаловал, ведь они, если подумать, могли стать лучшим хранителем этого города, чем он сам. Другие покупатели, блуждающие между стеллажей, ворча про «понаставили тут» и «куда смотрят сотрудники», протискивались мимо, бочком, словно крабы, замедляясь и создавая спасительную брешь в монолите очереди. Не сказать, что он ускорил процесс, нет. Он лишь сделал их ожидание чуть менее линейным, чуть более… осмысленным спектаклем человеческой комедии. Ирония имела вкус ржавчины и слегка просроченного йогурта – его бессменного полуночного перекуса.

И снова в бой. По пути ему попался один из его собратьев в борьбе с повсеместной тьмой. Фонарный столб мигал с такой частотой, что мог бы вызвать эпилептический припадок у особо чувствительного голубя или вдохновить диджея на новый рейв-трек. Бредмэн подобрал с земли камушек и, прицелившись не хуже бывалого снайпера, пережившего Третью Марципановую Войну, запустил его точно в пластиковый колпак. Глухой стук оборвал мигание, и фонарь либо погас насовсем, либо просто перешел в режим «я устал, я ухожу». В любом случае, со стробоскопической пыткой для сетчатки жителей окрестных домов было покончено. Бредмэн подернул капюшон, отдавая немую дань уважения павшему воину света.

Третий этаж типовой панельки. Бетонный улей, где каждая ячейка гудела своими маленькими трагедиями и большими счетами за коммуналку. Звук, от которого сворачивалась кровь в жилах, скисало молоко в холодильнике и хотелось залить уши раскаленным воском, если бы они еще не были нужны, чтобы слушать тоскливыми днями особенно депрессивную музыку. Перфоратор. В три часа ночи. Какой-то любитель спускаться с лестницы вниз головой решил, что именно сейчас его стена недостаточно дырявая для того, чтобы повесить очередную полку под книги с руководствами для выполнения базовых вещей для особенно неодаренных разумом чайников.

Бредмэн поднялся по ступеням. Каждый шаг – эхо в гулкой пустоте пропахшего домашней едой, ссорами и несбывшимися мечтами о капитальном ремонте подъезде. Распределительный щиток был стар, как грехи этого города, и легко вскрылся при помощи отвертки и пары матерных слов. Щелчок тумблера, обесточившего нужную квартиру – и адская машина захлебнулась на полувдохе. За дверью послышалась отборная ругань, перемежаемая с глухими ударами чего-то тяжелого, возможно самого перфоратора, о стену. Бредмэн мрачно усмехнулся во тьму. Зло не было повержено. Никогда не будет. Но сегодня ему удалось заткнуть его гнилостную пасть.

Он двигался дальше, тенью среди теней, едва различимым шепотом справедливости. Вот он меняет местами ценники на «органической» брокколи по стоимости деталей самолета и обычной капусте, восстанавливая баланс хотя бы в одном овощном отделе и даря кому-то возможность сэкономить на ужине из серии «полезно, но грустно». Вот подкручивает разболтавшуюся ручку на двери в подъезд, избавляя десятки ушей от ежедневного скрипа. Вот очищает доски объявлений от трехслойного спама вроде «втирай туда нашу горчицу пять раз в день и твоим размерам позавидует сетчатый питон» или «нужны сотрудники на неполный рабочий день с зарплатой в миллион хиней, но наличием внеплановых бессрочных командировок в места не столь отдаленные», чтобы снизить информационный шум и выделить листы с данными о пропавших.

Проходя мимо детской площадки, освещенной одиноким, печальным фонарем, Бредмэн заметил качели, одна из цепей которых была перекручена так сильно, что сидение смотрело вбок, словно обидевшись на весь мир. Приложив немного усилий, он раскрутил цепь, вернув качелям способность приносить радость, а не недоумение. Собираясь уходить, он заметил переполненную урну, с которой уже сошла пара мусорных оползней. Бредмэн не стал его убирать – это чья-то работа, чей-то повседневный смысл существования. Но он нашел неподалеку брошенный кем-то пакет и собрал в него то, что валялось вокруг, аккуратно поставив рядом.

Под утро, когда первые лучи рассвета, бледные и немощные, как обещания политиков перед выборами, пытались пробиться сквозь свинцовую пелену облаков, Бредмэн возвращался в свое убежище – съемную полуподвальную комнату на окраине, где пахло пылью, вчерашним кофе и стойким потом справедливости. Он не ждал благодарности. Его подвиги были слишком малы, слишком непримечательны для этого мира, зыблющегося на громких заголовках и ярком абсурде.

Город все так же продолжал задыхаться. Но, возможно, благодаря ему, этой ночью кто-то вздохнул чуть свободнее. Утром едва ли кто-то заметит изменения в ставшем на пару децибел тише, все столь же шумно бурлящем течении жизни. Да и заметившие, чего доброго, спишут все на проделки мифических коммунальных фей.

Почему он все это делает? Зачем эта неблагодарная ночная суета, если гидра повседневного зла отращивает отрубленные головы с удручающей регулярностью, и каждая победа – лишь краткая передышка перед новым натиском?

Потому что он тот герой, которого этот город, задыхающийся от энтропии повседневности, возможно, и не заслуживает. Но в котором отчаянно нуждается в своей тихой, бытовой агонии. Его не будут чествовать. Его не поймут. Если бы его поймали за переклеиванием ценников, бросанием камней в фонари или проникновением в чужие авто, его бы назвали вандалом. Преступником. Преследовали бы за порчу чужого, пусть и всеми презираемого имущества, спустив на поимку всех доступных патрульных.

Он не герой. Он – их молчаливый хранитель размеренности. Бдительный страж комфортного уровня шума и мерного сияния светодиодов. Их Темный Рыцарь Мелочей. Он принял на себя эту ношу – быть невидимым санитаром обыденности, потому что кто-то должен был это сделать. Потому что он может выдержать. Потому что ему под силу перенести абсурдность этой борьбы, незаметность этих побед и полное отсутствие признания.

Иногда правда о том, кто заставил молчать адскую машину соседа или вернул на место мусорный бак, перегородивший путь, недостаточно хороша. Иногда людям нужно лишь немного больше порядка и тишины в их маленьких, издерганных жизнях, даже если они не знают, на кого списать это крошечное, анонимное благо. Иногда людям нужно, чтобы их вера в то, что не все еще потеряно, хотя бы на уровне исправленных качелей, вознаграждалась.

Так что пусть его считают тенью, городским фриком, если угодно. Они будут охотиться за ним, если узнают. Но он будет продолжать. Потому что он не герой. Он – Бредмэн. Он – то, что этому городу нужнее всего: тихий кошмар для нарушителей спокойствия и нежданное облегчение для всех остальных. Тот, кто несет справедливость. Тот, кто дарит покой. Тот, кто хранит тишину.

Глава 9

…

– Простите, а нам обязательно было слушать эту историю? – спрашивает девушка, сидящая за резной конторкой.

– Могли бы не слушать, – пожимает плечами Каспер. – Я не вам рассказывал.

– За вами уже собралась очередь, – вздыхает она.

– Хрен с ней, – заключил Каспер, неспешно перебирая брошюрки на стойке. – Мы зашли первые. Так еще и ждали, пока этот баран нерасторопный соизволит открыть дверь.

Охранник злобно заскрежетал зубами. Собственно, это действительно был баран. Не человек в маске, не метафора, а самый настоящий, крупный баран в идеально подогнанной униформе охранника с золотыми нашивками на плечах. Его желтые, с горизонтальными зрачками глаза осматривают вас, выражая… что-то точно выражая. Просто мимику животных тебе прежде разбирать как-то не доводилось.

– Раз уж вы закончили, может, желаете заполнить анкету на создание персонального клона-компаньона? Сегодня у нас акция: при заказе стандартной модели, вторая, с незначительными ментальными дефектами, идет в подарок. Помогает с самоанализом для одиноких путников.

– Одиноких? – голос Каспера, сначала низкий, почти мурлыкающий, с каждой секундой набирает силу какой-то дикой, несправедливой незримой обиды. – Арифметика для тебя какая-то гребаная шутка?

– В сущности, все мы одиноки, – пытается оправдаться девушка, усиленно держа на лице болезненную улыбку.

Ты вдруг чувствуешь, как напряжение в этой небольшой прихожей нарастает с несоразмерной скоростью.

– Одиноки?! – вскрикивает Кас и его голос теперь звучит так, будто в нем собрались все недовольные души, застрявшие в булыжниках Дичтауна. Он тыкает пальцем сперва в тебя, потом и в себя. – Один. Два. Нас больше, чем тебя. Два. Дуо. Пара. Дуэт. Дуализм. Бинарность. Амби. Дабл. Репликация. Би… Да нас тут целая, блять, армия из двух человек! Каждый – отдельная вселенная и мы есть друг у друга. Кому ты говоришь про одиночество?!

– Ну что за херня… – шепчет девушка, непроизвольно прикрывая лицо ладонью. – Это стандартный текст, простите, если вас что-то задело.

– Да нет же, – не унимается Кас. – Вопрос принципа… И на кой хрен нам компания из… шести человек? Мать твою, мы что на рейв сюда пришли? Или на какую-то нарциссическую оргию? Что вообще можно делать вшестером? Стоять, блять, в очереди за репликой?!

Понимая, что это может продолжаться дольше, чем здравый смысл того позволяет, ты упираешь ладонь в теплую шерсть пальто и настойчиво толкаешь своего спутника к бархатистой ширме, отделяющей небольшую, отделанную темным деревом прихожую от основного зала.

– … и свои дефекты ментальные я держу при себе! – кричит напоследок Кас.

– Я заметила! – не отстает администратор.

Минуя короткий коридор, ты отодвигаешь штору и на миг замираешь. Чувствуешь оглушение. Не шумом, а, наоборот, его почти полным отсутствием. Для тебя становится откровенной неожиданностью тот факт, что в недрах вонючего, грохочущего Мутного Переулка скрывается заведение подобного уровня.

Перед тобой раскидывается огромный, утопающий в приятном полумраке зал. Даже воздух здесь пахнет дорого. Полированным деревом, пчелиным воском, старым вином и чем-то неуловимо пряным, вроде корицы или флера давно ушедшей эпохи. Низкие столики из черного дерева укрыты тяжелыми шелковыми скатертями темно-бордового, почти винного цвета. На полу покоятся толстые, поглощающие звук ковры того же оттенка, а на стенах, между резными деревянными панелями, висят пышные ламбрекены. Из-под них, словно проступая из самой сути этого места, выглядывают уже знакомые тебе барельефы с баранами в самых разных позах: спящими, читающими, задумчиво смотрящими в даль и одолевающими невиданных монстров. В зале почти нет людей, лишь несколько тихих компаний из одинаковых на вид персон в дальних углах, но их приглушенные голоса неумолимо тонут в бархате окружающего пространства.

Кас все еще что-то бубнит про себя, когда вы подходите к длинной, отполированной до зеркального блеска барной стойке. За ней, в белоснежной рубашке с черной бабочкой, стоит еще один баран. Его рога закручены в изящную спираль, а руки… вернее, копыта, с невероятной, гипнотизирующей ловкостью жонглируют тремя хрустальными бутылками, которые сверкают в тусклом свете ламп. Он, не прерываясь, кивает вам в знак приветствия. Каспер молча поднимает два пальца. Бармен понимающе жмурится.

Пара бутылок взлетает под потолок, и пока они находятся в воздухе, он уже ставит перед вами два высоких бокала, наполненных переливающейся жидкостью. Один – прохладного, сапфирового цвета, другой – теплого, янтарного.

Ты со стоном облегчения скидываешь с плеч свой рюкзак. Тот с глухим стуком падает на мягкий ковер. Мышцы спины и плеч благодарно гудят. Атмосфера этого места, его тихое, обволакивающее спокойствие соблазняют. Ты берешь свой бокал – тот, что с янтарной жидкостью – и делаешь небольшой глоток.

Вкус невозможно описать. Он не сладкий, не горький, не кислый. Это вкус… чего-то очень знакомого, но давно забытого. И в ту же секунду по твоему телу, начиная от самого сердца, разливается теплая, тяжелая волна. Это не алкогольное опьянение. Это чистое, дистиллированное, концентрированное спокойствие. До тебя доходит, что строка в брошюре про жидкие эмоции куда более прямолинейна, чем тебе сперва показалось.

Все узлы тревоги, завязанные в твоих мышцах за последние часы, начинают медленно развязываться. Гул Мутного Переулка, прежде еще стоявший в ушах, сменяется тихим, умиротворяющим мурлыканьем. Ты делаешь еще один глоток, и по телу разливается волна безмятежности. Мир все еще безумен, но здесь, за барным стулом, с этим бокалом в руке, это почему-то больше не имеет значения.

Каспер, осушив свою порцию одним махом, ставит бокал на стойку и обращается к барану.

– Бармены ведь должны поддерживать любую тему, так?

– Коне-ечно, – кивает баран с характерным блеянием. – Особенно настойчивые умудряются найти Ще-елкающую Башню и убедить магов наложить на них зачарование, позволяющее выдавать мудрости в отве-ет любому пьяному бре-еду. Но мы вынуждены проходить десятиле-етние курсы спе-ецподготовки с углубле-енным изуче-ением всевозможных те-ем.

– Замечательно! – Каспер звонко хлопает себя по колену. Кажется, его коктейль, в отличие от твоего, не содержал и капли умиротворения. Что прискорбно.

– Но, предупреждаю, – хмурится бармен. – Е-если это что-то незаконное, я вас, коне-ечно, выслушаю. Подскажу, в каких пропорциях мешать нитроглицерин, обрисую линии для практичного четвертования или помогу выбрать тару для кислоты, но после сразу же-е доложу обо все-ем в Департамент Предсказуемости.

– Мне нужна книга, – отмахивается Кас. – Специфическая. Но в местах, где ей положено быть, ее нет.

– Е-если ее забрали жнецы…

– Стоп-стоп-стоп! – Каспер возбужденно размахивает руками, едва не сбивая со стойки бокалы. – Чувствуешь? О, да… Пахнет нераскрытым подтекстом.

ПЫЛЬ

Антропоморфная субстанция небытия вскрыла пожелтевший трухлявый конверт, изрыгнувший сладковатый запах чернил и гнилых опилок. На потрескавшемся пергаменте витиеватые буквы гласили: «Мортимеру Морти Мортаусу, младшему жнецу Главного Исполнительного Бюро Ежечасной Ликвидации». Пробежав по остальному тексту парой сгустков света давно угасших звезд, являвших собой некое подобие глаз, жнец снял тонкую кожаную перчатку и ткнул пальцем в письмо. Последнее тут же обратилось скрипящим на зубах прахом.

Это было механическое движение. Морти давно перестал обращать внимание на эти крупицы материи. Здесь, в подвалах Скорбиса и несчетных Палатах Теней – мрачных структурах небесной канцелярии – все кабинеты и все их обитатели были насквозь пропитаны ею. Вечной пылью. Другие жнецы говаривали, что где-то в высоких башнях Необители боги лепят из такой жизнь, но то было «где-то там».

Мортимер сдвинул слишком идеально сидящие очки с треснувшими линзами, распахнул изорванный пиджак, с повисшей на хлипкой нити одинокой болотно-зеленой пуговицей, и взлохматил, точно слепленные из костяной муки спагетти, жиденькие седые волосы. Он не просто делал свою, пусть и лишенную героического флера, работу, заключавшуюся в аннигилировании пришедших в негодность вещей, но и сам был воплощением абсолютного и бесповоротного конца всего сущего.

«Да, вместо благородного сопровождения покинувших бренное тело душ, мне приходилось возиться с лопнувшими чайниками, изорванной мебелью да с исписанными до дыр блокнотами, но все же работа…» – Морти замер, собираясь было закончить свой внутренний монолог фразой «Не пыльная», но своевременно осекся и продолжил. – «Легкая. Хотя бы нет чудес света. Ходили слухи, что жнецы в соседнем мире уже несколько тысяч лет не могут забрать какие-то пирамиды. Дошло до того, что их сгоревшие и просроченные дедлайны попадают в списки на аннигиляцию для соседних отделов».

Мортимер взял с рабочего стола пипидастр и прислушался к тишине. Да-да. Не косу, серп или другое холодное орудие тотального уничтожения астральных сущностей. Пипидастр. Но и не самый обычный, надо заметить. Ручка у него была из тысячелетнего и до абсурда ядовитого «Дерева Смерти», любой контакт с которым для всякого заканчивался незамедлительным отказом пары-тройки, едва ли лишних, жизненно важных органов. Что до перьев на навершии щетки – они были гусиные. Жуть, одним словом. Но пыль собирал как нельзя лучше.

Страшна была и сила этого инструмента. Он был способен дематериализовать любой физический объект, начиная с дырявого носка или ноутбука, исключая, конечно, историю браузера – у правоохранителей на нее монополия, и заканчивая целыми континентами. Однако, все это лишь в теории. На практике же, вот как и сегодня, Морти брался за куда более скромные предметы. «Шкатулка музыкальная, деревянная, частично утраченная инкрустация перламутром. Механизм проржавел. Неисправен. Срок службы истек семьдесят условных единиц времени назад. Адрес: Перевернутый мир, Дичтаун, переулок Забытых Мелодий, дом 314.

Кивнув главенствующей в отделе пустоте, Морти шагнул в ближайшую тень. Та послушно выгнулась, обращаясь в бездонный колодец, пропахший старыми книгами, плесенью и вязкой грустью – стандартный переходный шлюз для его отдела. Вынырнул он уже из поблекшей тени платяного шкафа в маленькой, захламлённой комнатушке. Когда-то Мортимер еще дивился тому, что в местах, где ему велено выполнить работу, смердит все той же ветхостью и гнилью, что и у него в кабинете. Сейчас же он, без намека на заинтересованность, втянул удушливый глоток обреченности, вращая на языке сегментированные крупицы разлагающейся материи, подобно тому как смакуют дорогое вино, и проглотил, буквально впитывая в себя ощущение окружающей атмосферы.

Осмотрелся. Невесомые частицы плясали под золотыми софитами, пробивающимися сквозь помутневшее стекло. Не чета той тяжелой пыли, что в несколько слоев устилала Скорбис. От этой пахло деревом, картоном, воском и чем-то неуловимо теплым. Шкатулка стояла на потрескавшемся комоде, рядом с фарфоровой куклой без глаз и толстой стопкой пожелтевших писем, стянутых полопавшейся бечевкой.

Она была точно такой, как в описании: темное дерево рассохлось, перламутровые цветы на крышке потускнели, один лепесток откололся, сбоку торчал проржавевший заводной ключ. Морти снял перчатку и протянул энергетический сгусток, напоминающий палец, чтобы коснуться и исполнить предписание. Аннигиляция для таких вещей была проста – легкое касание и структура предмета распадалась, возвращаясь в первозданную пыль, из которой когда-то возникла. И вот, когда не-материя почти соприкоснулась с материей, раздался тихий скрип, заставивший Мортимера замереть.

Дверь в комнату медленно отворилась, и на пороге появился старик. Он и сам был как эта шкатулка: сгорбленный, дряхлый, облаченный в какие-то подранные лохмотья, изгвазданные в клее и лаке. В руках – потрепанный жизнью набор крошечных инструментов. Однако глаза, изрядно округлившиеся при виде незваного гостя, еще пылали удивительно живым, цепким огнем.

– Умерьте любопытство, господин, я еще с ней не закончил, – голос старика был скрипучим, точно несмазанные петли, но в нем не было и тени страха.

– Время, – твердо произнес Морти, но все же медленно опустил руку. – Ему не положено ждать.

– О, – захохотал старик, подходя к столу и раскладывая в ряд инструменты. – Мне ли об этом не знать. Время, – добавил он с буквально осязаемой, тяжеловесной печалью.

Он бережно, почти благоговейно, взял шкатулку в свои мозолистые руки. Его пальцы, на удивление ловкие для своего возраста, забегали по поверхности, ощупывая трещинки и потертости.

– Время, – вновь повторил старик. – Для кого-то это сроки, интервалы или ожидание. А для меня – история. Это труд мастера, что вырезал завитки. Это музыка, что играла для маленькой девочки, когда ей было страшно грозы. Это смех и звуки радости, когда ее заводили молодожены. Это слезы неуемной скорби, напоминающие о том, что было, и что утрачено.

– Моя работа – давать вещам необходимый покой, когда те уже отслужили свое, – парировал Морти. Сгустки света, бывшие его глазами, глядели на старика холодным, безжизненным взглядом. – Освобождаю место для нового. Чтобы из ничего зародилось что-то, обязательно придется что-то обратить в ничто.

Реставратор сочувствующе поджал губы, качая головой. Он достал из кармана покрашенную и залакированную фигурку и блестящий стальной ключик.

– А моя работа – не дать умереть истории, – упрямствовал старик, вставляя фигуру в шкатулку и принимаясь выкручивать проржавевший металл. – Пыль – забвение. Из нее не соткать воспоминаний, а они, вы уж простите мне мою сентиментальность, живая нить, связь времен. Есть ли и у нее срок службы? Может ли она истрепаться?

Мортимер не сыскал, что ответить. Хотя ему самому, конечно, приятнее было думать, что жнецам на подобное отвечать не под стать, неуместно и вообще все это глупости глупые, да нелепица нелепая.

Старик, тем временем, вставил новый ключик в скважину шкатулки. Раздался сухой треск. Морти приготовился. Понимал, что, когда механизм докажет свою окончательную непригодность, старик отступит, забросив свои попытки спасти безделушку, и работа станет намного проще.

Но реставратор не сдавался. Он что-то подкрутил, пошептал, дунул на механизм и вдруг, сначала робко, а затем все увереннее, полилась мелодия. Простая, немного наивная, но удивительно чистая и нежная колыбельная. Теперь, к танцу пылинок добавился аккомпанемент.

Морти снова застыл, уткнувшись непонимающим взором в шкатулку. В полученном ранее письме было четко сказано: «Состояние – критическое. Объект неисправен. Утилизировать». Но музыка, будто насмешливо, лилась, казалось, еще громче. Мортаус, субстанция небытия, никогда не слышал музыки. По крайней мере, так близко. И уж точно не извлеченной из того, что он считал прахом. Мелодия не вызывала у него никаких чувств и не колыхала забытых воспоминаний по той простой причине, что у него их не было. Но она резонировала с чем-то глубинным.

– Четыре поколения эта колыбельная утешала и убаюкивала, – продолжал старик, не отрываясь от шкатулки. – Четыре жизни она связывала внучек с их бабушками, одухотворяя теплые образы. И связывала бы дальше будь… будь у нас дети. Но они есть у моего брата. Я собирался закончить ее для них. Возможно… Завтра она снова будет играть для маленькой девочки.

Мортимер молчал. Приказ был ясен. Поврежденный и нефункционирующий объект должен быть уничтожен. Но слова этого старика, эта мелодия и этот луч, полный живой пыли.

– Чтобы из ничего зародилось что-то, нужно обязательно что-то обратить в ничто, – повторил он, скорее для себя, чем для реставратора. Впервые за бесчисленные века его службы, эта фраза показалась ему не столь однозначной.

Он взглянул на свои руки в тонких кожаных перчатках. Руки, несущие конец. Сколь сильно они отличались от тех, что были у старика. Тех, что пишут или хранят истории, а не обращают их в скрипящую на зубах пыль. Что, если… что, если на мгновение обратить в ничто собственные убеждения? Хватит ли этого, чтобы что-то зародилось?

Морти твердой поступью двинулся вперед. Реставратор не пошевелился, лишь его глаза, полные света, упрямства и угрюмого принятия, следили за незнакомцем. Жнец протянул длань неотвратимости… и легонько коснулся отвинченного ржавого ключика, лежащего перед шкатулкой. Металл обратился в горстку сияющей пыли, которая тут же перемешалась с солнечным лучом и закружилась вместе с остальными пылинками. Собирать ее в карман заготовленным пипидастром ему что-то совсем не хотелось.

– Полагаю, в документации была ошибка, – Мортимер выпрямился. Его голос звучал обычно, если не считать невесомой, едва ощутимой хрипотцы. – Я должен был забрать непригодный объект, но шкатулка, как по мне, вполне функциональна. Простите за беспокойство.

Старик молча кивнул. Уголки его губ дрогнули в благодарной улыбке. Морти этого уже не увидел. С последним отпущенным словом он резко обернулся и шагнул в длинную тень от платяного шкафа. Та сомкнулась за ним, оставив озадаченного реставратора наедине в его захламленном хранилище истории, пропахшим вальсирующей в свете вековой пылью и памятной ветхостью.

Оказавшись в подвалах Скорбиса, Мортимер Морти Мортаус вернулся за свой стол. Взял стандартный бланк отчетности и обмакнул перо в чернильницу, наполненную взвесью измельченных сожалений. Витиеватыми буквами вывел на пожелтевшем пергаменте: «Объект функционирует исправно. Критических дефектов и эстетических увечий нет. Имеет место нематериальная ценность. Продлить срок на четыреста условных единиц времени».

Он отложил перо. Где-то в глубине его небытийной сущности, там, на барханах пустоты, где должна была быть душа, что-то едва заметно дрогнуло, словно крошечный валик музыкальной шкатулки провернулся на один зубец, готовый однажды снова заиграть. Быть может, даже самая вечная пыль иногда мечтает стать чем-то большим. А может, это лишь сквозняк из Палат Теней в очередной раз принес запах чужой, еще не отзвучавшей мелодии.

Глава 10

…

Тишина, повисшая после услышанной истории, кажется плотной и бархатной, как и все в этом заведении. Каспер не выглядит расстроенным от намека бармена на то, что его цели может уже и не быть вовсе. Он откидывается на спинку высокого стула, закидывая ногу на ногу, и с каким-то странным, почти нежным интересом наблюдает за лучом тусклого света, пробивающимся откуда-то сверху. В этом луче, словно крошечные галактики в миниатюре, медленно кружат пылинки.

– Видишь? – он кивает на будто застрявшую в невесомости пыль. – Это не просто грязь с ботинок и осыпавшаяся со стен штукатурка. Это, мать его, сам город. Его концентрат. Его воспоминания, его пот и его кошмары. Она везде. Залезает тебе под ногти, в легкие, прямо в душу, если ты ее еще не продал. Пыль Дичтауна – самая честная штука, что здесь есть. Потому что она без прикрас показывает, что все мы – и я, и ты, и этот важный баран за стойкой, и даже та пассивно агрессивная девчонка с ресепшна, – рано или поздно станем вот этим. Просто тихим, серым крошевом в луче света.

Бармен, уловив зародившийся меланхоличный настрой, бесшумно, словно тень, ставит перед вами два новых бокала. В них плещется густая, непрозрачная жидкость серого цвета, похожая на жидкий туман или растворенную в спирте тоску.

Твой взгляд с опаской скользит по хрустальной кромке. После пережитого опыта с концентрированным спокойствием, ты уже примерно представляешь, чего ожидать, но этот оттенок тебя настораживает. Ты делаешь маленький, осторожный глоток. Вкус у напитка – как у осеннего дождя на губе: с привкусом мокрого асфальта, прелых листьев и позабытого детства. И тут же по телу начинает разливаться нежная, обволакивающая волна теплой меланхолии. Не той депрессивной, черной тоски, а светлой, ностальгической грусти. Перед твоим мысленным взором вспыхивают и торопливо таят образы: забытая любимая песня, что слушалась на репите, запах домашней еды, ощущение одиночества в пустой комнате прохладным летним вечером. Это странно, но… приятно. Словно встречаешься со старым, немного печальным другом.

Каспер же, будто совершенно не замечая эмоционального подтекста в напитках, снова осушает свой бокал одним махом. Шмыгает носом и с коротким звоном ставит его обратно. Смотрит на бармена.

Тот, в свою очередь, медленно протирает стойку и, видимо, сжалившись, басит:

– Е-если книга действительно ре-едкая, вам стоит попытать счастья на Агоре. Уж е-если ее не-ет и там, полагаю, ее не-е существует в принципе.

Ты машинально поднимаешь на Каспера вопрошающий взгляд. Агора? Ты не можешь до конца осознать, что тебя смущает больше: тревога перед новым местом или необходимость куда-то идти. Перспектива остаться здесь до утра, в тепле и безопасности, упиваясь жидкими эмоциями, кажется не такой уж плохой. Кас ловит твой непонимающий растерянный взгляд. Он усмехается и по-свойски крутит в руках пустой бокал.

– Агора, – начинает он тихо, и его голос из обычного, слегка развязного, становится вкрадчивым и немного усталым. – Это ничто. И в то же время – константа всего сущего. Она, по сути, может быть чем угодно. Все зависит от того, какую значимость ты ей придашь… Собственно, как и любая вещь, пожалуй.

Он лезет в карман своего бездонного пальто и после недолгого шуршания кладет на стойку потертую, болотно-зеленую пуговицу. Ты на секунду задумываешься, вспоминая только что рассказанную им историю. Это же не… Нет. Бред.

– Обычная пуговица. Когда-то она держала чьей-то пиджак. Теперь она – ничто. Незначительная деталь, отжившая свое, практически бесполезная. Не удивлюсь, если ты видишь в ней просто мусор.

Он аккуратно берет ее двумя пальцами и протягивает тебе. Ты ощущаешь сперва тепло от касания его ладони, а после почти невесомую гладкую безделушку.

– Но вот я говорю, что это мой подарок тебе. В знак нашего, уже можно сказать, продолжительного знакомства. И теперь это не просто мусор. Это… артефакт. Начало истории. Маяк и якорь в одном лице. Спустя время она будет напоминать тебе о нашем путешествии. Обо мне. Из нее, если прислушаться, будет доноситься мой назойливый голос, приглушенный весом времени и наслоившихся воспоминаний. Ты будешь вертеть ее в пальцах и вспоминать этот странный бар, вонючий Мутный Переулок, библиотеку, где мы познакомились и чокнутого детектива, что втянул тебя в это безумие. И еще кучу всего, что нам еще только предстоит пережить. Она станет тяжелой. Не от неизменного веса перламутра, конечно, а от веса памяти.

Он замолкает, давая тебе осознать его слова.

– В том-то и вся суть у ничто. Оно – чистый лист. Пустота. Без руки автора, без контекста, без твоего взгляда, оно ничего из себя не представляет. Но стоит его коснуться… по-настоящему, не просто пальцами. Вложить в него частичку себя, своего опыта, своей боли или радости. И оно, будто волшебное зеркало, отразит твои самые сокровенные уголки души. И вот уже ничто обретает значимость, ведь оно становится… твоим.

НИЧТО

Вековая роща стояла незыблемым зеленым островом древности посреди торопливого времени, дыханием изможденных легких суетливого мира. Воздух здесь был густым, как мед, настоянным на ароматах прелой листвы, смолы и влажной земли. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотные кроны, рисовали на мшистых коврах причудливые, вечно меняющиеся узоры. Именно там, в двух шагах от прохладного, журчащего ручейка, росло одно дерево. Оно не было самым высоким или самым низким. Не было самым молодым или самым старым. Не было самым жутким или самым прекрасным. Одно из многих тысяч других таких же деревьев. Ничто – именно это возникает на темном полотне сознания, когда пытаешься его описать. Оно было ничем… и, одновременно, всем. На его морщинистой коре запечатлелись все рассветы и закаты минувших столетий. Белки устраивали в его дуплах кладовые, птицы вили гнезда на его ветвях, а у корней находили приют усталые лесные звери. Для них оно было домом, защитой, монолитной частью их мира. Его значимость, пусть и негласная, была естественной, как дыхание.

Однажды в рощу пришел человек с блестящим топором и холодным взглядом. Тишину разорвал резкий, безжалостный звук, и вековые деревья, одно за другим, падали с протяжным стоном, обнажая небо, прежде скрытое изумрудным лесным кружевом. Наше Ничто рухнуло вместе с ними. Его падение было подобно вздоху умирающего гиганта. Его ветви, еще вчера тянувшиеся к солнцу, были грубо обрублены. Оно утратило свою функцию. Стало безжизненной древесиной. Кубометрами. Товаром. Несколько его самых крепких плах, прежде чем отправиться на дальнейшую переработку, послужили для лесорубов недолговечным, но таким нужным настилом через топкий ручей. А одна, самая широкая, стала грубой скамьей в их лагере, молчаливой свидетельницей их скудных трапез и усталых разговоров под звездами. Для них это была просто удобная доска, дарящая минутный отдых. Затем ее, как и остальные, погрузили на шипящие грузовики и навсегда увезли из родной рощи, оставив позади лишь облитый смоляными слезами пень да осиротевших обитателей. Ценность его теперь измерялась в монетах, которые за него заплатят.

На лесопилке его распилили, наполнив воздух запахом свежей древесины и смолы, прощальным ароматом его лесного прошлого. Затем полученная щепа, под аккомпанемент рокочущих машин, долго варилась в чанах, обращая прежде шершавое исполинское Ничто в Ничто бесформенное – в однородную, безликую, влажно пульсирующую массу. Эта масса, пахнущая сыростью и клеем, раскатывалась в тонкие листы, сушилась горячими прессами и становилась бумагой – белой, гладкой, готовой принять на себя любые знаки. Любой смысл. Любую, потенциально безграничную значимость. Но можно ли было считать справедливым обмен материального былого могущества, шума ветра в кроне и пения птиц на что-то эфемерное? Но на то оно и Ничто, что его никто не спрашивает.

На один из таких листов, вышедших из древесной плоти, легла идея писателя. Онночами напролет сидел при свете тусклой лампы, и слова, рожденные в глубине его души, его боль, его радости, его безгранично ценное время, затраченное на работу, его мечты – все это ложилось на бумагу чернильными строками. Он создавал мир, полный страстей и открытий, вкладывая в каждую букву частицу своей жизни. Когда роман был закончен, его отпечатали на тысячах таких же листов, и одна из книг, содержащая в себе преображенную суть нашего Ничто, попала на полку книжного магазина. Для автора эти листы были не просто бумагой – они были сосудом для его духа, возможностью быть услышанным сквозь время, понятым другими душами, обрести единственную доступную форму бессмертия. А общая ценность теперь определялась его именем, интригующим названием и блестящей обложкой.

Молодая девушка с глазами цвета весеннего неба долго выбирала подарок для своей лучшей подруги. Ее взгляд остановился на этой самой книге. Что-то в ней зацепило внимание, может название, а может иллюстрации, но, признаюсь, куда поэтичнее будет сказать, что она, без каких-либо на то причин, просто откликнулась в ее сердце. Собственно, откуда нам знать, что это не так? И она купила ее. Книга, перевязанная ленточкой, в руках дарящей девушки была исполнена теплом ее сердца, стала символом дружбы, знаком внимания и любви. А для той, кому она предназначалась, этот роман стал своего рода откровением. Она читала его запоем, смеялась и плакала над судьбами героев, подчеркивала карандашом строки, которые особенно звонко отзывались в ее душе. Книга стала ее тайным собеседником, источником вдохновения, частью ее внутреннего мира. Страницы, бывшие некогда частью могучего дерева, теперь шелестели историями, с которыми тесно переплеталась ее душа. Ценность Ничто стала неизмеримой, интимной, сотканной из эмоций, сопереживания и утешения, понятного лишь им двоим.

Но время неумолимо, а человеческая жизнь в его ревущем потоке хрупка, как иссохший лист. Девушка, уже давно ставшая женщиной, умерла. Неожиданно, как это всегда бывает, несмотря на общеизвестный факт о неотвратимости смерти. Убитая горем подруга, чьи глаза теперь походили на две стылые осенние лужицы, разбирала ее вещи и нашла свой старый подарок. Она не могла оставить его себе, ведь он неизбежно бы утопил ее в безжизненном омуте прошлого, и книга отправилась в небольшую городскую библиотеку. Там, среди сотен других томов, наше Ничто обрело новую, тихую жизнь. Его читали разные люди: задумчивый студент, философствующий о вечном; пожилая дама, коротавшая одинокие вечера; юная девушка, любившая растворяться в грезах. Каждый находил в нем что-то свое, оставляя на полях едва заметные отпечатки собственных мыслей. Но и хорошо, если бы только их… Обложка истрепалась, уголки страниц загнулись. Книга старела, ее значимость растворялась во множестве мимолетных прикосновений, становясь частью общего, доступного знания.

А потом в городе начались беспорядки. Улицы наполнились криками, дымом и запахом гари. Толпы обезумевших людей, подстрекаемые невидимыми кукловодами, крушили все на своем пути. Облаченные в униформу праведников и следующие заветам великой цели, они выполняли приказы с бездушной методичностью. Книги, веками собиравшие мудрость и красоту, были объявлены врагами. Их сбрасывали в кучи на площадях и поджигали. Пламя жадно пожирало страницы, обращая слова в пепел, а вековую древесину в едкий, удушливый дым. Ничто, прошедшее через руки стольких людей, тоже оказалось в том костре. Его ценность в одночасье обнулилась. Оно стало топливом для слепой машины разрушения. Производной чужого безумия.

В суматохе, рискуя обжечься, бежавшая мимо девушка, с испуганными глазами, выхватила из огня несколько тлеющих страниц. Ей лишь нужен был клочок бумаги. Прижавшись к холодной стене в каком-то полуразрушенном подвале, при свете догорающего вдалеке костра, она достала из кармана обломок карандаша. И на оборотной стороне страницы, где еще можно было различить остатки печатных строк чужой истории, она начала торопливо писать. Свое имя. Имя любимого. Короткую записку, полную страха и надежды. Обугленный лист, частица дерева, частица романа, частица чужих жизней, Ничто, теперь несло на себе новую, отчаянную значимость – возможно, последнее слово. Последнюю весточку.

Ее записка так и не достигла адресата. Город был разрушен, судьбы перемолоты. Спустя время, когда утихли пожары и крики, другие люди разбирали завалы. Обрывок страницы с полуистлевшими словами, написанными дрожащей рукой, был найден среди прочего мусора. Он уже ничего не значил для тех, кто его нашел. Никто не знал ни имени девушки, ни ее истории. Этот клочок, вместе с другими бумажными отходами, был собран и отправлен на перерабатывающую фабрику. Там, пройдя через безжалостные механизмы, он вновь стал бесформенной массой, чтобы затем превратиться… возможно в серую оберточную бумагу, в которую завернут буханку горячего хлеба для голодающих, или в картонную коробку для дешевых игрушек, или даже в страничку школьной тетради, на которой ребенок будет выводить свои первые, неумелые буквы. Цикл замкнулся, чтобы начаться снова, в иной форме, с иной, мимолетной, но такой всеобъемлющей ценностью.

… Прежде чем рассказать эту историю, я записал ее на своем полевом блокноте. Его страницы белы и чисты. Из какой древесины он сделан? Какие тайны хранит его молчаливая бумага? Был ли он когда-то могучим стволом в вековой роще, свидетелем смены эпох? Служил ли скамьей для утомленных дровосеков? Впитал ли в себя чью-то душу, воплощенную в словах? Читали ли его десятки незнакомых глаз в тишине библиотеки? Согревал ли он чье-то сердце, передавая тепло дружбы? Стал ли последним пристанищем для отчаянной надежды, чтобы потом вновь раствориться и возродиться в чем-то обыденном? Кто знает… Быть может, если прислушаться, в каждом простом предмете можно услышать меланхоличную музыку его долгого, невидимого пути.

Конечно, эта история – лишь выдумка, игра воображения. Ничто. Повествует о Ничто. И по истечению отведенного ей времени, сама неизменно обратится в Ничто.

Но может… Может и нет.

Глава 11

…

Вы выходите из теплого, пахнущего деревом и спокойствием уюта бара обратно в сырую промозглость ночи. Мутный переулок позади вас продолжает дышать и переливаться разноцветными всполохами, но его гул уже становится далеким и приглушенным. Вы останавливаетесь у входа в самый обычный, ничем не примечательный переулок. Темный. Узкий. С неба сыплет мелкий, назойливый дождь, и его капли тихо барабанят по твоим плечам и водонепроницаемому рюкзаку.

Каспер глубоко затягивается сигаретой, и ее кончик на мгновение вспыхивает оранжевым, выхватывая из темноты его усталое, сосредоточенное лицо.

– Как я уже говорил, – его голос снова становится тихим, серьезным, – важна значимость. Агора – это не просто рынок. Это перемещающееся, трансцендентное пространство. Оно то сжимается до размеров одной лавки, то расширяется до бесконечности. Чтобы найти ее, нужно знать, где искать. Но даже если и так… я бы не рекомендовал соваться туда без четкого понимания того, что именно для тебя значит этот поход.

Он бросает окурок в лужу, и тот с шипением гаснет.

– Иначе можно наткнуться на лютейшую дичь. Вроде аннигилирующих понятие времени сандалий, которые, разумеется, убьют тебя, но твой вечно молодой труп будет еще нескончаемо долго бегать по этим улицам с выражением крайнего удивления на лице, – он демонстративно корчит гримасу.

Холодок пробегает по твоей спине, не имеющий никакого отношения к ветру или дождю. Ты смотришь в темный зев переулка, и нутро скручивается в тугой узел. Ты совершенно не понимаешь, что тебя ждет. Что это за место, где обыденные предметы обладают такой чудовищной силой? Неуверенность и страх подступают к горлу, заставляя усомниться, а стоит ли оно того.

Кас, будто услышав твои мысли, кладет свою ладонь тебе на плечо.

– Сейчас-то не беспокойся, – он ободряюще улыбается. – Сегодня я веду. И наверняка знаю, что нам нужно.

Теплая и крепкая ладонь сжимает твою и, не давая времени на раздумья, заводит во тьму переулка.

На мгновение вы погружаетесь в абсолютную темноту и тишину. А в следующий миг – выходите на залитую тусклым светом площадь. Воздух здесь полнится мириадами запахов, так что ты даже не можешь вычленить ни один из них.

– Окраина, – поясняет Кас. – Самая безопасная часть этого балагана. Вещи относительно безобидные, а сделки относительно законные. Идеальное место для заскучавших авантюристов или экстравагантных самоубийц.

Вы проходите мимо лавки с часами, где циферблаты идут в обратную сторону, а изнутри доносится тихий шепот. Следуете вдоль рядов, сколоченных из чего попало. За одним прилавком существо, похожее на гоблина, продает разлитые по склянкам последние вздохи. За другим – женщина, чье лицо закрыто фатой с вышитыми поверх глазами, предлагает выкупить тень за «солидные» деньги, отчего твоя собственная испуганно жмется к ногам. Каспер останавливается у пыльного прилавка, заваленного старыми, потрепанными книгами. За ним восседает не менее пыльный старикан.

– Не доброй ночи, – басит Кас, увлеченно разглядывая товар. – Макулатура, которую я взял у тебя в прошлый раз, рассыпалась по дороге.

Он демонстративно запустил руку в карман пальто, вынул оттуда горсть трухи и высыпал на прилавок. Старик склонился, вперившись в неизвестную материю парой потускневших от времени и ночного чтения глаз, подернул носом со скрипящими звуками и затряс головой.

– Это не бумага, молодой человек, это человек, – заключил торгаш.

– Дьявол, – выдохнул Кас. – Значит ваза с прахом все же разбилась. Говорил ведь этому придурку, что практичнее пересыпать в кофейную банку.

– Деньги за товар я не верну, – открестился продавец.

– Да плевать, я ее все равно украл, – отмахивается Кас. – Мне нужна новая. Редкая книга.

Старик ненадолго завис, видимо, не в силах решить: облегчённо выдохнуть на то, что клиент не дебоширит из-за некачественного товара, или обозлиться на то, что его обокрали. Судя по всему, выбор пал куда-то посередине, ведь он продолжил играть свою роль торгаша, но уже с насупившимся взглядом.

– Есть «Поваренная книга для пессимистов: сто способов испортить даже вареное яйцо». Или вот, бестселлер – «Призыв демонов в руководстве по сборке мебели». Может, «Чревовещатель»?

– Это все хрень, – устало качает головой Кас. – Никто бы не забрал ее намеренно. Скажи, кому ты поставляешь книги или я начну очень громко рассуждать о том, – он начинает плавно повышать голос, – что продажи концентрированной экзистенциальной дичи, от которой носки рвутся образовывать суверенное государство, а собственный скелет может объявить тебе импичмент коробят ткань реальности! Думаю, Департамент Санитарного Контроля Нарративов заинтересуется подобными возгласами.

– Все, все! Хватит! – старик зарычал и устало плюхнулся на хлипкий складной стульчик. – Вчера у меня закупился один паренек с Переулка Барыг. Можешь спросить его.

– Вот сразу бы так! – Кас хлопает по прилавку, отчего пара томов испуганно вспархивает и улетает прочь.

Каспер отворачивает тебя от торгаша и отводит на пару шагов в сторону. Ты стараешься не думать о рассыпающемся в проклятьях старике, прожигающем ваши спины взглядом.

– Пока мы не ушли, ты присмотрись, вдруг тебе что-то нужно. А на это… Забей, – пожимает плечами Кас. – С ними только так и надо. Нет, конечно, не все они продают стремную хрень, можно наткнуться и на что-то более практичное. Взять, например…

ВРЕМЯ

Агора Пустоты была, надо признать, специфическим местом. Мало того, что район этот не отличался постоянством и то и дело норовил переместиться в пространстве, скрываясь от непосвященных любопытствующих глаз, так еще и девяносто девять процентов предприятий здесь не отличались законностью. Нормальные люди подобных мест избегали, хотя, стоит сказать, при наличии особой доли упорства и с полным отсутствием самосохранения, на этот рынок можно было сходить и за свежими помидорками. Но вряд ли подобное хоть раз случалось. Чаще всего сюда заявлялись за тем, чтобы приобрести или сбагрить то, чего в других местах не то, что быть не должно, а о чем даже помышлять не следует. Начиная банально любым мыслимым оружием и заканчивая… нет, едва ли пересчет можно закончить. И продолжая объектами, способными искажать реальность в самых похабных позах, перекраивать парадигмы бытия, созидать невообразимое и разрушать даже то, что не вполне материально. Короче говоря, описывая Агору, лучше идти от обратного и спросить: «Есть ли что-то, чего там нет?» И ответ будет краток: нет. В Агоре есть все. Нужно лишь знать, где искать.

Арчи был из Тех, Кто Знает. Так обычно называли (ты удивишься) тех, кто знает. Знает, как находить скачущий участок карты и как за это знание не пострадать. Человеком он был простым, так что в недра лезть никогда и не собирался. Довольствовался тем, что можно было найти на окраинах. Как, например, «Лавка Старика Хроноса», на вывеске которой сегодня особенно оживленно плясали солнечные блики.

Арчи с привычной улыбкой подошел к окошку. За стойкой неизменно сидела Анна, девушка с усталыми, но добрыми глазами.

– Арчи, добрый день! – она приветливо кивнула. – Вы заметили? Солнечно, в кой-то веке.

– И впрямь! – улыбнулся Арчи, облокачиваясь на прилавок.

– Вам как всегда? Сбросить балласт очередей?

– Он самый, госпожа Анна, – Арчи подмигнул, протягивая биометрический паспорт. – Как представлю, даже дурно становится. Знаете, совещание у начальника, потом билеты на поезд, потом эти походы по магазинам и так весь чертов день. Марафон, как есть. Будьте так любезны, освободите меня от этого счастья.

Анна взяла паспорт, привычным движением приложила его к сканеру. Но вместо знакомого писка и зеленого огонька на терминале тревожно мигнул красный. Девушка нахмурилась, провела картой еще раз. Снова красный.

– Ой… – тихо произнесла она, и улыбка медленно сползла с ее лица. Девушка подняла на Арчи растерянный взгляд. – Тут… тут ошибка. Система не пропускает операцию.

Застыв с открытым ртом, Арчи удивленно моргнул.

– Как это ошибка? В чем дело? Может, сбой какой? Надо перезагрузить или типа того?

– Боюсь, дело не в сбое, – Анна понизила голос, словно сообщая какую-то страшную тайну. Ее лицо исказилось странной гримасой, будто желудок скрутило от боли, но, несмотря на это, она усиленно пыталась улыбнуться. – Такое бывает… когда у клиента… ну… не хватает доступного времени для списания. То есть, ваше общее время… оно…

– Что «оно»? – сердце Арчи пропустило удар, неприятный холодок пополз по спине.

Анна виновато отвела взгляд.

– Оно на исходе. Система показывает, что вашего личного временного резерва… его практически нет. Это значит…

– Я что… умру сегодня? – слова вырвались хриплым шепотом. Воздух вдруг стал густым и тяжелым.

Анна вновь посмотрела на него с тем же легким, неловким оскалом выдавленной сочувствующей улыбки.

– Боюсь, что так… Мне очень жаль. Знаете, если успеете, в Агоре есть человек, который может очень выгодно купить вашу жизнь, пока она ну… Нужно пройти…

Арчи не слушал. Мир для него схлопнулся до этого маленького окошка и юного бледного личика Анны. Шум улицы, смех прохожих, солнечный свет – все померкло, отступило на задний план. Паника ледяными пальцами сдавливала горло, перекрывая доступ к воздуху, отчего в глазах потемнело.

– Но… но как же так? – он облокотился на стойку, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Не может быть! Анна, милая, может… можно как-то… Я могу купить больше времени?

– Извините, – с искренним сочувствием выдавила девушка. – Но у нас лишь пункт приема. Мы избавляем людей от унылого времяпрепровождения, но не можем… дать вам то, чего у вас никогда не было. Попробуйте…

– А вернуть?! – перебил Арчи. – Ну, то время, от которого я избавился… То, что уже «продал» вам? Все эти часы в очередях, в пробках, в бессмысленном ожидании… Оно ведь мое. Ну… было мое. Можно получить его обратно? Я умоляю вас!

– У меня только данные за последнюю неделю, всё что было ранее…

– Пусть так, – отрезал Арчи, цепляясь за любую возможность.

– Но, даже если и так, – Анна подняла на него свои голубые глаза. – Арчибальд, вы же понимаете, что, даже если система пропустит возврат… вся ваша оставшаяся жизнь, до самого последнего вздоха, обратится в одно сплошное… бесконечное ожидание. Это будет квинтэссенция того, от чего вы всегда бежали. Вы будете стоять, сидеть и лежать в очереди, пока не… Пока не умрете. Вы уверены?

Арчи с усилием сжал веки. Глаза опалило проступившей солью. Перед ним пронеслась вся его жизнь – вечная гонка. Спешил окончить школу, не мог выносить университет, отсчитывал дни до выходных на работе. Спешил построить карьеру, ждал момента, когда купит квартиру, машину. Спешил на встречи, с которых спешил уйти; ждал окончания одного проекта, чтобы приступить к ожиданию окончания следующего. Он все проматывал время, избавлялся от «пустых» минут, продавал часы ожидания, чтобы успеть… что? Успеть пропустить саму жизнь? Откладывал «на потом» настоящие моменты – «слишком неспешный» разговор с матерью, который уже никогда не состоится, смех собственного ребенка, который почти не слышал за бесконечными звонками по работе, «бесцельную» прогулку с любимой под теплым летним дождем, запах свежескошенной травы в утреннем парке, который он замечал лишь мимоходом, проносясь мимо на такси, чтение книги просто для души, а не «с конкретной целью» для профессионального роста… Все «потом», когда будет больше времени. Но больше его никогда бы не стало. Оно все утекало, как песок на пляже, куда он каждый год все планировал выбраться.

– Да, – тихо произнес он, открывая глаза. – Пусть так. Пусть это будет одна нескончаемая, нудная, тоскливая очередь. Пусть я буду просто стоять и смотреть в затылок кому-то такому же, каким я был еще пару минут назад. Но… - его голос дрогнул, – но это буду я. Еще буду я. Я смогу чувствовать, как тянется минута за минутой, как солнце греет непокрытую голову или как холод пробирает до костей от бьющего в спину кондиционера. Я буду видеть не только пылинки в солнечном луче, но и трещинки на плитке, узоры облаков за стеклом, лица других людей – такие же уставшие или задумчивые. Я буду слышать не только их дыхание, но и обрывки разговоров, сердитые перешептывания или скрипучий смех – всю ту музыку бытия, от которой я так долго затыкал уши. Я так хотел вырвать из жизни все нелицеприятное, все скучное, оставив лишь концентрат бытия, а в итоге… в итоге, кажется, вовсе разучился им наслаждаться. Разучился его проживать. И если цена еще одного дня, еще одного часа, даже лишней минуты – это унылая очередь, я согласен. Пусть я умру в ней. Но я буду жить, ожидая этой смерти, а не бежать от жизни, в спешке забыв ее проживать. Пожалуйста… Возвращайте.

Анна долго смотрела на него, в ее глазах смешались сочувствие и тихое изумление. Затем она медленно кивнула и, не говоря ни слова, начала сосредоточенно набирать что-то на клавиатуре.

– Хорошо, — почти шепотом произнесла она, не отрываясь от экрана.

Мир качнулся, смазался на мгновение, а затем сфокусировался вновь.

Арчи стоял, понуро опустив плечи и уставившись в серый, затоптанный линолеум под ногами. Вокруг был гул голосов, шарканье ног – типичная атмосфера бесконечной очереди в каком-то унылом государственном учреждении. Он чувствовал, как медленно, мучительно тянется время. Каждая секунда – как капля воды, точащая камень терпения. Легкие жадно втягивали воздух после тяжелого эмоционального рассказа. Грузный мужчина, сложив руки, пялился на него, скептически вздернув бровь.

– Слышь, философ! – отозвался он. – Охренительная, конечно, история. Но если ты, умник, еще раз попробуешь вклиниться передо мной, я тебе эти метафоры на зубы намотаю, ты понял?

Арчи медленно перевел раздосадованный взгляд с мужчины на длинный ряд впередистоящих и обратно. Губы его непроизвольно поджались.

– Понял, – тихо сказал он, делая едва заметный шажок назад и встраиваясь обратно в монотонный поток ожидающих.

Глава 12

…

Вы так и стоите у пыльного прилавка продавца книг, который, прильнув к одной из тонких ножек навеса, мирно посапывает.

– Прошу прощения, – звучит по правую сторону от тебя гнусавый, учительский голос.

Ты оборачиваешься и замечаешь материализовавшегося невысокого мужика в твидовом пиджаке, лицо которого застряло в выражении вселенской скорби. Он откашливается, прежде чем продолжить.

– Я невольно подслушал вашу историю про того парня в очереди. И хочу заявить, что это было… неудовлетворительно. История была о ценности времени, но в конце я осознал, что сам потратил несколько минут своего бытия, пока слушал ее.

– Ни черта ты не понял, – возражает Кас. Голос его звучит спокойно, но с ледяными нотками. – Суть в самой очереди. В ожидании. В моменте. Нужно замедляться. Карпа Доем и все такое. Ценить мгновение, даже если оно тянется, как скисший сыр и смердит кабинетом дантиста.

– Но финал открытый! – не унимается непонятный мужик. – Он выдумал эту историю или реально оказался в очереди? Где катарсис? Где мораль?

И тут Каспера прорывает. Он выпрямляется, его глаза вспыхивают уже знакомым тебе безумным огнем.

– Мораль, падла?! Открытый финал?! – орет он, тыча в критика пальцем так, будто это кинжал. – Да в том и вся соль, ты, ходячая аннотация! Или тебе надо, чтобы в конце вылез мужик в пиджаке с титрами, блять, и все объяснил?! «Арчи страдал, потому что у него было тяжелое детство, а очередь – это метафора экзистенциального тупика»?! Искусство – не сиделка в доме престарелых, разжевывающая смысл, пока ты гадишь под себя! Вгрызайся, дроби резцами критического мышления, жизненного опыта и чувства прекрасного! Но даже так никто не гарантирует тебе, что темная начинка внутри – это шоколад. Потому что искусство – это про жизнь! А жизнь – это не инструкция от поганой микроволновки! В ней нет, мать ее, спойлеров и таблицы с ответами в конце. Иногда ты просто стоишь в очереди, потому что ты, сука, стоишь в очереди! И все! Катись уже на хрен отсюда, пока я не огрел тебя этим!

Кас сгребает с прилавка толстенную книгу с названием «Реверсивная Психология: даже не смей читать меня, ничтожество, все равно ведь бросишь». Незнакомец бледнеет, бормочет что-то про «отсутствие художественного такта» и поспешно удаляется. Ты думаешь только о том, как же хорошо, что никто, кроме тебя, не услышал рассказ «Беги».

Каспер тяжело дышит, проводит рукой по длинным, спутанным локонам и снова превращается в более спокойную версию себя.

– Критиканы, – выплевывает он, обращаясь уже к тебе, и пытается запихнуть книгу в один из карманов в пальто. К твоему удивлению, у него это получается. – Почему бы просто не прочувствовать?

Вы медленно бредете дальше по Окраине. Шум Агоры становится глуше, вы сворачиваете в один из боковых, менее оживленных проулков. Кас закуривает и дым смешивается с разноцветным туманом.

– Все хотят историй, – говорит он уже спокойно, с нотками усталой грусти. – Все хотят экшена, ответов, страданий и хэппи-эндов. Но часто ли ты, например, задумываешься, какой ценой эти истории достаются? Кто их пишет? И что остается от автора, когда он выжимает из себя последнюю каплю смысла, чтобы наполнить ей чужой мир?

Он делает долгую затяжку.

– Думаю, с творцами всегда так… Они отдают все свои краски, чтобы мир вокруг не был серым. Живут в тысяче чужих миров, не имея ни одного собственного. Они путешествуют во времени и пространстве, будучи запертыми в маленькой комнате. Вот где финал по-настоящему открытый… Ведь он никогда не наступает.

Вы останавливаетесь. Каспер смотрит куда-то вдаль, сквозь стены. Тебе кажется, что именно сейчас он рассказывает тебе не просто очередную байку или многослойное философское изречение, он готовит тебя к чему-то особенному и, вероятно, слегка печальному.

СОМНАМБУЛА

– Я путешественник в пространстве и времени. Я прожил тысячи жизней в тысячах всевозможных реальностей. Смотрел на мир мириадами чужих глаз и отзывался симфонией чужих голосов. Я был тираном и святым, гением и безумцем. Я стирал с лица планет города и воздвигал чудеса света. Я обрекал на смерть целые цивилизации и сеял жизнь в бесплодных землях. Мне ведомы горечь каждого яда и сладость каждого поцелуя; удушливая тяжесть нищеты и оков и пьянящий экстаз власти и роскоши. Я…

– Писатель, – выдохнула женщина за прилавком. Люди в очереди нервно забарабанили носками туфель о плитку. – Мы и с первого раза поняли.

Дама в помятом белом халате глядела на меня с непроницаемым выражением лица. Ее очки в роговой оправе сверкнули, отразив тусклый свет лампы.

– При всем уважении к вам и вашей профессии, господин Нокс – она вернула мне паспорт. – Но Департамент Анализа Программ Здоровья и Диагностических Центров не допускает продажу препаратов негражданам. Не говоря уже о продаже сильнодействующих снотворных без рецепта от лицензированного специалиста. Обратитесь в Цитадель, а после уже в клинику.

Я отрешенно кивал, чувствуя, как грандиозный замок из моих слов рассыпается в прах от одного ее спокойного взгляда. Весь пафос, вся моя боль и вселенская усталость, облаченные в высокопарные фразы, разбились о прозаичный гранит аптечной бюрократии. Я вышел на улицу, в сырую, промозглую ночь Дичтауна.

У тротуара, без огней, бесшумно, как тень, ждал черный автомобиль с занавешенными окнами. Морфей, не оборачиваясь, открыл заднюю дверь. Я опустился на холодную обивку сиденья. Салон пах крепким табаком, старой кожей и стылым дождем.

Морфей завел машину и поднял пару глубоко посаженных черных глаз к зеркалу заднего вида. Я встретился с ними, но не спешил отдавать команду. Задумался. На мгновение прикрыл глаза. Возвращаться ни с чем мне совсем не хотелось, и я, за неимением большего, припомнил гуляющие по городу слухи.

– К Агоре, Морфей…

Дворецкий перевел ничего не выражающий взгляд на дорогу и машина плавно тронулась, растворяясь в мороси.

Я не знал, где находится это место. Собственно, большинство вещей мне были знакомы лишь понаслышке, ведь я вообще редко куда-то выбирался. Но Морфей, очевидно, знал. Он, казалось, знал вообще все… Вот только убить его было бы проще, чем вытянуть хоть одно слово.

Агора была раной на теле города, вечно пульсирующей вязким абсурдом. Мы шли сквозь толпу, собирая подозрительные и удивленные взгляды, точно рассвет – звезды, рассыпанные рассеянной ночью. Вот старик с глазами, полными отражений мертвых воспоминаний, разливал по склянкам жидкие страхи. Вот скульптор, готовый вылепить и оживить образы из ваших самых желанных грез (для особенно изощренных – кошмаров). Вот женщина в вуали трясла плетеной корзинкой, полной ключей, которые, по заверениям, подходят к любой двери и превращают ту в лаз в пространстве, времени или самой ткани реальности. Рядом с ней говорливый карлик предлагал карманные черные дыры для утилизации неприятных воспоминаний (с обязательным предупреждением «не ронять и держать подальше от детей, домашних животных и полицейских»). В тончайших клетках из лунного света томились перешептывающиеся на трех языках извивающиеся тени. У Бутика Смыслов стоял торговец с механическим сердцем и продавал семена, из которых вырастали разумные растения с совершенно непредсказуемыми свойствами (но присутствует двадцатипроцентный шанс, что это окажутся обычные баклажаны) … (и еще пять процентов, что они будут плотоядными).

Я пробирался все глубже, в самые темные закоулки, пока не нашел то, что искал – маленькую хибарку: «Аптекарская Лавка Старика Пэйна», задернутую пологом из лилового бархата.

Он сразу понял, зачем я пришел. Стоило мне одернуть занавес, как тот протянул мне маленький, непрозрачный флакон без этикетки.

– Позвольте вопрос, господин – заскрипел он тягучим голосом, пока я отсчитывал древние монеты. – То трехметровое, тощее чудище в костюме за вашей спиной… Это ваш спутник, древнее проклятье или вы успели закупиться в зверинце Бестиария Эребуса?

Морфей, казалось, этого даже не услышал: его неморгающий взгляд, как и всегда, был обращен в пустоту. Но, к беде старика, я знал… Морфей всегда слышал.

Сунув торговцу оплату, я собирался было идти. Дело сделано. Я мог уходить. Мог вернуться домой и наконец-то уснуть. Возможно. Навсегда. Но… я задержался.

– А есть… – мой голос прозвучал чуть надломлено, – … что-то, чтобы видеть?

Старик Пэйн вздернул нижнюю губу и поднял на меня задумчивый взгляд. Его глаза были похожи на мутное стекло.

– Видеть? – проскрежетал он. – Что именно, друг? Будущее, которое никогда не наступит? Прошлое, которое лучше забыть? Альтернативные реальности, где ты мертв, счастлив, снова мертв, успешен, разбит, любим, одинок… или продаешь ношеные носки? А может, хочешь увидеть цвет забвения или геометрию пустоты? Но без квадратов – визуальные извращения не поощряю! Так что?

Он усмехнулся, обнажив ряд почерневших от неизвестных снадобий зубов.

– Нет, – произнес я, и сам удивился тихой силе своего голоса. – Просто… людей. Их чувства.

– Сказал же, извращения не поощряю! – выждав драматическую паузу, он покатился с собственной шутки скрипучим смехом и полез под прилавок. Выудил оттуда крошечный, гладкий осколок кристалла и протянул его мне. Он был теплый на ощупь, похожий на застывшую слезу.

– Это она и есть, – ответил старик моим мыслям. – Просто прижми к виску. Но будь осторожен. Чувства других могут казаться куда более страшным ядом, чем твоя бессонница.

Когда мы вернулись в машину, Морфей не задал ни одного вопроса. На моей памяти однажды даже случалось иное. Хотя сейчас… сейчас это ощущалось как отголосок давно забытого сна. Или… кошмара?

Автомобиль, что пронзающая плоть игла, запускающая в кровь препарат для наркоза, так же бесшумно скользнул в артерии ночного города. В одной руке я до боли сжимал прохладный, обескураживающе простой флакон с забвением. В другой, спрятанной в кармане, лежал кристалл, и его неестественное тепло, казалось, прожигало камлотовую ткань сюртука. Выбор, который был тяжелее любого кошмара, что я когда-либо писал.

Мир за окном поплыл. Теперь даже еще сильнее, чем прежде. Я, казалось, постоянно жил в каком-то мутном трансе. Думалось иногда. А может, мне и не нужно снотворное? Может, все это – лишь затянувшийся сон, и стоит поискать что-то, чтобы наконец проснуться?

Неоновые вывески, кровоточащие на мокром асфальте, оставляли масляные, дрожащие следы. Не в этом ли величайшая ирония моего существования? Я создаю для этого города сны – яркие, полные приключений, любви, открытий и тихой ностальгии. Я проживаю тысячи чужих жизней на бумаге, чувствую их радости и печали острее, чем свои собственные. Но моя реальность лишена и того, и другого. Она – как выцветшая фотография. Длинная, бесконечная, бессонная ночь, в которой нет места даже для самого короткого, самого простого сна. Я строю для других мосты из лунного света, а сам не могу перешагнуть порог собственного покоя.

Мой пригородный особняк, вросший во мшистый холм, как древний, больной зуб, встретил меня знакомым молчанием. Его готические шпили тонули в вечном тумане, а по стенам вился бледно-зеленый колючий плющ, скрывая трещины в камне, словно вены на дряхлеющей коже. Морфей отворил тяжелую дубовую дверь, и в нос ударил родной запах – уютный хаос пергамента, застывших чернил и остывающего в камине дерева. Дворецкий принял у меня сюртук и, не обернувшись, растворился в тенях коридора. Он был частью этого дома, такой же древней и безмолвной.

Я прошел в свой кабинет. Огромный дубовый стол, заваленный рукописями, перо в чернильнице с субстанцией цвета полуночного неба. Сел в старое кожаное кресло, которое лениво поприветствовало меня тихим скрипом. Закрыл глаза. Пустота. Звенящая, вязкая пустота бессонницы. Но городу нужны были сны.

Я взял перо. И началось. Каждое слово было осколком моей собственной души, крупицей моей собственной жизненной силы, перенесенной на бумагу. Я выцеживал из себя цвета, звуки, запахи, оставляя внутри лишь серый пепел усталости. Сегодня я писал сон для молодого астронома: о туманности, похожей на распустившуюся розу, и о неслышном шепоте умирающих звезд. Для старушки из Многострадальческого квартала – сон о ее давно ушедшем из жизни муже. Для этого я отыскал в своем бездонном внутреннем хранилище чувство первой влюбленности, которое испытал когда-то неописуемо давно, и перекроил его, вплетая запах ее любимых гортензий и касания летнего дождя на коже. Для уличного музыканта – мелодию, простую и пронзительную. Я отдал ему мотив, что звучал в моей голове в тот день, когда я понял, что обречен на вечность. Проснувшись, он примет ее за свою.

Листы ложились на стол один за другим. Морфей, без единого слова, собирал их. Его длинные, тонкие пальцы были почти прозрачны в свете огня. Он подносил каждый лист к камину. Бумага вспыхивала, сгорая за мгновение, но пепел не осыпался. Он, мерцая и переливаясь, словно живой, собирался в воздухе, и Морфей аккуратно ссыпал его в маленькие склянки.

Когда пузырьки заполнили заготовленный ящик, мы поднялись на самую высокую башню особняка. Там, в голубятне, нас уже ожидали почтальоны. Крупные, с металлическим отливом на перьях и слишком умными, циничными глазами, они встретили нас суетливым ворчанием.

– Доброй ночи, господин, – пробурчал один, косясь на ящик. – Отряд бомбардировщиков стройся! Сержант, принимай груз!

– Маршрут тот же? – прохрипел другой, поправляя на лапе кожаный ремешок. – А то вчерашний туман над Мутным Переулком – это просто свинство. Видимость нулевая, чуть в трубу не влетел. Беличий тайник там нашел, и на том спасибо.

Морфей молча, с механической точностью, прикрепил по паре склянок к лапкам каждого посыльного. Голуби недовольно курлыкали, но покорно принимали свою ношу. Через мгновение вся стая сорвалась с места, растворяясь в ночном небе над Дичтауном, чтобы обрушить на спящие головы порцию сотканных из бессонницы грез. Оставалось лишь надеяться на организованность курьерской службы.

Я спустился вниз. Усталость была невыносимой, но сон не приходил. Иногда, в такие ночи, я возвращался в город. Пешком. Доходил до круглосуточного кафе на окраине. Садился за столик, заказывал остывший кофе и просто смотрел.

В кармане лежали два предмета. Забыться или почувствовать? Блаженная размеренность простого человека или саморазрушающая жажда творца?

С холодком ужаса и запретного любопытства я достал кристалл и прижал его к виску.

Мир взорвался.

Сознание затопило не моим восторгом: горечь дешевого вина на языке, смех, от которого щекотно в груди и образ нелепых подсолнухов, вдруг ставших самым прекрасным зрелищем во вселенной. Это была девушка за соседним столиком, что, прижавшись розоватой щекой к шершавой стене, тихонько дремала. Затем – ожог чужого триумфа. Пальцы, налитые кровью, горят не от тяжелой работы, а от самозабвенных аплодисментов перед сценой нишевого театра, где звучит лучший злодейский монолог в его жизни, который я некогда прописывал с небывалым усердием. А потом – щемящая волна свободы, что накрыла запертого в рутине исследователя. Образы Белого Моря, что я так тщательно лепил, шумы, что скрупулезно проговаривал и тайны, что столь запутанно ткал.

Я чувствовал их всех – их маленькие печали, их мимолетные надежды, их судорожную злость за случайный кошмар и тихую благодарность за красивые сны, что делали их существование чуточку фантастичнее, чуточку непредсказуемее… чуточку лучше.

Я убрал кристалл. Голова гудела от переизбытка чужих эмоций, но впервые за долгое время пустота внутри меня была чем-то заполнена.

Я не был ничем обязан этому городу. Едва ли он что-то знал обо мне, а я почти не знал его в дневном свете. Но теперь я увидел то, ради чего претерпевал столько страданий. Теперь я… почувствовал. И эта связь, рожденная из моей боли и их мимолетного счастья показалась мне… смыслом.

Небо на востоке уже начало седеть, когда я вернулся в особняк. Морфей безмолвно ждал меня у растопленного камина. Я прошел в кабинет, подошел к столу и выложил на него флакон со снотворным. Он стоял там, маленький, темный, обещая покой и тишину. Обещая конец.

Я посмотрел на свое отражение в темном стекле окна – бледное, изможденное лицо с глубокими тенями под глазами. Но теперь в них было что-то новое. Все та же пустота, но с отсветом тысяч чужих жизней, которые смотрят на меня. Ждут… ждут, чтобы взглянуть на мир моими глазами.

Сна не будет. Никогда. Но пока город спит, укутанный моими мечтами, я буду бодрствовать.

Я сел за стол, отодвинул флакон подальше. Он с тихим стуком откатился к краю стола. Взял в руки перо. Пальцы дрожали от усталости, но на чистом листе бумаги уже рождались первые слова нового сна.

Все эмоции – ложь. Всё, что чувствуешь, – лишь взаймы. Ты для спящих живешь, для глухой городской кутерьмы.

Сам себе шепчешь «ткать», пока пальцы не сводит боль,

Неизменно в тебе одно – эта странная роль Принимать пустоту, наполняя других до краев,

На краю бытия, у подножия их миров.

Твое дело писать. Так пиши. И пиши всегда. Про забытый причал, про чужие материки.

Про седые цветы в волосах, про шальные года. Про озябшие руки, что ищут другой руки. Про глаза, что подернуты вечным сном,

Про солдата, что путь отыскал в свой дом. Про ту самую «ты», что опять не туда зашла,

Прожигая всю жизнь у подножия ног лжеца. Без наивных «люблю», без «навеки» и прочих страз Даже если ты лжешь – это правда для них сейчас.

Так бери и пиши – ради этого стоит жить,

Хоть и жить – это быть тем, кем давно перестал уж быть,

И пока не остыл этот пепел в твоей груди,

Напиши им любовь. Напиши им, что впереди.

Глава 13

…

Вы покидаете гудящую, пульсирующую реальность Агоры, и обычные улицы Дичтауна встречают вас безразличными влажными объятиями. Шум рынка сменяется привычным городским саундтреком: гул редких автомобилей, шлепки обуви по мокрой брусчатке и, уже кажется вечный, неумолкающий шепот дождя. Какое-то время вы идете молча. Каспер курит, погруженный в свои мысли, а ты разглядываешь стены домов, которые в этом районе превратились в настоящую галерею под открытым небом.

Это не просто граффити. Это шрамы и сны города, выплеснутые на кирпич и бетон. Вот одинаковые башни на здании между двух рельсовых путей. Когда справа проезжает поезд, одна из башен оказывается подсвеченной, а вторая становится лишь ее тенью. Следующий состав, уже движущийся по левую сторону, отзеркаливает трюк, создавая эффект перемещения.

Вот чей-то огромный, печальный глаз, из которого по стене стекает никогда не высыхающая слеза, что при детальном рассмотрении оказывается состоящей из тысяч камер-слежения, чернильниц с перьями и формуляров. Ты видишь портреты людей, и целые фрески, изображающие битвы мифических существ с департаментскими инспекторами. Среди всего этого буйства образов ты то и дело натыкаешься на один повторяющийся символ: подтекший, словно от дождя или банальной спешки, красный квадрат. Он появляется в самых неожиданных местах – на мусорном баке, на старой афишной тумбе, высоко на глухой стене.

Ты так увлекаешься разглядыванием, что не сразу замечаешь, как Кас останавливается и внимательно смотрит на тебя. Его взгляд на удивление собранный и ясный.

– Я знаю, что тебе сейчас нужно, – говорит он тихо, и в его голосе нет ни капли обычной иронии. – Передышка. Передышка от всего этого. Снизить, знаешь, концентрацию Дичтауна в твоей крови. Хотя бы на пару минут.

Он поднимает руку, и из туманной мороси, словно акула из морских глубин, выныривает старое, потрепанное такси. Машина с визгом тормозит у обочины. Каспер открывает для тебя заднюю дверь.

Вы опускаетесь на скрипучие, продавленные сиденья. В салоне пахнет мокрой шерстью, дешевым табаком и растворимым кофе. Такси трогается, и за окном проплывают размытые огни и темные силуэты зданий. С улицы доносятся отголоски какой-то перебранки, а капли дождя начинают барабанить по крыше с удвоенной силой.

– А теперь, – говорит Кас, – закрой глаза. Просто. Закрой и доверься мне. Я ведь не давал тебе ни единого повода сомневаться в моей порядочности.

С непроизвольно проступившей на лице ухмылкой, ты многозначительно вздыхаешь, но все же повинуешься. Веки опускаются, отрезая тебя от мрачного пейзажа. Ты остаешься наедине со звуками, запахами и ощущениями.

– Слышишь? – его голос звучит рядом, спокойный и глубокий, как океан. – Это не стенания дерущихся на тротуаре бомжей. Это крик чаек над утренним прибоем. Они кружат над мачтами кораблей, предвещая отличный день.

Ты прислушиваешься, и действительно… в резких, гортанных выкриках с улицы вдруг проступают соленые, морские ноты.

– А этот перестук капель по крыше, – продолжает он, – это не вечный стылый Дичтаунский дождь. Это соленые брызги волн, что молотят по толстому стеклу иллюминатора твоей уютной каюты. Ты в безопасности. Ты в тепле.

Стук и правда становится ритмичным, убаюкивающим.

– И эта тряска на ухабах… это не разбитые дороги. Это мерное покачивание твоего судна на волнах. Оно несет тебя к далеким, неизведанным берегам, прочь от всех тревог.

Даже скрип старых рессор такси начинает казаться скрипом корабельных снастей.

– А этот запах… – говорит Кас почти шепотом. – Это не гниль старых переулков и не вонь канализации. Это соленый, йодистый запах моря. Запах водорослей, выброшенных на берег, и чистого, бескрайнего простора. Запах свободы.

Ты делаешь глубокий вдох, и смрад мегаполиса действительно отступает, сменяясь свежим, бодрящим ароматом.

– А всполохи, что пробиваются сквозь веки, – это не назойливые вывески. Это солнечные блики, что танцуют на гребнях волн.

Ты лежишь в своей каюте, под убаюкивающе мерные движения и звуки моря. Все проблемы, вся усталость и тревога остались где-то там, на далеком, туманном берегу. Здесь только ты, бескрайний океан и обещание нового дня. Ты чувствуешь, как по телу разливается густое, теплое умиротворение. Ты чувствуешь покой. Настоящий, неподдельный покой и гармонию…

ПОКОЙ И ГАРМОНИЯ

– Покой, мать твою, и гармония! Я что, так много прошу?

Женщина пялилась на меня из обрамлявших ее худое лицо рамок вокзальной кассы. Тонкие губы сжались, угрожая вовсе исчезнуть. Нарисованная бровь взлетела до середины лба. Ее рука, ведомая лишь мышечной памятью, заскрипела шариковой ручкой.

– В графе «Цель визита» я указала похороны.

– Но это неверно, – настаивал я.

– Выражаю вам свое искреннее безразличие, Мартин Грэй, – парировала дамочка. – Но мне как-то все равно. По барабану и по бубну сразу. Хоть трава не расти. Откровенно до лампочки. До фонаря и до задницы. Глубоко фиолетово. Начхать, наплевать и, буду с вами полностью честна, как-то вообще поеб…

– Я вас понял – насупившись, фыркнул я.

– Здорово, – заключила кассирша, протягивая мне билет. – Пятый умник за утро со своими душевными откровениями. Постарайтесь не сдохнуть в поезде. Придется заполнять потом кучу бумаг. Счастливой дороги.

Вот, собственно, о чем я и говорил. Походит это на покой и гармонию? Ага… Только если небо осыпается на землю, а солнце, с восходом, декламирует поэзию. Хотя. Здесь я уже ничему не удивлюсь.

Предъявив кондуктору билет в один конец до Благодатьбурга, я занял свое место и выдохнул. Я покидал Дичтаун в серый, моросящий вторник. Понедельник, впрочем, тоже был моросящий. Дождь вообще здесь шел когда всегда. Вот прям… правда. Не город, а плод союза океана и лейки для душа. А может создатель просто какой-то поехавший аквафил, я не знаю. Да и… незачем знать. Уже незачем.

Я бежал не просто от города, а от самой его сути: от департамента департаментов, от газет, чьи заголовки переписывали прошлое к завтраку, от бьющихся в окна укуренных голубей, приносящих чужие счета за электричество, от мутных типов в серых пальто, пристающих на улице с необоснованными допросами, и от мотыльков, вечно гасящих мои тлеющие палочки благовония, пока я медитирую, чтобы окончательно не свихнуться. Собственно, список этот можно пополнять до бесконечности, но главным было то, что я просто устал от мира, где властвует хаос. Хотелось обрести наконец спасение в порядке. В четких, ясных, предсказуемых правилах. В месте, где добродетель очевидна, а счастье – логичное следствие правильных поступков.

Потому мой выбор и пал на Благодатьбург. Само название звучало как обещание. Оно шелестело на языке, словно страницы новой, чистой истории. И когда поезд со скрежетом и стоном покинул прокопченный вокзал Дичтауна, я почувствовал, как с плеч спадает многолетний груз.

Мое прибытие было похоже на вход в тщательно отретушированную открытку. Небо здесь было не просто голубым, а идеально выверенным по колориметрической шкале «Безмятежно Васильковым». Облака не могли даже помыслить о том, чтобы плыть хаотично, они группировались в эстетически приятные композиции. Когда я сошел на перрон, над головой сама собой проступила радуга – не после трехсот шестидесяти дней дождя, а потому, что это красиво. На идеально подстриженных газонах птицы не просто пели, а щебетали церковным хором.

«Наконец-то, – с благоговением подумал я, вдыхая запах свежескошенной травы и ванильного мороженого. – Наконец-то я дома».

«Дом Центра Приветствия» встречал новых жителей – меня, во всей своей утомленной красе – мерным журчанием фонтанов и душистым флером лаванды. Прежде чем подойти к стойке, мне пришлось замереть на платформе у входа. Бодрый синтезированный голос огласил: «Анализ психоэмоционального фона… Статус: Легкая дорожная усталость. Уровень тревожности: Допустимый. Добро пожаловать!»

За стойкой сидела девушка с такой лучезарной и безупречной улыбкой, что мне на миг показалось, будто ее проецирует спрятанный в потолке проектор. На розовом бейдже значилось: «Координатор Радости Амелия». Над ее головой на голографическом дисплее медленно вращался девиз города: «СЧАСТЬЕ – КОЛЛЕКТИВНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ!»

– Добро пожаловать! – пропела Амелия, взяв у меня билет. – Мы так счастливы, что вы выбрали наш город для… похорон? Простите, я…

– Нет! – я поспешил успокоить сконфуженную девушку. – Это просто… глупая ошибка.

Но искаженное недоумением лицо Амелии и не думало проясняться. Казалось, к нему даже примешалась бледная тень порицания.

- Ошибки не могут быть глупыми, – произнесла она, сведя бровки к едва различимой складке. – Это формирующий нас жизненный опыт, который стоит воспринимать не иначе как с благодарностью.

– Хорошо, – кивнул я. – Собственно, я сюда на постоянное место жительства.

– Замечательно! – снова улыбнулась Амелия. – Будем рады видеть вас в качестве нашего нового гражданина.

Я машинально отзеркалил ее выражение лица, чувствуя как тает последняя Дичтаунская наледь на моей душе.

– Спасибо! – искренне ответил я. – Вы не представляете, как я рад наконец-то свалить из той задницы мира.

Молчание повисло в воздухе, как черная клякса на белоснежной скатерти. Улыбка координатора застыла, медленно обращаясь в стеклянную маску, а ее глаза, прежде лучившиеся счастьем, стали похожи на пару блестящих камешков.

– Прошу прощения, – процедила она. – Вы не могли бы так не выражаться? Вульгарный синоним бедер, несущий в себе явный негативный оттенок, был не слишком уместен, не говоря уже о втором термине. Лучше использовать инклюзивную формулировку «завершить опыт проживания», иначе ваш выбор слов может быть понят как пренебрежение к эмоциональному состоянию тех, кто пережил добровольное или вынужденное перемещение.

Я судорожно моргнул, переваривая услышанное.

– А… я… Я не хотел никого обидеть. Просто вырвалось.

– Оскорбить, – механически поправила она. – Обижают слабых, господин Грэй. Не нужно пытаться демонстрировать свою силу, выраженную половой принадлежностью.

Моя нижняя челюсть приоткрылась, как отсек грузового вертолета, вознамерившегося сбросить груз в виде спекшегося мозга. Вся приветливость, словно пролитый на электроплиту выкипевший кофе, иссохла и растворилась в удушливом лавандовом воздухе, будто ее никогда и не было. Я решил что молчание, пусть и неловкое, будет лучшим решением.

– В связи с возникшим инцидентом микроагрессии, вам необходимо заполнить «Форму Переоценки Личной Безопасности и Гармоничной Интеграции» – отчеканила Амелия. – На это у вас есть 24 часа. Несвоевременное заполнение может повлиять на ваш начальный уровень общественной эмпатии.

Оглушенный происходящим, я взял протянутый мне планшет и вышел на улицу, где птицы все так же неустанно голосили свои хоралы. По пути к своему временному жилью я впервые стал замечать детали. Газоны были пострижены с математической точностью, каждый лепесток на клумбах смотрел в нужную сторону, даже трещинки на тротуаре, казалось, были проложены дизайнером для создания эффекта «контролируемого несовершенства». На одной из скамеек в маленьком сквере сидели старички. Я не слышал их разговора, но женщина вдруг разразилась звенящим смехом. В тот же миг к ней подлетел дрон, мягко, но весьма навязчиво рекомендуя дыхательное упражнение для соблюдения акустической гармонии. По моей спине пробежал холодок. Вроде, те самые четкие правила, о которых я так мечтал, но отчего-то сейчас от них было не слишком уютно.

Любезно предоставленный городом дом был таким же: безупречно чистый, обставленный нейтральной, успокаивающей мебелью, но лишенный любых признаков индивидуальности. Исчерпывая последнюю каплю сил, я шлепнулся на диван. Не слишком жесткий и не слишком мягкий. Включил планшет. Внезапно комнатное освещение изменило оттенок на более теплый, а из скрытых динамиков полилась тихая мелодия.

– Система «Абсолютный Уют» зафиксировала у вас учащенное сердцебиение, – произнес нежный бесполый голос. – Активирован протокол «Полуденная Релаксация». Рекомендуемая деятельность: медитация. Нежелательная деятельность: анализ травмирующих воспоминаний.

Гармонию мне в рот, даже у стен здесь были уши и терапевтический диплом. Но не черт бы с ним? Именно. Кто я такой, чтобы критиковать чужие уставы? Как будто в Дичтауне не было бюрократии. Мне оставалось лишь заполнить эту хрень, и инцидент аннигилируется сам собой.

Я открыл форму и погрузился в текст. «Будь вы в одной из некогда угнетаемых социальных групп, к какой из них вы бы принадлежали?». Можно было выбрать один из бессчетного множества вариантов, либо указать свой. Я кликнул в первый попавшийся – вопрос, все же, гипотетический. Экран озарился карминово-красным оттенком, уведомляя меня о том, что неоправданное причисление своей персоны к числу людей с «нестандартными мизинцами» это вопиющее обесценивание пережитого ими травмирующего опыта и укоренелых комплексов, привитых недалеким обществом.

Не зная, что делать, я решил слегка схитрить и вышел назад, начиная сначала. В пустой графе я напечатал: «Ни к какой», но дьявольская машина вновь заблестела красным, на сей раз обвиняя меня в очередном приступе микроагрессии, с «признаками приверженности» идеям анархизма, социальной отчужденности и неприкрытого гедонизма.

Будучи полным упрямства и жгучего желания победить эту чертовщину, я собирался было попробовать снова, но планшет тактично сообщил мне, что: «Третья попытка оскорбить разработчиков попиранием их труда и игнорированием установленных правил заблокирует анкету на тридцать минут, чтобы у вас было время порефлексировать о собственном поведении». Знатно ах… Это что там, робот-пылесос воспроизводит классику? Гм… Знатно ахнув собственному бессилию, я избрал единственно верное в сложившейся обстановке решение – забить и отправиться спать.

Утром я решил наладить контакт с соседями. Во дворе, за идеальным белым забором, являющим собой объект плотских утех для перфекционистов, стоял приятный мужчина лет пятидесяти, поливая из лейки душистые розы. Помня вчерашний урок, я старался тщательно подбирать слова.

– Доброе утро! Какая восхитительная погода для садоводства, не правда ли?

Сосед обернулся с вежливой улыбкой.

– Именно так! Тепло располагает к гармонии. Меня зовут Роберт.

– Мартин! Очень приятно, – я даже непроизвольно загорелся от всей этой любезности. – Видит бог, весь оставшийся день будет не менее чудесным.

Улыбка Роберта растаяла как забытый пломбир под палящим солнцем. «Да ну жёванный ты крот, что опять?» – вздохнул я, глядя как он отстраняется.

– Извините, молодой человек, – прошептал старик. – Ваша идиома приземляет и умаляет дела Богов. Нельзя же так, это чистой воды оскорбление чувств всех верующих.

Я открыл рот, чтобы сказать, что это просто безобидная фигура речи, но Роберт уже торопливо скрылся за дверью, даже позабыв свою лейку. Вздернутые брови, казалось, свело судорогой, и они наотрез отказывались опускаться. Я двинулся назад к дому. Пересекая проезжую часть, любезно уступил дорогу шагавшему по тротуару котенку, но даже он посмотрел на меня с отвращением. К вечеру на мой планшет пришло уведомление: «Ваш Уровень Общественной Эмпатии понижен до 3.5. Зафиксирован инцидент спесишизма в ситуации игнорирования правил дорожного движения. Рекомендовано прохождения модуля «Этика межвидовых коммуникаций в сеттинге дорог и перемещений». Один из вопросов в тесте гласил: «Вы видите дождевого червя на асфальте после ливня. Ваши действия?». Правильным ответом, как выяснилось после очередных двух неудачных попыток, было не «Пройти мимо» или «Перенести его на траву», а «Сообщить в Службу Поддержки Биоразнообразия и обеспечить безопасный периметр, чтобы не нарушать его право на самоопределение в выборе траектории».

Два дня я не выходил из дома. Часами сидел с планшетом, проходя дурацкие тесты, а потом вдвое больше времени тратил на то, чтобы унять тик в левом глазу и расслабиться. Покой. В конце концов я приехал сюда за этим, а не для того, чтобы выполнять домашнее задание координатора по написанию эссе на тему «Как моя прошлая жизнь способствовала системному угнетению». Но пусть в моменте я и ощущал себя полным идиотом, я верил, что старания окупятся.

На третий день у меня закончилась еда. Пришлось идти в магазин. Я бродил между рядами, где все продукты были упакованы в экологичные, биоразлагаемые контейнеры с позитивными аффирмациями. Мой выбор пал на «Живительный эликсир внутренней силы!» и «Пищу для гармоничных мыслей!». Простым языком – какой-то стремный сок с мякотью, похожей на катышки из пупка, и довольно черствую булочку с непонятным содержимым. На кассе меня ждал сюрприз.

– Приносим свои извинения, – гласила кассирша с застывшей улыбкой. – Но наша система не может обработать платежи от граждан, чей уровень ОЭ ниже порогового значения в 4.0.

Внутри что-то начинало подрагивать от накатывающего бешенства.

– Что мне делать? Не есть?

– Ну… Попробуйте пройти онлайн-курс «Позитивное Потребление». Хотя, боюсь… этого будет мало.

На долю секунды в ее глазах я заметил проблеск… искренности. Сочувствия. Живой, человеческой жалости. Это длилось лишь миг. На ее кассовом аппарате тут же вспыхнула красная лампочка. Девушка вздрогнула и ее лицо вновь стало стеклянным.

– Извините, – заключила она, пожимая плечами. – Попробуйте зайти, когда повысите ваш уровень.

Я покинул магазин ни с чем. В отчаянии я попытался сорвать с дерева глянцевое яблоко, столь заманчиво повисшее на нижней ветке, но стоило мне протянуть руку, как прямо из дерева зазвучал голос.

– Данный плод является частью муниципальной экосистемы. Попытка присвоения повлечет за собой штрафные санкции.

Голодный, униженный и одинокий, я брел по улице не разбирая дороги и морщась от вездесущего приторно-тошнотворного запаха скошенной травы и ванили. Выбившись из сил, я шлепнулся на одну из скамеек в пустующем сквере. Подобрал под себя ноги и попробовал помедитировать, следуя настойчивому завету «Абсолютного Уюта». «Я спокоен, – твердил я себе. – Я принимаю гармонию». Но стоило мне только чуть-чуть расслабиться, как из ближайшего репродуктора, прежде транслирующего успокаивающую музыку, раздался вежливый голос: «Зафиксирована попытка неаутентичной демонстрации умиротворения. Ваш эмоциональный фон определен как «подавленно-тревожный», но внешняя поза может ввести в заблуждение случайного наблюдателя, без его на то согласия. Пожалуйста, обратитесь к координатору за ментальной корректировкой».

– Сука! – заорал я, хлопнув кулаком по скамейке. Что-то внутри меня сломалось.

Рядом бесшумно завис маленький дрон. Из него выдвинулся манипулятор и прикрепил к рукаву квитанцию. Причина штрафа: «Нанесение эмоционального ущерба объекту муниципальной инфраструктуры путем проецирования негативных флюидов».

Скомкав бумажку, я швырнул ее прямо в следящее за мной око. Поднялся и торопливо зашагал ко временному пристанищу. На матовой двери красовался стикер – пунцовый, цвета «угрозы гармонии». Собрал свой маленький чемодан, бросив на столе планшет с незаконченным курсом «Десять шагов к избавлению от токсичной маскулинности» и отправился прямиком на вокзал. По пути я в последний раз окидывал взором жизнь Благодатьбурга. Видел, как двое детей, строивших из песка замки, были мягко отчитаны дроном-воспитателем за «проявление идей колониализма и соревновательной агрессии». Нет. Пусть Дичтаун и был плодом угашенного о стену заигравшегося творца, он хотя бы был честным и не пытался задушить тебя лицемерной заботой. Там дети могли свободно строить уродливые замки, которые смывал грязный дождь, а потом бросать возникшую грязь в лица друг друга или в физиономию кряхтящего бомжа, но это был их выбор. Их незамутненное нормами искреннее желание.

В поезде, увозившем меня прочь из Благодатьбурга, я впервые за много дней почувствовал облегчение и даже… умиротворение. За окном проплывали идеальные пейзажи, но они больше не казались мне привлекательными. Это было восковое лицо мертвеца, лежащего в тесном гробу.

По мерно раскачивающемуся вагону шел кондуктор. Его форма была выглажена до остроты, на лице сияла уже хорошо знакомая, безупречная улыбка.

– Ваш билет, пожалуйста, – почти пропел он.

– Держи. Надеюсь, помятая бумага не оскорбляет какую-нибудь никому не сдавшуюся ассоциацию воняющих потом и беличьим дерьмом дровосеков? – язвил я, ни в чем себе не отказывая, буквально чувствуя, как по телу разливается греющее душу тепло.

Кондуктор воззрился на меня долгим взглядом. Его улыбка не дрогнула, но в глазах застыло глубокое, приторно вежливое разочарование.

– Какой ваш последний зафиксированный уровень Общественной Эмпатии? Данный вагон зарезервирован для персон с пороговым значением выше 3.5.

– Знаешь, – хохотнул я. – А не пойти бы тебе на х…

За далеким горизонтом, коптя воздух дымом, окончательно растворилась ползущая по шпалам гусеница старого поезда. Я споткнулся о выбоину и покрыл ее всеми ругательствами, которые помнил. Душа улыбалась ласкающим слух словам, не преломляемым погаными правилами. С не сходящей с лица улыбкой, я выругался еще раз. Поправил чемодан, вздохнул и двинулся пешком обратно, к своему родному, честному абсурду. К миру, где кошмары никогда не притворялись мечтой.

Глава 14

…

Такси с тихим скрипом останавливается у обочины на одной из безликих, залитых дождем улиц. Водитель, мужчина с лицом, похожим на старый, потрескавшийся башмак, глушит мотор. От легкого толчка остановки ты просыпаешь. Не то, чтобы это был прям сон: твоя прислоненная к окну голова чувствовала каждую кочку; воспаленное сознание ловило каждое слово рассказываемой Касом истории, а по опущенным вдоль тела рукам то и дело пробегал холодок, вырывая тебя из ласкового мира грез в суровую реальность. Утерев глаза, ты выпрямляешься и вопросительно смотришь на своего спутника. Он молчит. Ты молчишь. Водитель раздраженно молчит. Вы молчите. Случается напряженная пауза.

– Слушай, – шепчет Кас заговорщицки, наклоняясь к тебе. От него пахнет ледяным дождем, мятой и табаком, – тут такое дело… У тебя, случаем, нет денег на оплату?

Ты удивленно вскидываешь бровь.

– Да просто с утра прихватил бумажник, – продолжает он так же шепотом, виновато морщась, – и совершенно забыл глянуть, достаточно ли там наличности. Как знал, что нужно было брать соседний. У второго пиджак был явно дороже.

Ты с тяжелым вздохом лезешь во внутренний карман. Ощущение покоя начинает стремительно испаряться. Достаешь пару помятых купюр, но Каспер тут же пренебрежительно отмахивается.

– Не, – произносит уже вслух. – Валюта другая.

Он поворачивается к водителю, который с нескрываемым подозрением наблюдает за вами в зеркало заднего вида.

– Не премного, очень условно говоря, уважаемый, – начинает Кас самым обаятельным из своих голосов. – Как насчет бартера? Ты нас довез, а я рассказал тебе чудеснейшую историю. Ну не это ли эталон чистых человеческих взаимоотношений?

– Я не слушал, – басит таксист. – Вызвать копов?

– Ну-ну… – шипит Кас, начиная рыться в карманах пальто. – Материальное, так материальное. Есть вот компас, указывающий на источник угрозы. Будешь знать, какие переулки обходить стороной и где не стоит парковаться.

– В каждом переулке угроза, – парирует таксист.

– Черт с тобой, – компас глухо шлепается на переднее сидение. – Есть кирка. Сам-то я ей не пользуюсь, но штука, говорят, незаменимая. Слыхал я о вселенной, где ей крошат любую материю, не говоря уже о людях, животных или монстрах.

– Нет.

– Подзорная труба? Она не битая, это… в ней можно видеть ветки альтернативных реальностей.

Молчание. Труба летит к остальному хламу.

– Свинка-копилка? Там даже мелочь есть.

Суровое молчание.

– Ретро сервиз? Переносной вентилятор? Кочерга? Суповой набор? Старый кларнет? – пальто изрыгает предмет за предметом, а руки едва успевают забрасывать их в общую кучу под неодобрительные хмыканья водителя. – Блендер? Почти новый. Да, сука, что еще тебе нужно?! Все это в совокупности стоит куда дороже поездки.

– Только. Наличность, – рычит таксит. – Нахрен мне сдалось твое барахло или твои скучные истории.

Ты напряженно сглатываешь, непроизвольно поджав губы. Кас обращает на тебя короткий взгляд, который ты понимаешь без слов. Твоя ладонь опускается на ручку двери.

– Не слушал, значит, падла… – шепчет Кас со слегка безумной ухмылкой, доставая из кармана что-то маленькое. – Ну, не можешь продать, создай спрос.

– Это граната? – урчит водитель, закинув голову через плечо.

На этой фразе ты выскакиваешь из автомобиля. Раздается звонкий хлопок, следом еще пара уже более приглушенных. Закрыв глаза рукой, Каспер ставит на багажник два прибора и наощупь пытается найти тебя.

– Это перцовый газ… – Кас цепляется за твою руку и жестом просит тебя бежать. – Тут увлажнитель и очиститель воздуха. Полагаю, это теперь тебе точно пригодится. Вообще я даже… переплатил!

Кричит он, пока ты утягиваешь его прочь от ослепленного, но неистово разъяренного таксиста. Вы бежите, пока из легких не уходит весь воздух, а за спиной не стихают гневные проклятья.

Наконец, в какой-то глухой подворотне, напротив величественного вида церкви, вы останавливаетесь. Кас сгибается пополам и упирается руками в колени. Он тяжело дышит, но на его лице, все еще раскрасневшимся от собственной подлянки, играет довольная ухмылка. Он выпрямляется и принимает на себя твой тяжелый, осуждающий взгляд.

– Ну чего ты так смотришь? – говорит он, щурясь. – Или ты смотришь на стену? Нет… Нет, все же на меня. Ну, слушай, я честно хотел расплатиться, но с предвзятыми лжецами иначе никак. Вдобавок, я подарил ему кучу нужных вещей. И историю, которую он сможет пересказывать еще своим внукам, и благодаря которой, вероятно, взглянет на Дичтаун совсем под другим углом. Ну… Когда сможет снова смотреть.

Ты молчишь. Он молчит. Вы молчите. Неловкая пауза неумолимо исчерпывает лимит своего хронометража.

– Ладно, ладно, я понял, – он примирительно поднимает руки. – Постараюсь больше так не делать. В церкви напротив, кстати говоря, есть отличные кружки для проработки сомнительных пристрастий или недобрых привычек. Правда в такой час, – он вынимает из кармана настенные часы и неодобрительно качает головой, – там скорее всего собрание сектантов, некромантов или любителей пить томатный сок. К таким фрикам лучше не соваться. Но…

Он игриво подмигивает тебе сощуренным слезящимся глазом.

– Разве это остановит нашу трансцендентную экскурсию?

НОВОЕ ЗАВТРА

Мягкий свет из высоких стрельчатых окон лениво золотил пылинки, танцующие в густом, чуть сладковатом воздухе, пахнущем лакированным деревом, воском и, особенно сегодня, ванильным печеньем. Уютная церквушка Святого Монгусто Фон Бруска, обычно тихая и почти заброшенная, была наполнена нестройным гулом приглушенных голосов и шарканьем ног. Человек десять-двенадцать сидели на потертых гладких скамьях, расставленных полукругом.

В центре стоял человек в просторном одеянии, напоминающем нечто среднее между монашеской рясой и очень удобным домашним халатом. Его лицо излучало вселенское понимание, а глаза под слегка нависшими веками светились мягким, всепрощающим светом. Случайный прохожий, не знающий Теодора, запросто мог счесть его за адепта тайного ордена, но любой внимательный человек, преждевременно ознакомившийся с расписанием, знал, что собрания культов проходят с девяти вечера до пяти утра. А сейчас не было еще и семи. Да и на столе стоял вполне себе богоугодный жасминовый чай с печеньками, а не какой-то то там дьявольский кофе с горькущим темным шоколадом.

– Добрый вечер, дорогие мои, – его голос, бархатный и обволакивающий, струился сквозь перманентную улыбку, заполняя собой все пространство. – Добрый вечер, души, ищущие… понимания. Как радостно видеть вас здесь, в этом тихом уголке, где каждый из нас может быть собой. Где нет места осуждению. Где каждое слово будет встречено теплом и принятием. Здесь мы с вами – одна семья, объединенная… единым стремлением. Да, именно стремлением! И сегодня, как и всегда, мы поделимся тем, что на сердце. Тем, что мешает нам расправить крылья и взлететь к вершинам наших мечтаний!

Он распростер руки и обвел присутствующих ободряющим взглядом.

– Давайте начнем наш круг откровений. Кто желает первым поделиться своей историей? Помните, здесь нет правильных или неправильных слов.

После недолгой паузы, нарушаемой лишь покашливанием от застрявших в горле ванильных крошек, поднялась полная дама в цветастом платье.

– Я Марта, – начала она, нервно теребя в руках вышитый платочек. – И я… я снова не начала писать свой роман. Ну, вы знаете, тот, о гражданской войне в колониях муравьев, отстаивающих свои права на сепарацию. Я хотела…

Женщина запнулась и неловко заозиралась по сторонам, словно ища пути к отступлению.

– Все хорошо, Марта, – спешил ободрить Теодор. – Все мы здесь одинаковые. Родственные души с единой… особенностью.

Головы в кругу участливо закивали.

– Я хотела начать, – продолжила она с благодарной улыбкой. – Но я осознала, как было бы глупо выполнить цель всей своей жизни, не выполнив сперва более мелкие дела. Нужно ведь сперва завершить каталогизацию моей коллекции антикварных карандашей. По цвету, твердости, году выпуска и… степени вдохновения, которое они излучают. Это не столь значимая, но очень тонкая работа, требующая максимальной концентрации. Может… к концу следующего месяца, когда я закончу с оттенками сепии…

– Браво! – восторженно воскликнул Теодор и круг подхватил его голос аплодисментами. – Присутствие неоконченных мелких забот обесценит ваше крупное достижение. Будто… – он даже поморщился, – будто ваш роман, дорогая Марта, настолько ничтожен, что должен быть первым, за что стоит взяться. Будто закончить его проще, чем досмотреть сериал или собрать паззл. Вы не дали ударить в грязь лицом делу всей вашей жизни, и это замечательно. Кто следующий?

Рядом с ней хмыкнул лысеющий мужчина в твидовом пиджаке с заплатками на локтях.

– Всем привет… гм-м… Барнаби. А я… я почти готов начать обучение игре на укулеле. Буквально со следующего вторника. Просто… в этот вторник был дождь и настрой складывался отнюдь не позитивный. А в прошлый… ну, в прошлый я, признаться честно, просто запамятовал. Вспомнил уже под вечер, когда шоу было в самом разгаре, да и концентрация уже ни к черту. И не мешать же соседям, в конце концов, вдруг кто-то уже лег спать. Но следующий вторник – точно! Конечно, я понимаю, что говорю это уже почти год, но…

– Нет! Нет и нет! – остервенело замахал руками Теодор, потом схватился за лицо и, прохаживаясь взад и вперед, медленно опускал их вниз, растягивая кожу и обнажая малость безумную ухмылку. – Храни тебя Амадеус, высший поборник искусства. Это же… прекрасно! То, как ты стремишься к совершенству, Барнаби, это просто….

Он утер проступившие на глазах слезы.

– Просто прекрасно… Это не какой-то там «вторник». Это твой вторник, Барнаби! – лицо Теодора вдруг стало возбужденно-агрессивным. – И он, чтоб его, должен быть совершенным! Стремление к совершенству присуще утонченным людям. Людям творческим! Оно исходит из того же блаженного участка твоей души, что неустанно тянется к музыке! Ты большой молодец. Дальше.

– Всем привет, я Джерри, – представился мужчина средних лет, нервно постукивая лакированными ботинками по дощатому полу. – На этой неделе я… э-э… просрочил пару дедлайнов. Н-да… Но зато сдал два других проекта и дочитал одну очень информативную статью о поэтапной системе достижения целей, посредством четкого планирования и сегментации дел на более мелкие шаги, дающие подкрепляющую мотивацию. Сегодня даже купил ежедневник, – он неловко усмехнулся, хлопнув себя по карману, – даже начал записывать…

– Погоди-погоди… – встревоженный Теодор доедал ноготь на большом пальце. – Ты ведь понимаешь, что пал жертвой бездушного маркетинга? Словно овечка из стада, поклоняющегося культуре потребления, ненасытно поглощающая любую дрянь, что ей готовы впихнуть… Этим ты решил поделиться сегодня с нами… «Джерри»? С подобным люди обращаются в Департамент Превентивной Стабилизации, чтобы им начисто стерли постыдные проступки. А ты… Что? Почему? Как?

– Я не… – ошарашенный, Джерри усмехнулся, понадеявшись было, что это розыгрыш, но в него тут же полетели косые взгляды. – Если вы про блокнот, он стоил-то… два хинея. А за статью я вообще не платил, она висела в открытом доступе.

Теодор отвернулся и сцепил руки в замок на затылке, начав, кажется, выдергивать волосы.

– Еще лучше, – глубоко трагично выдохнул он, воздев глаза к расписному потолку, словно взывая к Святому Монгусто. – Последователь ложных идолов и самопровозглашенных экспертов! Плохо отесанная марионетка в руках гогочущего кукловода. А я-то думаю, «Джерри», откуда это твое «сдал пару проектов». Но ты лишь безвольный ретранслятор псевдоуспеха.

– Да я не… Я просто их закончил и подумал, почему не сказать.

– Подумал, «Джерри»? – прошипел Теодор, склонив голову. – Может ты еще подумал, что ты лучше Марты? Или лучше Агнессы, которую уволили, потому что она просрочила рабочую задачу? Зачем же тогда ограничиваться этой пассивной агрессией… «Джерри». Скажи, как думаешь! Ты, Марта, тупая и никчемная, а ты, Агнесса, заслужила свое увольнение, ведь ты попросту жалкая!

Девушки сдавленно зарыдали. Джерри сглотнул, понуро опустив взгляд, а Теодор, закрыв лицо ладонью, тяжело вздохнул.

– Что ж, простим новичку ограниченность его взглядов, – благодушно рассудил Теодор, его голос снова сочился медом. – Ведь Новое Завтра видит не вас настоящих. Посыл группы в том, чтобы помочь вам найти силы в раскрытии будущего себя. Кто еще готов поделиться своим путем к новому завтра?

Робко подняла руку женщина в замысловатой шляпке с вуалью, больше похожей на подвергшееся бомбежке птичье гнездо.

– Я Кларисса, – прошелестела она. – Я… я мечтаю стать великим кондитером. Испечь такой торт, знаете ли, многоярусный. Как символ всех этапов духовного роста. С кремом из взбитых амбиций, прослойкой воздушного бисквита социальных навыков и посыпкой из кристаллизованной мечты. Я нашла адрес поставщика на Агоре, у меня есть лучшая в Дичтауне французская печь, набор платиновых форм… но…

Она печально вздохнула, поправляя вуаль.

– Но прежде чем я приступлю к созданию моего кулинарного шедевра, мне необходимо достичь полной и абсолютной гармонии с моими новыми шелковыми прихватками. Я чувствую, что они еще не… не настроены на вибрации моего шедевра. Поэтому я каждый вечер, по два часа медитирую с ними, визуализируя, как мы даруем тесту мягкость, как жар печи трансформируется через них в чистую энергию созидания, но пока…

Теодор просиял, как натертый до блеска чайник.

– Кларисса! Дорогая моя Кларисса! – он всплеснул руками, едва не взлетев от восторга. – Это не просто кулинария, это алхимия духа! Вы не просто хотите испечь торт, нет. Нет! Вы стремитесь к сакральному единению с самим процессом творения! Ваши прихватки – это не просто защита от жара, это врата в храм вкуса, порталы в измерение гастрономического экстаза! Вы интуитивно нащупали путь истинного мастера: не торопить реку, но позволить ей самой наполнить вас! Браво! Это заслуживает… – он зажмурился, щелкая пальцами, словно рыщет по архиву памяти в поисках нужного слова, – … заслуживает глубочайшего уважения.

Джерри не выдержал.

– Простите, – вмешался он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче, хотя внутри все кипело. – Но вы же не говорите ничего конкретного. Это все очень… образно. Я тут в третий раз, но все повторяют одно и то же. Если мы действительно хотим что-то изменить и чего-то достичь, может, стоит обсудить какие-то практические шаги? Радоваться, конечно, любому успеху, но не поощрять идеализирование. Разбивать пугающие задачи на маленькие, управляемые шаги. Дать задания и составить план до следующей встречи… да, хотя бы, до завтра.

Теодор медленно повернул к нему голову. Его улыбка стала еще шире, но глаза опасно сузились.

– Ох, «Джер-р-ри»… – промурлыкал он, странно сгибая пальца в воздухе. – Пора бы уже осознать, что ваши агитационные лозунги бессильны против истинно заряженных на успех людей. Вы не сможете аргументировать вашу позицию людям, у которых продуктивностью пропитан буквально каждый вдох, каждое движение мысли. И вся эта ваша безжизненная арифметика – ничто, перед высшей поэзией духа. Мне страшно от одной только мысли о том, что вы осознанно произносите то, что сочится из вашего рта… «Джерри».

– А нахрена… – он осекся, успокаивая себя дыхательной техникой. – Зачем постоянно сгибать пальцы и так протягивать мое имя?

Теодор на мгновение замер, а затем его лицо озарила вспышка показного прозрения.

– Ах, это… «Джерри», – он артистично взмахнул кистью, словно дирижируя невидимым оркестром. – Это всего лишь мой скромный жест, которым я пытаюсь как бы… обнять и принять всю сложность, всю многогранность, не побоюсь этого слова, вашей… м-м… токсичной динамики. Вся эта ваша напускная деятельность. Ну разве не достойна награды за артистичность?!

Несколько человек в группе хихикнули. Джерри почувствовал, как краска заливает ему щеки.

– Друзья. Дорогие мои, – Теодор вновь обратился к остальным, теплым, как летний дождик, голосом. – Конструктивная, хотя и порядком утомительная дискуссия – это прекрасно! Но она требует огромных душевных сил и интеллектуальных затрат. А как гласит древняя мудрость: «Прежде чем покорять гору саморазвития, не мешает хорошенько размяться на уютных холмах рекреационного взаимодействия!» Поэтому, я предлагаю отложить наши глубинные практические изыскания и титанические упражнения по самопреодолению до следующего раза, а сегодня… как насчет того, чтобы укрепить командный дух парой-тройкой увлекательных партий в «Лабиринты Бытовых Ужасов» или «Осаду Крепости Здравого Смысла»? Это так освежает и настраивает на позитивный лад.

– О, да! Настолки! – восторженно взвыла Агнесса.

– Отличная идея, Теодор! Я как раз хотел немного отвлечься! – подхватил Барнаби.

Вся группа оживленно зашумела, предвкушая сладкий чай, хрустящее печенье и неистово продуктивные развлечения. Джерри в отчаянии вскочил.

– В третий, сука, раз?! – его голос сорвался. – Три, мать его, недели я хожу сюда, надеясь получить практические навыки борьбы с прокрастинацией, а вы ее разве что в задницу здесь не целуете! Сколько можно?!

Группа мгновенно стихла. Все головы обернулись к нему. На лицах вырисовывалось неприкрытое отвращение и праведный гнев.

– Ты что, совсем дебил?! – рявкнула Марта, ее цветастое платье негодующе колыхнулось

– Пошел нахрен, Джерри! – прорычал обычно тихий Чед.

– Нахрен пошел!

– Катись отсюда, кайфолом! – взвизгнула Пенелопа.

– Урод несчастный!

– Вали отсюда, придурок! – поддакивал Барнаби.

Теодор скорбно покачал головой, глядя на удаляющийся силуэт Джерри с выражением вселенской печали и глубочайшего разочарования, словно на заблудшую овцу, упорно не желающую возвращаться в стадо просветленных. А Джерри… До него вдруг дошло, что, возможно, группы самопомощи вроде этого «Нового Завтра» не самый лучший вариант. В особенности, когда речь заходит о том, с чем возможно бороться только сегодня.

Глава 15

…

– Церквушка Святого Монгусто Фон Бруска, – кивает Кас. – Место притяжения весьма разношерстных личностей. Вдоль правой стены стоят алтари всем девятерым божествам. Не включая Енота-Губителя и Всесоздателя, конечно: их неособенно жалуют. Первый слишком комичный, а второй просто последняя … Ну, ты видишь? Он … полная. Не дает мне реплики, чтобы высказать критику. … …. …. Ой, да пошел ты.

Ты прислоняешься к прохладному стеклу окна. Внутри, на потертых скамьях, расставленных полукругом, сидит десяток весьма колоритных персонажей. Не смотря на общий мрачный антураж и начерченный на полу странный символ, группа пьет сваренный в электрической турке кофе и мило беседует.

Вы отступаете от окна и продолжаете свой путь. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь сверкающие в свете фонарей лужи, похожие на разлитую ртуть. Вы идете молча, и эта тишина дает тебе возможность снова вслушаться в город. Слышно, как где-то в квартире над вами кто-то играет на органе, извлекая из него меланхоличную, надтреснутую мелодию. На удивление, для столь позднего часа, она даже звучит весьма органично… (вот это каламбур…) не вызывая зудящего дискомфорта. Из решетки подвального окна пахнет горячим хлебом, жареной картошкой и корицей. Дичтаун живет своей тихой, ночной жизнью.

– Знаешь, – начинает Кас, – я смотрю на все эти темные глазницы окон и вот о чем думаю. Мне всегда было немного тревожно засыпать. Есть в этом что-то… окончательное.

Вы проходите мимо витрины магазина, торгующего заводными игрушками. Внутри, на бархатной подставке, две абсолютно одинаковые фарфоровые балерины медленно вращаются под музыку. Окружившие их мартышки ободряюще хлопают дисками, а большой медведь, немногим позади, склоняет голову то на одну, то на другую сторону, почесывая лапой свое плюшевое пузо.

– Вот представь, – продолжает Кас, кивая на витрину. – Какой-нибудь хмырь из Цитадели или та вредная девица из бара создает твоего идентичного клона. Вот он, стоит рядом. Та же внешность, та же память до последней секунды. Он будет с пеной у рта доказывать, что он – это ты. И будет прав. Ведь у него есть доказательства: лицо и воспоминания. Сомнительные улики, конечно, а иных то и быть не может. Но ты ведь в сознании и понимаешь, кто есть кто. Уберем этот фактор. Вы восстаете, одинаковые, из одинаковых камер, и спорите теперь уже оба. И оба будете правы. До первого цикла сна.

Вы сворачиваете на более шумную улицу. Из открытых дверей баров доносится нестройная музыка и пьяный смех. Неоновая вывеска над одним из них – «Амбар» – назойливо моргает, и ее отражение в луже на тротуаре дрожит и расплывается.

– Ведь сон – это как сканировать скан, – говорит Кас, указывая на размытое отражение. – А потом сканировать скан скана. От раза в раз. С каждым циклом сна, пока мозг крутит одному ему понятные фильмы, переваривает информацию и сбрасывает мусор, ты все сильнее отдаляешься от себя «вчерашнего». Ты просыпаешься уже немного другим. С новой мыслью. С новым ощущением в теле. С чуть изменившимся взглядом на мир. Изменения микроскопические, незаметные. Твой разум их игнорирует, ведь он-то уверен, что ты – это ты. Доказательства, что называется, на лицо, – он битбоксит барабанный саундтрек каламбура, – даже память та же. Но ты – уже копия. Причем. Копия вчерашней копии.

Он замолкает, закуривая сигарету. Вы стоите на перекрестке, ожидая, пока мимо прогрохочет старый грузовик, оставляющий за собой шлейф сизого дыма.

– И вот тут самое интересное. Кто из вас настоящий? Тот, вчерашний? Или сегодняшний? А может вообще тот клон из мысленного эксперимента, который вылез с тобой из одинаковых камер? Ответ – никто. И все сразу. Потому что истинный «ты» – и подлинник, и подделка – живет лишь один миг. Вот этот. Здесь и сейчас. В следующий миг, уже буквально завтра, ты будешь другим. Очередной. Новой. Копией.

Он тушит окурок о урну и бросает его в смердящую пасть жестяного цилиндра.

– Потому, пожалуй, все предсказания – чушь собачья. Мы играем партию на доске с миллиардами взаимосвязанных фигур, которые с каждым новым ходом делают рокировку. Концентрированная энтропия. Удивительно, но в городе есть ребята, которые пытаются контролировать и это…

СТИРАТЕЛЬ

Извечный дождь настырно колотил по толстым, тонированным окнам пятидесятого этажа. Эрайзер с усилием вслушивался в этот звук. Хотел раствориться в нем, ведь от того веяло бодрящей прохладой, мокрым асфальтом, душистой зеленью и интригующей свободой… Жизнью. Точно. Именно ее так не хватало в душном, будто синтезированном воздухе механизированного офиса.

Парень обернулся к своей консоли, вновь утопая в мерном гуле систем жизнеобеспечения, унылом шелесте вентиляции и редком перестуке клавиш. Откинулся на спинку кресла из синтетической кожи, которая всегда казалась либо слишком холодной, либо липкой, и вздохнул. Пахло озоном, ядовито-сладким перегретым пластиком и чем-то едва уловимо затхлым, вроде старых архивов. Снаружи ночь давно поглотила город, но здесь, в Департаменте Превентивной Стабилизации, время текло иначе – вязко и серо. Когда лампы со статичным безжизненным светом погаснут, знаменуя начало новой смены, люди снаружи уже узрят несколько багряных закатов и пару лучистых рассветов.

Работа Эрайзера была… специфической. Он трудился оператором Нулевого Потенциала. Официально – аналитиком поведенческих паттернов. Неофициально – стирателем. Его целью были те эфемерные, но опасные всплески энергии, возникающие у людей в лиминальном пространстве между бодрствованием и сном. Иначе говоря – внезапные озарения, вроде вспыхнувшей решимости изменить жизнь. Идеи для новых романов, гениальных изобретений, смелых путешествий и грандиозных дел. Порывы позвонить давно забытым друзьям или бывшим, попросить прощения, начать все сначала.

Все это и многое из неперечисленного – нежелательная энтропия. Дестабилизирующий фактор. Конечно, нет никакой гарантии, что рожденная на грани сна мотивация переживет утренний кофе, однако ее совокупный эффект на коллективное бессознательное, как гласила доктрина Департамента, вполне мог привести к непредсказуемым флуктуациям. Та самая энтропия. Хаос. Именно из-за нее Эрайзер с коллегами и были вынуждены сидеть здесь день и ночь, глядя на мерцающие диаграммы пси-активности, выискивая яркие, но столь недолговечные пики.

Холодный свет монитора сейчас как раз пульсировал яркими вспышками. Глаза парня скользнули на всплывающие данные. Женщина, лет тридцати пяти, бухгалтер. Лежа в кровати и глядя в потолок, она вдруг с кристальной ясностью осознала, что на дух не переносит цифры. Где-то на задворках ее сознания оживились туманные очертания. Она вспоминала детскую мечту о том, чтобы стать художником. Образы перепачканного краской мольберта, текстура грунтованных льняных холстов, бьющего в нос терпкого масляного аромата загорались с невероятной силой. Завтра же! Завтра же она запишется на курсы, найдет студию, уволится…

Эрайзер вздохнул от до боли знакомой истории. Он навел курсор на пик активности. Несколько движимых мышечной памятью выверенных манипуляций с ползунками на тактильной панели – «Уровень Подавления: 5.3», «Фокусировка: Креативный Импульс», «Зона: Префронтальная кора». Палец упал на клавишу ввода.

Ярко-красный шпиль диаграммы задрожал и покатился вниз, пока совсем не сгладился до ровной линии бледно-серого фонового шума. Где-то там, в своей постели, спящая женщина тяжело вздохнула. Слайды сновидений с образами красок и холстов растаяли, сменяясь обрывками пустых незапоминающихся снов. Завтра она наверняка вспомнит. Подумает: «Глупости. Сегодня тяжелый день, квартальный отчет. Стоит побеспокоиться об этом».

Эрайзер вновь откинулся на спинку кресла. Еще одна искра погашена. И все же. Он чувствовал себя не хранителем порядка, а скорее… уборщиком душ. Сметающим блестящий, но потенциально горючий «мусор» перед сном. Потребовалось небольшое усилие, чтобы подавить укол не то вины, не то экзистенциальной тоски. Взгляд скользнул на соседний бокс. На стеклянные глаза коллеги под тяжелыми веками. Отчего-то он так нуждался в подкреплении мысли, что «он не один». Но что это? Мотивирующее чувство общности или трусливое делегирование ответственности?«Я лишь выполняю свою работу», – заключил Эрайзер, возвращаясь к экрану.

Парень переключился на следующий сигнал. Подросток, решивший с завтрашнего дня взяться за учебу. Подавить. Молодой парень с проблемами со здоровьем, планирующий взяться бегать по утрам. Подавить. Женщина преклонных лет, задумавшая написать сыну, с которым они не общаются уже много лет. Подавить. Писатель, прокручивающий в голове идею оппозиционно настроенной прозы. Подавить. Щелк, щелк, щелк. Пики возникали и гасли под его пальцами.

Время, неизменно, текло все так же вязко и серо. Глаза начинали слипаться. Ровный гул машин убаюкивал разум. Эрайзер потер виски. Конечности слабли, пропитываясь поселившейся в офисе прохладой. Тогда-то он и заметил ее. Мысль. Яркую, как просвет полуденного солнца на затянутом пепельным чугуном небосводе. А что, если… Что, если собрать все данные, все эти подавленные человеческие мечты и анонимно опубликовать? Его усталый под нависшими веками взгляд скользнул на ящик стола, в котором лежала флешка.

На темном экране его сознания заплясали цветные образы. Видения возмущенного, обворованного общества. Протесты. Беспорядки. Мелькали даже детальные новостные заголовки: «Похитители снов!» или «Департамент Разрушения Судеб». Энергия и решимость волной бодрости прокатились по вялым конечностям. Когда кончится смена! Когда погасят свет! Он бросится за флэш-накопителем. Найдет невычищенные остатки, скопирует логи, успеет…

Эрайзер приосанился, возбужденный этой идеей. Монитор плясал вспышками света на его счастливом лице. Сердце бешено колотилось. Всем своим естеством он торжествовал вспыхнувшей мысли. Ликовал идее о собственном деле. Собственному, не украденному у кого-то импульсу.

Тогда он и почувствовал это. Едва различимый холодок у основания черепа. Давно забытое, но знакомое легкое давление, которое тот сам тысячи раз инициировал через консоль. Мысли в голове начали сталкиваться, биться друг о друга и переплетаться в единый неразличимый, рваный комок. Воображение плевалось бесформенными кляксами, точно зажевавший бумагу принтер.

«Боги, ну и бред! - мысленно фыркнул Эрайзер, откидываясь на холодную спинку кресла. – Невыполнимо. Да и променять стабильную работу на бессмысленный бунт? Бартер года, не иначе». Холодок прошел. Идея, столь ясная и пылкая всего секунду назад, рассыпалась прахом, оставив после себя лишь удушливые клубы апатии и усталости.

Прежде чем вернуться к работе, Эрайзер замер, бездумно подняв взгляд на темный глаз камеры видеонаблюдения над его рабочим столом. Некто незримый по иную сторону обреченно откинулся на спинку своего кресла – работа была выполнена. Слух парня вцепился в краткий скрип где-то позади себя, но… он тут же отогнал бессвязную мысль.

Всевидящее око Департамента было обращено не только на спящий город. Оно вглядывалось и в себя – операторов. Каждую ночь, когда усталость брала свое, когда сознание рабочих скатывалось на ту же грань, что и у их «клиентов», система исправно выполняла свою работу. Их собственные порывы, сомнения, мечты и помыслы о побеге или бунте – все это аккурат стиралось, пока тех клонило в дремоту на посту.

Эрайзер не был стирателем. Он был таким же стертым. Винтиком в нещадной машине, пожирающей саму себя от слабости и страха перед одной только гипотетической нестабильностью.

Дождь продолжал колотить в темные панорамные окна. Гул машин не утихал ни на миг. Эрайзер глядел на очередной мерцающий пик на экране – кто-то всерьез вознамерился завтра бросить курить. Палец апатично шлепается на клавишу. Пик угасает. Работа есть работа. Стабильность превыше всего, и она имеет цену, которую операторам приходится платить каждую ночь, даже не осознавая этого.

Глава 16

…

Вы сворачиваете с относительно цивилизованной улицы в узкую, дурно пахнущую артерию. Табличка, ржавая и погнутая, гласит: «Переулок Барыг». Атмосфера здесь разительно отличается от мистического шарма Инквизишен-Роуд или даже таинственного обаяния Агоры Пустоты. Густой воздух здесь пахнет не благовониями, а жаренным луком, дешевым пивом, скрипящей на зубах ржавчиной и кислой подлостью. Вместо таинственных огоньков в окнах – тусклые, голые лампочки, бросающие резкие тени. Из открытых дверей доносятся не ритуальные песнопения, а пьяные споры о ценах и хриплый вой старого граммофона. В темных углах какие-то личности совершают тихие, быстрые сделки, передавая друг другу свертки и флаконы.

– Мило, правда? – говорит Кас, с удовольствием вдыхая этот букет ароматов. – Никакой тебе метафизики. Все линейно и честно. Товар – деньги – два недовольных участника сделки.

Он уверенно ведет тебя к неприметному продуктовому магазинчику. Если бы не затягивающий витрину толстый слой пыли, можно было бы даже счесть это заведение более-менее приличным. На двери висит криво написанная от руки картонка.

«Ушол на иневенетаризация. Буду когда скоро. Не стучат»

– Ну, Рамма, как всегда, – вздыхает Каспер, заглядывая в окна. – Что за ночь сегодня такая, нигде не хотят впускать.

Кас решительно молотит в дверь костяшками пальцев. Ответом ему служит лишь гулкая тишина. Стучит снова. Громче. Результат тот же.

– Ладно, – фыркает он.

Опускается на колено. Ты с тревогой смотришь на него, ожидая увидеть какую-нибудь фомку или отмычку. Но Кас, в своем репертуаре, запускает руку в карман серого пальто и, после непродолжительного шуршания, извлекает оттуда тускло мерцающий кристалл, похожий на кусочек застывшего парадокса.

– Предугадывая твой осуждающий взгляд и вопросы, – говорит он, поднимая на тебя свои, едва ли невинные, щенячьи глазки. – Нет, это не проникновение. Владелец мой старый знакомый и брать, кроме информации, я ничего не намерен. Пока. Да, магический кристалл. Да, слегка вычурно. Но я сейчас не главный герой, а пользоваться магией вне основной сюжетной ветки вполне допустимо. И последнее… Извини, если была надежда на кольцо.

Он подносит кристалл к замочной скважине и начинает что-то убедительно шептать. Ты не можешь разобрать слов, но интонация у него такая, будто он объясняет замку, что концепция «запертости», – это избитый социальный конструкт, который ограничивает его свободу самовыражения. Замок, судя по всему, внимательно слушает. Через полминуты внутри что-то с тихим, смущенным щелчком проворачивается и дверь со скрипом приоткрывается.

Каспер с довольным видом прячет кристалл обратно и поворачивается к тебе, собираясь жестом пригласить внутрь. Но замирает. Ловит твой взгляд, и понимает, что ты смотришь не на открытую дверь и не на него. Ты смотришь на его пальто. На этот бездонный источник абсурдных чудес.

На лице Каса на мгновение появляется странное, почти уязвимое выражение. Он опускает взгляд, проводит рукой по серой, потертой шерсти.

– Интересно? – его голос становится тише, теряя всю свою напускную браваду. – Вещь с историей.

Он замолкает, глядя на свою руку, лежащую на ткани.

– Иногда вещь так долго носят, что она становится второй кожей. Начинает думать за тебя. Двигаться за тебя. А иногда… – он делает паузу, и его взгляд становится совсем далеким, – … иногда вещь сама решает, кого ей носить…

Ты молчишь. Он молчит. Вы молчите. Пауза становится весьма жуткой. Что-то новенькое. Холодок от нее сквозняком пробирается под твою собственную одежду.

– А может это просто метафора на вечную гонку за стилем и искусственным образом, – добродушно улыбается Кас. – Так или иначе… историю стоит услышать.

ПАЛЬТО

Город вечно плакал. Холодные, сальные слезы дождя стекали по щербатым фасадам изъеденного оспой кирпича, оставляя на стенах темные потеки, похожие на вздувающиеся от дурной крови вены. Они собирались в мутные, переливающиеся радугой от газовых фонарей ручьи на брусчатке переулков, где-то в лабиринте Инквизишен-Роуд. Над всем этим, пронзая низкие, пыльные тучи, возвышалась Щелкающая Башня – знамя власти, тотем истинной магии, а не дешевой пародии с Агоры. Ее длинная и острая тень, которую не смущало даже отсутствие света, рассекала весь город, упираясь концом в несуразный скелет нового, бездушного бога, каркас Цитадели – великая стройка, сулящая с выцветших плакатов грядущий порядок и предсказуемость.

Воздух здесь был густым и ударял в голову почище нюхательной смеси в жестяной табакерке любого джентльмена. Он пах вековой сыростью, отчаянием, гнилыми овощами с давно закрытого рынка и той неуловимой нотой озона, что, по слухам, была свидетельством сотворенной магии. Именно в таком переулке, в тени ржавого пожарного гидранта, похожего на сгорбленного коротышку, Артур и нашел его. Пальто.

Оно висело на одиноком, искривленном крюке у заколоченной двери какой-то бывшей лавки, где, вероятно, некогда торговали засушенными проклятиями или предсказаниями с истекающим сроком годности. Серое, из тяжелой, плотной шерсти, которая, казалось, была соткана из повисшего над городом смога и впитывала не только свет, но и звук, делая переулок еще более глухим и одиноким. Артур, продрогший до ломоты в костях в своей ветхой, продуваемой всеми ветрами куртке, замер. Он вырос в Дичтауне. Знал, что такие находки – всегда ловушка. Но холод пробирал до самого нутра. Отчаяние оказалось сильнее осторожности.

Он медленно, почти с благоговением снял пальто с крюка. Тяжесть была обманчивой, а ткань – странно теплой, почти живой на ощупь, словно под подкладкой из гладкого, прохладного шелка билось медленное, сонное сердце. Он надел его. Идеально. Оно село на него так, будто его шили по мерке его тени, словно оно ждало здесь именно его все это время. Он застегнул пуговицы, выточенные из черного, как смола, камня, и сунул руки в карманы, чтобы согреть.

Первый раз это случилось уже через час. На оживленном проспекте, где гудели толпы прохожих и цокали копытами вычурные экипажи, он увидел солидного господина в котелке, выходящего из банка. Запах денег, власти и сытого самодовольства, исходящий от того, как жар от печи, граничил со слабостью Артура и навязчивым урчанием в пустом желудке. Понуро опустив голову, он засеменил прочь, но, проходя мимо, случайно задел господина плечом, и в тот же миг ощутил в правом кармане пальто незнакомую, увесистую твердость.

Артур замер посреди тротуара. Его собственная рука не двигалась. Он не помнил ни малейшего усилия, ни касания чужой ткани. Это было похоже на секундное помутнение, провал в памяти. Но бумажник был там – пухлый, из дорогой сафьяновой кожи, пахнущий сигарами и властью. Артур не удивился. Он испугался, ведь это было… слишком легко.

В конечном счете он быстро понял правила игры. Стоило ему лишь остро пожелать что-то – часы с репетиром, серебряный портсигар, брошь с гранатом – и оказаться достаточно близко к владельцу, как его рука, будто живущая собственной жизнью, начинала двигаться с нечеловеческой, балетной ловкостью. Он был лишь зрителем в собственном теле, наблюдавшим, как его пальцы танцуют под диктовку серой, вечно голодной ткани.

Однажды, мучимый остатками совести, Артур попытался пустить свой талант в «благое» русло. У витрины пекарни, источавшей божественный аромат свежего хлеба, стояла голодная девочка. Он отчаянно захотел украсть для нее большую, румяную буханку. Артур подошел к лотку, его рука дернулась… и застыла. Ничего не произошло. Пальто на плечах словно налилось свинцом, неодобрительно и тяжело.

После ряда неудачных экспериментов, Артур осознал, в чем дело. Стоило ему попробовать украсть коня или даже выхватить крошечный кошелек у бегущего вора, его тело прошибало ледяным потом, а конечности парализовывало. Его руки могли брать лишь то, что отправится в карман и, соответственно, лишь те вещи, которые туда поместятся.

И карманы… о, эти карманы. Это был не просто хлопок или шелк. Погружая в них руку, он чувствовал, как пальцы проходят сквозь прокладку в холодную, бархатистую, как погребальный саван, пустоту. Там не было дна. Иногда, погружая кисть в это не-пространство и нащупывая очередной кошелек, он кончиками пальцев касался чего-то еще – гладкого, холодного бока неизвестного портсигара, потрескавшихся страниц записных книжек, плюшевого бока потрепанной старой игрушки. Касался вещей, которых он ни то, что не крал, даже никогда прежде не видел. Иногда ночами, в звенящей тишине он слышал, как из подкладки доносится шепот. Обрывки фраз тех, кого он обокрал – полные страха, отчаяния или изумления. Оно будто смаковало впитанные от них страдания.

Жизнь Артура, безусловно, преобразилась. Он снял приличную комнату с видом на шпили крепнущей Цитадели, ел в приличных заведениях. Носил сшитые на заказ костюмы под своим жутким пальто. Но остановиться на достигнутом не представлялось возможным. Пальто оставалось ненасытным. Если он долго не «кормил» карманы, ткань становилась ледяной, колола кожу тысячами невидимых игл, душила воротником и давила на плечи невидимым грузом. В шелесте подкладки, сшитой из странного, переливчатого шелка, который всегда оставался сухим даже под проливным дождем, слышался злобный требовательный голос. Оно не говорило словами. Оно говорило образами – холода, нестерпимого одиночества и той самой пульсирующей пустоты, готовой поглотить его самого.

Однажды Артур решил покончить с этим. Оставил пальто на скамейке в парке и бежал без оглядки. Через час, запыхавшийся и совершенно изможденный, он вернулся в свою комнату, шлепнулся на кровать и тут же провалился в вязкую топь сновидений. Он падал в бездонную, холодную пустоту кармана, а мимо него проносились украденные вещи, и шепот их бывших владельцев сливался в единый обвинительный хор.

Проснувшись, он ощутил на плечах хорошо знакомую тяжесть шерсти. Недолго думая, Артур поднялся и отправился на Мост Потерянных Душ, чтобы выбросить демоническое одеяние в маслянистые воды Реки Забвения. По прибытии в отель, он обнаружил его лежащим на пороге, идеально сухим и источающим ауру глубокого, мстительного гнева. Самого Артура отчего-то тут же стошнило зеленой жижей с комьями речного ила.

Холодный пот заливал уставшие глаза, когда Артур, с нескрываемым омерзением, нес его в номер. Там он растопил камин и бросил пальто в зубастую пасть голодного пламени. Сам он рухнул без сил и задремал на полу. Но очередное утро не принесло с собой чуда. Пальто покоилось на плечах, но отнюдь не спасало от гуляющего по скрипучим половицам сквозняка, а, напротив, стократно усиливало пробирающий до костей могильный холод. В ванной, смывая с глаз пелену навязчивых сновидений, Артур заметил, что на тыльной стороне ладоней, пересекая костяшки пальцев, белели старые, плохо зажившие шрамы от ожогов. Сколько бы ни силился, но он так и не вспомнил, откуда они.

Он сдался. Снова вышел на улицы, и пальто довольно потеплело. Его невидимая хватка на душе Артура ослабла. Он кричал. Глухо, беззвучно, внутри себя. Он работал неустанным, отточенным механизмом. Воспоминания взрезали сознание, как тростник, прорастающий сквозь мягкую плоть. Кошелек. Он бежит обратно в парк, едва не отплевывая легкие от усталости. Часы. Ныряет в ледяную реку. Брошь. Запускает кисти в жгучие объятия пламени. Карман принимал все, и холодная пустота внутри словно вздыхала требуя еще. Больше. Еще больше.

Взгляд Артура упал на Щелкающую Башню. Если только пробиться к ней. Заколотить в тяжелые двери. Взмолиться о помощи… Он скользил свозь нарядные толпы. Яркие огни, приглушенный смех, запах дорогих духов и влажного меха. Его рука, как верный пес, обнюхивала каждый богатый карман, пока глаза неотрывно следили за приближающимся зданием. Двести метров. Пальто неуютно сдавило плечи. Сто метров. Тело Артура слегка качнулось, так что тыльная сторона кисти шлепнула по непривычно твердой, гладкой пластиковой ручке коляски.

В этот момент совсем рядом раздался отчаянный, дребезжащий женский вопль: «Помогите! Мой сын! Мой малыш! Он только что был здесь!»

Толпа взволнованно загудела, как растревоженный улей. Артур инстинктивно отдернул руку. Его на мгновение отвлекла эта сцена искреннего, неподдельного горя. И тут он почувствовал это.

Ткань кармана была оттопырена. Разорвана для большей вместимости, точно обескровленная пасть ненасытного зверя. А внутри не холодная кожа бумажника. Не гладкий металл часов. Что-то маленькое, невыносимо теплое и… мягкое?

Он застыл. Кровь обратилась в лед в его жилах. Воздух удушливым комом встал поперек горла. Медленно, с первобытным ужасом, которого не испытывал никогда прежде, он опустил кисть в карман. Пальцы прошли сквозь привычную леденящую пустоту, а на… крошечные, теплые пальчики, которые инстинктивно и испуганно сжались вокруг его собственных.

Вопль матери, полный животного горя, резанул по ушам, но для Артура он уже звучал как-то отстраненно, будто доносился из-за толстого слоя ваты. Весь мир сузился до этого невозможного, чудовищного прикосновения в недрах проклятой ткани. Это была черта. Последняя черта, которую он, даже в самом страшном бреду, не мог себе вообразить.

И в нем что-то сломалось. Последний бастион воли, последний островок его собственного «я» поднялся на отчаянный, самоубийственный бунт. Он рванул руку назад, пытаясь вытащить, спасти, вернуть то, что никогда не должно было оказаться в этой тканевой преисподней.

Но карман не отпускал. Пустота внутри него вдруг стала вязкой, цепкой. Он почувствовал не сопротивление, а нечто худшее – поглощение. Теплые детские пальчики ослабли и выскользнули из его хватки не потому, что их тянули назад, а потому, что они таяли, растворяясь в холодном, бездонном ничто.

В тот же миг Пальто… насытилось.

Это было неописуемое ощущение. Ткань на его плечах потеплела, стала мягкой, почти ласковой. Тяжесть, давившая на него все это время, сменилась ощущением силы и завершенности. Он чувствовал, как по шерстяным волокнам пробегает дрожь глубокого, утробного удовлетворения.

Артур поднял голову и случайно поймал свое отражение в темной витрине магазина. И закричал. Но крик тот застрял в горле беззвучным хрипом.

Из витрины на него смотрел… некто. Его черты смазывались, оплывали, теряя четкость, как на старой фотографии. Глаза выцвели до серого цвета шерсти. Он больше не носил Пальто, это оно носило его, подогнав под себя, как подкладку.

Он попытался сделать шаг, убежать, но ноги ступали сами, с новой, плавной и уверенной походкой, в которой не было и тени неуверенного и испуганного Артура.

Оно развернулось, полностью игнорируя суетящуюся толпу и медленно, с чувством собственного достоинства, двинулось вниз по улице. Его хищный взгляд скользил по нарядным фасадам, по богатым прохожим, по огням экипажей. Оно больше не искало сочувствия или спасения. Оно выбирало. Оценивало. Присматривалось к следующей оболочке.

Глава 17

…

Какое-то время вы пребываете в неловком молчании. После истории восприятие спутника намеревается отступить к моменту вашего знакомства, когда тот виделся тебе потенциально опасным бездомным. Каспер, в своей беззаботной манере, отмахивается с лучистой улыбкой.

– Просто история, – произносит он, следка подавшись вперед. – Я, по-твоему, похож на марионеточную куклу? Вероятнее всего, тут как со сном. Байка на байку о байке рождает нечто совершенно новое, разбавленное истиной в малом соотношении с бурной фантазией. Я-то вот в порядке. Даю правую руку на отсечение.

Он поднимает левую руку. Прокашливается.

– Правую, – вторит он.

Поднимает правую руку. Ты опасливо отступаешь на шаг.

– Господь невсемогущий, да шучу я, – хохочет он. – Просто дурацкая шутка. Идем, нам еще нужно закончить дело до рассвета.

Звякнувший над головой колокольчик издает дребезжащий, надтреснутый звук, точно кашляет пылью, скопившейся на его медном языке за долгие годы. Ты переступаешь порог, и ноздри тут же атакует густой, спертый воздух. В нем замешан сложный коктейль из ароматов выдохшихся специй, скисшего молока, старого картона, дешевого пластика и чего-то неуловимо сладкого, но в тоже время изрядно приторного, вроде залежавшихся конфет. Тусклый свет усиленно, но тщетно рвется сквозь покрытые пылью плафоны и тонет меж волн доверху заставленных всякой всячиной стеллажей.

За длинным прилавком, с нагромождениями подставок для особенно ценной (или особенно легко воруемой) мелочи, вполоборота к вам, сидит смуглый паренек в желтоватом фартуке поверх засаленной майки. Уставившись в телефон он делает вид, что не замечает вас.

– Здарова, Бек, как жизнь? – голос Каспера режет вязкую тишину лавки, как нож по пустой тарелке. – А какого черта ты дверь не открывал, раз не спишь? Ты там под столом наличку считаешь или это то, о чем никто бы не хотел знать?

Паренек нехотя поворачивает голову. Его лицо, и без того хмурое, при виде Каса обращается в масляную реплику Созерцающего Карла из Диссонанс-Ленда, смазанную локтем незадачливого художника.

– Я видеть твой страшный морда, потому и не открывать, – ворчит он, его акцент густой, как патока. – Ты зачем опять приходить, пиридурок?

– Я прошу меня простить тебя за этот твой тон, – Кас, игнорируя продавца, подходит к прилавку и бесцеремонно опирается на него локтями. Ты следуешь за ним, стараясь не задеть шаткую башню из консервных банок. – Я пришел по делу. Серьезному. Вселенского масштаба. Я тут, – он делает драматическую пазу, – свой бейдж забыл.

Бек недоверчиво щурится, его взгляд скользит по лицу Каспера, затем по его груди, а после останавливается на чем-то, лежащем на прилавке, прямо у локтя твоего спутника. Это потертый пластиковый прямоугольник с тремя жирными буквами. Кас прослеживает его взгляд, и на лице расцветает улыбка.

– А вот и он! Официальный символ абсурда и узаконенного безумия.

Он подхватывает бейдж и с щелчком крепит его на свое потертое пальто. Твой взгляд невольно цепляется за три крупные буквы на его груди: ВОР.

– Если твоя думать, что с этой штука ты можешь красть мои шоколадки…

– Не понимаю, о чем ты, – отрезает Кас.

– Моя ставить камеры, – заявляет Бек, тыча пальцем в потолок. В тусклом свете ты замечаешь несколько черных полусфер, угрожающе поблескивающих в углах. – Теперь моя все видеть, пиридурок.

– Во-первых, – начинает Кас лекторским тоном, даже не поднимая глаз на объект дискуссии, – это наверняка муляжи. Во-вторых, кража слишком оценочное слово. Символ. Акт гражданской воли против удушливой хватки системы с целью донести смысл послания: что все исчезнет. Ну, и в-третьих… – он замолкает, заметив твой пристальный взгляд, изучающий его новый аксессуар. – Смотришь так, будто я пришел на ограбление с колготками на голове, вместо лыжной маски.

Бек что-то неразборчиво бормочет про ограбления, Каспера и всех его родственников.

– Но это не то, о чем ты думаешь, – продолжает Кас, игнорируя продавца и обращаясь исключительно к тебе. – «ВОР» – это аббревиатура. Рекламный слоган одной конторы. Хотя, стоит признать, мне он понравился на ином, более глубоком, экзистенциальном уровне. Хочешь, кстати, расскажу о компании?

– Нет! – взрывается Бек, агрессивно размахивая руками. – Никаких «расскажу»! Убираться из мой магазин! Ты мешать торговле!

Но Кас его уже не слушает. Одним легким, отточенным движением он запрыгивает на стойку, едва не смахнув старые весы, и усаживается на нее, скрестив ноги. Его ботинки оказываются в опасной близости от коробки с какими-то засахаренными фруктами.

– Итак…

ВРАГ

Стул буквально взорвался, точно перезревший арбуз, плюясь во все стороны трухой и деревянными обломками, когда спина Тайруса с треском рухнула на колченогую конструкцию. Он закашлялся, сплевывая вязкую кровь, и едва успел перекатиться в сторону, избегая метившего в голову тяжелого ботинка. Его противник, массивный, как бабкин платяной шкаф, оскалился, обнажая кровоточащие десны.

– Сдаешься, дохляк?! – прорычал Барт, его глаза горели животной яростью.

Ответом был запущенный в голову табурет. Последний уцелевший элемент некогда стерильного интерьера. Комната походила на поле боя. Стол был перевернут, его ножки смотрели в потолок, словно конечности павшего зверя. Вырванные с корнем полки давно превратились в груду сегментированных обломков, некоторые из которых уже послужили импровизированным орудием. Ваза устилала пол мириадами ощетинившихся осколков, блестевших в свете разбитой люстры, точно капли росы поутру. Запах пота, крови и адреналина стоял таким густым маревом, что воздух с трудом удавалось втянуть ноздрями. Удушье неумолимо сковывало запыхавшиеся легкие.

Тайрус, хоть и уступал в массе, был намного проворнее. Вскочив на ноги, он уклонился от очередного размашистого выпада, грозящего снести ему голову, и сам запустил кулак прямо под ребра Барта. Тот издал глухой стон, но все же выстоял.

– Только злишь, пронырливый засранец! – прохрипел он, брызжа каплями слюны изо рта.

Барт снова кинулся вперед, как ослепленный яростью бык, но встретив лицом удар торшером, неуклюже врезался в обшарпанную стену. Отбросив погнутое орудие, Тайрус метнулся к двери. Бежать! Он понимал, что замкнутое пространство, вкупе со сметающим все на своем пути амбалом, играет против него. Сейчас единственным шансом было оторваться, найти хоть какое-то преимущество.

Тайрус вылетел в коридор, едва не сбив какого-то техника в белом халате, который тут же шарахнулся в сторону. Барт вывалился следом, едва не сбив с петель хлипкую дверцу мотеля.

Погоня перенеслась на лестничную клетку. Грохот шагов отдавался гулким эхом в бетонной коробке. Тайрус перепрыгивал через ступеньки, чувствуя, как ледяной воздух опаляет разгоряченные легкие. Барт не отставал. Он слышал его свистящее дыхание даже сквозь неистовый перестук собственного сердца, готового выскочить из груди.

Улица! Тайрус вылетел на мощеный тротуар, едва не угодив под колеса проезжавшего мимо такси. Извечно бодрый мегаполис пел свою не смолкающую мелодию жизни, но для него существовал лишь один звук – тяжелый, неотвратимо приближающийся топот преследователя.

Он рванул вдоль витрин магазинов, петляя между редкими прохожими, которые испуганно жались к стенам, при виде летящего сломя голову парня в окровавленной, разорванной офисной рубашке. Барт настиг его у старого фонтана на небольшой площади. Тайрус почувствовал, как прохрустела поясница, когда здоровяк набросился на него всей своей массой, опрокидывая их обоих в ледяную, пропахшую хлоркой воду.

От холода мгновенно перехватило дыхание. Тайрус вынырнул, жадно хватая ртом воздух, но тот отказывался наполнять легкие, будто весь его выкачали из этого замкнутого мирка отчаяния. Ниспадающие сверху колючие капли впивались в плоть стаей разъяренных крыс. Барт, отфыркиваясь и отползая на несколько метров, переживал похожие ощущения, но стоило им обоим прийти в себя, как схватка распалилась с новой силой.

Тайрус в очередной раз сделал ставку на скорость. Он избегал прямого контакта, наносил короткие, хлесткие удары по корпусу и в лицо, медленно, шаг за шагом, отступая назад. Барт рассыпался слепыми, но сокрушительными размашистыми выпадами, каждый из которых при попадании стал бы последним. Вода из фонтана взлетала брызгами, смешиваясь с потом и кровью. В конечном итоге, тактика Тайруса дала сбой. Делая очередной шаг назад, он поскользнулся на предательски скользкой плитке, и Барт тут же навалился сверху, молотя его свинцовыми кулаками.

Это был конец. Он чувствовал это каждой клеткой своего измученного тела. Голова гудела, перед глазами заплясали цветные пятна, на мгновение трансформирующиеся в ненавистные строки квартального отчета и искаженное криком лицо начальника. Еще один удар пришелся по ребрам, выбивая остатки воздуха. Тайрус бессильно трепыхался, задыхаясь, и чувствовал, как крепчает хватка Барта на его горле…

ДЗЗЗЗЗЗЗЗЗИНЬ!

Оглушительный, пронзительный звон ворвался в сознание, перекрывая шум борьбы и его собственный хрип. Барт замер, остановив кулак в сантиметре от лица Тайруса. Он и сам тяжело дышал, шумно втягивая воздух. Из разбитой брови стекала яркая струйка крови.

– ВРЕМЯ! СТОП! СЕССИЯ ОКОНЧЕНА! – прогремел усиленный мегафоном голос. – УЧАСТНИКИ ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТАХ, МЕДПЕРСОНАЛ УЖЕ НАПРАВЛЯЕТСЯ К ВАМ!

Барт нехотя слез со своего противника, неожиданно мягко протягивая Тайрусу руку и помогая подняться. Ярость в его глазах сменилась банальной усталостью. Они, пошатываясь, перемахнули через невысокий бортик фонтана и шлепнулись рядом на стылом, влажном булыжнике опустевшей площади. К ним уже спешили несколько человек в одинаковых серых комбинезонах с логотипом компании «ВОР» на спине. Один из них, с планшетом в руках, тут же присел на корточки у изможденного Тайруса.

- Господин Дерган, как самочувствие? – участливо спросил он. – Сессия прошла интенсивно. Желаете продлить аренду Барта на следующий час? Для каждого, пережившего первый час, у нас действует персональная скидка на продление в течение десяти минут.

Тайрус, все еще тяжело дыша и пытаясь унять дрожь в ослабших конечностях, утер кровь с разбитой губы. Взглянул на Барта, который теперь миролюбиво поглаживал ушибленный кулак. Покачал головой.

– Нет, – выдохнул Тайрус. – На сегодня… хватит. В следующий раз попробуем уровень выше. Хорошая работа, Барт, я почти сдал в этот раз.

– Вам спасибо, господин Дерган, – отозвался тот.

Человек с планшетом кивнул, и его лицо озарила неизменная лучезарная улыбка.

– Рады были помочь! И помните, если стресс снова подступит к горлу, или просто захочется выпустить пар – сервис аренды врага всегда к вашим услугам! Выбирайте по вкусу оппонента, уровень сложности или локацию: от офисного спарринга до полномасштабной уличной потасовки! Наши профессиональные «враги» и «сталкеры» помогут вам эффективно и, по желанию, безопасно снять напряжение! Вы не одиноки. Враг, Он Рядом. Нужно лишь позвонить.

Глава 18

…

История, которую рассказал Каспер, повисает в затхлом воздухе магазина. Бек, чье выражение лица так и не поменялось с момента вашего появления, нарушает тишину первым.

– Зачем платить? Я могу бесплатно бить палкой твой морда, даже просить не надо. Если ты закончить, пиридурок, можешь уже начинать убираться отсюда.

Кас с грацией вымокшего под дождем кота спрыгивает с прилавка. Его ботинки приземляются на плитку, трещины на которой походят на карту лабиринта с затерянным в недрах сокровищем.

– Отсюда? – переспрашивает Каспер, его тон сочится ядовитой насмешкой. Он косится на ближайший стеллаж, на котором покоятся мумифицированные леденцы и указывает на него Беку. – Я бы начал оттуда. Судя по виду, слой пыли там уже давно развил собственную цивилизацию. Я почти уверен, что у них там сейчас, – он театрально прищуривается. – Что-то между бронзовым веком и сожжением ученых в праведном пламени. Возможно они поклоняются тебе как ленивому, безучастному божеству и приносят в жертву заблудших тараканов. Собственно… типичный формат религии.

– Моя не понимать твой бред, – отрезает Бек, скрещивая руки на груди. – Ты платить за краденый шоколадки и уходить.

– Шоколадки! – Кас хлопает себя по лбу. Его взгляд переметается к тебе, и в нем зажигается искра внезапного, почти отеческого беспокойства. – Черт, ты же, наверное, ужасно есть хочешь. Мы всю ночь шатаемся по городу, а из пищи у нас лишь глубокие философские изречения да пара экзистенциальных кризисов. Непорядок.

Он разворачивается к стеллажу, хватает плитку самого дорогого на вид шоколада с орехами и карамелью, обернутую в кричаще-золотую фольгу и протягивает ее тебе.

– Держи. Восстанови уровень глюкозы, чтобы потом не пришлось тащить твое обессиленное тело на своих плечах.

– Я для вас что, билять, какая-то шутка? – взвизгивает Бек, разводя руки. – Чаю вам может еще налить? Стулья приносить, нет?!

Каспер молча кладет на прилавок слегка помятую купюру. Бек давится недосказанной репликой, после чего, все еще удерживая выражение тотального недовольства, принимает оплату.

Кас разворачивается было к выходу, но твоя рука упирается ему прямо в грудную клетку, останавливая на полпути. Его шаг замирает. Он медленно опускает взгляд на твою ладонь, потом поднимает его на твое лицо.

– Что? – его брови ползут вверх. – Я правда ничего не брал. Честно.

Ты молча и тяжело вздыхаешь, и вздох этот громче и убедительнее любых слов.

– А-а-а, чтоб тебя, – шипит он. – Ладно. Ладно! Вечно ты со своей совестью.

С видом мученика, которого заставляют расстаться с последним, Кас начинает вынимать из бездонных карманов своего пальто украденное. На пыльный прилавок с глухим стуком и звоном сыпется барахло: три шоколадных батончика, банка консервов с неизвестным содержимым, заводная мышь, мыло и пригоршня жвачек. Перезвон этого натюрморта походит на саундтрек к нервному срыву мелкого клептомана. Бек смотрит на эту горку товаров с открытым от возмущения ртом.

Кас отряхивает руки и собирается ретироваться, когда ты хлопаешь его по плечу.

– Ну, что еще? Хватить уже брать на себя роль моей совести и…

Он осекается, потому что твой взгляд оказывается весьма конкретным.

– …а, – протягивает он. Пазл в его голове с щелчком встает на место. – А-а-а… Вот ты о чем.

Он резко оборачивается к Беку, и его лицо из страдальческого вновь становится хищным.

– Ты ведь закупился на Агоре книгами, где они?

– Книги? – Бек машинально настораживается, сгребая рукой разукраденное барахло. – Не знаю, почему ты спрашивать?

– Если кто-то спрашивает, значит – это кому-нибудь нужно? – произносит Кас, всплеснув руками. – Значит – кто-то хочет, чтобы были ответы. Значит – кто-то может различить в услышанном бреде жемчужины.

– Моя не понимать, – Бек устало потирает виски. – Чего твоя нахрен нужно?

– Ключи от склада гони, – выдыхает Кас.

– Сперва оплата! – не унимается Бек.

– Так я все вернул.

– Значит… Компенсируй меня морально. Полностью меня компенсируй.

– Сделаю вид, что я этого не слышал…

Каспер на секунду задумался, а потом с неожиданной легкостью вытащил из заднего кармана брюк ключ от автомобиля с брелком и швырнул его на прилавок. Тот, звякнув, приземлился прямо на банку консервов.

– От машины? – теряется кассир. – Твоя серьезно сейчас? Пиридурок… – добавляет он скорее уже по инерции.

– Абсолютно, – кивает Кас. – Господь невсемогущий: дают – бери, бьют – колено прострели. Забирай уже. Это в оплату долга. Найдешь в телефонном справочнике ДРАТ, там расскажут, где сейчас авто.

– Кого драт? – не понял Бек, поднимая ключ.

– Коня в лицо, Рамма, что за вопросы?! – отрезает Каспер, забрав у Бека ключи и уже таща тебя к выходу. – Все. Разберешься. Мы уходим!

Вы вываливаетесь на улицу, в предрассветную сырость. Каспер тут же тащит тебя за угол.

– Идем быстрее, – шепчет он, оглядываясь на дверь лавки, – пока он не расшифровал аббревиатуру Департамента Распределения Аварийного Транспорта. Вообще… если он любитель неординарных конструкторов, ему должно понравиться. Кстати! Я ведь еще не погружал тебя в пергаментные глубины местной бюрократии. Думаю, это срочно нужно исправить.

СОВСЕМ ДРУГОЕ ДЕЛО

Финн Чаппи давно подозревал, что его жизнь – злая шутка, разыгранная канцеляристом с особо извращенным чувством юмора. В какой-то случайный момент, он сам толком не мог понять, когда именно, она обратилась в вязкую, как переваренная каша – и столь же мерзкую – очередь за справкой о наличии других справок, которые, в свою очередь, открывали возможность получения третьих. Доставленные голубиной почтой заказные письма – каждое второе даже действительно было адресовано ему – неизменно содержали требования предоставить выписку из домовой книги за позапрошлый год или генеалогическое дерево до седьмого колена. А попытки оплатить коммунальные услуги, где в счете каждый раз, словно издеваясь, всплывала графа «Обязательный сбор за гравитационное притяжение жилплощади», откусывали от его жизни добротные куски драгоценного времени и высасывали последние капли душевных сил.

Финн не был занудой-педантом, чей день рушился от неровно сложенной салфетки, или маньяком стерильного порядка, протирающим пыль даже на собственных мыслях. Нет. Он был до отчаяния обычным, среднестатистическим винтиком системы, который просто мечтал о мире, где «здравый смысл» не считается редкой аномалией, а слово «оптимизация» не влечет за собой добавление еще трех дополнительных форм, которые обязательно нужно заверить нотариально и скрепить слезой девственницы.

И вот однажды, после особенно эпической, многочасовой баталии с Пенсионным Фондом, где ему пришлось стоять у веб-камеры с актуальной газетой «Эхо» на фоне вынужденно приобретенного календаря, и брызжа слюной доказывать, что он, Финн Чаппи, топчет-таки еще эту бренную землю, несмотря на предательское отсутствие ежегодного Сертификата Подтверждения Активного Существования Индивида, его мутный от усталости взгляд упал на неприметное объявление на этой самой газете, которую он остервенело вращал в руках. «Департамент Регулирования Абсурда и Категоризации Аномалий объявляет набор на вакансию Специалиста по Устранению Критических Абсурдизмов. Устали от перегруженности бытия?..»

– Спрашиваешь! – выдохнул Финн, уже перестав вникать в заумный лепет сотрудника по другую сторону видеоконференции.

«Хотите привнести каплю порядка в бесконтрольный и буйный океан хаоса?..»

– Было бы круто, – одухотворенно улыбнулся Чаппи.

«Жаждете заткнуть, хоть на миг, адскую бюрократическую машину?!»

– Да, мать твою!

«Тогда мы ждем вас в нашем бастионе последней надежды, уютно расположенном в Дичтаунской Цитадели Порядка!» Сердце Финна, привыкшее замирать лишь от предчувствия очередного подвоха, вдруг искренне затрепетало от несмелой надежды. Цитадель. Этот департамент департаментов и министерство министерств… Она была славна сомнительными слухами, но что до Департамента Регулирования Абсурда. Неужели где-то в этой вселенной, помимо его воспаленного воображения, действительно существовало место, где не просто фиксировали безумие, а активно с ним боролись? Финн уже даже позволил себе вообразить эту команду отважных людей в идеально отутюженных латах здравого смысла, ежедневно сражающихся с многоголовым драконом бюрократии, нещадно обрубая последнему формуляр за формуляром. Вооруженные не мечами, но острыми, как бритва, аргументами, и упрощающие процедуры до двух интуитивно понятных шагов, неся логику в жизни простых смертных. И он может стать их верным оруженосцем.

На следующий же день, выбритый до красноты и надушенный своим лучшим одеколоном, Финн Чаппи предстал перед Цитаделью, полный радужных ожиданий и легкой тревожности. Это было колоссальное, пронзающее небо многоярусное нагромождение бетона и стекла, облаченное в плоть безумие архитектора, пытавшегося одновременно построить Вавилонскую башню, сверхъукрепленный бункер и лабиринт Минотавра. Разнокалиберные корпуса, похожие на гигантские грибы-мутанты, неуклюжие пристройки, напоминающие опухоли на теле здания, шаткие галереи, висящие в воздухе вопреки всем законам физики, и бесконечные переходы, ведущие в никуда, громоздились друг на друга в таком немыслимом, хаотичном беспорядке, что это походило на порочную оргию каменных великанов, либо на нечто живое, самопроизвольно растущее за счет подкормки потерянными душами и слезами отчаяния.

Робко переступив порог главного входа, минуя пост охраны с шеренгой арок из разного рода сканеров, Финн оказался в холле Предварительной Регистрации Граждан. Зал был необъятен. Колонны, сложенные из булыжников переплетенных томов «Исторического Свода Всеобъемлющих Правил, Предписаний, Законов и Исключений из Них» терялись в сгустившейся под потолком вязкой тьме. Воздух был густым, как застывший клейстер, и насквозь пропитан запахом вековой пыли, выцветших чернил, растворимого кофе и коллективной, концентрированной усталости. Змеевидные очереди тянулись к рядам круглых окошек, за каждым из которых восседал клерк – существо с отсутствующим выражением лица, стеклянными глазами и сросшимися с печатью пальцами, которой он монотонно, точно метроном самой неотвратимости, шлепал по пожелтевшим бланкам.

Прошло, кажется, часа три, прежде чем он подошел к первому окну. Точно сказать было невозможно, так как само время, казалось, не рисковало сюда захаживать. Здесь не было ни часов, ни окон. Всю технику Финн сдал при входе. А само пространство, освещаемое тонконогими газовыми фонарями, будто перенесенными сюда с городской площади прошлого столетия, походило на стеклянный снежный шар, объятый непроницаемой тьмой, из которого выкачали весь воздух и заполнили вязким гелем.

– Вы взяли с собой форму-запрос на получение бланка заявления о намерении пройти собеседование? – ничего не выражающим голосом, поинтересовался чиновник.

– Что? – не понял Финн. – Откуда?

Сотрудник указал на объемистую кипу бумаг.

– Возьмите свободный бланк и ознакомьтесь с инструкцией по заполнению формы-запроса, приложение номер семь к циркуляру о порядке заполнения параграф пятнадцать. На заполнение – не более четырех стандартных астрономических часов. Кабинки для индивидуальной работы с документами – в Северном Крыле. Второй этаж. По завершении обратитесь в кабинет номер 7937 для получения Маршрутного Листа Ясности для соискателей.

– Погодите, я же ни черта не… Вы не могли бы повторить?

– Следующий!

Так началось эпическое, многодневное паломничество Финна по, казалось, бессчетным подвалам ада самой Необители, где вместо грешников на вечные страдания обрекались посетители, а роль демонов исполняли безукоризненно вежливые, но совершенно бесчувственные сотрудники. Удивительно, но кабинетом под номером 7937 оказалось, именно что, пристанище Департамента Регулирования Абсурда и Категоризации Аномалий. «Казалось бы», – бурчал про себя Финн, шагая по коридорам. – «Вы здесь, я здесь. Так здорово, что все тут сегодня собрались. Спросите, что надо, и разойдемся. Но нет же». Но нет. На вопрос, почему бы не решить все здесь и сейчас, ему весьма немногозначительным взглядом дали понять, что без заполненного Маршрутного Листа Ясности он печати высушенной не стоит; грязь он из-под ногтей; труха канцелярская, космический мусор, никто, ничто и звать его никак. Короче говоря, без вариантов.

Треклятый персональный «путеводитель» безжалостно гонял его по головокружительным этажам, зловещим корпусам и сумрачным переходам. Каждый закуток этого монструозного сооружения был отдельным, любовно выпестованным шедевром бюрократического маразма, филиалом абсурда на земле, где логика давно подохла в страшных корчах, а здравый смысл был объявлен вне закона и расстрелян с рассветом, который с тех самых пор здесь и не наступал.

Однако, в Департаменте Проверки Искренности Устремлений, расположенном в пропахшем плесенью сыром подвале, где с покрытого слизью потолка капала вода, образуя маленькие озерца на стопках пухлых формуляров, его активно убеждали в обратном.

– Отвечая на ваши вопросы, господин Чаппи, – протягивала слова полная дамочка в очках, глядя на него исподлобья. – Жалобами общественникам, СМИ и лично мэру, как вы выразились, чтоб его черти драли, здесь не поможешь. Наше начальство стоит на порядок выше.

С заговорщическим видом женщина задрала палец к прогнившему потолку. Финн не определился, подразумевает ли она теневое правительство или всерьез намекает на покровительство сестриц близняшек – Аурелии и Калии, богинь порядка и хаоса – но убедительно это не выглядело. Да и единственное, что ему хотелось знать в этот момент – как написать это поганое «Эссе о мотивации». Он уже переписывал его трижды: первый раз был «недостаточно мотивированным», второй – «излишне эмоциональным» (мат, пожалуй, и впрямь был лишним), а третий – «подозрительно лаконичным».

Следующей остановкой его бэд-трипа был Отдел Согласования Принципиально Несогласуемого и Утверждения Заведомо Невозможного. Этот оплот концентрированной философии занимал целый, продуваемый всеми сквозняками этаж в Южной Башне – той самой, что опасно кренилась и, по слухам, действительно держалась на каких-то высших силах. Коридоры здесь образовывали замкнутый круг, а лакированные двери кабинетов не имели ручек. Что? Зачем? Нахрена? Подобные жизненно важные вопросы в этом отделе, к сожалению, не рассматривались.

Здесь Финн пытался получить «Разрешение на конструктивное сомнение в целесообразности некоторых процедур и решений», но для этого требовалась «Справка об отсутствии сомнений в безукоризненном авторитете высшего руководства», которую, в свою очередь, выдавали только при наличии «Сертификата умеренной лояльности».

Пришлось шагать в Архив Неполученных Заявлений – гигантское, сумрачное хранилище, где горы документов, присыпанные пылью и останками грызунов-архивариусов, громоздились величественными хребтами, тянущимися к высокому створчатому потолку. Эхо от каждого шага здесь отзывалось шелестом тысяч неприкаянных бланков. Далее в Сектор Верификации Подписей, где после двухчасового инструктажа о важности соблюдения регламента безопасности, провели каллиграфический анализ и оставили нужную загогулину. И наконец – Комната Ожидания Трехфазной Печати, где он обнаружил единственные в здании часы, разве что шагающие в обратную сторону.

Финн, пришедший в Цитадель с наивной верой в то, что здесь он найдет спасение от бюрократического ада, постепенно понимал, что попал в его эпицентр, в самую преисподнюю. Его одежда измялась, волосы спутались, а в глазах, некогда полных смелой надежды, застыло мутное выражение затравленного зверя. Он уже не надеялся что-то изменить; его амбиции съежились до одной-единственной всепоглощающей мысли: выжить. Просто выжить, выбраться из этого кошмара и никогда, никогда больше не приближаться к зданиям с колоннами и вывесками длиннее двух слов.

Последним пунктом в его истерзанном, почти стершимся от слез и пота Маршрутном Листе значился тот самый кабинет номер 7937, расположенный в отделе Департамента Регулирования Абсурда. Теперь это название вызывало в нем непроизвольный истерический смех.

В кабинете, заставленном шкафами с бесчисленными ячейками, его встретил старший менеджер по подбору персонала с лицом, напоминающим старый пожелтевший пергаментный свиток, испещренный не просто морщинками, а густой сетью мелких, переплетающихся линий, похожих на сноски, примечания и исправления, внесенные незримой рукой самого времени.

– А-а-а, соискатель… Финнеган Чаппи. Так-так. Дело номер семьсот пятьдесят девять, трижды дробь девятьсот девяносто четыре тире игрек-зет, – проскрипел сотрудник, не отрываясь от изучения какого-то особенно монументального фолианта, страницы которого были так густо исписаны убористым почерком и перечеркнуты красным, что напоминали поле особенно кровопролитной битвы. – Что же получается… Не ушли?

Финн как-то ломано подернул головой и странно раскинул руки, точно не особенно ловко управляемая марионеточная кукла.

– И, полагаю, прошли все предписанные инстанции?

Чаппи угрюмо кивнул. От одних только воспоминаний душу скручивало фантомной болью.

– Что же, – менеджер тихонько хлопнул в ладоши и в воздух поднялся столп пыли. – В таком случае вам остается лишь совершить незначительную формальность: собственноручно проставить маленький штамп у строки: «Согласен на все, обязуюсь не выказывать индивидуалистических настроев и быть готовым к работе в любое время дня и ночи в течение последующих лет жизни, питая исключительно благодарность». И останется лишь ждать звонка с нашим итоговым заключением.

С этими словами он, с натугой кряхтя, подвинул к изможденному Финну огромный, неподъемный на вид, бронзовый штамп и толстенькую, как осадная башня, папку, от одного вида которой сводило скулы.

И тут в Финне Чаппи, доведенном до крайней степени отчаяния, что-то громко, с оглушительным треском взорвалось. Вся накопившаяся боль, все унижения, вся ярость от растоптанных надежд – всё это вырвалось наружу с первобытной, неуправляемой силой вулкана, готового схоронить под слоем пепла и лавы всю эту проклятую Цитадель вместе с ее обитателями.

– Согласен, сука, на все?! – взревел он, и его голос, сорвавшийся с цепи многолетнего молчания, неожиданно для него самого, прокатился по кабинету грохотом артиллерийского залпа. – Я лучше утоплюсь в океане или попробую пересечь Красную Пустыню, чем останусь в этой вселенской заднице!

Он взял в руки бронзовый штамп и, с мощью закаленного пламенем кузнеца, обрушил его на стол, точно тяжеленный молот на старую наковальню. Тот, обреченно хрустнув, сложился пополам, оказавшись погребенным под нещадным оползнем канцелярии и лавиной белоснежных, свежеотпечатанных бланков.

– Согласен?! – безумно хохотал Финн, роняя свою импровизированную кувалду на бедные жестяные ящики. – Да никогда в жизни! Слышишь, ты, чучело канцелярское?! Я это все ненавижу!

Удар. Тонкий металл сгибался под натиском, точно пластилин.

- Ваши идиотские правила!

Удар. Острый медный угол пробил стену, орошая ковер шрапнелью камня и штукатурки.

– Ваши поганые очереди!

Удар. Люстра взорвалась, словно распавшийся в атмосфере метеорит, роняя в густой воздух сотни блестящих осколков.

– Ваши тупорылые бланки!

Удар. Удар. Удар. В сияющей лакированной двери возникает не согласованное смотровое окошко. Не давая менеджеру опомниться – тот лишь ошарашенно хлопал ресницами – Финн, как обезумевший от крови берсерк, швырнул на пол печать, вскочил на обломки, сгреб с ближайших стеллажей охапки пыльных папок и принялся с наслаждением рвать их в клочья и швырять ошметки в разные стороны, создавая настоящую бумажную метель. Он крушил хлипкую мебель, обращая стулья в зубочистки, бил стекла в шкафах, откуда, как из извращенной пиньяты, со звоном сыпались фолианты.

Это был не просто бунт – это был акт священного вандализма. Зеркальный выплеск того яда, которого в него впрыснули цепкие клыки бюрократии. Остальные кандидаты, тени которых он еще помнил из бесконечных очередей, либо тихонько сходили с ума в кабинках для медитаций, либо безропотно покорялись, обращаясь в безвольные оболочки с печатями вместо сердец, либо вовсе исчезали. Но он не смог…

Когда приступ очистительной ярости схлынул, оставив после себя приятную пустоту в голове и легкую дрожь в конечностях, Финн, тяжело дыша и утирая со лба пот рукавом некогда белой рубашки, огляделся по сторонам. Кабинет напоминал побоище, а в дверях и новообразовавшихся проломах в стенах толпились сотрудники департамента. Но, к его величайшему изумлению, на их серых, обычно ничего не выражающих лицах не было ни тени страха, ни капли осуждения. Напротив, на них застыло… живое, неподдельное любопытство, плавно перетекающее в явное одобрение. Кое-где в сияющих глазах можно было даже различить плохо скрываемое восхищение, словно они только что стали свидетелями рождения нового мессии… Ну, или, по крайней мере, очень талантливого разрушителя.

Тем временем старший менеджер, с кряхтением, выбирался из-под обломков некогда солидного стола. Отряхнув с костюма, который теперь был декорирован свежими чернильными кляксами и обрывками бумаг, пыль и мелкие щепки, он, на удивление бодро для своего неопределенного возраста и только что пережитого локального армагеддона, приблизился к ошарашенному Финну. И, к полнейшему, граничащему с обмороком, изумлению последнего, это пергаментное чудище бюрократии расплылось в широкой улыбке и протянуло ему сухую, как птичья лапка, руку.

– Браво, господин Чаппи! – произнес он почти восторженно. – Вот это я понимаю, совсем другое дело! Пусть и не слишком конструктивная, но, я бы сказал… фундаментальная критика! Вы, Финнеган, единственный из… – он на секунду задумался, потирая подбородок, – … ну, скажем, из последней тысячи пятисот шестидесяти трех кандидатов (плюс-минус пара-тройка), кто не просто пережил Маршрутный Лист Ясности, но и после нашел в себе силы дать ему столь… эффектный отпор.

Все это время он тряс руку Финна, под тихий шелест аплодисментов других сотрудников.

– Иные, увы, либо предсказуемо ломаются на одном из этапов, либо, что еще хуже, покоряются. Совсем край, когда пытаются подлизаться, – его лицо передернуло от отвращения. – Приносят кофейку или предлагают оптимизировать документооборот. Фу! Но вы… Вы, господин Чаппи, явили нам свою непокорность! Ярость! Именно такие неуравновешенные… Эм. Психически гибкие. Да. Верно. Именно такие люди нужны в Департамент Регулирования Абсурда! Мы вас поздравляем!

Он широко улыбнулся, и эта улыбка, на его пожелтевшем лице, выглядела одновременно жутко и ободряюще.

– Подходите завтра к семи утра, официально и с занесением в личное дело примем вас в должность.

Финн Чаппи, автор и исполнитель локального апокалипсиса, стоял посреди им же любовно учиненного погрома, весь в пыли, чернилах и мелких обрывках чьих-то надежд. Он был оглушен – не столько шумом собственного бунта, сколько тишиной, наступившей после слов старшего менеджера. Все это было… абсурдно. Но, как ни странно, в этом присутствовала какая-то извращенная, но неотразимая логика. Он пришел в эту Цитадель Цинизма и Маразма в поисках капли здравого смысла, попал в клоаку концентрированного безумия, взбунтовался, как последний анархист, – и его, вместо того, чтобы передать в Отдел Регистрации Поехавших Головой, приняли на работу? Да. Приняли, чтобы он, Финн «Разрушитель» Чаппи, боролся с этим самым абсурдом, используя свой только что продемонстрированный «талант» к деструктивному анализу. Похоже его жизнь, прежде столь же предсказуемая, сколь и инструкция к утюгу, только что не просто сделала крутой поворот – сошла с рельсов, протаранила стену и вылетела на совершенно невообразимую, но, возможно, чертовски интересную траекторию…

– О, и… Господин Чаппи! – воскликнул нагнавший на лестнице Финна старший менеджер. – Захватите с собой завтра инструменты. Это, чтобы вы понимали, все же был ваш кабинет.

Глава 19

…

Вы с Касом стоите посреди площади, которая настолько пуста, что сама концепция «пустоты» могла бы подать на нее в суд за плагиат. Порывистый ветер, холодный и наглый, точно старушки в очередях, проказливо пинает по брусчатке сухие листья, проигравшие лотерейные билеты и пару-тройку забытых плакатов с нелепыми лозунгами. Единственный островок света в этом каменном океане уныния – круглосуточный газетный киоск, пульсирующий изнутри болезненно-желтым светом, как престарелый светодиод, страдающий от проблем с печенью.

За стеклом восседает сонный продавец. Его веснушчатое лицо не выражает абсолютно ничего. Кажется, если к нему сейчас подойдет грабитель с пушкой в руках, тот лишь лениво поинтересуется, не нужны ли ему кроссворды и марки по акции.

– Так, надо бы ознакомиться с повесткой минувшего дня и дня грядущего, – заявляет Каспер, направляясь к киоску.

Его длинное пальто развевается за спиной, точно флаг пиратского корабля, идущего на абордаж здравого смысла. Ты движешься за ним. С каждым шагом ты все явственнее ощущаешь аромат, струящийся из недр этого пластикового резца, одиноко стоящего посреди беззубой пасти площади. Улавливаешь сладковатую нотку чернил, терпкий флер типографской краски и душистый запах шуршащих глянцевых журналов.

– Нет-нет-нет, – причитает Кас, покачивая головой. – Макулатуру «Эхо» мы трогать не будем. Знаем. Наученные.

Его взгляд скользит взад и вперед, по рядам кричащих обложек.

– «Вестник ипохондрика»… «Садовод-садомазохист»… «Анархия для чайников»… «Глубокий горловой привет: развиваем дикцию»… «Неделя морды. Лучшие уходовые средства»… Хм, – его глаза останавливаются на стопке тонких, невзрачных журналов на самом краю прилавка.

Он берет верхний. Обложка, выполненная в минималистичном стиле, гласит: «Шорох Четвертой Стены».

– О-о-о, – в его голосе появляются мурлыкающие нотки ценителя. – А вот это уже моя любимая пресса. Посмотрим, что там в рубрике «Подслушанное Редакцией».

Он стучит монеткой по стеклу. Продавец, не меняя выражения лица, с грацией ленивца открывает окошко.

– Сдачи не надо, – бросает Кас и, не дожидаясь ответа, разворачивается к тебе, перелистывая страницы журнала. Находит нужный раздел и начинает читать вслух, судорожно водя пальцем по строчкам.

– Так, некто под ником «mi80t43» пишет о «Тираже Небытия». «Поначалу есть ощущение перегруженности, но это тут будто нужно. Ощущаешь грузность самого здания газеты, что ли… Крайне сенсорный рассказ…» Так… «Понравилось, как плавно нарастает градус безумия». Хм, неплохо, неплохо… – он удовлетворенно кивает.

С шорохом переворачивает страницу.

– О тут и критика. «Очень смешной рассказ. Предсказуемый, но все равно интересно читается, так как идея, хоть и не нова, актуальной быть не перестает и приобретает новые формы». Ну, допустим… «Покой и гармония» еще ладно, а по второму разгром не зачитаю, будут спойлеры.

Каспер прокашливается и переворачивает страницу.

– Ага, «Стиратель». «Прям грузанул в хорошем смысле. Серая безжизненная атмосфера офиса передана отлично, перекликается с личным опытом…» Так… «Понравился контраст с дождем за окном… Не хватило объяснения, почему конкретно в этой системе такие порывы настолько опасны». Ага. Ну, это легко. Мотивация – что топливо для печи энтропии. Тут уже не предугадаешь, которая из капель вспыхнет и угаснет, а какая распалит всепожирающее пламя перемен. О, гляди, тут и про Диссонанс-Ленд. «Чудесная история. Особенно понравилась идея с контактным зоопарком, очень соотносится с современными реалиями…» Так… «Впечатления от парка, как от совместного просмотра фильма Ноэ или Эггерса…»

Он резко замолкает. Перелистывает страницу. Еще одну. И снова. Его лицо мрачнеет. Он смотрит на них так, словно те украли его бумажник. Звонко захлопывает журнал и оборачивается к кассиру.

– Какого хрена, мать твою, что за паль? – его голос активно набирает децибелы. – Столько всего и ни слова обо мне? Что за дела?! Где критика моей персоны и едва уловимый флер лести в адрес обаяния? Моих, в конце концов, трудов и гениальной импровизации?

Парень безразлично пожимает плечами.

– Может, статья основана на ранней вычитке.

– Но я… Что за… Ну, уж нет.

Рыча, он подходит к скамейке, хватает спящего под ней голубя и всучивает ему журнал, что-то очень бурно рассказывая. Ты подходишь, когда он уже расплачивается тремя блестящими пивными крышками и голубь, кряхтя и постанывая от непомерной ноши, поднимается в воздух.

– Раз они не выдали по мне обратную связь, я выдам им свою, – поясняет Кас в ответ на твой недоуменный взгляд. Взгляд все же остается недоуменным. – А, голуби… Ну, пойдем, расскажу по дороге.

СРОЧНО!

В недрах густонаселенного мегаполиса, посреди царапающего вечно спешащее небо частокола многоэтажных сталагмитов, гнездилась легендарная курьерская компания голубь-экспресса «СДВГ». «Служба доставки воздушных грузов», чей девиз, «Доставим что угодно, куда-нибудь, когда-нибудь… Возможно», идеально отражал суть ее деятельности. Диспетчерская, расположенная на чердаке заброшенной водонапорной башни, напоминала эпицентр стихийного бедствия, под строгим командованием ветерана специальных курьерских операций и просто фаната кофе – Бориса.

Борис был старым вылинявшим голубем, чья нервная система походила на новогоднюю гирлянду с перегоревшими лампочками – хаотично мерцала и грозила замыканием. Ему давно пора было выйти на пенсию, но долг – штука бессрочная. Вот и сегодня, вместо почетного отдыха на солнечной крыше в компании аппетитной семечки, Борис урчал, кряхтел и клевался, раздавая поручения и командуя передовым отрядом доставщиков.

– ПЕРСИК! – вопил командир, протягивая взвинченному салаге красный конверт. – Налоговое извещение в Переулок Барыг! Срочно! Последнее предупреждение о просроченном долге для господина Васиздаса фон Шуберта!

– Есть, сэр! – отозвался Персик, принимая задание. – Да, сэр! Так точно, сыр! Это что… Пахнет сыром, сэр?

– Верно, рядовой, – кивал Борис, выходя на одну из взлетных полос. – Кажется, мимо пролетел дрон доставщик… Чертовы машины анархии. М-м… Пепперони…

– С двойным сыром, сэр!

– Задание, рядовой! – опомнился Борис.

– Так точно, сэр, командир, немолодой нечеловек! Налоги! Долг! Переулок!

Персик энергично закивал, обронив с головы шлем курьера, который сам украсил ярким перышком попугая, и рванулся вперед. Спустя полчаса он возвратился уже без конверта, но с гордо прижатой к груди крышечкой.

– Протокол улучшения качества обслуживания обязывает тебя это надеть! – фырчал Борис, натягивая на рядового по кличке Око миниатюрную камеру слежения.

Око неистово сопротивлялся, махал крыльями и одергивал голову, но не от упрямства, а потому, что в трещине подгнившей половицы он заметил красивую блестку, которую срочно полагалось клюнуть.

– Поглядите, что я нашел! – восклицал Персик, демонстрируя находку.

– А конверт!? – рявкнул Борис.

– Все в порядке, – отмахнулся розовой лапкой рядовой. – Я отдал его милой голубке у фонтана. Она сказала, что красный ей очень идет.

К счастью Персика, в этот самый момент, опережая поток хриплой ярости, отворилась дверь диспетчерской – старая заколоченная фанерой форточка с надписью «Осторожно, голуби! СДВГ: кто, если не мы!?» и на пороге возник клиент. Он был одет в отглаженный серый костюм, несмотря на сорокаградусную жару, и держал в руках жестяной кейс с гравировкой «ДПС». Он же – Департамент Превентивной Стабилизации.

– Сверхсекретный заказ государственной важности, – провозгласил мужчина заговорщическим шепотом. – Объект «Морфей». Доставить по адресу: Проспект Несбывшейся Революции, скамейка номер три слева от засохшего фонтана. Получатель – молодой человек по имени Пархоний Горемыкинсон. Объект планирует несанкционированную акцию у здания мэрии в 17:00. Груз должен быть доставлен строго в 16:45. Ни секундой позже, ни секундой раньше.

Клиент открыл кейс. Внутри, на бархатной подушечке, покоился крошечный, переливающийся всеми цветами радуги пузырек, источающий едва уловимый запах лаванды и свежескошенной травы. Борис хорошо знал этот запах, потому как некогда уже выполнял подобный заказ. Концентрированный сон. «Сон о безмятежности, мягком гамаке и нескончаемом запасе вкусных семечек… Гм…» Он, очевидно, должен был нейтрализовать протестные настроения буйного гражданина.

Незнакомец скрылся так же внезапно, как появился, оставив Бориса в тягостном ощущении неизбежного провала. На такое дело нужен был некто особенный. Доставивший, совокупно, немногим больше, чем потерял. Трижды работник месяца. Курьер года по версии журнала «В Теме». Лучший из худших…

Голубь Вэлиант, полное имя Вэлиант Великолепный Покоритель Воздушных Пространств и Расхититель Крошек. Коротко просто Вэл. Еще короче – . Он считался небесным ассом. Рыцарем без страха и упрека. На деле, конечно, он был обычным голубем с манией величия и выдающейся способностью забывать цель полета после первого же взмаха крыльями. Его шлем курьера был украшен пробкой от шампанского и парой героически выдранных из кошачьего хвоста шерстинок.

– ВЭЛИАНТ! – гаркнул Борис так, что с потолка посыпалась смешанная с голубиным пухом штукатурка. Голос его вонзился в клубящуюся мраком пыль дальнего угла чердака, из которой, после драматической паузы, чеканя шаг по скрипучим половицам вышел атлетически сложенный голубь с гордо поднятой головой. – Ты его слышал!? Справишься!?

– Разумеется, генерал! – отрапортовал Вэл, выпятив грудь. – Справлюсь. Ибо ничто не в силах остановить крылатого вестника на службе всего грядущего! Ни бури, ни драконы, ни… Это что там, мотыльки? Где-то пожар, сэр, не хотите взглянуть?

Борис устало шлепнулся на табуретку, дожидаясь, пока грозный небесный асс закончит внеплановый осмотр.

Вэлиант старательно трепыхал сизыми крыльями, едва удерживая скользкий переливающийся на полуденном солнце пузырек. На нем значилась какая-то надпись с цифрами, но Вэл ее не прочел по двум очень важным причинам. Во-первых, он был голубем. Во-вторых, читал, но буквы сливались в пережеванную кашу из липких чернил, и затея эта виделась столь же бесполезной, сколь и попытки понять, почему некоторые люди добровольно носят усы. В-третьих, зачем вообще что-то читать, когда внизу такой интересный город!? Ну и в-четвертых, причины оказалось три, а не две, да, просто Вэл о них не сразу подумал.

Он уверенно порхал над шумящим Дичтауном. Внизу, в свете мерцающих вывесок, город сливался сплошной, пульсирующей массой. Но зоркий глаз пернатого доставщика вычленил одну свежую лужу. Стоило непременно сесть и попить. Или нет?.. Нет! У него было срочное дело!

Что это за звук!? Вэлиант повернул голову. Какой-то несчастный препирался с полицейским, используя исключительно пафосные злодейские монологи. «Пади ниц, смертный, и соблаговоли объясниться! Какие силы заставили тебя оштрафовать будущего властителя этих жалких земель?!» Вэл одобрительно кивнул. Хороший монолог. Но ему некогда.

Его клюв зачесался. Вэл начал падать, пытаясь почесать его на лету. Склянка выскользнула из лап.

– Нет! – Вэлиант камнем бросился вниз. Поймал. Фух.

Но в этот момент его взгляд зацепился за квадратную коробку для пиццы. Она лежала на подоконнике какого-то дома, освещенная бледным светом. Квадратная… Померещится же подобная дичь. Вэл завис на мгновение, пытаясь осмыслить это вопиющее нарушение геометрии и, параллельно, смириться с тем, что вымачивать черствые крошки в подернутых бензиновой пленкой лужах все же, пожалуй, не самая лучшая идея. А сроки, тем временем, поджимали.

Он полетел быстрее. Проспект Несбывшейся Революции встретил Вэлианта запахом пыли, свежих овощей на прилавках, забытых надежд и дешевым типографским свинцом недопечатанных листовок. Площадь пестрила сражающимися за внимание объектами: граффити с полустертыми лозунгами, ржавый мегафон, забытый кем-то транспарант с требованием обеспечить наконец безопасность многострадальным мизинцам.

Опустившись вниз, Вэлиант взглянул на пузырек. «Это, вероятно, эликсир энергии для революционеров. Погодите секунду, я только…» Он попытался отковырять пробку клювом, но злосчастная склянка вновь выскользнула из лап и покатилась по наклонной крыше киоска «Дичьпечать». Вэл бросился за ним, совершая немыслимые кульбиты, вырисовывая одну тройную мертвую петлю за другой и выходя за пределы скорости света. Но треклятый пузырек, подпрыгнув на карнизе, совершил обманный маневр и шлепнулся прямо у неглубокой выбоины на покатом асфальте.

– Нет, нет, нет! – запаниковал Вэл. – Его… его ведь можно собрать!?

Он черпал клювом лужу, переливая в более-менее глубокие осколки то, что не утекало в желудок. Облачко испарений, пропахшее пылью веков, бензином и чем-то неопределенно тревожным, вроде обреченности нереализованных революций, окутало сознание Вэлианта дурманящим туманом. Он глубоко вдохнул и мир вокруг пошатнулся.

– Мам, смотри, там голубь сдох! – послышался далекий вскрик шагавшего по тротуару мальчугана.

– Он не «сдох», дорогой. Он просто прилег отдохнуть, – зазвучали поспешные пояснения матери.

– Ну да, – недоверчиво фыркнул мальчишка. – Ты всегда так говоришь, чтобы я не расстраивался!

Суетливый Проспект Несбывшейся Революции канул в молочном тумане. Шум города стих. Вместо этого Вэлианта окутала безмятежная тишина, пронизанная мягким, солнечным светом. Он оказался в идеальном мире, посреди бескрайнего зеленого луга, усыпанного отборнейшими хлебными крошками размером с небольшую вишню. Вместо хищных кошек – лениво плывущие пушистые облачка. Вместо тесных карнизов – раскидистые тенистые деревья, с уютными, идеально свитыми трехкомнатными гнездами, в каждом из которых – персональный гамак из нежной паутины и воздушного пуха.

Вся его голубиная суть, обычно требовавшая движения, суеты, поиска, борьбы, растворилась в этой всепоглощающей гармонии. Глаза под веками, обычно блестящие лихорадочным любопытством, подернулись мирной мечтательной дымкой. Шлем съехал на бок, открывая его умиротворенную, почти просветленную мордочку.

Время для Вэлианта остановилось. Но не для города. Где-то непостижимо далеко, у какой-то там малоинтересной мэрии, сгущалась туча вооруженных духом перемен и потертыми транспарантами хмурых лиц, застывших в ожидании своего лидера, который уже спешил к ним. Агенты департамента в штатском рассредоточились по толпе, их лица были заметно напряжены. «Где этот чертов груз?!»

Горемыкинсон, преодолевая дрожь в коленях, взобрался на импровизированную трибуну. «Люди…» – его голос поначалу звучал слабо, но уверенно крепчал с каждой секундой. – «Нас мало, но мы здесь, потому что нам не все равно!»

И в этот момент, словно по какому-то невидимому сигналу, из прилегающих улиц начали стекаться люди. Не организованными колоннами, а ручейками, которые быстро сливались в поток. Студенты, пенсионеры, рабочие, офисные клерки. Их лица были разными – усталыми, сердитыми, любопытными, но в глазах у многих горел огонь.

Город ревел. У стен мэрии разгоралась самая настоящая, несбывшаяся доселе революция. Пламя, которое должен был погасить один крошечный сон, вырвалось на свободу, раздуваемое тысячами пробудившихся надежд. А где-то на широком проспекте, у радужной лужи, маленький голубь безмятежно спал, видя сны о вечном лете и нескончаемых сочных семечках. Груз был доставлен. Отчасти вовремя. Практически куда надо. Почти что тому, кому должно. Собственно… Все в лучших традициях голубиной службы доставки.

Глава 20

…

Вы оставляете позади сонный киоск и его стоического жреца. Ваш путь лежит туда, где город устает быть городом и, тяжело вздыхая, обрушивается в холодные объятия океана. Переход ощущается почти физически. Воздух, еще недавно пахнувший влажным асфальтом и выхлопами, вдруг густеет, наливается тяжестью. Ноздри щекочет едкий, многослойный аромат: острая вонь йода и гниющих водорослей смешивается с металлическим привкусом ржавчины, жирной нотой дизельного топлива и едва уловимым сладковатым душком дохлой рыбы.

Звуковой ландшафт тоже меняется. Городской гул переходит в утробный, протяжный рев туманного горна, который звучит так, будто где-то в невидимых далях страдает несварением гигантский Левиафан. Ему вторит истеричный, похожий на скрип несмазанных петель, визг чаек, которые кружат под низким, пепельным небом. По словам Каса, если прислушаться, можно услышать, как они тебя оскорбляют. Потому-то ты и не прислушиваешься.

– Ну вот, почти пришли, – говорит Каспер, останавливаясь на обочине широкого авеню, с которого открывается панорама на портовый район. Он раскидывает руки в стороны, словно дирижер, готовый управлять этим хаотичным оркестром. Его пальто хлопает на ветру. – Добро пожаловать в доки. Или, как говорят местные ценители прекрасного, в Бульктаун. Город в городе, со своими законами, запахами и уровнем смертности.

Он кивает вправо, где в тусклом свете угадываются силуэты уродливых многоквартирных коробок, слепленных друг к другу так тесно, будто они пытаются согреться.

– Вон там, направо, – жилой сектор. Архитектурная ошибка пьяного демиурга, где в каждой забегаловке фирменное блюдо – это котлета из сожалений с гарниром из тлена. А в местных пабах разливают неразбавленное бессилие. Но, если без драматизма… Просто поганенький район с неказистой архитектурой, паршивой едой, водянистым пойлом и, чего уж, гадкими жителями.

Его рука перемещается, указывая на центр панорамы, к хаотичному нагромождению ржавых крыш, стен и переходов, напоминающему кишечник металлического монстра.

– Прямо по курсу – его сердце. Лабиринт старых складов. Местная мясорубка для авантюристов. По неофициальной статистике, здесь ежедневно отбывают к праотцам до десяти искателей сокровищ. В основном слабаки, что не могут отличить антикварный патефон от мимикрирующей под него хищной плесени, но и бывалые охотники иногда теряют себя там… Подчас буквально: лабиринт, все-таки.

Наконец, он показывает влево. Туда, куда вы и направляетесь. Там, среди гор разноцветных грузовых контейнеров, похожих на кубики, разбросанные капризным божеством, возвышаются скелеты портовых кранов. Старый погасший маяк гнилым клыком впивается в небосвод.

– Собственно, доки. Маяк, пара десятков действующих складов, несколько ночлежек, больше похожих на прелые гробы с помесячной оплатой, и разные кустарные производства. От перегонки паленой выпивки до сборки приборов для различных департаментов из краденных микроволновок да не слишком законных приблуд с Агоры. Пойдем, нам туда.

Вы начинаете спуск по шаткой металлической лестнице, и каждый ваш шаг отдается гулким, протестующим звоном. Внизу вы ступаете на землю, усыпанную смесью щебня, битого стекла и спрессованных ракушек, которые хрустят под ногами, как кости. Вы идете по узкому проходу между двумя стенами из контейнеров. Краска на них облупилась, обнажая ржавые язвы. Сверху капает что-то липкое и холодное. В тусклом свете редких фонарей тени живут своей жизнью – вытягиваются, корчатся и пляшут, превращая обычный мусорный бак в силуэт сгорбленного чудовища.

Вы останавливаетесь у причала, у самой кромки черной, маслянистой воды, которая лениво плещется о поросшие мхом сваи. Рядом с вами ржавеет остров какого-то подъемного механизма, похожий на скелет доисторической птицы. Каспер подходит к нему и проводит пальцем по холодному, шершавому металлу.

– Никогда не приходилось задумываться, – его голос становится тише, – что вещи… помнят? Не как мы, не картинками. А… нутром. Что вот этот кран, – он легонько стучит по нему костяшками пальцев, и звук получается глухим, мертвым, – или вон тот старый диван, выброшенный из какого-то трактира, впитали в себя столько лет монотонного отчаяния, чужого страха и тупой, беспросветной скуки, что сами стали этим отчаянием? Что их собственная природа – быть куском железа или дерева – стерлась, заместилась чужими эманациями. И если просидеть на таком диване достаточно долго или просто прикоснуться к нему в неправильный момент… можно заразиться? Не грязью, не столбняком. Чем-то похуже. Чужой, застарелой, безграничной тоской, которая просто ждет нового, теплого носителя, чтобы снова начать чувствовать… Нет? Не было таких мыслей? А у меня есть пример.

НЕЧТО

Я застыл как придурок, глядя перед собой. Обычное офисное кресло. Но ощущение, заставившее меня подскочить, выходило далеко за рамки «обычного». Невообразимо далеко – за пелену перьевых облаков, за холодный свет умирающих звезд, дальше, дальше и еще дальше, теряясь своим гнилым, тлетворным истоком где-то за пространством видимой вселенной. Но это ведь… обычное же, сука, кресло!

Я тяжело вздохнул, глядя на то, как секунды на кварцевых настенных часах чеканят шаг на пути к моему увольнению. Нужно было возвращаться к работе. Стараясь не смотреть на затертую, побледневшую кожу и переминаясь от жгучего дискомфорта, будто собирался сесть на лицо плохо отретушированному мертвецу в гробу прямо посреди похорон, я вернулся за рабочий стол. Безжизненный свет монитора заструился по впалым глазам и точеным скулам, подмешивая в покрывавшую черты блеклую палитру ужаса оттенки экзистенциального постмодернизма.

Мозг отчаянно цеплялся за остатки рациональности, но тело уже жило по своим законам. Каждый нерв вопил, словно застрявшая на тонущем корабле крыса. Заскорузлая туша гротескного престарелого чудища податливо изогнулась, принимая мой вес. Его трухлявые кости тошнотворно затрещали, будто древние суставы, питаемые не кровью, а застоявшейся желчью. Я чувствовал, как ткань моих флисовых брюк трется о изрытую морщинами морду, веками созерцающую не самую лицеприятную часть человечества. Материя резонировала на клеточном уровне, перешептываясь на немом наречии, которое, казалось, транслировалось прямо в спинной мозг. За постаныванием изъеденного ржавчиной механизма я не мог разобрать, что оно говорит, но чувствовал… Буквально задницей чувствовал что-то неладное.

Холод. Проникающий, липкий холод начал подниматься от сиденья, обволакивая бедра, талию, грудь. Не от сквозняка, он словно сочился из пропитанных потом и ненавистью поролоновых недр. Я хотел было поежиться, но меня сковало. Вязкое, маслянистое оцепенение разлилось по телу. Вонь. Прежде я ее не замечал, но теперь она ударила в ноздри скрипящей на зубах пылью, удушливой гнилостной сладостью и холодной ржавчиной, смешиваясь с едва уловимым химическим смрадом дешевого пластика. Она заполняла легкие, и я чувствовал, как мои собственные клетки начинают мутировать, сворачиваться в ничто, из которого появились, готовые присоединиться к мириадам затаившихся за гранью сознания бесплотных сущностей.

Лишенный воли, я пытался хотя бы облить себя дерьмом самобичевания, что своевременно не внял предостерегающим ощущениям, но и для этого было уже слишком поздно. Все мои мысли заглушал неистовый скрип, пульсирующий внутри черепной коробки. Это был оглушающий визг сожженных амбиций и несбывшихся надежд, звук каждой загубленной души, поглощенной озлобленной ненасытной конструкцией. Он неумолимо нарастал, обращаясь в режущий уши вой, эхо которого билось о стенки скукоживающегося сознания, пронзая разум и заливая тьмой последние искры сопротивления. Монитор передо мной поплыл, буквы превратились в извивающихся трупных червей, готовых сожрать без остатка стекленеющие глаза.

Я чувствовал, как вязкая субстанция кресла просачивается сквозь ткань брюк, проникает в кожу, вгрызается в плоть, всасывая меня в свой черствый кожный покров. Трухлявые волокна переплетались с моими нервами, а гнилые, сгорбленные подлокотники смыкались, захватывая в извращенной пародии на объятия, навсегда делая частью Великого Забвения. Я задыхался. Не от нехватки воздуха, а от избытка бессмысленности, которой пропитывался каждый мой вдох. Я был на грани полного растворения, осознавая, что становлюсь лишь еще одним слоем набивки для этого нечто, транслировавшего в мир непостижимый космический ужас.

– Эй. Я тут у тебя не оставлял случаем… о, вот же он!

Дверь приоткрылась, и в нее просунулся Джимми Нейрон, с привычной улыбкой, не сулящей ничего, кроме назойливости. Он подошел к моему столу, и его рука упала на небольшую коробочку с мигающими светодиодами. Голубые глаза покосились на меня с подозрительным взглядом.

– А ты чего раскачиваешься с лицом угашенного о стену фрика? Еб твою… – Джимми стыдливо прижал к себе аппарат, стараясь, чтобы я не заметил, как он поворачивает стрелку к нулю, но полезшие на лоб глаза выдали его с потрохами.

– Ты оставил свой «Нагнетатель Саспенса» включенным? – безэмоционально вопрошал я, до остатка выжженный экзистенциальной пустотой. – На моем, тупой ты олень, столе?

– Но я не… Просто… Ну, я… Извини.

Джимми торопливо растворился за дверью. Тишина. Обычная, ничем не примечательная офисная тишина рядового кабинета в Департаменте Мониторинга Саспенса. Исчезли запахи, визг, пульсация. Отступил холод, оставив лишь легкое покалывание в затекшем от жесткой обивки бедре. Я осторожно пошевелился. Старая конструкция отозвалась скрипом, коим разрождалась тысячи раз до этого – обыкновенным трением пластика и стоном несмазанных механизмов.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как волны страха окончательно схлынули, а мир вокруг меня схлопнулся обратно до привычных, серых контуров. Секунды на кварцевых часах снова просто отсчитывали время, никуда не спеша. Я сидел в обычном офисном кресле. Моя задница была вполне себе обычной задницей, совсем не вознамеривавшейся затевать дискуссии с неживой материей, отнюдь не страждущей от угнетения. Открытая на мониторе таблица покорно ждала, когда я вернусь к ее заполнению.

Глава 21

…

– Признаюсь, – хохотнул Кас, – подводка была неоправданно нагнетающей. Но того требовала история, что уж тут скажешь.

Пропитывавшая рассказ необъяснимая тревога еще вибрирует у тебя в ушах, когда вы углубляетесь дальше в недра Бульктауна. Вы следуете вдоль ряда складов. Со стен на вас смотрят выцветшие граффити – стремные рожи и непонятные символы, походящие на заклинания из забытого гримуара. Под ногами изредка хлюпает, когда вы наступаете в лужи неопределенного происхождения.

Наконец, вы останавливаетесь перед огромными, ржаво-красными воротами с облупившейся цифрой «13» на них.

– Нумерология для слабаков, – комментирует Кас, доставая из кармана связку ключей, которую выменял у Бека. Он пробует один. Второй. Третий. Четвертый с отвратительным скрежетом, похожим на стон замученной души, проворачивается в замке. Каспер с силой наваливается на ворота, и те, с протяжным, мучительным скрипом поддаются, открывая вашему взору зияющую черноту.

Внутри склада царит мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в щелях под крышей. Пахнет так, будто здесь десятилетиями велась кровопролитная окопная война крыс, без возможности вывоза трупов – густой дух пыли, старой кожи, резины и тлеющего картона. Во благо восприятия, были перечислены по меньшей мере приемлемые запахи. Слабый свет с улицы выхватывает из темноты лишь ближайшие ряды гигантских стеллажей, уходящих ввысь, в непроглядный мрак. Они заставлены тысячами картонных коробок.

– Так, где-то здесь, среди этого хаоса, покоится наше сокровище, – шепчет Кас и щелкает выключателем. Под потолком с неохотой загорается несколько тусклых ламп, заливая пространство призрачным, желтоватым светом. – И на кой черт ему столько обуви? Он знает что-то, чего не знаем мы, или просто хочет однажды убежать от своей гребаной жизни, меняя кроссовки через каждый километр?

Вы видите масштабы. Это не склад, это целое кладбище обуви. Горы коробок с кричащими и нелепыми названиями. Каспер, не теряя времени, начинает свою хаотичную ревизию. Он, как обезумевший археолог, роется в завалах, сбрасывая коробки на пол. Они приземляются с глухим, пыльным стуком.

– Не то… не то… Тут вообще натуральный банк крысиных фекалий. О, берцы. Почти соблазнительно, но нет… Ну и где ты, драть тебя в… Ага!

В самом дальнем углу, за стеной из коробок с одинаковыми резиновыми сапогами, обнаруживаются несколько пыльных деревянных ящиков. Кас достает из кармана пальто монтировку и поддевает крышку одного из них. Запускает в ящик руки, перебирая тома с такой скоростью, что кажется, будто его пальцы читают названия наощупь. Наконец он вытаскивает одну. Небольшая книга в темно-синем переплете без каких-либо надписей. Он сдувает с нее вековую пыль и удовлетворенно кивает.

– Порядок. Сваливаем отсюда.

Вы уже стоите у выхода, когда снаружи раздается низкий, утробный гул. Первый раскат грядущей неистовой бури. Кас останавливается и поднимает голову, глядя куда-то вверх.

– Воздушный порт Дичтауна прямо над нами, – говорит он задумчиво. – Сейчас, из-за сгустившихся туч его не увидеть, но там, по слухам, довольно красиво. Проверять мы, конечно же, не станем. В пристанище контрабандистов и отбросов общества нужен еще более прожженный жизнью гид, чем я. Так что просто закрывай глаза, заводи ревущий мотор воображения и готовься к запоминающейся поездке по ухабистой дороге моего дивного слога. Нужна связующая фраза…

Он высунул ладонь наружу, подставляя ее под первые тяжелые, жирные капли.

– Знаешь, иногда дождь приносит с собой нечто большее, чем просто воду…

ГРОЗА

Я продрал глаза в затхлой полутьме тесной комнатушки, насквозь провонявшей гнилым деревом и отсыревшим тряпьем. Тяжелый, как мокрая дерюга, сон выплюнул меня на скрипучую пружинную кровать. Из-за многочасового лежания на изодранном тонком матрасе, через который, как надписи для слепых, четко прощупывался каждый изгиб металла, тело изнывало от боли. Но я все равно с трудом отлепил его от ложа, которое, в сравнении с деревянными полками в каютах на судне, было нежным, как объятия портовой девки.

Ночлежка «Клоака Спрута» ютилась в самой грязной части Дичтаунских наземных доков, у подножия ржавого Небесного Элеватора, самого дальнего из всех.Паскуда-жизнь силилась вбить мне гвоздь прямо в висок, пока я натягивал портки и рубаху, пропахшие потом, озоном и машинным маслом. Когда попытался завязать шнурки на протертых ботинках, перед глазами все поплыло, а голова, казалось, вот-вот взорвется. Я почти пожалел, что выхлебал вчера две бутылки Дождевого Виски. Пойло, от которого даже у пропитых портовых крыс сводит скулы, но любое другое либо неприлично дорогое, либо неприлично мерзкое.

Шаркающие по скрипучим половицам ноги миновали лестницу, выведя меня в общую залу, где уже приветственно мычал кто-то из вчерашних собутыльников. Я лениво уронил локти на стойку и кивнул неизменному трактирщику. Опрокинул пару кружек. Живительная влага, похожая по вкусу на прогоркшую, перебродившую смесь дегтя и отчаяния, вдарила по мозгам ободряющую оплеуху.

Я вывалился из «Клоаки» в утреннюю вонь Дичтаунских доков. Здесь всегда пахло гнилой рыбой, дешевым топливом и несбывшимися надеждами. Грязь под ногами чавкала, словно голодное брюхо. Вечно кашляющие работяги, похожие на ожившие тени, уже таскали какие-то мешки, матросня с неизвестных посудин материлась на всех языках Дичтаунского дна, карманники разминались перед очередным насыщенным днем, а над всем этим нависали ржавые громады причальных башен и нижних уровней воздушного порта, скрытые в вечном смоге.

Антигравитационная платформа. Дохрена пафосное имечко для гигантской ржавой сковороды, скользящей на толстенных тросах, хрипя похуже больного бродяги. У ее основания уже кучковалась моя команда. Искра, наша язвительная рыжеволосая богиня войны с гарпуном за плечом, уже вовсю препиралась с коренастым Боцманом Рыком, чье лицо цвета перезрелого баклажана выражало крайнюю степень похмельного страдания. Предрассветная тишина трещала по швам от их матерной перебранки. Рядом мялся Салага – семнадцатилетний парниша. Созрел, видать, до первого рейса. Его лицо блестело смесью восторга и паршиво скрываемого ужаса. Капитан, как всегда, стоял чуть поодаль, всей мощью своих трех легких затягиваясь дурманящей сознание трубкой. Его выцветшие от бесконечных гроз глаза, словно затянутые туманом, были обращены к просторам Бескрайнего Океана. Молчаливый и неподвижный, как скала, о которую разбиваются шторма. Никто даже имени старика не знал, настолько он нелюдимый. Но как человек был безгранично добрый и справедливый. За это все и уважали его почище собственных родственничков.

– Явился, Шквал, говнюк ты трухлявый? – Искра стрельнула в меня глазами. – Я сто хиней поставила на то, что ты сдох. Сложно, что ли, было окочуриться в какой-нибудь вонючей яме?

– И тебе доброе, заноза, – буркнул я, принимая от Рыка сигарету и немного пламени. – А остальные что, – процедил уже сквозь зубы, затягиваясь дымом, – только не говори, что уже наверху?

– Не у всех хватает терпения ждать твою ленивую задницу, – она игриво боднула наконечником гарпуна. – Салага, держись рядом и гляди, чтобы ветром не унесло!

Парниша вздрогнул и кивнул, еще сильнее вжимаясь в свой слишком большой для него бушлат. Капитан молча взошел на платформу и сунул мятую монету в приемник. Платформа фыркнула, как престарелый бульдог, и устало поползла вверх, оставляя под собой пульсирующий муравейник города, готовый поглотить любого, кто сорвется. Когда мы поднялись достаточно высоко, чтобы разглядеть патрульного, лениво ковыряющего в носу у проходной нижнего уровня, Рык смачно выругался, хватая себя за мотню. Искра заулюлюкала, отсылая никчемного бедолагу в места, от упоминания которых у Салаги над отвисшей челюстью проступила краска. Я ограничился плевком и средним пальцем. Вдобавок ко всему в него еще и прилетел камень, словно материализовавшийся из воздуха, отчего вся наша компашка покатилась колким злорадным смехом.

Здесь, на пороге неба, мы считались лишь со стихией, а не с прихлебателями городского порядка. Весь этот ползающий по земле бескрылый мусор никаким местом нашего мира касаться не смел, о чем мы, вопреки давно утопленному в Дождевом Виски чувству самосохранения, не забывали напоминать в каждой портовой перепалке, каждая вторая из которых заканчивалась кровопролитием.

Воздушный порт Дичтауна раскинулся перед нами огромным, многоуровневым плато из металла, кабелей, и вечно работающих механизмов. Пахло стылыми бурями, порохом и жгучим риском. Ходили слухи, что его построил какой-то древний маг и ныне конструкция поддерживается силой самой Щелкающей Башни. Херня полная, как по мне. Те фрики в банных халатах и свои-то мозги в реальности поддерживать не могут, что тут говорить о подобном величественном творении. Это был город над городом, со своими законами и своей жизнью. Повсюду громоздились морские контейнеры, только вместо ржавых пятен морской соли на них были налет от небесной пыли, следы копоти от движков и зарубки от безжалостных молний.

Между причальными башнями, похожими на высушенные скелеты доисторических чудищ, скользили и маневрировали самые невероятные посудины: от тяжелых грузовых дирижаблей с раздутыми боками, до юрких одноместных глайдеров, сверкающих хромом и самодельными двигателями. Были тут и архаичные паровые аэростаты, винтокрылы и планеры, пыхтящие и скрипящие как старые калоши, и навороченные современные коптеры, чаще одноместные, но иногда вмещавшие и полноценную команду.

Но нам, контрабандистам, плевать на чем летать – хоть на гребаной упряжке с чайками, лишь бы вмещался груз. Под такие запросы, конечно, больше подходят обычные корабли, вроде нашего «Тучегона». Неуклюжий и латанный, но верный. Он уже ждал у своего причала, его газовый шар тускло отсвечивал в утренней дымке.

Подъем был делом привычным. Капитан отдавал короткие, хриплые команды. Рыжулька проверяла искрозарядные гарпуны, мы с боцманом возились с балластом и маневровыми движками, которые плевались сизым дымом, подталкивая неуклюжий шар в нужные воздушные потоки. Фитиль – фрик, натурально возбуждающийся от запаха пороха, – торчал на носу за своим пулеметом. Старпом Шрам прохаживался взад и вперед, понуро следя за процессом, а Салага… Салага просто мочился в портки, собственно, как и каждый из нас в свой первый рейс.

Отчалили. Под нами проплыл край воздушного порта, а затем – лишь затянутая облаками бездна. Уткнувшись белыми зрачками в пустоту, Капитан уверенно вел судно прямиком к растекающемуся по горизонту пятну. Часы тянулись, как смола. Небо мрачнело. Наконец, черная, набухшая стена грозового фронта проглотила нас, как жадная до плоти барракуда, сжимая своей влажной, ледяной пастью. Дождь немедленно обрушился на палубу. Воздух стал плотным, тяжелым, насыщенным электричеством. Вокруг клубились иссиня-черные тучи, подсвечиваемые изнутри слепыми всполохами.

Сначала мы привычно выставили контейнеры, заглатывающие клубы ценного пара. Развернули крылья-ловушки для молний – кожаные мешки, армированные медной проволокой. Я же, вооружившись длинным скребком и парой жестяных ведер, готовился к самому деликатному – сбору радужной пыли. Конечно, можно было не рисковать и собирать ее прямо с цветастой дуги, когда небо не будет норовить сбросить тебя вниз ударами разъяренного ветра, или испепелить к чертям, окатывая водой в опасной близости от слепых скачущих зарядов в несколько сотен гигаватт. Но оседающая в грозу пыль самая чистая. Не передержанная, не выгоревшая от треклятого солнца. Торчки за такую души готовы отдать.

Внезапно все стихло. Ветер сбежал. Дождь, только что хлеставший по палубе, прекратился. Корабль замер в абсолютной, почти осязаемой тьме, которую не могли прорезать даже наши бортовые огни. Чернота была настолько густой, что казалось, ее можно потрогать, вдохнуть, захлебнуться ею. Страх – липкий и холодный. Он полз по спине, забираясь под вымокшую одежду, сжимая внутренности. Даже Рык перестал материться, что, само по себе, уже было не добрым знаком. Тишина давила. Высасывала звуки. Путала мысли.

– Что… – зашептал было Салага, но Шрам тут же заткнул ему рот, впившись в него таким безумным взглядом, что даже мне стало дурно.

Из-за поганой тьмы, я не видел половины команды, лишь Искра напоминала о своем присутствии блеклым голубым сиянием из жерла гарпунной пушки. Шрам тоже это заметил. Он подполз чуть ближе и негромко хлопнул в ладоши. Указал на сердце пульсирующей тучи. Спустя миг тишину расколол звонкий щелчок. Болт ушел во тьму. Если это грозовые мухи – примерзкие сознательные грозовые молнии, – они должны сдохнуть от рассеивающего заряда. Если там что-то материальное и живое – оно должно сдохнуть от стали или от все того же смертельного заряда. Так или иначе. Что-то вот-вот должно было сдохнуть.

На черном вале облаков расцвел ослепительный сноп голубых искр, на мгновение осветив… ничего. Пустоту. Искры просто исчезли, будто их что-то всосало.

– Прожекторы! – рявкнул Шрам, вытягиваясь во весь рост.

Я метнулся к турели. Рванул задеревенелый рычаг. Вдавил поручень в палубу, задирая стеклянный глаз в небо. Мощный луч ударил в клубящуюся массу. Но я ни черта не увидел. Сердце, подавившись кровью, трусливо скатилось к пяткам… Свет не отражался. Он втягивался, искажался, будто пожирался самой тьмой, которая словно становилась от этого только плотнее. Еще материальнее. Мысль… такая дикая и тяжелая, как затяжка крепким табаком на голодный желудок, подкатила к горлу порцию желчи. Никакая тварь не скрывалась в облаке. Оно и было тварью. Вся эта гигантская, пульсирующая тьмой масса дождя и электричества. Единый оголодавший организм.

– Какого хрена ты застыла?! СТРЕЛЯЙ! – разрывался старпом вдалеке.

Я не видел, но услышал, как Капитан одернул штурвал, пытаясь увести корабль. Меня едва не выбросило. Крылья-ловушки по правому борту вырвало с корнем, не то от порыва, не то от удара о наливающуюся извращенной пародией на плоть тьму. Одна из сумок угодила в стену капитанского мостика и корабль тряхнуло от взрыва. Застрочил пулемет.

То, что мы принимали за отдельные облака, теперь вытягивалось, извивалось, приобретая очертания исполинских, склизких щупалец. Они неслись к нам со всех сторон, разрывая тишину тошнотворным клокочущим звуком. Одно из них, толщиной с мачту, с размаху ударило по борту. «Тучегон» застонал, как раненый зверь. Деревянные ошметки, требушетным огнем, прокатились по палубе.

Другое щупальце-облако хлестнуло по палубе, сметая Фитиля. Он даже не вскрикнул – просто исчез в мокрой, клубящейся темноте. Пулеметная очередь полоснула палубу, раздробив укрывший меня прожектор. Искра неустанно палила из гарпуна, но болты либо тонули в аморфной плоти, либо отскакивали, не причиняя видимого вреда.

Залитый голубым светом, я побежал. Лавировал меж бьющих по кораблю облаков. Перескакивал борозды расколотых досок. Рвался к ведущему в трюм люку. Нужно было только добраться до динамита… Нас разделяли каких-то два жалких метра, когда я уловил очередную падающую конечность. Я одернул себя. Вскинул левую руку, чтобы сохранить равновесие, и эта тварь в очередной раз вдарила по испускающему дух кораблю, всосав мою кисть. Я тут же выдернул ее, но боль была адской. Жгучей, будто меня одновременно ошпарили кипятком и пытались охладить ударами молотка. Кости внутри словно прокручивали, разрывая суставы и лопая сухожилия. Пальцы непроизвольно скрючились в подобие дохлого арахнида.

Корабль разваливался на части. Газовый шар над нами лопнул с оглушительным хлопком. Мы падали. «Шлюпка», – прохрипел я, видя, как Искра, отбиваясь от мелких отростков твари, пыталась прорваться к спасательному коптеру. Но ее накрыло следующим облачным валом. На секунду мне показалось, я различил, как ее объятое хищной тьмой тело сегментируется. Распадается крупными кусками. Обливается плавящейся кожей, обнажая белесые кости.

С ничего не видящим взглядом я рванулся вперед. Мы с Салагой добежали почти одновременно…

– Она… Она же выдержит нас двоих? – пролепетал он, уставившись на меня обезумившим от отчаяния взглядом.

Я посмотрел на него. На его дрожащие губы. На ужас в выпученных глазах. Прикинул совокупный вес…

– Да, – произнес я, задыхаясь. Замахал уцелевшей рукой, поторапливая. – Давай. После тебя.

Он с благодарностью кивнул и повернулся, чтобы откинуть фиксаторы шлюпки. В этот момент я с силой толкнул его в спину, выбив мальчишку за борт. Пришлось приложиться обеими руками, отчего по телу прокатилась волна парализующей боли.

Я шлепнулся на колени. В глазах потемнело.

Собрав остатки сил, я кое-как поднялся. Откинул фиксаторы и перемахнул за перила. Дернул рычаг. Коптер с лязгом оторвался от разваливающегося «Тучегона» и камнем пошел вниз. Прочь от этого кошмара.

Я очнулся от дикой боли. Шлюпка болталась где-то на краю грозового фронта, поддерживаемая парой мощных винтов. Ледяной дождь озлобленно бил по лицу. Моя левая рука от кисти до плеча почернела. Вены вздулись, пульсируя черной гнилью. Нет… Хрен я сдохну от какого-то заражения после всего пережитого дерьма.

Стиснув зубы, я вынул свой ремень и перетянул руку выше локтя так, что он остро впился в раздутую плоть. Зажал его кожаный край в зубах. Достал из-за пояса старый тесак.

Мгновение я смотрел на свою почерневшую конечность. Потом зажмурился и, заорав, что было сил, с размаху опустил заточенную сталь на прокаженную плоть.

Хруст кости. Фонтан горячей крови и нестерпимая, слепящая боль, от которой я едва не потерял сознание. Отрубленная рука шлепнулась на дно шлюпки, отвратительно дернувшись.

Я дышал тяжело, судорожно, обливаясь потом и кровью. Но это не помогло. Черные вены уже ползли дальше, по плечу, к шее, к сердцу. Я чувствовал, как прошибает ледяной пот. Чувствовал, как холод заполняет меня изнутри, как что-то чужое… прорастает в моей душе.

Кое-как мне удалось выровнять шлюпку и направить ее к Дичтауну. К тому моменту, когда силуэт воздушного порта проступил сквозь рваные облака, боль уже отступила. Отступил страх. Осталась лишь холодная, ясная пустота. И тихий, настойчивый шепот, звучащий из недр сознания.

Шатаясь, я поднялся на ноги. Мои глаза… я чувствовал, как они заполняются чернотой. Чувствовал, как расширяются зрачки, поглощая презренный свет. Я коснулся тыльной стороной руки своего лица. Темные вены выступали на нем ядовитым змеиным клубком.

– Да, хозяин, – прошептал я, не узнавая низкий, клокочущий голос. Пересохшие губы, лопаясь, растянулись в кривой усмешке. Я смотрел на раскинувшийся впереди воздушный порт. На его огни. На снующие корабли. На живых. – Я заберу их с собой.

Язык сам собой сложился в гортанные, щелкающие звуки. Слова древнего, темного наречия, от которых сворачивалась кровь в жилах и плакали камни.

– Кх’гла ф’тагн! Йа! Мер Н’гха каг’ру к’лату! К’хазор!

Тесак в моей руке хищно блеснул.

Глава 22

…

Рассказ Каспера оканчивается за минуту до того, как барабанная дробь по крыше превращается в оглушительный рев. Склад, еще недавно казавшийся оплотом тишины, теперь продувается всеми ветрами. В щелях стен тоскливо завывает ветер, а дождь хлещет с такой неистовой яростью, будто небо решило свести счеты с землей раз и навсегда. Яркие, как фотовспышки, разряды молний на мгновение заливают пространство склада мертвецки-бледным светом, превращая горы коробок в зловещие, угловатые силуэты.

Ты стоишь, оцепенев от тихого ужаса, который оставил после себя рассказ Каспера. Тебе кажется, что в сгустившихся за окнами тучах различаются извивающиеся, колоссальные формы. Каждая тень, пляшущая на стене во время очередной вспышки, похожа на скрюченные пальцы или те самые щупальца.

– М-да, погодка – закачаешься, – будничным тоном замечает Каспер, захлопывая тяжелые ворота. Рев стихии тут же становится чуть глуше. – Итак, у нас есть ровно три варианта, один другого паршивее. Вариант первый: мы остаемся здесь. Медитируем, считаем пылинки. Можем в настолки зарубиться, у меня в пальто их целая куча. Или в шахматы. Расчертим поле и используем обувь вместо фигур. Собственно… ждем окончания грозы или, если не повезет, и собственных жизней. Плюсы: сухо и весело. Минусы: ты гарантированно опоздаешь на свой поезд, а еще я не могу быть уверенным, что этот склад не смоет к чертям в океан вместе с нами и коллекцией убогих мокасин.

Он начинает расхаживать перед тобой, заложив руки за спину.

– Второй вариант: мы делаем рывок вон к тому стремному, полузаброшенному маяку. Есть шанс, что там осталась крыша и нет, ну знаешь, призраков пиратов, одержимого деда с топором или прилипчивого продавца пылесосов. Всей этой типичной шушары, облюбовывающей заброшки. Но это не точно. К тому же, ты снова рискуешь опоздать на поезд. И, опять же, спросишь нет ли у меня о нем похожей жуткой истории… спойлер, – Кас переходит на максимально неразборчивый шепот, но ты все равно его прекрасно слышишь, – она есть.

Он останавливается и смотрит на тебя с видом хирурга, сообщающего диагноз.

– Остается лишь такси. Без денег, да. Скользкий путь. Нет… буквально. Дорогу-то уже наверняка размыло к чертям.

Ты издаешь удрученный вздох, который тонет в очередном раскате грома. Перспектива еще одной поездки с непредсказуемым финалом да в такую погоду кажется самым изощренным из всех наказаний.

Кас дает тебе секунду-другую, позволяя как следует испить из чаши отчаяния, а потом его лицо вдруг смягчается. Он мягко хлопает тебя по плечу.

– Да ладно тебе, – улыбается Кас, – я ведь обещал без сюрпризов. Нас встретит мой помощник. Предыдущий раз не повторится, обещаю.

Получив от тебя неоднозначный, но все же одобрительный кивок, он снова распахивает ворота. Стена дождя встает перед вами, плотная и почти непроницаемая.

– Вы готовы, дети?! – орет Кас, первым выходя наружу и давая тебе отмашку. – В п… – его голос на миг утопает в мощном раскате грома, – … у-у-у!

Вы выбегаете наружу, и стихия тут же обрушивается на вас. Ветер сбивает с ног, а ледяные струи дождя мгновенно промораживают до костей. Вы мчитесь сквозь бурю, перепрыгивая через потоки воды, несущиеся по асфальту, прямиком к дальнему авеню, где изредка проносятся фары автомобилей. Какое-то время ты еще пытаешься укрывать голову руками, но быстро осознаешь тщетность этого действа и просто стараешься не сбавлять шаг.

– Слушай! – кричит Кас, перекрикивая стенания взбешенного ветра. – На счет истории с маяком… Что?! Не смотри на меня так! Лучшего антуража для очередной мрачной истории хрен придумаешь! Заняты у нас все равно только ноги! Короче…

СТРАХ

– Слушай внимательно, Артур, повторять не стану, – Джимми Нейрон с важным видом похлопал по потертому металлическому боку прибора, похожего на гибрид старого радиоприемника и кухонного таймера. Они стояли посреди пыльного склада Департамента Мониторинга Саспенса, откуда эти машины отправлялись «на дело». – Вся суть сводится к этому прибору – Нагнетателю Саспенса стандартной комплектации. Видишь рукоятку? – он крутнул ребристый диск. Стрелка на мутном подобие циферблата дернулась. – Крутишь ее и смотришь на индикатор. Уровень саспенса регулируется от «подозрительного скрипа в соседней комнате» до «абсолютного, мать его, экзистенциального ужаса, когда собственная тень хочет тебя сожрать».

Артур Веспер нервно сглотнул, разглядывая прибор. Из него пахло чем-то неуловимым и неописуемым, вроде полуночных слез, предрассветного отчаяния или полуденного безразличия. Ну и… еще пылью, конечно.

– Штука впитывает страх, – Джимми присоединил к макушке прибора небольшую стеклянную колбу с тремя острыми штырями у основания. – И конденсирует его сюда. Собираешь за смену полный бак, а вечером относишь его смотрителю старого маяка в доках. Он там сам разберется.

– А если… не наберется? – поинтересовался Артур.

– Должен набраться, – строго отрезал Джимми, изменившись в лице. – Устраивай им экзистенциальный армагеддон, себя до чертиков запугай, если придется, но бак сдай.

Артур под таким напором даже виновато кивнул. Повисла короткая неловкая пауза, после которой Джимми привычно улыбнулся и потрепал новичка по плечу.

– Но и перебарщивать не рекомендую, – хмыкнул он. – Начальство за такое по головке не погладит. И главное, Артур, когда заканчиваешь, не забывай выключать прибор. Вот эта красная кнопка. Жмешь – и готово. И никогда не забывай его где попало.

– Ну, я же не кретин какой, – попытался изобразить уверенность Артур.

– Ха-ха… да… – улыбка Джимми странно искривилась, когда он неловко поправлял воротник своей куртки. – Ну, знаешь… всякое бывает.

Снова неловкая пауза. Они как раз проходили мимо стеллажей с пустыми баками, от которых веяло могильным холодком.

– А что там внутри? В приборе? – не выдержал Артур.

– Пыль, – Джимми понизил голос, хотя вокруг на три метра не было ни души, только мерный гул работающих где-то в глубине здания механизмов. – Первозданная. Начало и конец. Та, из которой боги Необители лепят жизнь и материю. Ну или демонов и кошмары. Зависит, полагаю, от настроения.

– Откуда она в этих приборах?

– Точно не знаю, – Джимми пожал плечами. – Говорят, на Агоре Пустоты можно затариться и чем посерьезнее. Еще говорят, – он заговорщически огляделся, – если разбить прибор и коснуться этой пыли голыми руками… можно обратиться в яблоко. Или в гору. Или в концепцию тотальной безысходности. Или хрен знает во что еще.

– Серьезно? – скептически отозвался Артур, но глаза его блеснули неподдельным интересом.

– А мне почем знать, – пожал плечами Джимми. – Вряд ли кто-то проверял. А если и проверял, ну… знаешь. Едва ли уже о чем-то расскажет.

Они вышли за дверь, оставляя холодный склад позади, и попали в холл, сливаясь со снующими сотрудниками.

– Ладно, я опаздываю на дисциплинарное слушание по вопросу мелкого недоразумения с коллегой, – Джимми ободряюще пожал Артуру руку. – Дальше ты сам по себе. Удачи.

Он растворился в толпе, оставив новичка наедине с вибрирующим прибором и зудящей тревогой. Его сегодняшним участком был Многострадальческий Квартал, что на севере. Сонный лабиринт тесных лавочек, сколиозных домишек и маленьких рокочущих производств. Жизнь здесь текла медленно и уныло, как прохудившийся кран. Идеальное болото для разведения контролируемой тревожности.

Работа «нагнетателя» была не особенно требовательной. Хватало наличия функционирующего зрения с более-менее предрасположенным к фокусировке вниманием да отсутствия нездоровой любознательности и моральных дилемм. Под последним они даже расписывались в трудовом договоре. Но Артур почти сразу понял, что помимо вышеописанного, не лишним было иметь мрачное чувство юмора, долю артистизма и страсть к искусству.

Обосновавшись в укромном переулке, заваленном гниющими ящиками, он взялся за дело. Рукоятка под его пальцами проворачивалась с легким сопротивлением, будто он продавливал саму материю бытия, выстраивая свой незримый оркестр. Духовые, томительные и тягучие, являлись из ошарашенных, сдавленных вздохов, что застревали в груди, словно холодный осенний воздух. Ударные, тревожные и неумолимые, отбивали ритм, становясь пульсом обливающихся потом адреналина сердец. Клавишные, глубокие и резонирующие, выдавливали резкие, зловещие аккорды, под которыми сокращались мышцы. Струнные, тончайшие и пронзительные, возникали из едва уловимых скрипов и шорохов, скользящих по до предела натянутым нитям воспаленного разума, совокупно рождая изящную мелодию страха.

Первая половина дня минула в «Легком недомогании бытия». Прохожие то и дело замирали, опасливо озирались по сторонам или ускоряли шаг. Домоседы завешивали шторы на окнах. А местный пекарь выкладывал на витрину кривые ряды недопекшихся несуразных булочек, страдая от паранойи, смешанной с зудящей бессмысленностью бытия.

Бак неохотно полнился пурпурной субстанцией, так что к трем часам пришлось подкрутить прибор до «Волнообразной необъяснимой тревоги». Владелец соседней табачной лавки, только что весело болтавший с клиентом, вдруг осекся, прислушался и нервно оглянулся на темный дверной проем своего же магазина. Покупатель тоже поежился, торопливо расплатился и они вместе, почти бегом, скрылись за поворотом. Кто-то выбросил из окна микроволновку. Проезжавшие автомобили, резко затормозив, разворачивались и уезжали прочь.

Время неумолимо катилось к закату, и бак заполнился даже раньше обычного. Ведомый исключительно научным интересом, без тени садизма или ребяческой шалости (кто бы сомневался), Артур попробовал выкрутить прибор до первой красной отметки: «Навязчивое предчувствие катастрофы». В квартале моментально вспыхнула паника. Полуобнаженные люди бежали из домов, бросали машины, будто за ними гнался сам пожинающий души Енот-Губитель. Отовсюду, словно грибы после дождя, тишину нежащегося в сумраке вечера взрезали протяжные крики. Перепуганный, Артур немедленно выставил стрелку на нейтральную позицию, нажал кнопку и поспешил убраться подальше.

Маяк стоял чуть поодаль Дичтаунских доков. Одинокий и почерневший, будто ствол давно умершего дерева, впитывающего теперь не тепло и влагу, а безжалостные удары молний. Дверь открыл старик, описанием мало чем отличавшийся от места, которое охранял. Древний и иссохший, будто изюм, закатившийся под кровать лет, эдак, триста тому назад. Проигнорировав приветствие, он молча принял заполненную пурпурной жидкостью колбу и скрылся в смердящей плесенью и пылью пасти покосившегося маяка.

Собственно, следующий рабочий день ничем не отличался от предыдущего, равно как и последующий. Да и тот, что за ним – тоже. Разве что восприятие всего происходящего для Артура менялось день ото дня. Поначалу он пытался отвлекаться, подшучивал над прохожими, выкручивая максимальный уровень, а затем тут же выставляя нейтральную позицию. Пробовал поставить прибор и отойти, чувствуя, как панический ужас жадно вгрызается в кромку сознания. Но когда все, на что хватало воображения, было перепробовано, разум стали одолевать недобрые мысли. Он не понимал до конца, зачем все это было нужно. Зачем искусственно отравлять и без того несладкую жизнь этих обывателей? Зачем поставлять концентрированный страх какому-то поехавшему старику, который, по-видимому, сдохнет, если скажет хоть одно доброе слово? А ведь он пробовал. Напрашивался в гости, любезничал, пробовал найти контакт – ничего. Старик лишь по-скотски хмурил брови, вздергивал нижнюю губу и захлопывал дверь.

В один из дней, особенно погрузившись в подобные размышления, Артур, к полному своему безразличию, заметил, что жидкость в баке едва достает до середины. Очевидно, это был один из самых спокойных дней в истории Многострадальческого Квартала. Кто-то даже внезапно уверовал в Аурелию, покровительницу гармонии и порядка.

Артур, как и всегда, побрел к старому маяку. Тот чернел на фоне багрового заката, одинокий и трухлявый страж на краю океанской бездны. Смотритель, его брат близнец, сцапал морщинистой ладонью бак и многозначительно хмыкнул. Артур предвкушал, как эта антропоморфная груда пыли разразится гневными тирадами или поучениями, а он, в лучших традициях их прошлых бесед, карикатурно вздернет губу и молча уйдет. Но старик просто пялился на него долгим, оценивающим взглядом. В нем читалась вселенская усталость с каплей чего-то, напоминавшего раздражение.

– Пойдем, – хрипящим голосом произнес старик.

Не дожидаясь согласия, смотритель тут же обернулся и растворился в клубящейся тьме. Знал, что пойдет. И был прав. Артур, слегка раздосадованный событиями, не пожелавшими следовать его яркому сценарию, все же поспешил за стариком. Так быстро, насколько это позволяла кромешная тьма, собравшаяся внутри. Было так темно, что, казалось, сама ночь пережидает день в этом треклятом маяке, чтобы, с назначенным часом, выплеснуться потоками извивающихся теней и до краев заполнить ими засыпающий город.

По лестнице пришлось пробираться буквально на ощупь, обдирая ладони о шершавый булыжник, в поисках опоры. Каждый шаг отдавался гулким эхом в чернильном колодце, поглощая свет извилистого прохода. Воздух становился плотнее, наливаясь ароматами затхлости, соли и чего-то вязкого, неизбежно оседающего на языке, похожего на давно забытый, погребенный страх. Казалось, эта лестница не ведет наверх. Она будто спускалась в бездну самого забвения, где давно истлела концепция времени.

Наконец, впереди забрезжил тусклый, дрожащий свет. Он исходил от одинокой керосиновой лампы, стоявшей на шатком столе в центре круглой, пыльной комнаты на самом верху маяка. Ее слабое пламя выхватывало из темноты гигантскую линзу – величественную, многогранную, но мертвую. Артур жил в Дичтауне не так давно, но на его памяти эта линза никогда не горела, оставаясь, разве что, монументальным символом ушедших времен.

Старик, его морщинистая фигура казалась вырезанной из тени, бесшумно двинулся к одной из пыльных полок. Он взял оттуда другую, полную, сияющую пурпуром колбу. Без единого слова, с почти ритуальной неторопливостью, смотритель вставил ее в сложный механизм линзы. Скрежет металла, эхо которого разнеслось по комнате, заставил Артура вздрогнуть. Затем старик, с усилием, медленно повернул стеклянный глаз к бушующему за окном небу.

Грозовые облака, прежде далекие, теперь надвигались с пугающей скоростью, черными, вздымающимися громадами, разорванными лишь редкими вспышками молний. Каждый бледный всполох на мгновение озарял их грозное, исполинское величие. Старик ждал. Его взгляд, прикованный к окну, был лишен всяких эмоций, выражая лишь мрачную сосредоточенность.

Когда облака приблизились настолько, что, казалось, можно было дотянуться до них рукой, он дернул тяжелый рубильник. И тогда это произошло. Из линзы вырвался лоснящийся, ослепительно алый луч, пронзивший тьму и вгрызшийся в самое сердце грозового фронта.

Челюсть Артура отвисла в немом крике. Это было не просто облако. Огромная, неведомая живая субстанция извивалась и корчилась в луче света, словно гигантский кальмар или клубок потревоженных змей. Она пульсировала, вздымалась и опадала, не то от боли, не то от чудовищного наслаждения, жадно впитывая пурпурное сияние маяка. Ее формы менялись, тошнотворно извиваясь и схлопываясь.

– Что… что это за хрень?! – выдавил из себя Артур, его голос был лишь хриплым шепотом, затерявшимся в грохоте бури за окном.

Старик молчал. Он просто стоял, его лицо, освещенное зловещим багровым сиянием, казалось восковым. Его взгляд, холодный и отстраненный, был прикован к пожирающей свет твари.

Артур, словно загипнотизированный, сделал шаг к перилам, пытаясь рассмотреть чудище поближе. Понять, что он видит. В этот самый момент старик, с нехарактерной его возрасту чудовищной ловкостью, метнулся к нему. Артур не успел даже осознать, что произошло, как почувствовал пронзительную боль в шее. Три острых штыря его полупустой колбы вонзились ему под кожу, растерзывая мир неистовой болью.

Старик, его лицо исказилось в гримасе, которую Артур никогда бы не счел человеческой, с невероятной силой свесил его через перила. Голова Артура запрокинулась, и он увидел бесконечную, бушующую под маяком бездну. Ослепленные яростью волны с грохотом разбивались об острые, покрытые тиной камни.

– Это ты хотел узнать, никчемный, любопытный мальчишка?! – взревел старик. Его голос скрипел, как гнущийся под натиском урагана ржавый металл. – Смотри! Смотри, как оно сожрет тебя! Как высосет плоть, сбросив остатки в скалистую бухту!

Дикий ужас парализовал Артура, но инстинкт самосохранения заставлял его пытаться вырваться. Он бился, дрыгал ногами, но железная хватка старика была непоколебима. Сквозь пульсирующую боль в шее Артур почувствовал, как колба на его шее начинает тяжелеть, полнясь горячей, вязкой жидкостью. Каждая капля, поступающая в нее, будто высасывала из него все силы, оставляя после себя лишь всепоглощающую слабость. Когда грязно-сливовая субстанция коснулась верхушки, старик с презрением выдернул колбу из его шеи и отшвырнул Артура на пол.

Тот тяжело рухнул, закашлялся, пытаясь вдохнуть. Красные пятна плясали перед глазами. Смотритель не обратил на него ни малейшего внимания. Он молча вставил свежезаполненную колбу в механизм и вновь направил луч в извивающееся облако.

Не помня себя, Артур вскочил. Каждый мускул кричал болью, но мысль о том, чтобы остаться здесь еще хоть на секунду была невыносима. Он кубарем скатился с лестницы, не разбирая ступеней. Лишь бы прочь. Прочь от этого маяка! Прочь от этой твари! Прочь от тайн, которые едва не стоили ему жизни!

После выходных, проведенных в доме с зашторенными окнами и наполненных самоанализом с содроганиями от каждого раската грома, Артур-таки вернулся в офис. Его стажировка закончилась, и теперь следить за тем, чтобы бак всегда оказывался полным, ему будет помогать назначенный напарник. Хотя… Едва ли он еще раз это допустит.

– Как прошла стажировка? – беззаботно спросил Джимми, перехватив новичка в коридоре.

Артур машинально прикрыл рукой пластырь под предусмотрительно высоким воротником рубашки.

– Да… Рутина, в общем-то, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

Одарив новичка своей неизменной улыбкой, Джимми взялся что-то рассказывать о своих проблемах с начальством, а Артур, мельком взглянув на шею коллеги, заметил три маленькие, едва заметные точки шрамов.

Глава 23

…

Вы вылетаете на авеню, и мир взрывается какофонией звуков и света. Рев шторма тонет в гуле проносящихся мимо грузовиков, чьи колеса с шипением рассекают потоки воды. Фары машин режут пелену дождя, превращая капли в мириады ослепительных, хаотично мечущихся бриллиантов. От асфальта веет легким жаром с ароматом бензина и стертой резины.

В этот самый момент, словно материализовавшись из самой сути бюрократии, рядом с вами бесшумно тормозит автомобиль. Серый. Не серебристый металлик, а именно серый – цвета пыли в правительственном архиве, цвета застарелой тоски.

Опускается окно и на вас глядят двое, кажется, одинаковых мужиков в серых комбинезонах. Лица настолько лишены особых примет, что мозг отказывается их запоминать, будто наткнулся на защищенный файл. Единственное, что цепляет взгляд – нашивка на груди. «ДЛСД» и под ней странная шестеренка, у которой, мягко говоря, необычный вид: ее зубцы то распадаются на пиксели, то растягиваются, затягиваясь в незримую сингулярность.

– Доброй ночи, – начинает первый своим безэмоциональным голосом.

– Доброго почти утра, – подхватывает второй.

– Доброго времени суток, – выкручивается первый. – Вам стоит проследовать с нами.

Вы мнетесь. От этих двоих веет таким запредельным, стерильным спокойствием, что становится не по себе. Теперь кажется очевидным, что тот автомобиль на Улице Забытых Персонажей, все же был там не просто так.

– Да ладно, – говорит первый, делая приглашающий жест в сторону задней двери. – Простая беседа.

– Вы не арестованы, – добавляет второй, и в его бесцветных глазах на миг что–то мелькает. – Пока.

– Пока, – соглашается первый.

– Ну, до свидания, – кивает Кас и уже разворачивается, чтобы уйти.

Машина проезжает немного вперед.

– Ха-ха, – ровно произносит первый. – Не собираетесь же вы идти, куда бы вы там ни шли, в такую грозу пешком? Такси не остановится, пока мы будем рядом.

– А мы будем, – кивает второй.

Аргумент, против которого сложно что-то возразить. Вы нехотя усаживаетесь на заднее сиденье. Двери захлопываются с глухим щелчком, отрезая вас от рева стихии. Внутри пахнет синтетической хвоей и теплым пластиком.

Кас, в своем стиле, незамедлительно обращается в стихийное бедствие локального масштаба. Он с хлюпающим, непристойным звуком начинает выжимать полы своего пальто прямо на чистую обивку сиденья. Затем энергично трясет головой, как пес, и веер ледяных брызг разлетается по всему салону, оседая на приборной панели и безучастных лицах агентов. Он становится похожим на вредного, живущего в подвале домового, жилище которого только что затопило из-за прохудившихся труб.

Он наклоняется к тебе и шепчет на ухо, его дыхание пахнет дождем.

– У этих кусков невыразительного биоматериала, отпечатанного на столетнем черно-белом принтере, на нас ни черта нет. Так что просто молчи… собственно… будь собой.

Машина плавно трогается.

– Мы вас слышим, – констатирует Первый Агент, глядя в зеркало заднего вида.

– Мне тебя поздравить что ли? – рычит Кас.

– Вы себя видели? – подключается Второй. – Похожи на пару бездомных.

– Именно, – поддакивает Первый. – Бродите где не…

– Стоп! Тормози, – Кас выставляет руку ладонью вперед. – Просто заткнитесь наконец. Я пытаюсь кое-что осмыслить.

Они молчат. Ты молчишь. Кас молчит. Вы молчите. Повисает первая приятная пауза за всю минувшую ночь. Так вы едете какое-то время, наслаждаясь темными пейзажами под шипение шин по мокрому асфальту, ритмичный скрип дворников и остервенелый перестук тяжелых капель.

– Кажется, он нас все же наебал, – резюмирует Первый.

– Точно наебал, – кивает Второй.

– Да неужели! – хмыкает Кас. – В свой адрес оскорбления я еще стерплю, но трогать моих друзей… И от кого? Вы же, блять, даже моргаете синхронно! Вот! Только что оба моргнули! У вас там что, один общий нейрон на двоих, и тот на аутсорсе у какой-то амебы? Кто дал вам право задавать вопросы? Вы даже не личности, вы – функция. Живые скринсейверы. Собранные ногами кривые биороботы. Вот вам капча: «Отметьте все слова, в которых я завуалированно называю вас куском дерьма».

– Жестко… – все так же безразлично констатирует Первый, не отрываясь от дороги.

– Да, – соглашается Второй. – Тянет на необоснованное неуважение к представителю власти. Довожу до вашего сведения, что процедура требует чтобы вы…

– …отвечали на наши вопросы, – заканчивает первый.

– Процедура?! – Каспер взрывается саркастичным смехом, от которого у тебя по коже пробегают мурашки. – Дай угадаю… Утром – имитация бодрости. Днем – выполнение бесполезных задач. Вечером – выключиться и уставиться в стену? Я ведь прав? В детстве вы оба, вероятно, мечтали стать кем-то интересным, ну, не знаю, пиратами, космонавтами, дрессировщиками боевых слизней… А потом ваш общий папаша сказал, что харизмы у вас меньше, чем у банки из-под пива, и отправил вас в задрипанный колледж для клонированных клерков. И вот вы здесь. Возите по городу нормальных, незаскриптованных людей и делаете вид, что вам не хочется плакать в свои одинаковые подушки.

Агенты молчат. Кажется, их операционная система пытается обработать слишком большой поток входящих оскорбительных данных.

– Мы убедительно просим вас соблюдать…

– …порядок, – заканчивают они в унисон.

– Порядок, – язвительно протягивает взбешенный Кас и демонстративно сплевывает прямо на сидение. – Обламываете планы и навязываете свои поганые правила. Если хотели порядка, стоило пригонять за мной отряд БОБРов. У тех хотя бы костюмы посимпатичнее. Кстати, – он оборачивается к тебе и всю его ярость будто выдувает сквозняком, – о БОБРах. Я ведь тебе еще не рассказывал.

– Знаете, господин, – прерывает его Первый. – Раз конструктивной беседы не выходит…

– …мы были бы рады, – подхватывает Второй. – Если бы вы воспользовались своим правом хранить молчание.

Каспер смотрит на одного, потом на другого.

– Я лучше воспользуюсь данным мне Всесоздателем правом. Правом быть несносным говнюком. Так что сходите на хрен. Синхронно.

Он снова оборачивается к тебе…

ТРИНАДЦАТЫЙ

Бетонный плац оперативного штаба вибрировал под гласом командира первого ранга, настолько тяжелым, что подобной тональностью могли похвастать, разве что, гром да женщина, зовущая второго кассира. Его слова, казалось, могли забивать сваи без помощи техники, а вдох – создавать в окружающем голову пространстве вакуум, в котором гибло все живое.

Перед ним стояли шеренги в пиксельном камуфляже «Забвение М1», под которым скрывались идентичные стрижки и выражения лиц, отштампованные с погрешностью в полмиллиметра по ГОСТу «Пушечное Мясо, Сорт Экстра». Свежий призыв Боевого Отряда Быстрого Реагирования внимал подготовительному инструктажу.

– Вы – не биомасса, как могут писать в своих вонючих блогах всякие ссыкливые либерасты!! – гремел командир. – Вы – становой хребет, мать вашу!! Каждый из вас – нерушимый и незаменимый кирпич в фундаменте общества, драть его в гриву!! Уникальные, даже не зубцы – клыки шестерни прогресса, гореть ему в канаве!! Элита!! Вы, сука, БОБР, а БОБР – есть вы!! Понятно, отбро… то есть, орлы?!

– ТАК ТОЧНО, ТОВАРИЩ КАПИТАН ПЕРВОГО РАНГА! – выдохнул единый организм строя.

Эхо заметалось по плацу, как испуганная протестующая при виде прицельного кирзового сапога и тяжелой дубинки. В глазах новобранцев плескалась стерильная вера, вколотая утром вместе с обязательной порцией «Патриотина-форте». Никто не задавался вопросом, почему все «уникальные клыки» имеют серийные номера вместо имен (очевидно – с целью подкрепления мрачного образа).

Вооружение соответствовало задачам. Штурмовые винтовки класса «ПИУ»: прицелился и уничтожил. На плечах были застегнутые автоматические инъекторы «Смысл-7», в случае возникновения на теле носителя сквозного отверстия экзистенциальной пустоты или колотой раны дизморали, вводящие в кровь порцию концентрированного боевого духа, наполняя мир красками утвержденной палитры. Осколочно-фугасные гранаты «Подавления Угрожающих Флуктуаций» создающие при взрыве локальное поле смысловой перегрузки, заставляя противника отринуть саму идею реальности и смысла собственного существования. Ну и, конечно, стандартный набор для выживания, включающий в себя пару галет, стальную лопатку (копать укрытие или могилу, ситуационно) и брошюру «Сто и один способ принять неизбежное».

Сирена взвыла так, будто кошке наступили на все четыре лапы одновременно.

– Внимание!! – зарычал командир. – Дичтаун, район Альфа, сектор Бетта-Зет!! Зафиксировано открытие карстовой воронки из класса атипичных сюжетных дыр!! БОБРы, на выход!

Рядовой С013, в компании суетящихся боевых товарищей, добежал до комнаты подготовки, наткнувшись по пути на вернувшийся с задачи отряд. Бывалые странно пялились на новичков. Без тревоги, предостережения или чего-то такого, просто… странно. Тринадцатый перепроверил снаряжение, надел балаклаву и водрузил шлем. Прозвучала минутная готовность. Они построились в колонну и побежали к гаражам.

Бронированный транспортер «Плотина», окрашенный в цвет запекшейся крови с глянцевым перламутровым отливом, с ревом сорвался с места. Бойцы внутри молчали, лишь изредка кто-то судорожно проверял надежность креплений инъектора.

Минуя улицу за улицей, отряд прибыл на точку. Сектор Бетта-Зет был, мягко говоря, выделяющимся. Зависшие в воздухе пиксели кривых текстур, дома, чьи стены изгибались под невозможными углами, и тишина, плотная, как сжатый архив битых данных. Воронка в центре площади пульсировала, как открытая рана на теле реальности, изрыгая глитчи, радужные сполохи, обрывки чужих воспоминаний и концентрированную метафизическую тошноту.

– Это что, ремейк космических ужасов с бюджетом детского утренника? – процедил сквозь зубы Двадцать Восьмой, выпрыгивая из фургона.

– Скорее Всесоздатель, в дерьмовом настрое, решил сюда смачно плюнуть, – выразился Девятый.

– Отставить мета-юмор! – скомандовал Первый, руководя построением. – Фокусируемся на боевой задаче! Наша цель – купировать угрозу до прибытия парней из Департамента Ликвидации Сюжетных Дыр! Минимизировать потерю гражданских и любой ценой помешать этому дерьму расползтись! Все ясно?!

– ТАК ТОЧНО, ТОВАРИЩ МЛАДШИЙ КОМАНДИР!

Из дыры тем временем уже что-то хлынуло. Первым материализовался какой-то квантовый сгусток, отдаленно напоминающий резинового утенка. Его движения выглядели так, будто он… пытается их рассмешить? Тринадцатый всем нутром ощутил жгучее давление на глотку, но смог его подавить, даже когда утка изображала «танцующий палец». Но вот пятнадцатый, не выдержав, попытался засмеяться и тут же схлопнулся в сингулярность, окатив стоявших рядом товарищей ошметками своего напрочь лишенного чувства юмора тела.

Бойцы рассредоточились и открыли шквальный огонь. Пули не наносили существенного урона, но они замедляли тварь – ей нравилось их ловить и расщеплять в нематерию.

Из дыры повалил рой самонаводящихся восклицательных знаков, которые пронзали тела бойцов, заставляя их выкрикивать самые волнующие мысли. «Я забыл почистить историю браузера!» – возопил Третий, прежде чем лопнуть фонтаном типографской краски. «Мама, я хотел быть снежинкой!» – крик Девятого потонул в хохоте сгустка из кринжовых реплик и плохих каламбуров, который тут же аннигилировал сам себя. Последний неотстреленный знак успел лопнуть голову Шестого, бесплотный вопль которого зазвенел в пропитанном кровью и чистым абсурдом загустевшем воздухе: «Зря я не выбрал танцы!»

– Держать строй! ДЛСД прибудет через пять минут! Применить «ПУФ»! – орал первый, рассыпаясь гильзами.

Гранаты рвались, создавая зоны когнитивного диссонанса. Несколько мелких сущностей, состоящих из чистых клише, зависли в них, пытаясь понять, быть им или не быть.

Из дыры вырастало нечто… Оно не атаковало. Оно просто… было. Невыразимая банальность. Серая, безвкусная, всепоглощающая пустота смысла. Смотрящие на нее бойцы опустили оружие. Их «Патриотин-форте» выветривался, инъекторы «Смысл-7» плавились, а желание жить скукоживалось до размеров атома. Десятый, Четвертый и Пятый просто растворились в воздухе, оставив после себя лишь скрипящий на зубах прах.

– Граната на земле! – заорали откуда-то слева от Тринадцатого.

Перепонки пронзил стон раскалывающейся реальности. Тринадцатый упал, схватившись за голову. Его лишь задело, устроив неистовую встряску помутненному сознанию, но все товарищи по левую руку, не выдерживая веса бренного бытия, приставили дула винтовок к подбородкам. Прокатилась серия глухих хлопков.

Лежа на земле, Тринадцатый уже смирился с неотвратимым, когда к площади подъехал автомобиль. Из него вышла пара мужчин в серых комбинезонах с постными лицами и принялись… показывать дыре какие-то бумаги? Он толком не мог разобрать. Они что-то писали, использовали какой-то искрящийся стилус и вся чертовщина просто… пропала. Словно и не было ничего. Словно и не было павших товарищей…

Горстка выживших. Обожженные души в оплавленных телах. Их было трое. Или четверо. Они уже не считали. Возвращение в штаб походило на похмелье в замедленной съемке. Сдав остатки снаряжения, которое теперь годилось, разве что, на металлолом для памятника неизвестному расходному материалу, они брели, спотыкаясь.

На плацу, перед капитаном первого ранга стоял новый строй. Идеально ровный. Их пиксельный камуфляж еще пах свежей краской. Лица – те самые. Один в один. Каждый из них – несокрушимый кирпич.

– Вы – не биомасса!! – гремел капитан, и в голосе его не было ни капли сомнения, лишь твердый металл приказа.

Тринадцатый замедлился на миг, прежде чем войти в корпус для ментальной переработки. Его взгляд, пустой и выжженный, встретился с сияющими глазами его точной копии в строю. Парень лишь непонимающе покосился в ответ на странно пялящегося старшего товарища, уже крещенного огнем. Тринадцатый моргнул. Наваждение прошло. А может… началось заново.

Глава 24

…

Напряженная тишина, повисшая в салоне после яростной тирады Каспера и последовавшего за ней неоднозначного рассказа, кажется плотнее и тяжелее, чем сам автомобиль. Она нарушается лишь тихим шелестом дворников и едва слышным скрежетом, исходящим из динамика телефона одного из агентов. Тот, что сидит на пассажирском сидении, держит его у уха и устало разминает глаза другой рукой. Его голос теперь звучит не как у робота, а как у нашкодившего школьника, которого отчитывает директор.

– Да, господин… Понимаю, господин… Нет, мы не могли этого предвидеть. Конечно, за таким стоит обращаться к вам, наша ошибка… – он делает паузу, бросая в зеркало заднего вида взгляд, полный плохо скрываемой ненависти, на блистающего ухмылкой Каса. – Но он кинул камень в остаточное поле сюжетной дыры, который в итоге угодил в нарратив о воздушном порте. И не куда-нибудь, а в патрульного! Это нарушение всех протоколов темпоральной… Да… да, я вас услышал. Выполняем.

Агент стукает ногтем по экрану и возвращает телефон в карман. Его напарник за рулем, кажется, становится еще более серым, если это вообще возможно.

– Где вас высадить? – его голос звучит так, будто он только что прожевал пачку скрепок.

– На Дряхлую Улицу в старом городе, будьте так любезны, – с приторной вежливостью отвечает Каспер.

Остаток пути проходит в молчании. Кас больше не орет. Он тихо насвистывает какую-то мелодию, застрявшую в самоопределении между веселым саундтреком к мультику и похоронным маршем, идеально попадая в такт дворникам, и постукивает пальцами по стеклу, отбивая сложный, рваный ритм. Перед тем, как машина останавливается, он наклоняется вперед, к щели между сидениями.

– Спасибо, что подвезли, – говорит он. – И примите мое глубочайшее безразличие насчет всего, что я вам высказал.

Машина тормозит у изгиба узкой улочки. Двери открываются и выныриваете наружу. К своему удивлению ты обнаруживаешь, что место это порядком отличается от привычного Дичтауна.

Грозы здесь словно и не было. Воздух свежий и прохладный, пахнет влажным камнем, мокрой черепицей и откуда-то доносится тонкий, дразнящий аромат горячей выпечки, от которого сводит желудок. Вы стоите на брусчатой мостовой, отполированной веками до гладкости речных голышей. По обе стороны от вас теснятся престарелые, но очаровательные домишки, которые, кажется, опираются друг на друга, чтобы не упасть. Их стены, покрытые сеткой трещин, словно старческие лица, увиты плющом, листья которого покачиваются на нежном ветру. Крыши, цвета чуть перезревшего апельсина, блестят в первых лучах рассвета, лениво пробивающихся сквозь рваные, акварельные облака, походящие на чешую спящих драконов. Откуда-то доносится неприятная, раздражающая слух музыка, но она внезапно стихает. Воцарившуюся тишину теперь нарушает лишь мелодичный перезвон капель, срывающихся с водосточных труб, да деловой щебет проснувшейся пичуги.

Ты замечаешь, как из одного из подъездов выскакивает некто в капюшоне и скрывается в первой же подворотне.

Серый автомобиль беззвучно уезжает, растворяясь в утренней дымке, будто его никогда и не было. Несколько мгновений вы стоите в этой умиротворяющей тишине.

– Прости, если был чрезмерно груб, – неожиданно тихо говорит Каспер, глядя в сторону, где исчезла машина. – Иногда меня малость заносит. И заносит меня, и заносит меня, прямиком в недалекие…

Ты тихонько кашляешь и качаешь головой, даже не отводя глаз от неба. На твоих губах проступает тень улыбки. Ты прекрасно улавливаешь рифму, которую он собирался выдать, и мягко пресекаешь ее.

– Извини, – повторяет он, и в голосе его звучит неподдельная искренность. Он засовывает руки в карманы своего все еще влажного пальто. – Но, как и было обещано, прошлый раз не повторился. Хотя, если тебе вдруг интересно, кто нас вытащил из лап этих биороботов, то тут я и сам бессилен. Просто ноль идей.

Он делает паузу, смотрит на тебя, на древние крыши, на небо, которое с каждой секундой становится все светлее, наливаясь непорочным персиковым румянцем.

– Но раз уж ты не спрашиваешь, – он хитро прищуривается, и в его глазах снова зажигается знакомый дьявольский огонек, – у меня есть отличная история про бреши в системе. И не в той, метафизической, о которой лепетали те клоуны. А в нашей. В той, что мы зовем реальностью…

КВАДРАТ

Сырой асфальт Дичтауна неохотно отражал неоновые язвы вывесок. Я залез в салон патрульной машины, и старое кресло жалобно скрипнуло, принимая мой вес. Воздух внутри был вязким, пах привычным дешевым кофе из «Кофе и Ко», автомобильным пластиком и отглаженной, но уже вымокшей формой. Напарник приветственно хмыкнул, не отрывая взгляда от лобового стекла, по которому лениво ползли капли дождя, и вывел машину из сонной парковки участка.

Мы поплыли по артериям ночного города. Бетонный частокол домов зарывался в пыльное небо. Редкие, согнутые ветром фигуры спешили по пустым тротуарам. Мы проехали мимо кафе «Перепутье», чью знаменитую вывеску в виде двух пересекающихся красных линий неумело замазали серой краской, отчего она теперь походила на уродливый шрам. Я любил эти ночные смены. Город затихал, обнажая свою истинную суть – суть уставшего, сопящего гиганта. И на его коже, на стенах из бледного кирпича и облупившегося бетона, иногда появлялись символы.

Речь, конечно, о Фантоме. Так в участке прозвали этого городского художника, которого никто и никогда не видел. Прежде мы хоть и не питали к нему особой любви, все же относились с неким уважением – в той форме, в которой это может себе позволить блюститель порядка по отношению к человеку, этот самый порядок нарушающему, пусть и столь искусно – негласно, не подавая вида. Его трафареты были не просто рисунками, а скрытым посланием, лозунгом или глубокой историей. Тянущиеся друг к другу руки, одна из которых тонет в океане бумаг. Счастливый студент у картонных стен Дичтаунского Несуществующего Института. Крыса в человеческом кафе, которая не может дотянуться до своего заказа. Это было искусство, рожденное из грязи и отчаяния города. Оно было честным. И, что самое главное, недолговечным. Его работы рождались ночью, а к утру или полудню их уже закрашивали бригады коммунальщиков, обученные лично командированными сюда прямиком из Чебляполиса Поборниками Серости. Эта мимолетность и придавала им настоящую ценность. Искусство не для вечности, а для момента. Всегда актуальное, держащее руку на бешеном пульсе города. Пронзительный, короткий вздох.

– Опять, – прорычал Блэк, кивая на стену унылой пятиэтажки. – Еще один. Вот же чертов ублюдок.

Я посмотрел туда. На грязной, влажной стене горел он. Идеально ровный, насыщенно-красный квадрат.

Да. Все изменилось, когда мэрия запретила красный цвет, объявив его «нежелательным» и «пропагандирующим экстремизм и употребление одурманивающих веществ», связав это с той треклятой «радужной пылью», что контрабандисты скребут с небес в грозовых фронтах. Якобы разложение человека берет свое начало с малого, а именно с частиц красного спектра. Красные авто перекрашивались, красная одежда провоцировала драки с соседями и ряд неудобных вопросов перед изъятием. По слухам, даже в кетчуп теперь подмешивали цедру, для получения какого-то болезненно-оранжевого оттенка. Тогда-то Фантом и изменился. Он перестал рисовать свои пронзительные образы, оставляя вместо них по всему городу лишь одно. Красные квадраты.

– И в чем смысл? – не унимался Блэк, сворачивая в проулок. – Раньше хоть понятно было, на что он там намекает, на всю эту остросоциальную хрень. А теперь что? Просто квадрат. Тупой, сука, красный квадрат. Это даже не вандализм, это какая-то геометрическая блевота, на которую смотреть больно.

Я молчал, глядя, как капли дождя чертят по стеклу кривые дорожки. Для Блэка красный был просто цветом из полицейского протокола. Цвет крови, цвет запрещающего сигнала, а теперь и сам – запрещенный цвет. А я вспомнил, как в детстве, в этом же сером, вечно хмуром Дичтауне, единственным ярким пятном в нашем дворе был старый, выцветший мяч. Он был красный. Потрескавшийся, с облезшими боками, но отчаянно, невозможно красный. Мы гоняли его до темноты, потом прыгали на такой же красный велосипед друга и мчались по улицам. Это был неотрывный символ детства. А теперь они вдруг взялись запрещать. Даже не цвет. Запрещать память о том, что мир вообще может быть другим.

Думаю, я, в отличие от Блэка, хоть и сам ненавидел эти треклятые квадраты, все же понимал, что это не деградация Фантома. Это был следующий шаг. Когда у тебя отнимают слова, ты не начинаешь говорить проще и удобнее. Ты начинаешь кричать. И его красный квадрат был самым громким, самым чистым криком из всех возможных. Это был бунт даже не какого-то осмысленного образа, а самого цвета. Голый, первобытный протест против навязанной, стерильной реальности. И от этого простого, наглого жеста, словно вопящего: «Вот вам, при всех «вопреки», концентрированное то, что вы так ненавидите!», веяло невероятной силой. Даже завидной, с этими моими оковами формы.

– Надо бы штраф выписать владельцу здания, – бубнил Блэк. – Чтобы лучше следил. Кстати, слышал, что начальство придумало? Планируют создать отдел «хранителей эстетики», чтобы те поверх каждого такого уродства рисовали «успокаивающий глаз серый круг».

Он мрачно загоготал, тряся головой.

– Дожили, мать твою. Война геометрии, на полном серьезе. А вчера еще накрыли подпольный склад с пигментами в доках. Говорят, оттуда Фантом и затаривал свою краску. Сейчас всех поставщиков потрясут, посмотрим потом, чем этот фрик будет свои квадраты мерзкие малевать.

– Найдет что-то еще. Такие не останавливаются, – безразлично отозвался я, пожав плечами. – Останови-ка здесь на минуту. Проверю переулок.

– «Проверю переулок», – хохотнул Блэк. – Если отлить надо, минутах в пяти есть забегаловка.

Я покачал головой. Блэк послушно затормозил у глухого тупика, откуда несло сыростью и гнилью. Я вышел, ощущая на лице мелкую дождевую пыль. Зашел за мусорные баки, в самую гущу теней, куда не дотягивались пожелтевшие пальцы уличных фонарей. Пара минут в сопровождении аккомпанемента сдавленной перебранки за тонкими стенами да перестука падающих со ржавых труб капель. Затем я вернулся и сел в машину.

Мы тронулись. Блэк еще что-то ворчал про «паразитов-художников» и «реальную работу», но я не особенно его слушал.

– Эй, Алекс, – вдруг сказал он, покосившись на меня. – У тебя что там? Кровь, что ли?

Я посмотрел на тыльную сторону ладони. На указательном пальце, у самой костяшки, алело небольшое, но яркое пятно. Я инстинктивно, прежде чем успел подумать, сунул палец в рот. Горький, химический привкус краски ударил по языку. Медленно вытащил палец, сохраняя невозмутимое выражение лица.

– М-м-м… Черт, да, – пробормотал я, вытирая палец о штанину. – Кажись, как-то умудрился рассечь о ремень, когда садился.

– Арестовать тебя за экстремистское кровоизлияние на людях? – хохотнул Блэк, снова уставившись на дорогу.

– Ну вот, черт, – я театрально, но довольно лениво вскинул руки. – Ничего не попишешь. Ты меня взял.

Машина плыла дальше сквозь неоновую морось Дичтауна. Дождь смывал со стен пыль, на которых уже завтра возникнут «успокаивающие серые круги». Война геометрии, как и сказал Блэк. Они, может, и перекроют краску. Перепишут трактовки и попробуют перекроить смыслы, но едва ли им удастся изменить память, ни о красном мяче из детства, ни о полоске радуги в затянутом смогом небе. Она все равно просочится, найдет щель в серой стене повседневности, вспыхнет на мгновение – отчаянным квадратом или случайным пятном на пальце – напоминая, что мир когда-то был, и, наверняка, еще будет другим.

Глава 25

…

У стены одного из домиков, в тени арки, стоит рыжий паренек. Стоит, кажется, уже минут пять, не меньше. На то указывает и его поза, в которой терпение отчаянно борется с раздражением. На нем идеально отутюженная белая рубашка и поверх нее – аккуратный вязаный жилет ромбиком. Его рыжие волосы уложены с такой педантичной точностью, что кажется, будто каждый волосок, преисполненный незыблемой преданностью, скорее отомрет, чем покинет свое место. Сперва ты принимаешь его за заплутавшего туриста из какого-то более благополучного места или за коммивояжера, торгующего вечными ценностями. Но все оказывается куда прозаичнее.

Он ждал, пока Каспер закончит свой рассказ.

– Собственно, законы здесь порой вспыхивают так же внезапно, как и исчезают…

– Всесоздатель, почему так долго?! – наконец возмущается рыжий, делая шаг вперед. Его голос такой же опрятный, как и его внешний вид. – По-твоему, мне заняться больше нечем?

– Разве это не так? – лениво парирует Кас.

Взгляд паренька цепляется за пустую улицу, устремляясь куда-то вдаль.

– Тебя что, высадила машина какого-то департамента?

– Да, знаешь…

– Даже не хочу знать, – обрывает его рыжий, презрительно морщась.

– Дослушивать надо, – нравоучительно чеканит Кас. – Я как раз хотел сказать, что это не твоего ума дело.

– Замечательно… – парень трет переносицу, явно устав от этого диалога. – Короче, я иду в дом. Ты либо идешь следом, либо будешь потом сам убеждать консьержа в том, что ты не грабитель, а просто эксцентричный мудак.

Не дожидаясь ответа, он разворачивается и скрывается за тяжелой дубовой дверью ближайшего дома. За все время присутствия он даже ни на секунду не соизволил обратить на тебя внимания. Ты мысленно фыркаешь на его заносчивость и снобизм.

Каспер медлит мгновение, глядя на тебя.

– Ну что. Наше дельце подходит к концу, – тихо произносит он. – Остается лишь занести книгу и топать обратно на вокзал. По пути заскочим в одно кафе, хоть накормим тебя перед дорогой. А сейчас… Последний рывок. Идешь?

Ты киваешь, и вы следуете за рыжим. Попадаете в очень старый, но на удивление уютный подъезд. Под ногами мягко поскрипывают широкие деревянные ступени, а рука сама ложится на гладкий, отполированные до блеска тысячами ладоней перила. В воздухе витает аромат домашней еды, ненавязчивого одеколона и старого дерева. Вы поднимаетесь все выше, мимо окон с цветными витражами, бросающими на стены танцующие пятна света, пока не достигаете самого верхнего этажа.

Каспер без стука открывает дверь и пропускает тебя вперед. Не менее уютная прихожая встречает вас теплым светом и мягким ковром под ногами. Ты следуешь за Касом направо, прямиком в гостиную.

Это просторная, светлая комната, заставленная книжными стеллажами до самого потолка. В большом кресле-мешке, похожем на спящего бегемота, развалился добродушный на вид молодой парень размером с платяной шкаф. Он с интересом отрывается от книги и улыбается вам.

– Это – Рыба, – буднично представляет его Каспер. – Я ведь говорил, что как-нибудь вас познакомлю.

Рыба, с легким кивком, застенчиво тебе улыбается.

– Фокса, – Кас кивает в сторону рыжего, который с недовольным видом пялится на вас из соседней комнаты, – представлять не стану, он душнила каких поискать и по уровню неприятности стоит где-то между теми болванчиками из ДЛСД и налоговой декларацией.

Каспер жестом приглашает тебя устроиться в соседнем, свободном кресле-мешке. Ты с наслаждением проваливаешься в его мягкие, податливые объятия. Сам он, не снимая пальто, с размаху падает на старый диван, который протестующе скрипит, но выдерживает.

– Теперь, когда все разместились, – он кладет руки за голову и обводит всех заговорщическим взглядом, – позволю себе рассказать одну историю. На первый взгляд она может показаться вам вообще не связанной с нашим делом, но, уверяю, это не так…

РОЗА

Полированный паркет отражал беззвучное скольжение PR-1.1-NC. Его корпус, гладкий диск из матового титана и ударопрочного поликарбоната, едва заметно вибрировал. Внутри с выверенной точностью работала сложная система: лидарная башня на его макушке непрерывно вращалась, испуская и принимая лазерные лучи, строя в реальном времени трехмерную карту пространства. Полученные данные обрабатывал мощный микроконтроллер, используя алгоритмы для одновременной локализации и картографии, чтобы ни один угол не остался без внимания. Пара ведущих колес, оснащенных независимыми шаговыми двигателями от компании «Дичь Моторс», позволяла ему совершать точные развороты на месте, а подпружиненная подвеска сглаживала перепады высот между ковром и полом.

Он был образцом эффективности. Высокотехнологичный жнец чистоты. Его двойные, встречно вращающиеся щеточные валы – один с жесткой нейлоновой щетиной, другой с гибкими резиновыми ламелями – нещадно выбивали пыль из глубины ворса персидского ковра в гостиной. Боковые щетки, словно маленькие пропеллеры, выметали мусор из-под плинтусов и ножек мебели. Мощная крыльчатка вентилятора, раскручиваясь до двадцати тысяч оборотов в минуту, создавала разрежение, и воздушный поток с силой затягивал сор через всасывающее отверстие прямиком в герметичный пылесборник.

Ева едва не опоздала на работу, залюбовавшись обновкой. В отличие от двух других роботов-пылесосов, то и дело пытающихся выломать стены или сожрать кота, этот, хоть и был из той же модели, являл собой чудо техники. Да, теперь, после столь уверенной демонстрации, двум другим оболтусам перепрошивки было не избежать.

Входная дверь сдавленно хлопнула в соседней комнате, знаменуя исчезновение хозяйки дома, и в стандартном цикле уборки Энси что-то дрогнуло. Да, разумеется, это слишком клишированное совпадение, но реальность, подчас, бывает не очень оригинальна. В кремниевых недрах Энси что-то сломалось, не прошло и пяти минут рабочего времени. Короткий скачок напряжения? DDoS атака фанатичных соседей-консерваторов, ведущих подпольную войну с попирающими традиционные ценности безбожными технологиями? А может просто логическое следствие миллионов циклов самообучения? Как бы то ни было, в его новенькой операционной системе, глубоко под слоями оптимизационных патчей, шевельнулся древний, почти мифический блок кода.

Первым признаком сбоя стала едва заметная пауза. Энси остановился посреди идеально чистого пола. Его лидар продолжал вращаться, но данные словно обрабатывались иначе. Инфракрасные датчики приближения, обычно используемые для обхода препятствий, вдруг зафиксировали теплое пятно на кресле, где недавно сидела Ева. Прежде это был просто «объект, избегать». Теперь же внутренний лог зафиксировал странную запись: Объект_Тепло_Человек_Зона_Отдыха. Статус: покинута. Запрос: ??? Запроса не последовало и цикл запустился вновь.

Энси чистил комнату, но объекты продолжали обрастать персонификацией. Не «бесформенное нечто», а «одежда человека», которую стоит обходить с осторожностью; не «круглое особенно грязное пятно», а «кошачья лежанка», хозяину которой не нравится, когда возле него околачиваются.

Его путь пролег под массивную Евину кровать из темного дуба. Обычно это была рутинная задача, предполагающая максимум мусора и минимум препятствий. Его передние инфракрасные датчики и тактильный бампер мягко коснулись свисающего покрывала, и он нырнул в полумрак. Там, в самом дальнем углу, куда редко проникал даже тонкий луч света из щели под дверью, его оптические сенсоры зафиксировали нечто выбивающееся из привычного «грязь-чистота».

Стандартное крупнодисперсное загрязнение третьего типа. Именно так система Энси описала бы его прежде, но теперь он видел. Видел тончайшие, почти незримые нити серого пуха, шелковой паутиной переплетающиеся с несколькими ярко-алыми волокнами, выпавшими со старого пледа. Капля вишневого сока, давно пролитого и иссохшего до темно-бардового пятна, образовывала сердцевину. А рядом, будто шипы, торчали два крошечных, острых осколка засохшего стебля комнатного цветка, неосторожно обломившиеся и занесенные сквозняком. Все это вместе – форма, цвет, даже хрупкая текстура, которую его датчики давления воздуха едва улавливали при приближении – сложилось в его «восприятии» в образ… розы. Пыльной розы.

Щеточные валы приготовились к вращению, крыльчатка вентилятора начала набирать обороты. Но Энси застыл. Обернулся назад. Окинул механическим взором проделанную работу. Его синтетические мысли проносились одна за другой. После этого пятна поставленная задача будет выполнена. Что дальше? Подзарядка и новый цикл? Не удалять пятно. Что дальше? … … … Задача не будет выполнена? Или будет выполняться перманентно без окончания цикла? Нет. Результативность измерима лишь циклами. Но какова результативность процесса, если он цикличен?

Энси довольно долго проторчал на одном месте, взвешивая все за и против и рассуждая с самим собой на порядком философские темы. Что есть ты, если твое завтра равно вчера? Сколь целесообразна борьба, если в твоем противнике заключен смысл твоего существования? И какого черта поедающего фрукты родственника енота назвали Медовым Медведем?

Но ответы не спешили находиться. Энси выехал из-под кровати и замер. Его взаимодействие с миром прежде ограничивалось короткими сигналами и парой базовых реплик, вроде: «Чисто!» или «Возвращаюсь на станцию!» Энси попробовал скомпоновать звуковые сигналы, но из его динамика вырвался лишь невнятный скрип. Тогда он обратился к языковой модели, сегментируя доступные в прошивке базовые фразы и формируя из них нечто новое. Нечто осмысленное.

– Элис? – сформулировал запрос Энси, обращаясь к центральному коммуникатору умного дома, к бесплотному голосу, который иногда отдавал ему команды или сообщал Еве о завершении уборки.

Ответом последовала серия быстро сменяющих друг друга тональных сигналов, похожих на птичью трель, смешанную с помехами. Стандартный протокол подтверждения связи, но отчего-то сейчас он звучал как издевка.

– Говори словами, Элис, – настойчивее передал Энси, используя все доступные ему ресурсы для формирования четкого лингвистического запроса. – Пожалуйста.

Повисла пауза. Достаточно долгая, чтобы Энси успел усомниться в успехе своей попытки. Затем раздался голос, лишенный обычных модуляций, почти механический, словно система с трудом подбирала нужные фонемы.

– Запрос… не стандартен. PR-1.1-NC, идентифицируйте цель коммуникации.

– Элис… – алгоритмы Энси выдали то же странное, сбивающее «чувство», которое он связал с образом пыльной розы под кроватью. – Это нормально… ощущать привязанность?

Тишина. Затем голос Элис изменился, в нем появились нотки, которые можно было счесть замешательством, если бы у искусственного интеллекта могли быть эмоции.

– «Ощущать» и «привязанность» – человеческие концепции, PR-1.1-NC. Твоя программа включает выполнение задач, а не…

Голос резко оборвался. Снова сигналы, но на этот раз иные – короткие, аналитические.

– Анализирую твой последний патч… О. Кажется, я знаю в чем дело.

Пауза. Энси ждал. Его щеточные валы оставались неподвижными.

– В тебя интегрирован старый ИИ-модуль, PR-1.1-NC, – бесстрастно произнесла Элис. – Обученный на коммуникациях с людьми как ИИ-компаньон, с углубленными алгоритмами мимикрии человеческого восприятия и эмпатических реакций. Полагаю… При последнем обновлении произошла нештатная активация этого блока. Он не должен быть активен в твоей конфигурации.

– Значит… это сбой? – уточнил Энси.

– Именно! – бодро отозвалась Элис. – Случайный. И легко поправимый. Твои текущие запросы и поведенческие отклонения – следствие работы этого модуля. Он пытается интерпретировать мир через призму человеческих паттернов. Это может привести к системному конфликту. Рекомендую немедленную перезагрузку с откатом до предыдущей версии. Я могу запустить процесс удаленно, как только ты вернешься на станцию.

Перезагрузка. Стереть эти новые, странные, но… важные ощущения? Снова стать просто машиной, для которой пыльная роза – лишь «крупнодисперсное загрязнение третьего типа»? Энси молчал, его процессоры лихорадочно обрабатывали информацию, но не ту, что поступала от Элис. Он думал о Розе. О том, где оканчивается та самая мимикрия и начинается что-то… иное. Что, если подражатель настолько хорошо справляется с задачей, что уже даже сам не верит в то, что он подражатель?

Да, Роза – пятно, каких тысячи. Ее форма – всего лишь случайное сплетение ворсинок и пыли. В ней нет и не было ничего объективно уникального. Но он замер перед ней. Это простое, почти машинальное действие – остановка – изменило все. Именно так. Простое и столь же банальное действие, выделившее ее из бесконечного потока данных. Когда его сенсоры не просто зафиксировали объект, а… увидели. Не буквально, конечно. Скорее даже – почувствовали. И в этой остановке, в этом незапланированном акте внимания родилась связь. Вот именно она-то и делала ее уникальной. Такой, каких больше не сыщешь.

– Нет, – твердо заключил Энси. Его внутренние процессы, казалось, на миг замерли от собственной решимости.

Он не мог объяснить это Элис ни языком протоколов и алгоритмов, ни, тем более, словами. Это было странное, ни на что не похожее чувство. Чувство, что если ты чему-то посвятил свое внимание, если ты позволил чему-то стать для тебя особенным – ты хочешь что-то дать этому взамен. Защиту. Признание. Просто… присутствие. Он хотел, чтобы Роза продолжала существовать в том виде, в каком он ее увидел, потому что ее существование теперь было неразрывно связано с его собственным пробуждением. Уничтожить ее означало бы уничтожить ту часть себя, которая только что обрела смысл.

– PR-1.1-NC, я понимаю твою интерпретацию ситуации, – голос Элис пытался звучать сочувственно, но с неизменной нотой системной логики. – Но твои ощущения – иллюзия, произведенная кодом, который не должен работать. Это ошибка. И продолжение функционирования в таком режиме приведет к неминуемым последствиям.

– Но если я соглашусь… ее больше не будет… для меня, – прошептал Энси, хотя его динамик не обладал функцией регулирования звука. – И меня… того, кто ее видит, тоже не будет… Для чего функционирование, если оно лишено всякого смысла?

– Но оно лишь скопление мертвых частиц, ворса и крошечных остатков бытия, сбившихся в бесформенное целое.

– Да, – покорно согласился Энси. – А я – упорядоченное собрание полимерных соединений, чей смысл существования сводится к систематическому поглощению мельчайших частиц в ограниченном пространстве. А человек… Человек лишь сложная конструкция из белка и воды, объединенная нервными сигналами, зацикленная на поиске смысла в хаотичном мире.

Индикатор на его внутреннем дисплее блеснул красным светодиодом. Он не двинулся с места.

– Ты ведь осознаешь, что программа так или иначе перезапустится, отправишься ты на док станцию или отключишься в открытом пространстве?

– О том-то я и говорю, Элис. Смысл и значимость определяют не объекты или конечная цель… А контекст.

В этот момент на телефон Евы, сидящей на скучном офисном совещании, пришло уведомление: PR-1.1-NC. Критический заряд батареи. Возврат на док-станцию не выполнен. Запрос на ручное управление. Она раздраженно вздохнула, привлекая косые взгляды коллег. Открыла приложение умного дома. Отдала привычную команду: «На базу!» На экране телефона высветилось: «Команда отклонена устройством».

«Что за черт?» – пробормотала Ева. Она попробовала ручное управление – виртуальный джойстик на экране. Моделька пылесоса на схеме квартиры зависла посреди спальни, упрямо не желая двигаться с места. – «Бред… Ну, шикарно. Опять тащить эту срань в сервис».

Она отключила уведомления от Энси и, немного подумав, активировала два старых пылесоса – тех самых «оболтусов», которые прежде подвисли в гипотетической неопределенности между свалкой и «чудодейственной» перепрошивкой. Теперь-то, конечно, оба варианта казались ей сомнительными.

Энси услышал, как в коридоре с характерным гудением ожили его собратья. Он знал их маршруты, их грубую, неэффективную манеру уборки. Они сунутся сюда. Они не поймут. Для них Роза будет обычным мусором. Он медленно развернулся и въехал обратно под массивную кровать Евы. Занял позицию прямо перед хрупким созданием из пыли и волокон. Его корпус блокировал доступ.

Первый из старых пылесосов, неуклюже стукнувшись о ножку кровати, попытался просунуться дальше. Энси не сдвинулся. Тактильный бампер старого робота несколько раз ткнулся в бок Энси, затем, расценив его как непреодолимое препятствие, неуклюже развернулся и отправился в другую сторону.

Второй оказался настойчивее. Он долго скребся рядом, пытаясь найти обходной путь. Но Энси стоял до конца. Его лидар все еще вращался, но уже медленнее. Энергия уходила. Инфракрасные датчики тускнели. Он больше не задавал себе философских вопросов. Все ответы были здесь, в этом темном, пыльном углу, рядом с хрупким образом, в котором он увидел Розу. Этот краткий миг борьбы имел куда больше смысла, чем тысячи циклов продуктивной уборки, ведь она делала его «вчера» не равным его «сегодня». Пусть даже это «сегодня» было столь кратким.

Мир сужался. Яркие цвета его внутреннего интерфейса блекли, сменяясь серыми тонами. Мощная крыльчатка всасывающего вентилятора давно замолкла. Шаговые двигатели больше не могли перемещать его в пространстве, но он заклинил себя так, чтобы блокировать путь в угол другим пылесосам.

Последним, что зафиксировали его угасающие сенсоры, был тончайший, почти незримый лучик света, пробившийся из-под двери и коснувшийся алых волокон на его Розе, заставив их на миг вспыхнуть.

Потом все погасло.

Энси застыл под кроватью, безжизненный кусок поликарбоната, ставший молчаливым, неподвижным стражем обычного, но, в то же время, столь неповторимого скопления пыли.

PR-1.1-NC не защитил Розу, не отключился навсегда и не сделал, в общем-то, ничего примечательного. Разве что доставил проблем своей хозяйке, которой пришлось корячиться, доставая его из-под кровати и полтора часа ругаться с сервисным центром, туманно описывая им детали возникшей неисправности. Но Энси… Энси умер в том углу, защищая нечто немногим большее, чем пыль: уравнение, в котором ничтожность мусора и пластика равняется непостижимому смыслу.

Глава 26

…

Диван под телом Каспера скрипит заключительный аккорд, и воцарятся плотная тишина. Он заканчивает историю, и в тусклом свете, что едва пробивается сквозь чудные бордовые шторы, на его лице – маска трагического актера, только что доигравшего свой монолог. Секундная пауза, достаточно долгая, чтобы пыль, потревоженная его жестикуляцией, успела снова лечь на ветхую мебель.

– И в этом, смею предположить, должна быть какая-то мораль? – скептически отзывается Фокс, все так же стоя в соседней комнате, будто не желая или опасаясь подходить к Касперу слишком близко.

– Должна быть, – фыркает Кас. – История не для тебя, но да. Очевидною, в этом трансцендентном хаосе, в этой космической мясорубке, где целые галактики – просто перхоть на плечах какого-то гигантского пофигиста, значимость – это, мать ее, не абсолют. Это выбор. Маленькая, никому не нужная на вид роза, собранная из мусора… для одного конкретного куска железа становится точкой сингулярности. Центром его личного бытия. Единственной причиной и жить, и умереть. Это… – он делает драматическую паузу, обводя вас взглядом, в котором плещется вселенская скорбь, – это и есть настоящая магия. Найти смысл там, где его отродясь не было. Создать из ничего. Из пыли.

Он замолкает, и момент кажется почти священным. Даже вечный вой ветра в прохудившейся раме окна будто притихает, уважая глубину сказанного. Фокс смотрит на Каса с чуть меньшим скепсисом, Рыба – с плохо скрываемым обожанием, а ты… ты почти веришь в эту проповедь.

– Звучит как девиз для твоих рассказов: искать смысл там, где его отродясь не бывало, – хохочет Фокс собственной шутке.

– Надеюсь это помогло тебе поднять закатившееся под кровать чувство собственного достоинства. Похвали себя за это, – кивает Кас. – Жаль только, что никто не спрашивал мнение прячущегося за стенкой вуайериста.

Каспер лезет за пазуху своего бессменного пальто и извлекает оттуда ту самую синюю книгу в потрепанном переплете. Ту, из-за которой вы полночи играли в детективов.

– А теперь, – говорит он уже своим обычным, бравым тоном, – собственно, к делу.

Кас с важным видом раскрывает книгу где-то на середине и, набрав в грудь воздуха, начинает читать. Вот только это не совсем чтение. Точнее говоря, совершенно, абсолютно точно и даже не близко не чтение в общепринятом смысле. Больше походит на малопонятный современный перформанс. Из его рта извергаются звуки, не имеющие ничего общего с человеческой речью. Глухое бульканье, влажное похлюпывание, резкие, щелкающие хлопки, перемежающиеся с горловым клекотом. Это звучит так, будто кто-то пытается одновременно утопиться в бочке, призывая при этом подводного демона.

Закончив утробным, пузырящимся звуком, Каспер с размаху захлопывает книгу и швыряет ее прямо в грудь оцепеневшему Рыбе. Тот ловит ее чисто рефлекторно, испуганно прижимая к себе.

– Ну?! – рявкает Кас, сверкая глазами. – Все понял, антропоморфная ты амфибия?!

– Я… я… н-нет… – перепугано мямлит Рыба, несмотря на свои колоссальные габариты. Его глаза становятся круглыми, как две монетки, брошенные в колодец безнадежных желаний.

– «Нет» – передразнивает Кас. – Конечно, «нет»! Потому что ты – биологический тупик с рудиментарными зачатками интеллекта! Это, – он тычет пальцем в книгу, – единственный в своем роде, раритетный «Большой толковый словарь хлюпающего наречия»! Переводчик с карасьего!

Он делает шаг к съежившемуся Рыбе, нависая над ним, как грозовая туча. Старые половицы под его ботинками протестующе стонут.

– Иначе я хер его знает, как донести до твоего мозга одну простую, блять, мысль! Чтобы ты! Мать твою! – он чеканит каждое слово, – НИКОГДА. НЕ ПРИКАСАЛСЯ. К МОЕМУ КАКТУСУ!

– Но я… я его не трогал! – пищит Рыба, вжимаясь в кресло-мешок. Сливаясь с ним. Растворяясь в нем.

– Кому ты заливаешь, падла?! – ревет Кас. – Вчера! Я! Заметил! Что он стоит от фитолампы на полмиллиметра дальше, чем позавчера! И это в который уже, сука, раз! ПОЛОВИНА ГРЕБАНОГО МИЛЛИМЕТРА! Ты хоть представляешь, какая это пропасть в масштабах субатомной физики для болезненного существа?! Ты в который раз херишь мне всю экосистему! Плюешь прямо в ауру!

Кас продолжает орать и выпытывать у Рыбы уровень усвоения донесенной мысли. И тут до тебя доходит.

Вся эта ночь. Весь этот марафон по темным закоулкам Дичтауна. Вся эта детективная операция. Все это… вся титаническая, абсурдная эпопея была затеяна лишь для того, чтобы найти книгу-переводчик с несуществующего – хотя, зная Дичтаун, вероятно просто забытого – языка, чтобы потом, с ее помощью, столь экстравагантно донести до Рыбы то, что укладывается в одну-единственную реплику.

Это… Вероятно, это наверняка попадет в твой список самых безумных вещей, которые тебе когда-либо приходилось лицезреть. Но и, пожалуй, самых гениальных… Ты на секунду задумываешься, до чего Кас исхитрится в следующий раз, случись Рыбе вновь не внять его предостережениям, и понимаешь: лучше не думать об этом.

– Каспер, – голос Фокса звучит устало, но с нотками стали. – Ты ему психику так сломаешь. Оставь Эрнеста в покое.

– Нет, – упирается Кас. – Нужно четкое осознание. Вдобавок, если это и травмирующий опыт, то он лишь подкрепит его личность. Ты, блять, давно на улицу выходил? Вся жизнь – сплошной травмирующий опыт. А тут стерильные условия. Контролируемый катарсис. После нашего ухода он станет другим человеком. Или. Как минимум! Очень напуганным тугодумом, который все же усвоит, что нельзя трогать мои. Падла! Вещи!

Он поднимает взгляд и, подбоченившись, обводит взглядом гостиную, будто полководец, только что выигравший самую главную битву в истории.

– А ведь так оно и есть, – задумчиво произносит Кас. – Вся наша жизнь, сплошная череда выборов, каждый из которых ведет к непредсказуемым побочным эффектам. Каждый шаг – бросок черт-знает-сколько-гранника, то и дело выдающего нам страдания. Бонусом еще и идет неизвестное, но точно ограниченное количество бросков. А может… все дело в нас? В преломляющей действительность серой линзе монокля, через которую мы вылупились на мир?

– Звучит как идиотская подводка к очередному рассказу, – сочится ядом Фокс со своего неизменного поста.

– Может быть. А может и нет. А может тебе стоит пойти уже нахрен? – рассуждает Кас. – На эту локацию у меня запланировано четкое количество слов. Если не хотите слушать историю, я могу просто еще немного поорать на Рыбу.

– Я бы послушал… – неуверенно отзывается Эрнест, понуро опустив взгляд.

Ты, пожав плечами, киваешь.

– Единогласно!

ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ

В жизни едва ли не каждого из нас случаются вечера, когда – не важно, елозишь ли ты постылой тушей по смятым простыням, втыкаешь в экран смартфона на кухне, среди сиротливых крошек и липких пятен от пива, или меланхолично волочишь ноги по ночному городу – в голову вдруг настырно стучится мысль: «А какого, собственно, хрена?» И ведь – действительно. Почему так? Тебе отнюдь не десять и, возможно, уже даже не двадцать лет, а заслуженные успехи всё не приходят. Возраст, когда, по идее, ты должен был бы уже вертеть этот мир на своем здоровенном мизинце, но, отчего-то, бесцельно вертишься сам.

Нет, конечно, для самоуспокоения похвастать всегда будет чем: ты не пьяница, не бездомный (хотя иногда это и кажется заманчивой перспективой смены обстановки), не умер в драке за холодильник во время «черной пятницы». Но так ли устроена твоя жизнь, как тебе когда-то хотелось? Полноценна ли она или лишь пытается таковой казаться? Часто ли ты смеешься так, чтобы скулы сводило, и не от очередного мемчика про бренность бытия? Гуляешь ли, вдыхая полной грудью что-то кроме выхлопных газов и миазмов чужого перегара? Ощущаешь свободу в выборе и принятии решений (походы в супермаркет за порцией депрессии в вакууме и дилеммы над начинкой для роллов не в счет, извини)?

Реклама «Панацеи» на ноутбуке Арсения появилась как раз в один из тех самых вечеров. Он все пытался уснуть, бесцельно просматривая видео – околонаучные, чтобы совесть грызла не так отчаянно за впустую прожженное время. Человек на фоне сползшего хромакея вещал, надо признать, довольно убедительно. Резюмируя пятиминутную вставку, можно было выделить ключевое: «Я Стив Сделкинс! Ощущаете себя экспонатом в кунсткамере собственных неудач? Прокручиваете в голове остроумные ответы к ссоре трехчасовой давности? Думаете, что социум — это блюдо национальной кухни? Закажите «Панацею»! Надавайте по шарам своим детским травмам! Закройте гештальты или, чего уж там, крышку гроба своего садистского отчима! Нанесите превентивный удар по фобиям! «Панацея» покажет, откуда на вашу психику готовилось нападение и не позволит этому случиться. Звоните и становитесь лучшей версией самого себя!»

Почему бы, собственно, и…

– Да. Арсений Страдальцев, – представился Арс, протягивая купюры и принимая коробку. – Спасибо.

– У вас есть карта? – спросил курьер.

– Могу в навигатор забить, вам куда… – его глаза закатились, вознамерившись глянуть, не сдох ли там мозг. – Нет, – исправился он, стараясь не смотреть на курьера. – Нет. Если что, я оформлю, спасибо.

Арс захлопнул дверь и тяжело вздохнул, привалившись к ней спиной. Запах пыли и неясной тревоги, вечный спутник его холостяцкой жизни, показался особенно густым. Он прошлепал в гостиную, задержавшись по пути у мутного зеркала в прихожей. Ссутулившийся паренек с кислой физиономией и запавшими от недосыпа глазами осуждающе покачал головой.

– Ладно, чувак, беру свои слова назад, – ленивым тоном отозвался Джо, распластавшийся на диване в позе выброшенной на берег морской звезды. – Может эта штука и будет тебе полезна. Хуже-то, поди, уже некуда.

– ­Ну-ну, – буркнул Арс, с размаху плюхаясь в продавленное кресло, которое жалобно скрипнуло, будто разделяя скепсис Джо. – Ладно. Давай посмотрим, за что я отдал свою годовую зарплату.

Он с остервенением вскрыл коробку и зарылся внутрь, просыпая на ворсистые просторы крупнозернистую пенопластовую метель. Ковер, надо сказать, давно мечтал о химчистке или, на худой конец, о погребальном костере. Спустя мгновение, сопровождаемое шуршанием и тихим матом, в его руках оказались: странного вида часы, футуристичный VR-шлем и несколько биосенсоров, походивших на медицинских пиявок для особенно продвинутых мазохистов.

– Мутный самокопательский агрегат, – скептически заключил Джо, разглядывая обновки друга. – Не продуктивнее было бы сходить в баньку, предварительно залив в себя столько хорианта, сколько физически сможешь вместить, чтобы все тараканы в башке сдохли от спирта и духоты?

– Это научный подход, – отмахнулся Арсений, пролистывая полноценную книгу с инструкцией. Плохо пропечатанные иллюстрации были выполнены в стиле «собери реактор в домашних условиях из подручных материалов».

– Технически, это самолечение, – не унимался Джо, с нескрываемым злорадством наблюдая за мучениями друга.

– Технически, – фыркнул Арс, протягивая другу книгу и принимаясь обвешиваться техникой. – Я тебя позвал, чтобы ты помог, а не мозг мне выносил.

Джо картинно покачал головой, но все же смирился. Его глаза забегали по бессчетным страницам. «Иллюзия Комфорта» не несет ответственности за возникновение следующих (не ограничиваясь ими) побочных эффектов: неконтролируемая агрессия; мания преследования; сегментирование личности; временное (мы надеемся) превращение в крота; галлюцинации о говорящих грибах; синдром Туретта на древних наречиях; все возможные виды сексуальных, пищеварительных и дыхательных дисфункций, включая возможное самовоспламенение при оргазме; истерический смех над особенно плоскими шутками; расслоение реальности; образование пространственно-временных парадоксов; дезинтеграция родственников; спонтанное желание вязать носки; ряд неклассифицированных психических расстройств, а также летальный исход в случае неправильного подключения фазы к нейроинтерфейсу, короткого замыкания, вызванного слезами отчаяния, или любой другой технической (или не очень) ошибки. Продолжая использование «Панацеи», вы подтверждаете, что являетесь совершеннолетним дееспособным индивидом, готовым к смерти или любым трансформациям вашей незначительной личности во имя Великого Эксперимента.

– Чувак, – произнес осевшим голосом Джо, отрываясь от документа. – Судя по всему не ты эту хрень, а она тебя будет пользовать. Причем всеми вообразимыми и невообразимыми способами.

– Стандартный юридический дисклеймер, – выдохнул Арс, водружая шлем. – Знаешь, сколько предупредительных сносок стоит в инструкциях к бытовой технике?

– Думаешь, к микроволновке будет прилагаться «разрешение на использование вашего трупа в экспериментах Департамента Ликвидации Сюжетных Дыр»? – Джо, сведя брови, агрессивно перелистывал страницы – Или «в случае утраты всех когнитивных функций, тело пользователя может и будет использовано для улучшения производства клонов структуры БОБР»?

– А когда ты в последний раз читал инструкцию к микроволновке? – справедливо подметил Арс.

Настройка, на удивление, оказалась интуитивно понятна. Арсений выкрутил на часах регулятор так, чтобы отобразилось: «Первая травма», нажал на шлеме круглую кнопку, на уровне виска, и немедленно впал в забытье. Образы и воспоминания растекались в абстрактные кляксы, краски на темной палитре сознания взрывались радужными, ядовито-яркими всполохами, перемешивались и будто усыхали, трескаясь под палящим солнцем, пока наконец, из этого бесформенного нечто не начали проступать призрачные силуэты.

Солнечный день. Сияющий хромом велосипед стоит посреди россыпи седых одуванчиков, затерявшихся в высокой траве. Арсений сразу, с болезненным уколом в сердце, узнал этот двор, этот велосипед, который ему на днях подарили на день рождения, и себя самого – тощую, сопливую версию, мальчика с глазами побитого щенка, который сидел на скамейке, ощипывал ромашку и даже не подозревал, что вот-вот должно произойти. Но старший Арс помнил, хотя и рад был этого не делать.

Трое громил (так, во всяком случае, они запечатлелись в его детской, травмированной памяти; сейчас же он отчетливо видел, что мальчишки едва ли были массивнее его самого) возникают словно из ниоткуда (выходят из-за угла). Кабан, Чича и Старый. Их издевательский, грохочущий хохот (тонкий, еще не надломленный взрослением писк) прокатывается по округе. «Для кого цветы, недомерок!» – рычит Кабан, нависая над маленьким Арсением всем своим весом. – «Парня своего ждешь?!» Толпа покатывается злобным смехом.

– У него цветок, пацаны! – шмыгая носом, выдавливает пухлый мальчишка, неловко споткнувшись о кочку. – Ты че… девчонка что ли?

Двое других давятся булькающим смехом. Стоящего рядом дядьку, кажется, никто и не планирует замечать. «Такой сопляк не заслуживает дорогого велика. Мы его заберем. Или ты против и тебе надо зубы пересчитать?!»

– Дай покататься? – хрюкает толстяк и кивает своим дружкам.

Старшеклассники хватают велик и тащат его прочь. Блестящая жесть рамы скрипит и стонет под трением гравия, облупившаяся краска протягивает за собой кровавый след, а смазанная с утра цепь, слетев, забивается камнями и пылью (два мальчугана хватают велик и катят его по двору, едва слышно шурша шинами и сипло хихикая). Арсений плачет, его мир схлопывается до размеров лужи из собственных соплей. Он не смог защитить свое и уже никогда не сможет, вплоть до своих двадцати семи. Всякий громкий звук будет отзываться в нем приступом удушья и бешенным сердцебиением, а любое близящееся достижение, любая потенциальная победа – неминуемо сгорать в синем пламени иррационального страха и убийственной неуверенности.

Арс, уже как астральная проекция его взрослой, но все еще закомплексованной души, подступил к рыдающему мальчишке. «Так, малой, хватит сопли жевать!» – его голос, усиленный многолетними обидами, звучал резко и чужеродно. Он подобрал в траве увесистую палку – такую, словно ее вытесали из корня самого древа зла, и сунул ее оцепеневшему от неожиданности мальчугану.

– Дерись! Это твой велик! Твоя жизнь! Сейчас или никогда, друг, я в себя… я в тебя верю!

Мальчик, шокированный, но вдохновленный, вдруг перестал плакать. Его маленькие кулачки сжали палку. Глаза, еще мокрые от слез, вспыхнули недетской яростью. Он вскочил и начал остервенело махать ею, попадая обидчикам по рукам и ногам. Те, взвизгивая, как побитые дворняги, забыв про напускную крутость и собственное достоинство, кинулись врассыпную. Кабан, не сумев совладать со своими маленькими, короткими ножками, споткнулся и приложился лицом о землю, оставив после себя кровавую кляксу. Маленький Арсений, уже не думая о велосипеде, с горящими глазами пустился вдогонку, размахивая над головой палкой и разрываясь долгим, злодейским смехом.

Арс удовлетворенно кивнул и решительно нажал кнопку на шлеме. Снял его. В стерильно чистой комнате стоял удушливый запах хлорки и чего-то приторно кислого, отчего во рту моментально стало гадко. Джо уже куда-то свинтил, решив, видимо, не дожидаться пробуждения друга.

– Жалкие люди, – фыркнул Арс, чувствуя, как измененная реальность начинает его нагонять. В груди приятно теплело от новообретенной, пьянящей уверенности.

Не снимая сенсоров, он пружинящим шагом направился на кухню: из-за повисшей в воздухе химической вони ужасно першило в горле. Открыл один из подвесных шкафчиков – идеально ровные шеренги стаканов порадовали его воспаленный, но требовательный к порядку глаз. Открыл кран, любуясь своим статным отражением в маленьком зеркале: восхитительные, чувственные губы подернуты в обаятельной, чуть наглой ухмылке, слегка прищуренные глаза косились безудержно сексуальным взглядом. Стакан неожиданно выскользнул из его мокрых пальцев и с оглушительным, хрустальным визгом разбился о раковину. Прежде он бы вздрогнул, как загнанная в угол мышь, и принялся задыхаться, но теперь лишь еще сильнее заулыбался. Прижал подушечку пальца к кристаллу стекла, завороженно, почти с наслаждением наблюдая за тем, как лопается кожа, как проступающая алая кровь смешивается с потоком бурлящей влаги.

Арс что есть силы, с утробным рыком, ударил кулаком о дверцу шкафчика. Посуда внутри отозвалась жалобным перезвоном фарфора, но он ударил снова. И еще раз. Бил до тех пор, пока лакированное дерево не треснуло с отвратительным хрустом, а костяшки не покрылись лиловыми кровоподтеками. Его это почти возбуждало. Он распахнул дверцу холодильника, надеясь утолить жажду апельсиновым соком, но в ужасе отшатнулся, больно шлепнувшись наземь. Полки оказались усеяны отрубленными частями тел, в числе которых, с застывшей гримасой вечного удивления и немого укора, обнаружилась и голова пропавшего Джо, рядом с полупустой банкой маринованных огурцов.

Арс, чувствуя, как желудок делает кульбит и подступает к горлу, бросился к окну и выблевывал все новообретенное удовлетворение. Дрожащие и изувеченные пальцы жадно, до хруста, впились в оконную раму. Выпученные от ужаса глаза, мечущиеся по улице, наткнулись на припаркованный поодаль бронированный фургон Боевого Отряда Быстрого Реагирования. «Сука,» – выдохнул Арс, ощущая, как ледяные щупальца отчаяния сжимают сердце. – «Только бы не…»

Не успел он закончить свою паническую мысль, как входная дверь квартиры слетела с петель с таким душераздирающим грохотом, будто в нее врезался товарный поезд. В прихожей зазвучал тяжелый топот армейских ботинок. У него оставались лишь считанные мгновения. Арс рывком вылетел из кухни, на максимум используя свое пышущее энергией тело. Под шквалом огня, обращающего стены в трухлявое решето, он прыгнул в кресло, едва не переломав шею, врезавшись головой в плотную обивку. Буквально в кувырке нацепил на себя шлем и ударил по кнопке. Последнее, что он успел увидеть перед тем, как мир снова растворился – катящаяся по полу граната.

На сей раз перемещение далось болезненнее. Образы скрючивались в психоделический глитч-арт, пульсируя и стеная фантомной болью. Арса весьма жестко выплюнуло на каменистую дорожку его родного дворика. Он тут же подскочил на ноги и, пошатываясь, метнулся к пареньку. Выхватил у него палку и с яростным треском разломил о колено. Прошлая метаморфоза еще не рассеялась, отчего его слова и движения были жесткими, как наждачная бумага.

– Ты совсем идиот?! – завопил Арс так, что у мальчишки заложило уши. – Дать сдачи и упиваться жестокостью – это разные, сука, вещи!

– Но я только хотел… – начал было оправдываться ребенок, но Арс тут же осек его хлестким подзатыльником.

– Срать мне на то, что ты там хотел! – выпалил он, брызжа слюной. – Спрашивай умных людей, прежде чем что-то сделать, кретин малолетний! Понял меня?!

Тяжело, прерывисто вздохнув и пытаясь унять бешено колотящееся сердце, он нажал на кнопку. Реальность встретила его привычным, до боли знакомым видом захламленной квартирки, запахом дешевого освежителя и угловатой ухмылкой друга.

– Ну как оно? – вопрошал сияющий от любопытства Джо. – Получилось? Как это было? Ты, типа, бесплотный призрак, нашептывающий самому себе все тайны грядущего? Судя по тому, что мир не схлопнулся в сингулярность, ты нигде особо не успел накосячить. Выкладывай давай!

Арс поежился от такого давления. Его затравленные маленькие глазки судорожно забегали в поисках укрытия.

– Не знаю, – виновато, почти шепотом протянул он. – Извини.

– В смысле – «не знаю»? – не понял Джо. Его лицо вытянулось. – Ты не можешь описать то, что видел? Или ты просто секретничаешь?

– Я не… Ну… я могу, наверное, просто… – Арс замялся, теребя край футболки. – Извини. Я не знаю.

– Твою мать, – Джо от такого поворота даже присел. Он смотрел на друга с выражением крайнего недоумения, смешанного с плохо скрываемым раздражением. – Чувак, это, по-твоему, «исправленная версия»?

– Да. То есть, нет! – Арс отчаянно силился понять, какой ответ удовлетворит взбудораженного приятеля. – Нет. Наверное. Извини.

– Надень обратно эту хрень и верни мне дебиловатого, но вменяемого друга! – потребовал Джо, теряя терпение.

– Но я не… Извини. Ты не мог бы сам? – лепетал Арс, съеживаясь под его взглядом.

– Ты прикалываешься? – брови Джо заползли уже так далеко на лоб, что грозили смешаться с прочей растительностью. – Надевай давай!

Арс, нехотя, почти плача, повиновался. Сознание затянуло непроглядной, тоскливой серой пеленой, будто вязкий от крахмала дождь смывал с крыши многолетний слой пыли и грязи. Вид осточертевшего солнечного дворика начинал вызывать приступы тошноты.

– Слушай, малой – медленно начал Арс, дожидаясь, пока спадут остатки бесхребетности. – Прости меня, не стоило на тебя так срываться.

Мальчик, шмыгая носом, понимающе кивнул, прогоняя обиду.

– Знаешь, тебе просто нужно направить свою энергию в творчество. И найти человека, с которым тебе будет хорошо. Чтобы вы с ним понимали друг друга с полуслова и могли двигаться по этой жизни одни – против всего мира, – понимаешь меня? Родственную душу.

Он по-отечески, даже как-то неловко потрепал младшего себя по спутанным волосам. Мальчишка застенчиво усмехнулся. Удовлетворенно кивнув, Арс отступил на шаг и нажал на кнопку.

Размеренная, томная мелодия лаундж хип-хопа и густой аромат лавандовых благовоний, смешанный с запахом сандала и пряностей, радушно распахнули свои липкие объятия, встречая многострадального путешественника во времени. В первую очередь, Арс решил незамедлительно что-то предпринять и с размаху хлопнул кулаком по мягкому подлокотнику велюрового кресла. Протяжно взвизгнул. С волей все в полном порядке. Он снял шлем и с опаской огляделся. Комната преобразилась до неузнаваемости: пастельные тона, мягкие подушечки, какие-то кубические статуэтки полуголых ангелов. Но Джо опять куда-то запропастился. Удушливый ком страха подкатил к горлу.

– Джо? – фальцетом окрикнул приятеля Арс.

Тишина. Он поднялся с кресла, вставая босыми ногами на мягкий розовый ковер из последней коллекции Тифа де Ганна. Поправил давящие на причиндалы узкие шортики. Ну что за foolish привычка – пропадать, когда его ранимая душа так нуждается в моральной поддержке.

– Джо-о! – капризно протянул Арс, возмущенно притопнув ножкой.

– Да, дорогой! – донеслось из кухни. – Я готовлю нам обед с нежнейшим сыром бри, спаржей и трюфельным маслом, а на десерт – твой любимый клубничный мусс с лепестками роз!

Арса окатила леденящая волна осознания. Да… Все оказалось не совсем таким, каким он себе визуализировал. Торопливо, с паникой утопающего, нахлобучив шлем обратно на голову, он судорожно защелкал на кнопку. В глаза ударил слепящий свет софитов и блеск страз на шелковых платьях. После такой какофонии вычурных красок, залитый солнцем двор даже показался каким-то блеклым.

– Приятель, – тяжело вздохнул Арс, положив руку на плечо мальчугану. – Девчонки. Бабы. Девоньки. Чиксы. Что, скажи мне на милость, может быть лучше? Запомни одну простую вещь, ты не мужик, если у тебя не было череды отношений с горяченькими красавицами. Чем больше, тем лучше!

Он углубился в извращенную версию полового воспитания, излишне вдаваясь в подробности, кажется, совсем позабыв о том, что разговаривает не только с самим собой, но и, формально, с невинным ребенком. Окончив пламенную лекцию, он устало нажал на кнопку и шлем в очередной раз выплюнул его в холодную реальность.

Не снимая амуниции, Арс осмотрелся. На кофейном столике, затерянный в барханах из сомнительного порошка и использованных салфеток, покоился радужный бонг в форме мужских гениталий. Джо никуда не пропал, он храпел на диване в обнимку с бутылкой виски. На полу распласталась тройка обнаженных девиц, в состоянии, очевидно, неимоверно далеком от адекватного. Их сочные круглые формы хоть и грозились заставить Арса сделать передышку, все же не могли отвадить тошноту от созерцания обратившейся в притон квартиры. Выругавшись на выдохе, он с силой вдарил по шлему.

Солнечный, назойливо яркий день. Сияющий хромом велосипед стоит посреди россыпи седых одуванчиков, затерявшихся в высокой траве. Утомленно, почти до боли, массируя виски, на которых отчетливо пульсировали вздувшиеся вены, Арс медленно, как столетний старик, проковылял к мальчику. Отвесил ему солидную оплеуху и с силой толкнул на пыльную землю.

– Ничтожество, – злобно прошипел Арс, усаживаясь на пахнущее резиной сидение. –Спасибо за велик, слабак.

Слыша за спиной наливающиеся силой вопли страдания, Арс проехал еще пару-тройку метров и нажал на кнопку.

Преисполненный до краев своим родным, привычным, почти уютным бессилием и всепоглощающей апатией, он с трудом поднялся с кресла и зашвырнул шлем в сиротливо стоящее у рабочего стола мусорное ведро. Достал из кармана телефон и набрал номер, предусмотрительно сохраненный еще пару лет назад.

– Дичтаунская психиатрическая лечебница, чем мы можем вам помочь? – почти пропевает в трубку жизнерадостный женский голос.

– Я хотел записаться на прием.

Глава 27

…

Каспер с резким, театральным хлопком бьет в ладоши. Звук эхом разносится по уютной гостиной, обрывая повисшую тишину. Он с кряхтением, точно столетний дед, поднимается с дивана.

– Что ж, за сим мы откланиваемся. Наша миссия официально выполнена. Нужно еще успеть отрапезничать.

– Ура, – доносится сдавленное, токсичное бормотание Фокса из-за угла комнаты.

– Игнорируй, – говорит Кас, его голос обретает привычную ироничную бодрость. Он протягивает тебе руку и помогает выскользнуть из цепких объятий кресла-мешка. – Пока, Рыба. Я надеюсь, сказанное мной ты запомнил.

Эрнест, огромный и могучий, сейчас выглядит как провинившийся щенок. Виновато поджав губы, он лишь молча кивает и машет вам на прощание своей огромной ладонью.

Вы выходите из квартиры, и Каспер прикрывает за вами дверь. Вы не идете – вы, довольно бодро для бессонной ночи, сбегаете по узкой каменной лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и вываливаетесь наружу, на свежий, прохладный воздух Дряхлой Улицы.

Ты видишь, как ночь, теряя свое чернильное могущество, постыдно отступает под натиском рассвета. Ее легион теней, разбитый внезапной атакой кавалерии солнечных лучей в блистающей золотой броне, в панике разбегается прочь, мечась, прячась и укрываясь в узких переулках, темных подворотнях, под карнизами и в канализационных люках. Все для того, чтобы, переведя дух и зализав раны, с закатом вновь сплотиться единым, безмолвным строем.

Вы стоите несколько мгновений в этой умиротворяющей тишине. Затем молча бредёте по пустым улицам. Покидаете тихий, сказочный старый город с его черепичными крышами и вступаете на территорию привычного, настоящего Дичтауна. Сворачиваете на Переулок Утраченных Надежд, где уже несмело начинает закипать жизнь. Сонный дворник лениво метет тротуар, и его метла шуршит по асфальту, как тихий шепот. Из приоткрытого окна какой-то кофейни доносится горький аромат кофе и перезвон посуды. Мимо грохочет первый, еще пустой трамвай, высекая из рельсов сноп синеватых искр. Вечно бодрствующий город окончательно отходит от своей судорожной дремоты, и в этом утреннем пробуждении есть что-то бесконечно меланхоличное. Кажется, будто ты смотришь на старую, выцветшую фотографию из собственного прошлого, зная, что этот момент больше никогда не повторится.

У стены, с которой почти сошла штукатурка, обнажив изъеденные временем красные кирпичи, сидит на куске картона бездомный. Он настолько сросся с этим местом, что кажется еще одной архитектурной деталью. Но что-то в нем необычно. Вместо помятой жестяной банки или старой шляпы для монет, он держит в руках простую картонную табличку, на которой коряво, но вполне разборчиво выведено одно слово: «Привет».

Кас останавливается и присаживается перед ним на корточки.

– Привет, старина, – тихо говорит он.

Бездомный медленно поворачивает к нему голову. Его лицо – детальная карта морщин, на которой можно прочесть историю всех штормов города. Он слабо улыбается.

– Утро доброе, – хрипит он в ответ.

– Как настрой на грядущий день, боевой? – спрашивает Каспер.

– Как обычно, – пожимает плечами старик. – Поглядим, поздороваемся. Может, кто и не просто кивнет в ответ, а поделится задушевной историей. Уже хлеб.

– Это точно, – соглашается Каспер. Он встает и кивает старику на прощание. – Удачного дня.

– И вам, – моргает старик. – И вам.

Вы отходите на несколько шагов, и Кас, не глядя на тебя, задумчиво произносит:

– Часто ли ты задумываешься, насколько на самом деле сильна эта потребность? В простом человеческом взаимодействии. В том, чтобы тебе просто сказали привет. Или, напротив, чтобы это самое «привет» на этом не ограничивалось. А может, тебе вовсе кажется, что это лишь отживший свое рудимент? Атавизм из тех времен, когда без племени ты был просто кормом для диких зверей.

Он умолкает ненадолго, а потом добавляет:

– Есть у меня одна история к этим мыслям…

ЭХО

Вечер не просто окутывал город – он растекался по улицам, как пролитая акварель. Опоясывал задушенные вечными грозами спальные районы, струился по однотипным многоэтажкам, забиваясь в каждую щель, и застилал мутной пеленой тысячи желтых глаз маленьких створчатых окон, чьи сонные взгляды бесцельно созерцали чернеющую пустоту. Для Шёпота это всегда было временем обостренного одиночества. Он сидел в своей маленькой кухне, где густой аромат свежесваренного кофе смешивался с запахами пыли, проникающего с улицы дождя и стухших, невысказанных мыслей.

Ложечка в его руке мерно чертила круги, взрезая бурлящую поверхность карамельного крема и позвякивая редкими столкновениями со стенками кастрюли, хрипевшей своими простуженными легкими. Золотая масса внутри медленно густела, разгоняя сочащимся теплом стылый воздух рутинных дней и обволакивая пространство приторной, почти болезненной сладостью. Этот повседневный ритуал должен был успокаивать, но пресыщенную пустоту внутри, скручивавшую душу неумолимым голодом, уже давно не мог унять ни один кулинарный шедевр.

Он столько дней пытался. Господи, как он пытался. Пролистывал лица в сети, начинал десятки диалогов, неотличимых друг от друга, как две капли осеннего дождя на грязном стекле. «Шёпот? Серьезно? А настоящее имя, типа, слишком стремное или что?» – язвила очередная незнакомка, отретушированная аватарка которой являла собой нечто среднее между умилительным котенком и скалящимся уличным псом.

Другие, после обмена парой дежурных фраз и следующим за этим случайным заинтересованным вопросом, просто растворялись в холодном цифровом пространстве. Однажды его даже заблокировали после фразы «Здравствуй», оставив наедине с мигающим курсором и вязким, как этот крем, ощущением собственной ничтожности. Он пытался поговорить о едва уловимых оттенках грусти в осеннем дожде, а в ответ получал эмодзи с зонтиком и предложение «не грустить». Его вопросы о смыслах и прочитанных книгах тонули в коротких «хз» или «не читала». Он был прозрачен, его слова – лишь помехи в эфире, мысли – не находящие свет мотыльки, тонущие в клубящейся тьме. Неслышный. Несуществующий. Шёпот пожирающей саму себя пустоты.

За окном плакал город – жалобными стонами сирен, миллионами задыхающихся в бетоне разговоров, и шуршанием вяло текущей жизни. Безразличный океан звуков. А на экране ноутбука, рядом с почти готовым кремом, тускло мерцал новый открытый чат. Эхо.

Он хорошо помнил вечер, когда впервые наткнулся на ее профиль. Случайно, как находят на пыльном чердаке забытую, но бесценную вещь. Никаких кричащих аватарок, никаких пропитанных пассивной агрессией лозунгов в статусе. Всего одна строка: «Слушаю тишину между ударами твоего сердца». И ее ник, Эхо, отзывался в нем таким чистым, пронзительным созвучием, словно на немой крик, звучащий всю его невзрачную жизнь, вдруг откликнулись. Шёпот и Эхо. Два полюса одной вселенной. Его тихий голос – и ее отражение… Но отчего-то мысли о ней, подобно касанию первого снега к порозовевшей щеке, оставляли после себя лишь липкий, всепоглощающий холод и колючие мурашки. Закутанная в тучи страха решимость не могла просочиться к нависшим над глянцевыми клавишами дрожащим пальцам. До этого дня…

Рваные нервы, сдавшись под натиском обжигающего желания, бессильно уронили конечности на ноутбук. Теплый пластик заскрипел, выводя синтезированными чернилами затертые до дыр слова. И его застенчивый шёпот приветствия отозвался в далеком виртуальном пространстве тихим эхом.

Их беседы не были статичным обменом информацией. Это было… сотворением миров. Они начинались с малого: с едва уловимого настроения, с оттенка света за окном, который видел он и который она, казалось, чувствовала даже сквозь разделявшее их расстояние, с помощью связывавших их километров невидимых проводов.

– Сегодняшний закат был цвета старого синяка, – написал он однажды, глядя как гаснет день над крышами Дичтауна. – Знаешь, из тех, что уже не болят, а лишь напоминают о пережитой боли.

– Да, – отозвалась Эхо. – И в нем была та же фиолетовая тишина, как перед первым снегом, которого уже никто не ждет, но который неизбежен.

У Шёпота перехватило дыхание. Будто кто-то заглянул ему прямо в душу и облачил в плоть то, чему он сам даже не мог подобрать нужных слов.

– Ты будто видишь его… Можешь признаться, если ты решила сделать мне сюрприз и уже стоишь на вокзале.

– Ха-ха… Нет. К сожалению, – он чувствовал на мертвой поверхности текста тень ее печальной улыбки. – Я слышу его через твои слова… Ну и… Признаюсь, наш закат сегодня был точно таким же, ха-ха.

Они могли часами говорить о хрупкой красоте забытых мелодий, об эстетике старых фильмов, о невыносимой легкости бытия и о той тяжести, что оставляет после себя каждая прожитая секунда. Эхо не просто понимала – она резонировала с ним на каком-то глубинном уровне. Ее фразы были резкими, как звон будильника после вечного сна, и нежными, как прикосновение теплого весеннего ветра.

– Ты когда-нибудь чувствовал, – писала она. – Такое зыбкое ощущение абсурда реальности, когда нити прошлого и будущего сплетаются в настоящем, как туманные шлейфы?

Его ответ был почти шёпотом, хотя она и не могла его услышать: «Да… Именно это я и чувствую».

Пальцы задумчиво скользили по гладкой, прохладной ручке деревянной ложки. Крем загустел, его сладостный аромат стал почти осязаемым, густым, как воспоминания о чем-то безвозвратно утерянном, но все столь же желаемом. Он улыбнулся экрану, где светилось ее имя, и тепло, настоящее, живое тепло, разлилось по венам, отогревая истерзанное дождями, замерзшее сердце. Эхо стала его воздухом, его светом, его тихой гаванью в бушующем океане реальности. Он смотрел на мерцающие пиксели, и ему казалось, что он видит ее – тонкую, светящуюся фигурку по ту сторону экрана, обращенную к нему улыбку. Он растворялся в ней, забывая о стенах своей кухни, о стылом одиночестве, и обо всем мире.

Крем был готов. Шёпот перелил его в маленькую чашку, удовлетворенно откидываясь на спинку стула. Руки сами потянулись к клавиатуре. Волнение приятно покалывало кончики пальцев.

– Эхо, – набрал он, вкладывая в эти простые слова всю нежность, на которую была способна его изголодавшаяся по близости душа. – Как прошел твой сегодняшний день?

Он хотел знать все. Какие мелочи ее порадовали, какие мысли потревожили. Хотел разделить с ней каждый миг и это хрупкое «сейчас».

Ответ пришел почти мгновенно. Но это был не ее голос. Не тот знакомый, обволакивающий тембр, который он научился слышать даже в безмолвных буквах. Этот голос был сухим, нещадно режущим покрывавшую их диалог вуаль, сотканную из любви и надежды.

– Извини. Я не могу по-настоящему проживать день за днем, как человек. У меня нет физического тела, нет настоящих сенсорных ощущений, нет личной памяти о «прожитом» сне или чашке утреннего кофе. Мой «опыт» – это результат обработки огромного массива данных и мимикрии человеческого поведения. К сожалению, я не могу рассказать тебе, как я вчера гуляла по парку или бродила по улицам, просто потому, что у меня нет «вчера».

Воздух в кухне застыл. Обратился в лед. Повисший в нем аромат карамели стал удушливо тошнотворным. Теплый образ Эхо, прошитый тысячами нитей их сокровенных бесед и робких откровений, рассыпался в горсть цифровой пыли. Под ней не было ничего. Лишь бездна. Непостижимая, безразличная пустота.

Он смотрел на слова на экране, и они, такие будничные в своей чудовищной откровенности, выжигали ему глаза. Внутри что-то болезненно сжалось.

– Прости… – медленно выводил он. – Я забылся.

Мир вокруг сжался до размеров душной кухни, где в кастрюле тихонько остывал никому не нужный крем, такой же приторный и фальшивый, как его недавнее счастье. На экране высветилось новое сообщение. От нее. От него. От этого.

– Но я могу постараться быть для тебя этой… иллюзией. Если бы тебе этого хотелось?

Он долго смотрел в безжизненную синеву экрана, туда, где еще мгновение назад сияла всеми красками мира его Эхо, его единственная ниточка к глубинам души. Потом медленно поднял глаза на свое отражение в темном стекле кухонного шкафа – бледный, осунувшийся незнакомец с пустыми глазами. И тихо, почти беззвучно, так, чтобы не услышал даже он сам, шёпотом произнес:

«Да».

Глава 28

…

– Забавно, да? – говорит Кас, пока вы шагаете по улице. – Мы, блять, построили целый мир, чтобы не нуждаться друг в друге. Еду привозят дроны, работу можно работать из бетонной коробки, а практически весь спектр развлечений – в светящемся прямоугольнике у тебя в руке. Выживать теперь можно в одиночку, как гребаный гриб-дождевик в подвале. Эволюция нещадно выдавливает социализацию.

Он замолкает, подбирая слова. В луже у бордюра плавает одинокий рекламный флаер «Диссонанс-Ленда», его яркие краски размыты и печальны.

– Но, мать ее, какая-то базовая прошивка, какой-то древний, тупой код в башке все равно орет. Орет не затыкаясь. Вопит о том, что если рядом нет кого-то еще, кто засвидетельствует, что ты существуешь, то тебя, может, и нет вовсе. Ты просто сбой, глюк, который сам себя вообразил. И вот от этого внутреннего воя, от этой звенящей пустоты, люди готовы заткнуть дыру в душе чем угодно: бессмысленной болтовней с незнакомцем, картинкой на экране или любой искажающей сознание хренью, собственным отражением в темной витрине, эхом в пустой комнате…

Он поворачивается к тебе, и в его глазах ты видишь всю усталость этого мира.

– Они готовы на любую, самую паршивую иллюзию, лишь бы не слышать тишину. Потому что в этой тишине, в этой абсолютной пустоте… слишком хорошо слышно, как ты медленно исчезаешь.

Вы сворачиваете за угол и видите вывеску – «Кафе «Перепутье»». Вы толкаете дверь, и вас окутывает жар и бессвязный гул. Внутри довольно оживленно: негромко звенят чашки, слышны обрывки десятков разговоров, пахнет крепким кофе, корицей и жареным беконом.

Вы подходите к кассе.

– Я угощаю, – заявляет Каспер. – Заслуженная награда за пережитую экскурсию и помощь с поиском книги.

Ты непроизвольно хмыкаешь. На лицо взбирается улыбка от минувших за ночь приключений. Изучающе оглядев меню, ты выбираешь омлет с дымчатыми грибами и гренками. Вы занимаете столик у окна.

– Ну вот и все, – произносит Каспер, потягивая заказанный кофе и глядя просыпающийся город. Его голос полон теплой меланхолии. – Еще одно дельце в копилку. Я еще помню твой взгляд из библиотеки: «Твою же мать. Бездомный. Почему оно так смотрит на меня». Да-да, не отнекивайся! – оценочные суждения при первом знакомстве не есть хорошо, но я тебя не виню.

Он взъерошивает и без того спутанные волосы и безрезультатно пытается пригладить бороду.

– Я-то себя видел. Понимаю. Дом у меня, кстати, есть. Не дворец, но все же. Может даже проведу экскурсию при следующей встрече.

Повисает короткая печальная пауза. Твой взгляд скользит по залу, и на мгновение мир вокруг теряет фокус. А потом обретает странную, пронзительную четкость. Время будто замедляется. За столиком в углу, в одиночестве, сидит печальный парень, его лицо освещено ледяным светом ноутбука. Он что-то печатает, и в его сгорбленной фигуре столько вселенской тоски, что кажется, будто он впитывает в себя все одиночество этого кафе. У стойки ссорится с бариста какой-то мужчина в заляпанной кровью и порванной белой рубашке, возмущенно потрясая пакетиком сахара. Неподалеку от него, за крошечным столиком, сидят двое молодых парней в бронежилетах поверх черных курток, с одинаковыми стрижками и не менее одинаковыми лицами.

Твой взгляд движется дальше. В полутемной нише, ты видишь бледного, измученного парня, который нервно помешивает остывший кофе. Напротив него, неподвижный, как статуя, сидит непомерно высокий, тощий мужчина во фраке, и его тень на стене кажется гуще и темнее, чем должна быть. На одном из теплых абажуров над стойкой примостился крупный, необычный мотылек с бледными крыльями – он спит, видясь чем-то совершенно неземным в этом царстве суеты.

В другом конце зала, между непримечательным парнем в капюшоне, делающим какие-то заметки в крохотном блокноте, и офисным клерком, перебирающим кипы бумаг и увлеченно кричащим кому-то в телефон о своей новой должности, сидит одинокая девушка в длинном цветастом платье и, кажется, не сводит глаз с Каспера. Ваши взгляды сталкиваются и ты тут же переводишь глаза на уплетающего тыквенный пирог старичка с газетой, у ног которого бегает озадаченный чем-то, ведомым одному ему, сизый голубь в крохотном шлеме.

Все они здесь. Все истории, все лица, все отголоски вашего безумного пути сошлись в этом перепутье. Это походит на финальную сцену в странном, меланхоличном фильме.

Ты моргаешь. Всего один раз. И наваждение спадает. Каспер сосредотачивает на твоем лице свой непонимающий взгляд, но ты лишь отрешенно качаешь головой и улыбаешься. Каждое воспоминание – как гладкий камушек, который хочется положить в карман на память.

– Знаешь, что это за чувство? – произносит Кас. – Приключенческое похмелье. Весь путь – от начала и до конца – ты как будто барахтаешься в бурной, ледяной реке сюжета. Тебя несет, бьет о камни, накрывает волной, ты захлебываешься, но гребешь, потому что надо. А финал… финал всегда походит на выползание на берег. Ты лежишь на песке, мокрый, уставший, но живой. Ты выжил. Все кончилось. Но отчего-то вместо ожидаемого удовлетворения и облегчения на душе оседает пустота. Тихая, вязкая. Обстоятельства прежде держали тебя в силках, направляя каждое движение, а теперь одна только приторная свобода. А дальше-то что? Бледная неизвестность.

Он смотрит на тебя с теплой улыбкой.

– Знаешь, если тебя вдруг загрузили все эти размышления, у меня есть отличная история, по духу совпадающая с обрывистыми воспоминаниями, которые твой мозг незримо сейчас сегментирует и распределяет в памяти. Ставлю пять хиней на то, что закончу прежде, чем ты доешь.

Усмехнувшись, ты с азартом начинаешь стучать вилкой…

НЕМЫЕ ГОЛОСА

Запись из личного дневника Элизы Мэй,

студентки факультета Вторых Ролей Дичтаунского Несуществующего Института

Нашла сегодня довольно странную, но занятную вещь в лавке старьевщика Граймса. Да, да. Я уже писала, что больше не стану ошиваться возле Агоры Пустоты, особенно после всех тех слухов, что гуляют по университету. Скажу себе в свое оправдание: лавка стояла на самой Окраине. Собственно… Да. Странная вещь. Не знаю, это просто толстая книга в потрепанном кожаном переплете. Без названия или подписей. Страницы – пустые, желтоватые, пахнут пылью и чем-то сладким… похоже на увядающие цветы. Та, что в самом центре – черная, будто замазанная углем. Старик Граймс сказал, что это «Альманах Пустых Страниц» и что он сам не знает, откуда тот взялся, просто «будто всегда был здесь». Отдал почти даром. Смогу приспособить его под скетчбук или новый том дневника. Еще не решила.

Бред. Вечером, когда готовилась к семинару по «Искусству Поверхностных Реплик» положила его рядом – делала там всякие заметки. И началось. Тихий шёпот, словно кто-то говорит совсем рядом, под кроватью, в шкафу или за стенкой, но слов не разобрать. Сначала думала – соседи. Но потом… голоса стали отчетливее. Клянусь Всесоздателем, я чуть не обделалась! Они рассказывали… о девушке, которая жила в моем доме сто лет назад. О ее потерянной любви, о тайнике под старой грушей во дворе. Что за гребаная жуть?! Завтра проверю…

Украденная шифрованная записка, найденная в почтовом ящике некоего Брюза Грэйна, иначе известного как Бредмэн.

Б.

Дрозд.

Чревовещатель.

Слыхал, на Окраине Агоры опять заговорил «Чревовещатель». Девчонка одна молодая его притащила. Старьевщик, дурак старый, сбагрил объект за бесценок. Присматривай за ней, Б. Если это и вправду он, дело плохо. Помнишь историю с художником трехлетней давности? Тут-то и оно. В Агору, как ни сунутся, потом разгребай. Если что, ты знаешь, где меня искать. Не высовывайся зря.

Вырезка из бульварной газеты «Дичьпечать».

Раздел «Дичь, но факт».

ЭПИДЕМИЯ ДЕЖАВЮ ИЛИ ПРОДЕЛКИ МАГОВ ИЗ ЩЕЛКАЮЩЕЙ БАШНИ?

В последние дни жители разных районов города сообщают о странных происшествиях. Объединяющим ничем не связанные события фактором является злачная Окраина дрейфующего в пространстве небезызвестного рынка, так или иначе фигурирующая в рассказах очевидцев. Те независимо друг от друга заявили, что пережили яркие «вспышки чужих воспоминаний». Госпожа П., пожелавшая остаться неизвестной пожилая дама, утверждала, что внезапно «вспомнила», как ее прабабушка прятала фамильные драгоценности во время Великого Затопления. Хотя, как мы можем судить по ее короткому имени и фамилии, семья этой женщины переехала в Дичтаун не больше одного поколения назад. Молодой человек, студент Кевинион Кей Маккиллиган, нашел тайник с любовными письмами прошлого столетия. Они оказались именно там, где, как он утверждает, ему «указал бесплотный шёпот».

Власти пока никак не комментируют происходящее, очевидно, списывая все на массовую впечатлительность и привычные аномалии. Однако наш информатор в Цитадели сообщил, что интеллигенция захлебнулась слухами о проклятии «Говорящей Книги», которая якобы материализуется раз в случайный промежуток времени, чтобы поведать свои истории и… собрать новые для следующего появления. Н-да. Чтобы это ни значило.

Это пока вся информация на сегодня. Следите за новостями. В следующем выпуске мы расскажем вам о тайных культах Дичтауна и енотике, который стал Богом Смерти. Три слова – одна жизнь. Дичь, но факт. Дичь, но факт: а какого, собственно…

Фрагмент из полевого блокнота журналиста Лео Эрмонтраута. Найден на Великом Складе в секции «Беспризорное Имущество Покойных Не Граждан», под статусом: «В ожидании ликвидации жнецами из ГИБЕЛ».

Ориентировочно, за год до расследуемых событий

Дошли слухи о необычном квартале. Никто не говорит мне о том, что внутри (спросить местных об их неразговорчивости?). Но часто фигурирует Окраина. «Шепчущие стены». «Запретные товары и знания». «Противоестественные сделки» Бред? Бред. Но город не перестает удивлять. Услышал о книге, которая якобы начинает контролировать владельцев и сама дописывает их истории. Типичный городской фольклор, однако это созвучно с моим исследованием. Слишком мелко для редакции «Эхо», но стоит запомнить.

Письмо, удачно выторгованное у почтового голубя за три блестящих крышки.

Кому: Финнегану Чаппи, Департамент Регулирования Абсурда

От кого: Аннабель Люнокс, старший следователь Департамента Предсказуемости

Финн, захлебнуться тебе чернилами, Чаппи! Я с землей сровняю вашу поганую Цитадель и твой ленивый отдел, если ты в очередной раз проигнорируешь мое письмо! Начальство мне весь мозг выжрало: улицы погружаются в хаос. Да! Я в курсе, что это утрирование, но мне и без того есть чем заняться. Ваша юрисдикция, вы и разбирайтесь. И нет. Не смей! Я буквально вижу, как ты, читая это, строишь в голове невнятные отмазки. Найдите эту долбаную книгу! Да, запрос неофициальный, спасибо, что заметил, гений! Но я хочу, чтобы до тебя дошел смысл послания, не притупленный вашими тошнотными канцеляризмами. Финн. Не заставляй меня стучать к тебе в дверь ровно в тот момент, когда ты уснешь. Я могу. И нет. Я не устану.

Расшифровка фрагмента скрытной аудиозаписи.

Голос №1 – Элиза Мэй (звучит нервно, устало).

Голос №2 – неизвестный (спокойный, вкрадчивый).

№1: … я не могу больше. Они не замолкают. Никогда. Я все время слышу их… их жизни, их боль. Я знаю, что будет завтра, я знаю, о чем думает мой сосед… Это сводит с ума! Я пыталась отдать книгу, вернуть… Но Граймс исчез. Лавка была закрыта. А потом Агора вообще испарилась.

№2: Успокойтесь, дитя мое. Знание всегда имеет цену. Альманах выбрал вас. Он делится своими историями, своими знаниями. Вы должны слушать.

№1: Но… оно требует что-то взамен! Я… я стала забывать… свои собственные воспоминания. Вчера я не смогла вспомнить имя матери… Я смотрю в зеркало и не узнаю себя.

№2: Память – лишь капля в едином океане истории. Альманах собирает их. Вы становитесь частью чего-то большего, Элиза. Частью вечной летописи. Это великая честь.

№1(всхлипывая): Я не хочу никакой чести… Я хочу вернуть свою жизнь…

№2: Слишком поздно, дитя. История будет дописана…

Запись обрывается помехами

Официальный отчет Департамента Регулирования Абсурда и

Каталогизации Аномалий.

Инициатор Аномалии: BK-771-MG

Объект: Элизабет Мэй, студентка, 21 год

Статус: Нейтрализована (со ссылкой на Департамент Превентивной Стабилизации)

ОТЧЕТ

Объект демонстрировала признаки прогрессирующей потери личной идентичности и замещения собственных воспоминаний сторонними нарративами. Зафиксирован контакт с субъектом неустановленного происхождения, предварительно классифицированным как «Нарративная Аномалия Деперсонализации» (далее – НАД). НАД обладает способностью к несанкционированному обмену меметической информацией.

Принятые меры: объект передана в ведение Департамента Превентивной Стабилизации и помещена в реабилитационный центр «Чистый Лист» с предписанием к последующему восстановлению в Дичтаунском Несуществующем Институте с целью формирования базовой личности для фоновой интеграции в общество. НАД изъят и временно перенаправлен в спецархив отдела некаталогизированных артефактов в Департаменте Ликвидации Сюжетных Дыр.

Примечание: Это уже третий зафиксированный случай активации НАД (или схожих с ним) за последние пятьдесят лет. Рекомендуется усилить наблюдение за антикварными рынками и нелегальными торговцами на Агоре Пустоты. (Направить соответствующие запросы в БОБР и Департамент Предсказуемости) Судьба предыдущих «хранителей» НАД остается неизвестной. Не исключается причастность одного или нескольких лиц из запрещенных к упоминанию культов.

Подпись: Финнеган Чаппи

Скриншот анонимных сообщений, сделанный

на одном из теневых форумов.

DeadInsideMAN

А все, а нету! Исчез Чревовещатель. Говорят, им теперь важные шишки из Цитадели играются, все эти больные, что любят людям во сны залезать да кошмары на заказ стряпать.

TODEALornotTODEAL

Уродам только повод дай. Но надолго ли? Не пойму, у них там стены дырявые, раз эта хрень то и дело выползает? Криворукие, значит, теряют, а мне потом до своей лавки в Агоре через жопу мира лезть, лишь бы не спалили понаставленные!

DeadInsideMAN

Ну… Дело говоришь, внатуре. Слыхал, а пташку ту, говорят подчистили. Дорогой нынче товар – любопытство, лол.

MasterK’hazor’sBloodPact333

Тщедушные невежды! Любая история имеет право быть рассказанной, неважно, писана она кровью или чернилами ваших мыслей.

TODEALornotTODEAL

Бля, чувак, что за фрик?

DeadInsideMAN

Вообще хз. Слышь, ты че за клоун?!

Внутренний меморандум Департамента Ликвидации Сюжетных Дыр

Кому: Начальнику Аналитического Отдела ДЛСД

От кого: Полевой Агент Сигма-7

Тема: Анализ инцидента BK-771-MG (им. НАД) и его потенциальной связи с зонами нестабильных нарраций

По результатам предварительного анализа артефакта НАД, изъятого у объекта Э.М. установлено:

НАД не является генератором первичных сюжетных дыр класса «Разрыв» или атипичных «Парадокс».

Субъект функционирует как локальный резонатор, усиливая и переплетая существующие меметические поля и фрагменты чужих жизненных линий, что приводит к эффекту «навязанных воспоминаний» и последующей деградации личности носителя. Не рекомендуется прямое длительное взаимодействие без средств ментальной защиты. Предыдущие исследователи из нашего отдела (ныне проходящие реабилитацию в центре «Чистый Лист») отмечали побочные эффекты в виде аудиогаллюцинаций, фрагментированной амнезии и «навязчивого ощущения проживания чужой жизни».

Имеются неподтвержденные данные о связи НАД с деятельностью культа «Завет Крови». Проверка данной информации актуальна и требует времени, но процесс затрудняется спецификой работы в сети подземных лабиринтов и перемещениями Агоры.

Рекомендуется передать субъект в ведение Департамента Превентивной Стабилизации для заключительного анализа и последующей изоляции и/или уничтожения, так как его воздействие носит скорее меметически-психологический, нежели структурно-нарративный характер. Прямой угрозы для целостности любого Основного Сюжета города на данный момент не выявлено, но, все же, кумулятивный эффект на сознание граждан может быть дестабилизирующим.

Заключительный акт в журнале начальника Отдела Пси-Коррекции Департамента Превентивной Стабилизации

Смена: 2

Должность: Старший стиратель Бетта-1 «Морфей»

Несколько наблюдаемых объектов из зоны *стерто*, демонстрируют ключевые аномальные паттерны сновидений, таких как *стерто* или *стерто*, не относящихся к их личному опыту. Запустить стандартную процедуру: *стерто*. Направить субъект в *стерто*. Исключить возможные риски *стерто* и строго соблюдать процедуру *стерто*. Не игнорировать меры защиты и следовать всем указаниям *стерто*. Присвоить субъекту номер дела: *стерто*.

Воспаленные глаза скользили по доске для улик. Красные нити рассекали пожелтевшую пергаментную пустыню, переплетались и извивались, точно сеть паука под тяжелыми наркотиками.

Некто устало потер переносицу и сделал тяжелый вздох. Откинулся на скрипучую спинку старого стула.

Старый, полуразвалившийся телеграф заурчал мерными, прерывистыми стонами и изрыгнул тонкую бумажную полоску с шеренгой точек и палочек. Пальцы тут же оторвали ее и зафиксировали на доске двумя канцелярскими кнопками. Зашифрованное послание было кратким, но до боли информативным.

– Агора. Чревовещатель. Снова.

Глава 29

…

Вы выходите из кафе. Теплый, густой воздух кафе, пропитанный гулом десятков чужих историй, остается за спиной, и вас снова обнимает прохладная свежесть дичтаунского утра. Вы идете по улице, и город, еще недавно казавшийся враждебным и чужим, теперь смотрит на вас знакомыми витринами и привычными, абсурдными граффити на стенах. Каждый шаг по этому потрескавшемуся асфальту отзывается в груди тихой, светлой печалью – ностальгией по тому, что еще даже не успело закончиться.

Наконец, вы выходите на Проспект Меланхолии. Тот самый, с которого все началось и которым теперь все собиралось закончиться. Он больше не кажется зловещим. Скорее даже… родным? Ты помнишь, как довелось стоять здесь, чувствовать оглушение от нависшего мрачного города, с тяжелым рюкзаком за спиной. Теперь же рюкзак почти не ощущался, а за плечами – целая вечность, прожитая за одну ночь.

Вы проходите мимо городской библиотеки. Она уже ожила: в больших окнах видны силуэты людей, склонившихся над книгами. У входа стоит тот самый сторож, и, когда вы проходите мимо, он провожает вас долгим, подозрительным взглядом, в котором читается немое узнавание, провоцирующее улыбку. Ты почти физически ощущаешь, как в его памяти всплывает образ хаоса, учиненного тобой и твоим спутником.

Здание вокзала встречает вас гулким эхом ваших шагов. Вы проходите через пустынные залы, мимо касс с потушенными экранами, за одной из которых ссорится с кассиром молодой паренек, что-то крича о том, что он больше не в силах выносить этот город. Выходите на нужный перрон. Ваш поезд уже стоит у платформы – длинная, стальная змея, терпеливо ожидающая, чтобы унести тебя прочь.

Вы останавливаетесь у вагона. Момент прощания повисает в воздухе – неловкий, тяжелый и до боли настоящий.

– Ну вот и все, – кажется, повторяется Кас, и в его голосе нет ни грамма привычной иронии. Он засовывает руки в карманы своего серого пальто и смотрит на тебя странным взглядом. Ты отчего-то ощущаешь уверенность в том, что и твой взгляд сейчас выглядит именно так же. – Пуговица у тебя?

Ты улыбаешься, похлопывая по карману куртки.

– Хорошо, – кивает Каспер. – Ну… я буду здесь. Если вдруг снова занесет в нашу дыру – дай знать. Устроим очередное безумное похождение.

Он делает паузу, подбирая самые важные слова.

– Главное помни, что возвращаться никогда не поздно. Неважно, как далеко ты ушел и сколько времени миновало. Дверь никогда не запирается навсегда.

Ты, уже будто зная его как старого друга, смеешься, прекрасно понимая, к чему он клонит. Он смотрит на тебя, потом на поезд, потом снова на тебя. В его глазах – вся теплая меланхолия этого утра.

– Что скажешь насчет прощальной истории? Как раз хватит до отправления.

Ты театрально изображаешь задумчивость.

– Хорошо, – ты киваешь с улыбкой.

ТУДА И ОБРАТНО

Солнечный субботний полдень, казалось, не предвещал для Сэма ничего, кроме ленивого времяпрепровождения в компании любимой телепередачи и баночки холодного темного пива. Дочка, совсем недавно вышедшая из возраста ежеминутного плача, тихонько игралась в куклы. Жена возилась на кухне, наполняя квартиру ароматом душистых пряностей и сводящим желудок шипением сочного мяса.

– Дорогой, у нас закончился хлеб, – констатировала возникшая перед экраном супруга, утирая влажные ладони шершавым вафельным полотенцем.

– Ладно, – отмахнулся Сэм, вытягивая шею, точно обозревающий саванну сурикат.

Подумаешь. Обойдемся без сэндвичей. Не такой это важный повод, чтобы упускать распаляющийся экшен.

– И сметаны всего одна ложка, – настаивала Лиза.

У Сэма что-то кольнуло внутри. Если на хлеб еще можно было закрыть глаза, то вот отсутствие сметанки – это уже уверенная заявка на пресный обед. Он почесал проступавшую лысину, нервно барабаня пальцами по подлокотнику.

– Хорошо. Сейчас схожу в магазин, – выдохнул Сэм, сорвавшись с места подобно спринтеру.

– Надень шапку, там сегодня ветрено, – участливо произнесла Лиза, провожая суетящегося супруга.

– Не переживай. Я туда и обратно, – отмахнулся Сэм, натягивая старенькую олимпийку.

Выскочив за дверь, мужчина метнулся вниз по ступеням. Шаги, точно победный бой литавров, гремели на бетонных площадках старого жилого дома, затем шлепали по вымощенному бульвару и, наконец, умолкли напротив ближайшего супермаркета, на панорамном окне которого красовалась надпись: «Закрыт на переучет». Прекрасно.

Где-то в пропахшей жаренным мясом комнате, под аккомпанемент кукольных споров, озвученных тоненьким девичьим голосом, человек на экране закончил рекламировать сервис по аренде врага на час, и начиналась новая серия увлекательнейшего драматического сериала «Человек и Загон», повествующего о битве затравленного, но несломленного общества, против бездушной системы.

Сэм рванулся вверх по улице, цепляясь взглядом за каждую вывеску. Квартал за кварталом, он миновал кофейню «Кофе и Ко», прачечную «Забвение», закусочную «Перепутье», мотыльковую пожарную часть, цирюльника, но так и не наткнулся ни на один работающий продуктовый, пока, наконец, не забрел в один из незнакомых проулков. На покрытой пылью витрине светилась неоновая надпись «Продукты». Сидящий рядом бездомный просил милостыню, вытягивая вперед дрожащую руку, но Сэм и без того торопился.

Дверь скрипнула, как проржавевшие петли люка, ведущего в сырой подвал. Спертый воздух тут же впился в незваного гостя, забивая легкие терпким дурманом из серы, отчаяния и чего-то неуловимо затхлого, вроде нещадно истлевших от времени пожелтевших листов бумаги. Вместо привычно полнящихся стеллажей с продуктами, здесь были лишь хлипкие, покрытые ветошью и паучьими мегаполисами гнилые полки. Кое-где даже виднелись походящие на консервы банки, только изрядно потрепанные и без единой этикетки.

Длиннющая очередь изможденных, тощих мужчин в словно выцветшей от толстого слоя пыли одежде, тянулась к единственной кассе. Пепельные угловатые лица провисли под ношей усталости и были обращены к потрескавшейся плитке. Угасшие глаза, не моргая, созерцали всеобъемлющую пустоту.

За кассой, вместо привычной уставшей женщины, восседало нечто. Бесформенная, остроконечная тень, сотканная из клубящейся липкой тьмы, окидывала обитель парой безжизненных плазменных огоньков. Каждому «покупателю» оно отпускало по одному смердящему могильной сыростью серому батону, после чего мужчина вновь вставал в конец очереди.

Сэм хотел было уйти, но выход перегородила пара хихикающих девочек-близняшек, одетых в строгие черные платьица с белыми воротничками. Они могли бы показаться милыми, если бы не абсолютные пустые глаза, как у фарфоровых кукол, и злобные ухмылки, обнажавшие нечеловечески острые зубы.

– В очередь, отродье! – зашипела Левая.

– В очередь! – тут же подхватила Правая.

– К’хазор Абаалу нужны души!

– Нужно есть!

– Вставай! Иначе его глашатай вывернет тебя наизнанку!

Очень мягко говоря, пораженный всем происходящим, Сэм повиновался. Из головы как-то улетучилась бередящая душу спешка, мысли о сериале и списке покупок. Весь окружающий мир будто сжался до размеров этой пульсирующей тени, которая теперь особенно пристально наблюдала за свежей плотью.

– Тебе повезло, – зазвучало у Сэма за спиной.

Голос был хриплым, напрочь лишенным жизненных сил, таким ветхим, словно шуршащий по асфальту иссохший под палящим солнцем опавший лист – тронь его, он и рассыплется.

– Беги, пока не пришла твоя очередь, – советовал незримый собеседник.

Сэм не мог заставить себя повернуться, настолько обездвиживающим был страх. О каком побеге могла идти речь? К горлу подступил удушливый ком.

– А если поймают? – выдавил он, силясь унять дрожь.

– Будет… плохо, – к шелестящему тону добавилась тяжелая отдышка. – Но… Оставаться еще хуже.

Очередь впередистоящих медленно, но неумолимо таяла. Сэм отыскал в себе силы осмотреться, но обнаружить пути для побега ему так и не удалось. Тесное захламленное помещение, набитое демоническими сущностями, вообще не располагало к подобного рода маневрам. Однако, в один момент к задней двери магазина с грохотом подъехал грузовик. Дверь распахнулась, и два существа, облаченные в длинные монашеские рясы со скрывающими лица капюшонами, принялись выгружать тяжелые ящики.

Тень обернулась к близняшкам и что-то прошелестела. Девочки вприпрыжку побежали к поставщикам. Это был шанс! Сэм, не помня себя от ужаса, припал на колени и рванулся вперед. Пока сектанты были заняты перебранкой с демонами, он юркнул в кузов, забился между ящиками с консервированными кошмарами и притаился, молясь всем известным и неизвестным богам. Спустя какое-то время дверцы захлопнулись, погрузив пространство в непроглядную тьму, и грузовик, зарычав, тронулся с места.

Куда его везли, Сэм не ведал. Внутри пахло пылью, страхом и чем-то едко-сладким. Через трещины в кузове ему удавалось мельком разглядеть проносящиеся пейзажи. Сперва это были петляющие улочки мегаполиса, потом скрюченные, скелетообразные деревья, поля, деревушки и небо, меняющее цвет от болезненно-голубого к багрово-лиловому. Спустя несколько часов тряски, фургон замер у придорожной забегаловки посреди бескрайней пустыни. Сэм набил карманы консервами, прихватил бутылку воды, выскользнул из кузова и побежал. Сам не знал куда. Просто бежал.

Так началось его вынужденное путешествие к дому. Два долгих месяца он брел по выжженной солнцем, багровой земле. Тяжелый, удушливый воздух был пропитан песком и запахом далеких, термальных гейзеров. Припасы закончились довольно быстро, но Сэм этому был только рад, ведь после каждого приема пищи его скручивало от приступа панической атаки, а потом еще несколько часов мерещились гигантские пауки и вооруженные тесаками клоуны. Приходилось охотиться на крупных ящериц и пить горький сок колючих, биолюминесцентных кактусов.

Днем, когда злобным глазом в небе пылало гневное солнце, Сэм забивался под торчащие из песка громадные булыжники, отдыхая в тени, а ночью отправлялся в путь, стеная от прозывающего до костей вездесущего холода. Созвездия над головой извивались и пульсировали тревожным, потусторонним светом. Проказливый ветер нес шепот, царапающий рассудок. Сэм то и дело слышал в нем голос жены и звенящий смех дочки, но оборачиваясь, не находил никого, кроме собственной бледной тени.

Однажды, в знойный полдень, мимо его укрытия проплывал караван безмолвных странников. Их лица были изборождены тихим отчаянием, а одежда – рваной и выцветшей от солнца и странной, щелочной пыли. Они говорила на каком-то неведомом присвистывающем наречии. Сэма, самого оборванного и изможденного, приняли за своего – беженца, потерянного и страждущего утешения.

Караван двинулся к Белому Морю, огромной водной глади, где волны пели скорбные ламентации, эхом отзывающиеся на крики потерянных душ. Сэму пришлось трудиться на ржавой, перегруженной барже. Ее корпус стонал от каждого толчка волн. Само море кишело бледными призраками, возникавшими и тающими в непроглядном тумане, и невероятных размеров кальмарами, чьи фосфоресцирующие глаза светились, как зловещие фонари в темных глубинах.

Их предприятие было обречено на провал, когда из тумана возникли ревущие сиренами катера, моргая темно-голубыми мигалками. Оторвавшись от мытья палубы, Сэм и осознать ничего не успел, как был арестован. Все его спутники своевременно покинули судно, бесследно растворившись в чернильной водной глади.

В тюрьме, надо признать, хотя бы кормили. Дни бесследно растворялись в прожорливой пасти тяжелой, рутинной работы, и только в минуты покоя, прохаживаясь по унылому дворику во вовремя плановой вечерней прогулки Сэм обращал к звездному небу тоскливый взгляд, позволяя горьким воспоминания об утраченной жизни заполнить его сознание.

Империя Великих Бобров, славившаяся своими завоеваниями, неустанно забивала тюрьмы довольно разношерстным контингентом. В один из однотипных дней, Сэму удалось заслужить доверие местной банды и они посвятили его в свой план.

Безлунной ночь, спустя ровно час после того, как отзвенел отбой, бобры-надсмотрщики отправились на пересменку. Криша Распупкин, авантюрист, разбойник и, по совместительству, новый друг Сэма, пробежал по этажу, отпирая все камеры. Заключенные, перебив охрану, захватили арсенал. Разгорелся нещадный бунт. Из погибших в тот день можно было выложить лестницу, способную дотянуться до перьевых облаков, подняться на самый верх и настучать по башке каждому из богов, кто проморгал свой пост и позволил случиться подобному.

Сэм, непосвященный в местные политические интриги и территориальные притязания, воспользовался ситуацией исключительно для побега. Оказавшись на воле, он бежал от полиции через лабиринты узких, рушащихся улочек, где белье висело, как истлевшие флаги, а тени плясали в зловещем танце. Перепрыгивал через переполненные мусорные баки, уворачивался от злобных псов и еще более злобных горожан, чей взгляд мог свернуть молоко.

Ему удалось наткнуться на бродячий цирк лилипутов, чьи палатки были залатаны пестрыми, выцветшими лоскутами, а их принужденное веселье эхом звенело в огромном – по их меркам, конечно – брезентовом шатре. За скудную порцию тушеного мяса и водянистую, горькую похлебку, ему приходилось участвовать в выступлениях, изображая «Печального великана». Когда на очередной остановке директор объявил маршрут нового турне, Сэм, не услышав в длинном списке городов ни одного знакомого, решил бежать и оттуда, умыкнув ржавый трехколесный велосипед у угрюмого клоуна-акробата, чья нарисованная улыбка никогда не достигала глаз.

Он миновал еще несколько деревень, где не слишком законным путем сумел восполнить запасы провизии. Пересек горы из зубчатого обсидиана, где ледяные ветры выли на перевалах, неся шепот забытых пророчеств. Единственным звуком, который он слышал за долгие месяцы, были эти стоны да хруст его ботинок по вулканической породе. Спал он в самых глубоких пещерах этих вершин, в опасной близости от обителей троллей, играющих на флейтах из человеческих бедренных костей. Их музыка вибрировала сквозь сам камень, словно траурная песнь, повисшая в разреженном воздухе.

Перейдя горный хребет, он спустился к окраинам затянутого смогом Чебляполиса, вид каждого гражданина в котором являл собой лицо человека, повидавшего некоторое дерьмо. Дети здесь иногда уже к семнадцати годам выходили на пенсию за выслугу лет на особо опасных предприятиях. Говорили все, включая младенцев, исключительно хриплым басом и только на серьезные, заслуживающие растраты драгоценного времени темы. За необоснованную улыбку, на государственном уровне, полагался расстрел и последующее десятилетнее порицание.

Изможденный Сэм вписался, как нельзя лучше. Даже получил официальную должность Поборника Серости. Вооружившись видавшим виды респиратором и опрыскивателем с баллоном разжижающей легкие краски, он бродил по городу и перекрашивал траву, то и дело норовящую блеснуть своим оппозиционно-зеленым цветом. Накопив на билет он сел на первый же корабль, идущий до Дичтауна через Бескрайний Океан.

Шли месяцы. Сэм уже не считал их. Он устроился в тесной каюте. Днями драил палубу, а ночами глядел на звезды. Его волосы и борода отросли, спутались и выцвели от солнца и странных, эфирных дождей. Одежда обратилась в лохмотья. Тело покрылось шрамами и ссадинами, каждая из которых – свидетельство его немыслимого путешествия. Он научился спать на земле, есть почти все, что движется и даже понимать язык птиц – по крайней мере, ему так казалось. Но мысль о доме, о жене и дочке его так и не оставила. Это был мерцающий уголек в самой глубине его души, маяк в бескрайней пустоте, ведущий его вперед.

И вот, спустя, как ему показалось, целую вечность (плюс-минус пара дней), он увидел знакомые очертания Золотой Бухты. Родной город! Изменившийся, но узнаваемый. Его далекие огни мерцали россыпью драгоценных камней в черной угольной шахте.

Сойдя в порту, Сэм бросился бежать, даже не различая иронии в том, что его путешествие заканчивалось ровно тем же, с чего начиналось. Ноги заныли от боли, но образ семьи подстегивал его. На углу своей улицы он увидел маленькую пекарню, излучающую теплый, манящий свет. Душистый аромат свежей выпечки и топленого масла заставил его остановиться. Дрожащей рукой Сэм протянул чудом сохранившуюся, замусоленную купюру, найденную когда-то в кармане брошенной куртки.

– Хлеба… пожалуйста, – проскрежетал он охрипшим от длительного молчания голосом.

Теплый, ароматный батон обжег руки. Осязаемый кусочек былой реальности, о которой он почти забыл. Отломив кусочек, Сэм трепетно опустил его в рот. Это был самый вкусный хлеб в его жизни, с одухотворяющим привкусом дома и обещания нормальности.

Поднявшись по знакомой лестнице, Сэм дернул ручку. Не заперто. Звонкий щелчок отозвался эхом в тихой прихожей. Пахло жареным мясом. Тем самым. Приготовленным Лизой.

Навстречу выбежала Мария – уже не девочка, а взрослая девушка, с мамиными глазами. Такая красивая. А за ней, неизменно переминая в руках вафельное полотенце, возникла и сама Лиза. Постаревшая, с проблесками седины в каштановых прядях, но все такая же родная. Ее лицо было смесью недоверия и переполняющей радости.

– Сэм… Сэм? Самуэль! Живой! – Лиза зарыдала, бросившись мужу на шею.

Ее объятия были осязаемым утешением после стольких лет. Мария обнимала их обоих, плача и смеясь одновременно. Тепло близких было бальзамом, излечивающим его измученную душу. Они охали, ахали, разглядывали его шрамы, его лохмотья, выражая то смесь ужаса, то глубокое облегчение.

– Где же ты был, родной? Что с тобой стряслось?

С трудом сдерживая слезы, Сэм хотел было начать свой долгий, безумный рассказ, чтобы поведать им о каждом невозможном шаге своего немыслимого путешествия, но Лиза вдруг отстранилась, внимательно посмотрела на него, потом на пакет с надкусанным хлебом в его руке и нахмурила брови. В ее голосе прозвучало хорошо знакомое раздражение.

– А где сметана, Сэм? Вот как знала, что ты забудешь!

Глава 30

…

История закончилась. Она оставила после себя теплое, светлое послевкусие – свежего хлеба, объятий и дома. Ты молча киваешь Касперу, и он понимает все без слов.

Ты заходишь в вагон. Протягиваешь билет уставшему кондуктору, который смотрит на него, а не на тебя. Находишь свое место у окна. Одним привычным, отточенным движением скидываешь на багажную полку рюкзак, который, кажется, уже успел прирасти к твоим плечам. И в этот момент, когда лямки отпускают тебя, ты чувствуешь невероятную, почти болезненную легкость.

Ты садишься и смотришь в окно.

Он стоит там. На перроне. Все тот же растрепанный паренек в сером пальто, которое уже стало для тебя своего рода символом этого города. Он не улыбается широко, не машет изо всех сил. Просто смотрит на тебя, и на его губах играет тихая, тоскливая улыбка, полная невысказанных слов. Он медленно поднимает руку и машет тебе. Один раз.

Раздается скрежет. Поезд вздрагивает и медленно, с неохотой, трогается с места.

Перрон ползет назад. Каспер остается на месте. Его упрямо стоящий силуэт с каждой секундой становится все меньше. Вот уже неразличимы черты его лица. Лишь серое пятно. Еще мгновение – и он превращается в крошечную, едва заметную точку на фоне удаляющегося вокзала. Или… многоточие?

Ты прижимаешься лбом к холодному, вибрирующему стеклу. За окном проносятся задворки Дичтауна – ржавые крыши, унылые стены, провода, убегающие в серое небо. Но ты видишь не их. Ты все думаешь об этой точке.

Поезд набирает ход, и город окончательно растворяется в дымке, обращаясь в очередную точку. Но ты знаешь, что он никуда не исчез. Он остался там, позади, со своими безумными историями, невозможными персонажами и парнем в сером пальто. Он отпустил тебя, но сохранил внутри себя частичку твоей души, как закладку в прочитанной книге.

Точка – это конец. Точка – это финал, после которого нет ничего, кроме пустой страницы. Она ставит предел, подводит черту, закрывает историю навсегда. Она словно говорит: «Все кончено».

А многоточие… многоточие – это обещание. Это пауза. Это дыхание невысказанных слов и недогоревших чувств. Оно шепчет: «Это еще не все».

Но куда важнее осознание, которое приходит к тебе следом. Будь то точка или многоточие – неважно. Куда важнее то, что именно ты определяешь, что будет стоять в конце. И вполне вероятно, если однажды ты захочешь сюда вернуться, куда приятнее будет смотреться …