Диафильм 1

Глава 1

Диафильм 1.1

Первой мыслью я испугался, что найду в холодильнике пиво. Второй — что не найду. Башка раскалывалась, кишки подступали к горлу, снизу тоже предательски подпирало.

Часы показывали 5:00. Летом на севере вечный день — северное солнце светит, но не греет. Белые ночи, чтоб их. Я тупо пытался сообразить, пять утра на дворе или вечера: за окном одинаково светло. В одиннадцать предстояло в очередной раз скакать на сцене зайчиком номер два. Десять лет подряд. В тех же декорациях, в которых этого зайца когда-то играл мой батя.

Семейный день сурка: люди спиваются под одну и ту же музыку, а мы делаем вид, что всё нормально — водка глушит злость, бабы отвлекают от страха, а вокруг всё то же немое кино и чужая колея.

Я лежал на грязной простыне в комнате без штор. За окном заливались птицы. Как же они бесили. Нет ничего хуже этих жизнерадостных тварей, которые орут свои песни, пока тебе нужно вставать и разгребать хату: битое стекло, засохшую блевотину и использованные гондоны за дружками, свалившими пару часов назад.

В башке вспыхивали стоп-кадры, будто крутили старый советский диафильм:

Кадр первый. Никитос на кухне задвигает про демиургов, эоны и эзотерику.

Кадр второй. Я пытаюсь сфокусироваться на вырезе Фокси, но Никитос переключается на Воронеж: плетёт про девятое измерение, вечную полночь и проводников на похоронах Арлекина.

Кадр третий. Моя рука на кадыке Никитоса. Я ору: «Ты его даже не знал, сука!», а он сипит в ответ: «Да я к слову, байка такая есть!» Добрые руки меня оттаскивают.

Арлекин умер позавчера в реанимации, не приходя в сознание. Из-за этого я и ушёл в штопор.

Забавно читать эти вспышки памяти с воображаемыми субтитрами. Забавно... Можно ли подобрать более неподходящее слово.

Твою мать. Похороны. Какие нахрен зайчики, я же отпросился в театре! В 6:06 надо быть на остановке шестёрки, а я понятия не имею, где в этом Верхнем Чове кладбище — в Нижнем-то я бывал, а тут куда вообще идти?

Диафильм в башке крутился дальше, щёлкая невидимым колёсиком.

Кадр четвёртый. Звенящие бутылки летят в чёрный мешок.

Кадр пятый. Половая тряпка размазывает по линолеуму засохшую блевотину. Откуда щупальце-то? Кольца кальмара — помню, брали в лавке у синагоги, но осьминога там вроде не было.

Кадр шестой. Трясущийся ключ с третьей попытки попадает в замочную скважину.

И вот я на остановке.

Никогда не думал, что в шесть утра такая толпа штурмует старый, провонявший соляркой ПАЗик. Вокруг стояли такие же помятые работяги. Смотрели на мой перекошенный фейс с молчаливым сочувствием: мужик в теме, мужик выживает.

Мы проскрипели через город и вывалились на трассу. Народ постепенно рассасывался, основная масса сошла на «Комитексе». Салон опустел. Паника нарастала: кладбище точно не конечное, а где сходить — без понятия. Калило от собственной беспомощности: сижу в жестянке посреди тайги и тупо не знаю, куда еду.

Я пересел на заднюю площадку. В салоне остались две бабки с тележками и патлач в застиранной футболке Summoning с принтом «Dol Guldur». За спиной болталась засаленная нефорская торба с клёпками, на поясе висел кассетник, на голове — накладные Koss Porta Pro с синей металлической дужкой. Явно тот, кто мне нужен. Терять было нечего.

Следующий кадр. Подсаживаюсь ближе, смотрю в упор: — Слышь, чел, ты на похороны Арлекина? Мне позарез надо. На какой остановке кладбище?

Патлач вылупил глаза. — Тебе точно на похороны Арлекина? — переспросил он глухо. — А я чё, не так сказал? Позарез. Ты его знал?— Знал, — он сдвинул дужку Koss с одного уха на висок и уставился на меня долгим, немигающим взглядом. — Но тебе точно туда надо?

Интонацию я тогда не оценил — субтитры диафильма её не передают. Да и к пафосу металлюг и говнарей давно привык. Вечно нагонят тумана. Бабам нравится. Ну, так мы тогда думали.

ПАЗик заскрипел тормозами у ржавого павильона.

На выходе я сунул руку в карман, выгреб мелочь и швырнул в банку у капота. Сверху со стуком лёг тяжёлый советский юбилейный рубль с профилем лысого Ильича. Откуда он там взялся — хрен знает, завалялся со вчерашнего угара.

Водитель медленно повернул голову. Чёрные непроницаемые очки-капельки. В шесть утра. В пасмурном северном лесу. Взгляд сквозь тёмный пластик был абсолютно мёртвым. «Слепой, что ли? Харон за баранкой гробовозки? Пелевин?»

Створки захлопнулись. ПАЗик взревел и растворился в белёсой мороси.

Обочина. Глухая тайга. Патлач поправил сползшую торбу, щёлкнул кнопкой кассетника на поясе, достал какую-то странную тонкую самокрутку, пахнущую незнакомыми пряностями и сладковатой гарью, и чиркнул зажигалкой: — Ну, пошли. Держись за мной. Земля здесь глубокая. Можно провалиться не только вниз.

Впрочем, диафильм опять не позволил мне оценить интонацию.

Диафильм 1.2

Колёсико в виске провернулось со щелчком сломанного зуба.

Кадр седьмой. Шаг в канаву за обочиной.

Кладбище было как кладбище. Сосны, старые оградки. Мы тоже любили погулять по кладбищу на Димитрова ночами. Атмосферно, знаете ли...

У входа, под кривым натриевым фонарем — мини-купер. Что с ним не так? А-а — выглядит не как машина гламурной чиксы, а как шаха работяги. Замечаю мужика, копающего могилу — его, что ли? Да ну) Хотя...

Краем глаза выцепляю движение патлатого — медленно снимает торбу. Ты чего задумал, гад? А я-то, дурак, рюкзак с резиновой дубинкой дома оставил, но на поясе верный «Овод». Мал, да удал.

А чего так холодно? Трава хрустит от инея. Что не так-то тут?

Обжигает осознание — точно, как НОЧЬЮ на кладбище! Сначала подумал, что из-за деревьев сумрачно, но тут же реально ночь!

Патлатый ухмыляется, поправляя волосню, и закидывает торбу на оградку: — Пароль принят. Добро пожаловать.

Какой, нахрен, пароль? О чем он вообще? Я же просто в автобусе спросил про Арлекина... Голова гудит, мысли путаются.

В просветах между соснами вместо тайги мерцают чужие, желтые огни бесконечных панелек. Стоп. Каких еще панелек? Это кладбище — край Сыктывкара, дальше должна быть только глухая тайга на тысячи километров! Ну или сколько там. А тут — бетонные высотки до горизонта.

Мы на окраине окраин. На окраине окраин ЧЕГО?!

«Я узнал, что у меня не район, а ебеня», — вспомнилось совершенно не к месту.

Пальцы хватают велкро чехла ножа. Вечно, когда надо — держит намертво. На-мертво.

Глухое предчувствие давит на мозги. В желтом, ядовитом свете фонаря патлатый достает из торбы что-то странное: тяжелый анодированный корпус, будто от советской военной техники. Спереди — тяжелый объектив, сверху торчат газоразрядные индикаторы (Газоразрядные! От одного этого слова голова опять заболела. У бати в гараже такие же лампы валялись в коробке из-под обуви), сбоку в корпус впаян тусклый янтарный экранчик.

Какие-то крутилки, тумблеры. Что за хрень?

Колбы вспыхивают рыжим неоновым светом, на янтарном экране начинает плясать зернистая сетка, а внутри ламп бегут ломаные символы — черточки, углы, перечеркнутые нули. Патлатый крутит ребристое кольцо наводки, глядя на экран, и ведет объективом в темноту между соснами. Прибор сухо, часто щелкает.

Чувство угрозы, опасности и скорой, неизбежной драки. Адреналин ударил в виски — à la guerre comme à la guerre, как сказали бы эстеты, а по-нашему — сейчас начнется пиздец.

Я делаю шаг к патлатому, наконец-то нащупав и сжав рукоять «Овода»:

— Слышь, ты че тут мутишь?

Патлатый даже не поднимает глаз от экрана: — Будь тихо. Фон полез, возмущение на девятом секторе. Релейщики... Засекли переход, черти.

Из морозной темноты между соснами тянет гарью и тяжелым запахом паленой изоляции. Тени на границе желтого света начинают ломаться — кто-то идет. Движения резкие, дерганые, будто пропущенные через стробоскоп.

А мужик у ямы даже головы не поворачивает. Монотонно вгоняет штык в плотную землю, с глухим стуком выбрасывает очередной ком на край и хрипло бурчит себе под нос: — Ходят тут всякие... работать мешают. Земля нынче как камень, а эти всё шастают.

И продолжает копать, словно вокруг вообще ничего не происходит.

Воздух вокруг начинает мелко, зло искрить синими вспышками. Вот тут бы резиновая дубинка и пригодилась.

Диафильм 1.3

Сам не понял как: в правой — тычковый «Овод», на левый кулак намотан кожаный ремень с тяжелой советской бляхой.

Патлатый вешает прибор через плечо на шею и выхватывает из торбы подводку к унитазу — гибкую херню в стальной оплетке с тяжелым латунным клапаном на конце.

«Остроумно, — опять не к месту думаю я. — И менты не докопаются».

Из-за памятников дергано вываливаются двое. Кожанки наглухо перемотаны синей изолентой, на лицах — закопченные сварочные щитки, из-за пазухи торчат пучки проводов к самодельным блокам на поясе.

Один делает резкий шаг, и нихромовая спираль на его монтировке вспыхивает раскаленным багровым жаром:

— Оптику на землю, мясо. Батареи к осмотру.

— Хуй тебе за щеку для балансировки, — огрызаюсь я.

Ублюдок со свистом рубит монтировкой наотмашь — раскаленная (РАСКАЛЕННАЯ?! внезапно доходит до меня) нихромовая спираль со снопом синих искр вспарывает морозный воздух. Мудак и сам искрится и воняет.

Падаю на колено — «Овод» вонзается в бедро, чуть не выворачивая мне кисть. Говнюк валится за моей спиной. Хрен с ним.

За ним — второй, тоже в косухе с синей изолентой и в сварочном щитке.

Перекат — спасибо школе — вскакиваю. Патлатый уже долбит уебка подводкой по башке. Щиток трескается. Что-то желтое льет изо рта.

Вскакиваю. Голова идёт кругом, в горле саднит — ушла былая лёгкость, это тебе не зайчиком по сцене скакать... Но руки сами поднимаются в стойку. С клинка капает — кровь? Отработка? Сзади, кажется, оградка, уже хорошо.

Что за уроды — из-под щитка упыря продолжает что-то литься, но пытается встать, под изолентой мелькают искры, движения рубленые, зацикленные...

Подводка патлатого бьёт в затылок. Урод не успокаивается, но просто дергается, лёжа на земле щитком вниз. Лужа продолжает натекать.

Слышу сухой противный треск — и отлетаю от оградки, между лопаток буквально горит. Опять на земле! Во рту мерзкий привкус жженой меди. Пытаюсь вдохнуть, всё тело свело судорогой.

В глазах плывет, но вижу, как из темноты вышагивает третий — этот крупнее, вместо щитка на голове глухой тяжелый намордник из перфорированной жести, а на груди смонтирован целый каркас с толстыми силовыми реле. Из-под его подошв сухими щелчками сыплются искры, прямо в сухую траву.

Патлатый крутит подводку, пятится:

— Блять, силовик... Дядя Коля, кончай копать, у нас пробой!

Мужик тяжело вылезает из ямы, не выпуская лопаты из рук. Молча идет на искрящегося гиганта.

Силовик вскидывает руку с зажатым разрядником, воздух над могилами начинает выть, как дуговая сварка.

Дядя Коля даже шага не сбавляет. Короткий, страшный замах — штык лопаты со звоном перерубает жгут толстых кабелей у урода на поясе. Силовик дергается, из перебитых проводов фонтаном бьет синее пламя, а мужик уже второй рукой с размаху разбивает стеклянную чекушку прямо о затылок шкафа.

Прозрачная жидкость заливает контакты — мгновенная ослепительная вспышка, хлопок разорвавшегося конденсатора, и силовик кулём оседает в яму под собственный треск и вонь горелого спирта с трансформаторным маслом.

— Наследили тут, черти, — сплевывает мужик сквозь зубы.

В оцепенении понимаю, что патлатый уже волочит меня за шиворот футболки к выходу. Пытаюсь отмахнуться — руки и ноги не слушаются, заплетаются по мерзлой траве.

Мужик оказывается рядом и коротко, без замаха отвешивает отрезвляющего леща мне по морде. Башка встает на место, и я уже кое-как сам бегу к машине.

Мы вваливаемся назад в тесный салон Mini Cooper. Следом поверх ног летит грязная лопата, копач швыряет патлатому торбу с прибором: — Ничего не забыл, косяпор? Совсем нюх потерял? Кто так переходы делает, гандон малолетний?!

Водитель падает за руль, жестяная дверь хлопает с треском. В крошечном салоне густо воняет бензином, прелой землей и дешевой махоркой.

Мотор взвыл пробитым глушаком. Мини-купер с визгом срывается с гравийки, разворачивается и на полном ходу вылетает через кованые ворота, с треском снося пару пластмассовых венков у калитки.

Водитель за рулем молча, истово крестится. Патлатый рядом крестится следом. «А мне тоже надо?.. Я крещёный вообще?» — мелькает в башке, и я, зажатый между черенком лопаты и торбой, пару секунд ошалело моргаю от похмелья и шока — и повторяю за ними.

Машина вылетает на темную разбитую трассу.

— Не бухти, дядя Коля, — сипло, с одышкой бубнит патлач, — я всё по правилам. Он пароль, я — переход. Закурить дай.

Водила что-то бормочет под нос, но швыряет назад помятую пачку «Примы». «Их ещё выпускают?» — думаю я.

Патлатый на ходу чиркает зажигалкой, закуривает сам, сует папиросу мне и подносит огонек Зиппо.

«Я ж не курю», — думаю я, затягиваясь. — Куришь, — говорит патлатый, — хуже уже не будет. — Будет, — бросает мужик.

Мотор ревёт, подвеска на каждом ухабе норовит подбросить в потолок маленького салона, запахи сырой земли, машинного масла и махорки туманят голову.

Фокус уходит. В горле ком.

— Что за хуйня тут происходит?.. — спрашиваю, или пытаюсь спросить. — Намаемся мы с ним, — из темноты доносится голос то ли мужика, то ли патлатого.

Занавес. Конец диафильма.