Дар речи

Глава 1

Леша

Я встретил Лизу в санатории «Горняк», куда меня отправили отдыхать от рудоуправления. У нее на нашем комбинате работал старший брат, я, кстати, слышал про него разные байки, мол, кухарь от бога и может любое блюдо сделать круче, чем повар из «мишленовского» ресторана.

В байки я не верил - народ любит слегка приврать, чтобы показать, что и у нас есть ребята круче, чем в лондонах и парижах.

Сам я на тот момент был одиноким тридцатилетним специалистом, с хорошей по нашим меркам зарплатой, двушкой почти в центре, котом и нетронутой кредиткой. У меня намечался вялый роман с продавщицей из магазина «Ткани», с которой мы неделю назад сходили на свидание и дружно решили, что надо повторить, но не спешили, обмениваясь мемами в соцсетях.

И все это вполне меня устраивало.

Но Лиза… Это была Лиза. В первую встречу я не обратил на нее внимания. Крашенная в рыжий с голубой прядкой, чуть полноватая, смешливая, она показалась мне… Никак не показалась, и если бы не та цветная прядь, я бы ее и не заметил.

Мы в пансионатовском автобусе сидели через ряд, может даже толкались слегка на входе или выходе – ну, как обычно бывает.

Потом два или три дня я отдыхал, бродил по дубраве, плавал в бассейне, ходил на всякие процедуры и обследования, на которых врачи подтверждали то что я и так знал – пациент устал и выжат, но совершенно здоров.

А потом, когда я сидел в холле своего корпуса в наушниках и пил кофе из автомата, Лиза подошла и потребовала внимания.

- Пойдем играть в бильярд.

- Предпочитаю шахматы и плавание, - ответил я – да, невежливо, но чего вы хотите от отпахавшего год в руднике парня?

- Потом жалеть будешь, - сказала она с добродушной улыбкой, и в этот момент, наверное, я впервые по-настоящему обратил на нее внимание.

Дозированное хамство в ответ на бестактность – это моя «фишка». Но в данном случае она не сработала.

- Леша, - я встал и протянул руку.

- Лиза, - спокойно ответила она и пожала мне руку – легко, почти невесомо, но без кокетства.

И все, и я поплыл. Насчет шахмат, кстати, я совершенно не шутил – в бильярд я играл пару раз в жизни, и то в «пул», то есть американскую версию.

Так что Лиза меня раскатала с сухим счетом, но это уже было неважно. Мы поговорили про музыку, про фильмы, чуть скользнули про десятки гендеров в Европе.

Через три часа мы уже сидели в беседке у пруда и пили по очереди из горла купленное в ларьке за территорией разливное пиво из полторашки, смеясь и перескакивая с тамплиеров на нейросети и смешариков.

Спать я лег в четыре утра, нацеловавшись и наобнимавшись так, как не бывало и в беспутные годы учебы в фазанке, а затем в техникуме.

Проснулся через три часа, к завтраку.

И я не знаю, как это работает – но я был совершенно свежим и отдохнувшим. Словно весь этот тяжелый год, наполненный боевыми днями в руднике и холостыми выходными за телевизором и приставкой, оказался смыт одним вечером с Лизой, как волна слизывает песок с ног, вступающих в море.

Она уже завтракала. Я подошел с подносом, она подмигнула и заявила:

- Поздно встаешь!

- Я все делаю вовремя, - ответил я.

Следующие несколько дней пролетели как хороший сериал: в памяти остались яркие кадры – вот мы на лодке, и я гребу, а она напевает песню «Моя любовь» из «Сплина»; вот купаемся в водохранилище и Лиза брызгается, а я подхватываю ее и кидаю в глубину; вот мы бродим по парку глубокой ночью, и я зачем-то лезу на дерево, а потом затаскиваю ее за собой и мы целуемся сидя на ветке и чуть не падаем, а потом обнимаемся там, под кроной, чуть ли не до утра.

Я чувствовал, что могу перевести эти отношения в постель в любой момент. Но – мне было страшно. Страшно потерять ощущение легкости в отношениях, маленькое, невесомое волшебное зернышко, зреющее в наших сердцах.

А потом мы попали под дождь, промерзли, пока бежали в ее номер, и как-то так получилось, что влезли в душ вместе.

И все случилось. Это не было каким-то откровением. Нет, это было гораздо большим: логичным продолжением того волшебства, которое творилось с нами все последние дни.

И утро. Первое утро – это лакмусовая бумажка отношений. Если тебе стыдно, страшно, если ты не понимаешь как себя вести, то что-то где-то пошло не так.

Я в этот раз проснулся с ощущением, что происходит что-то хорошее. А потом почувствовал, как это «хорошее» сопит, лежа у меня на плече.

- У меня есть тайна… - сонно сказала она, приоткрывая глаза. – Но ты должен пообещать, что никому не расскажешь.

Я провел рукой по ее волосам, выцепляя синюю прядку.

- Обещаю, - сказал я. – Только если ты не собираешься признаться в страшных преступлениях против человечества или котят.

Лиза чмокнула меня в щеку, затем спокойно – без малейшего смущения – встала, показывая мне себя полностью, и у меня снова в голове «щелкнуло». С чего я решил, что она полновата? Она сложена идеально!

Она накинула на себя мою футболку и села на кровать у меня в ногах, щекотно погладила мою ступню и сказала:

- Я вчера звонила тете Рае, и спросила, можно ли тебе доверять. Тетя сказала, что можно, если ты пообещаешь.

У меня пробежал холодок по спине. Да, было у меня такое – я мог в отдельных случаях выдать чужой секрет, но – только если не обещал хранить его в тайне. Если же дал слово, меня можно было резать на куски – фигурально, конечно же, так как по-настоящему пока никто не пробовал – и я бы все равно ничего не сказал.

- А она меня знает? – уточнил я.

- Нет, - Лиза улыбнулась. – Но у тети Раи есть свое слово, и это слово – «Правда». Давай лучше с другой стороны начну.

- Давай, - осторожно согласился я.

- В общем, представь, что у каждого человека есть какие-то свои особенности.

- Легко, - подтвердил я.

- И представь, что под эти особенности можно найти одно-единственное слово.

- А вот это сложнее, - я усмехнулся, вспоминая дилемму про гения и злодейство.

Лиза нахмурилась, и посмотрела на меня серьезно – тут я понял, что шутки кончились.

- Ты не помогаешь, - заявила она. – Между прочим, я собираюсь рассказать тебе что-то очень важное. В нашей семье так принято.

- Ну, я же пока не в вашей семье, - усмехнулся я.

- В каком-то смысле уже в ней, - Лиза чуть сдвинулась. – Ладно, давай я уже расскажу. В общем, в нашей семье каждый имеет свое слово. Точнее, каждый владеет своим словом. Ты говорил, что слышал про брата, Павлика?

- Ну да, ходят слухи, что он отличный повар.

- Это не слухи, - Лиза просияла. – Просто у него есть слово, которое он отлично использует. У папы тоже есть слово, у двух теток, у бабушки, у моих двоюродных братьев и у двоюродной сестры. Ветвь нашей семьи живет в Бразилии – у них там тоже свои слова, на португальском, конечно же. Но поговорить я хотела не об этом.

- А о чем?

Я знал, что все не может быть так хорошо! Видимо, у Лизы легкое – наверняка легкое, ведь иначе я бы сразу заметил! – безумие.

Это не страшно. Я смотрел на нее и понимал – мы справимся. Наверняка справимся.

Потому что терять ее я не собирался.

- Дело в том, что слово есть не только у папы. Оно есть и у мамы, которая вообще-то не из семьи, а просто вышла замуж за папу. Я знаю, что слова появляются не сразу, а через некоторое время после того, как человек становится близким для нас. И – в общем, если… Точнее, не если, а когда ты поймешь, что не можешь ничего выговорить – не бойся. Это нормально. Это значит, что внутри тебя рождается твое слово.

И тут я понял. Это была игра! Некое испытание. В общем-то многие люди фантазировали, потом наворачивали что-то поверх фантазий.

- Хорошо, - ответил я, и потянулся к ней, чтобы поцеловать.

Лиза прижала к моим губам палец и добавила:

- Я должна была тебе это сказать. Папа маме не сказал. И мама взяла с меня обещание, что если мои отношения дойдут до того, чтобы познакомить кого-то с семьей, то я выясню вначале, могу ли доверять этому человеку у тети Раи, а потом расскажу ему все.

- А если бы тетка сказала, что мне нельзя доверять? – уточнил я.

- Давай не будем об этом, - Лиза убрала палец с моих губ и прикоснулась к ним своими.

И я понял – действительно, не время.

Этот день, не сговариваясь, мы провели в постели.

А на следующий, прямо с утра, у меня отнялся дар речи.

Мы кушали, спали, играли в русский бильярд – я уже потихоньку начал закатывать упитанные шары в узкие лузы – а Лиза рассказывала постепенно свою историю.

Лиза

Папа свое первое слово сказал, когда ему было пять лет. И оно было – «Любовь». Ну, ты прикинь, да? Мелкий шкет, пупс на тонких ножках, способный вызывать в окружающих волну беспрекословной любви к себе!

Мама, понятное дело, не из семьи, и у нее первый позыв к молчанию возник через три года после свадьбы, Павлику, брату, тогда было полтора. Мама месяц молчала, из-за этого из декрета вовремя не вышла, а потом сказала свое слово: «Боль».

Фиг знает, почему у нее вылезло именно это слово, но факт остается фактом, если у тебя заболел зуб или ты ушиб коленку, идешь к маме и она делает так, что рана, конечно остается, а вот страданий нет ровным счетом никаких.

Папа утверждает, что это нехорошо. А мы с Павликом – что отлично. И когда меня в тринадцать лет предала лучшая подруга, рассказав о моей детской еще любви к Гоше из седьмого «А», в какой-то момент ко мне, обнявшей плюшевого медведя, зашла мама, погладила по голове – и все. Как отрезало. Никаких страданий. Я потом Гальке клея в шампунь добавила, совсем чуть-чуть, чтобы с первого раза не распробовала. Она через три месяца налысо обрилась, и тогда я ее совсем простила.

Павлик – ну, это отдельный фрукт. Он для нашей семьи ранний, заговорил чуть ли не в два, и его слово было – «Еда». В три мать его поставила к плите в первый раз – с табуреткой, конечно же – и с тех пор на всю семью готовит он.

Ты даже не представляешь, как вкусно можно сделать какие-нибудь макароны, или там бутерброд с маслом. Да все что угодно из его рук выходит божественно вкусным!

И это, кстати, очень важно для нас, потому что у наших слов есть одно маленькое, но важное ограничение.

Дело в том, что с помощью своих слов мы не можем зарабатывать деньги. Вот вообще. И даже если тебе суют какую-нибудь монетку в благодарность за заживленный порез или тарелку перловки, которую ты превратил в райское блюдо, добавив туда щепотку соли – откажись.

В общем, поэтому члены нашей семьи сплошь бедные, кроме тети Марины. У нее слово «Роза», она держит салон красоты, в котором никогда свое слово не использует. Зато дома у нее аромат – закачаешься, и если она тебе подарит горшок с розой – бери, даже не раздумывай.

Этот цветок сделает твой дом уютным, и не сдохнет даже если ты забудешь его поливать целых полгода, хотя потом тебе, конечно же, влетит от матери, как это, например, было со мной.

Теперь обо мне. Я молчала до четырех лет. Меня даже хотели определить в умственно отсталые. Я помню, как папа ругался с какой-то теткой, рассказывая, что сам молчал до пяти.

Я же говорила, что у папы слово «Любовь»? С ним вообще сложно ругаться. Та тетка из комиссии ему не поверила. А папа это чувствовал и злился. И все меньше контролировал себя. И эта тетка прямо там влюблялась в папу, и потому не верила, что он не говорил до пяти, в ее книжках так происходит только с умственно отсталыми ну или вроде того.

В общем, я свое первое слово сказала в четыре с половиной. И слово было… Мне до сих пор не верится, что вместо клевых «Время» или «Успех», или хотя бы «Талант» я сказала это.

Да, я сказала слово «Город».

Я ни разу не заблудилась на улице. Когда я в пятнадцать напилась и на спор перешла восьмиполосное шоссе в час пик, за мной не было ни одной аварии, да что там, мне даже не пибикнули ни разу.

Когда я была в Питере, какая-то тетка спросила у отца, где полицейский участок – и я показала ей, хотя сама полчаса как сошла с поезда. Я чувствую город, любой, он в моей крови, он, блин, в моей плоти. Когда там же, в Питере на экскурсии, гид ошибся в названии улицы, я его поправила, и он потом все два часа кривился на меня, как на протухшую рыбу.

А полтора года назад меня похитили. Звучит страшненько, а было, между прочим, еще хуже! Как мы потом выяснили, эти люди вначале вычислили Пашку, думали заработать на его талантах, хотели открыть ресторан в Москве.

Пашка, понятное дело, отказался, они сделали вид что приняли отказ, но начали следить за ним, собирать про нас всякие слухи – ну и быстро поняли и про маму, и про папу. И про теток.

Но поняли неправильно. Они думали, у нас есть какой-то камень, артефакт. Или что-то такое, что раскрывает сверхспособности. Потому что ладно я или брат с папой, но мама-то не из семьи! То есть не наследственное, то есть можно и им, как они думали.

И похитили самую на их взгляд безопасную – меня – чтобы заставить родню выдать им нашу страшную семейную тайну! Меня связали, заткнули рот тряпкой и сверху еще скотчем. Отвезли на дачу за городом, кстати, ее в хорошую погоду даже видно от пансионата, она с другой стороны водохранилища.

Когда кормили, вынимали кляп и наводили на меня пистолет. На тебя когда-нибудь наводили пистолет? Брр! Мерзко.

Там в комнате кроме дивана и окна под потолком была только полка с книгами. И они так плотно набиты, что я полдня носом одну из них вытаскивала. Хотела «Моби Дика», но том был выше других и я до него не дотягивалась.

Поэтому вытащила «Мифы древнего Египта». И читала его каждое утро по часу, пока в комнате было светло.

Ты читал мифы древнего Египта? Они там вечно друг друга убивали, воскрешали, рожали и каждый раз кидали в Нил! Представляешь? Убил – кинул в Нил. Потом достал, порубил на кусочки, и снова кинул в Нил. Потом достал, зачал от этих кусков ребенка, и кинул в Нил. Ребенка.

Потом, кстати, этого же ребенка можно было еще несколько раз родить, и даже разным матерям, и уже вроде бы в Нил кидать не обязательно было, но многие по традиции продолжали.

На третий день у меня начались глюки. Это я так думала. Со мной заговорил Гор. Он сказал, что он – защитник семьи, а я, по его мнению, живое воплощение его матери, Исиды, и он собирается мне помочь.

Это, на самом деле, самый страшный момент. То есть когда на тебя наводят пистолет, это ужасно. Но ты знаешь, что сейчас быстро дожуешь то, что тебе дают, и пистолет уберут.

А когда в твоей голове с тобой начинает беседовать неоднократно покойный древнеегипетский бог, у тебя уже никакой уверенности не остается. Кроме той, что надо бы законопатить крышу, которая явно протекает!

- Я – бог Гор, а слышишь ты меня потому, что мое имя входит в слово, принадлежащее тебе.

- Круто! – подумала я. – А чем ты можешь мне помочь?

- Во-первых, мудрым советом. А во-вторых, я могу научить тебя идеально бальзамировать тела врагов! Шучу. Бальзамирую я, честно скажем, так себе, по этой части гораздо лучше мой дядя Сет, будь трижды проклято его имя.

- Ну, советуй, - осторожно согласилась я.

- Если ты отдашь мне управление своим телом, то я легко выпутаюсь из этой ситуации, а тела твоих врагов уже через час будут клевать вороны! Хотя, наверное, через час все же не будут, вороны достаточно аккуратные и привередливые…

- Стоп, стоп, стоп! – Я, конечно, находилась не в том положении, чтобы выбирать, но передавать управление своим телом какому-то древнему богу не собиралась. – Давай сразу к другим вариантам.

- Жаль, - сказал Гор. – Но ладно. Как ты заметила, ты можешь управлять не только словом «Город», но и входящими в него частями. А кроме «Гора» там еще есть как минимум «Ор» и «Род». Попробуй, покатай их на языке, почувствуй, что они дают тебе.

И это был хороший совет! Слово «Ор» поначалу показалось мне каким-то бессмысленным, а вот «Род»…

Когда я вчера сказала, что позвонила тете Рае, я немного схитрила. Я не звонила ей, я спросила ее в своей голове. А она мне ответила. Потому что я чувствую всех родственников. Это как статусы в мессенджере – «Свободен», «В ярости», «Праздную».

Пашка вот прямо сейчас работает, он в руднике. Папа говорит по телефону с начальником и слегка злится. Мама пишет какой-то документ, который она считает дурацким.

В общем, как только я приняла слово «Род», которое входит в мое слово «Город», я смогла связаться с родными, и сообщила им, где меня искать. Точно я не знала, меня везли в кузове, но я видела старую водонапорную башню, а с другой стороны – высокий вяз на холме. Ну и дом, в который меня завели.

Отец набрал полицию, сказал им, что я смогла дозвониться до него и описала место где меня держат.

И знаешь что? Из полиции тут же позвонили моим похитителям и сказали, чтобы они брали меня и смывались! Как потом выяснилось, там в руководстве был организатор всей этой истории!

Вот тут и пригодилось слово «Ор». Потому что как только похитители – а их в доме было двое – пытались открыть мою дверь, сразу начинали орать, да так сильно, что войти ко мне они не решились.

Они пытались сбежать, но при этом не переставали визжать ни на мгновение, точнее – уже хрипеть, потому что связки, они, конечно же, ко времени, когда их поймали, сорвали себе напрочь.

А я после этого поняла, что мое слово – самое крутое. Оно как трансформер, состоит из нескольких, и каждое – прикольное!

Потом я поняла, что еще внутри моего слова есть еще «Го» - это игра такая, японская. В нее мне играть не интересно, я всегда выигрываю. Но если совсем скучно, то я прямо в голове играю с Гором. Он все же бог, и примерно один раз из пяти выигрывает у меня.

Леша

Если вы никогда не были немым, то вам, скорее всего, сложно представить все те неудобства, которые это доставляет.

У меня, кстати, появилась мысль – откуда вообще эта немота у семьи Лизы перед обретением своего слова.

Это для понимания ценности сказанного. Все помнят фразу – «Слово – серебро, молчание - золото». У семьи моей любимой девушки слова были – как радиоактивный уран, тот самый, лом из которого пытаются утопить в ртути.

И вот чтобы получив эту бомбу, не разорвать себя и окружающих, природа создала этот период молчания.

Хотя, если я правильно понял рассказы Лизы, помогало это слабо. Все тут же пытаются понять, что делать со своим словом, а семья – как его приспособить в хозяйстве.

Тот же «Род» в арсенале Лизы тетки пытались использовать как коммутатор, типа «Лизонька, солнышко, соедини меня с Раей, пожалуйста» - «тетя Марина, вообще для этого телефон есть!» - «да у меня руки жирные, ну что тебе стоит?».

Тогда пришлось в дело вмешаться отцу Лизы, который прекрасно понимал, что треп двух его сестер кого угодно может свести с ума, а если он постоянно звучит в твоей голове, то у тебя и для жизни-то времени не останется.

Сейчас я молчал и ждал своего слова. Моя немота озадачивала окружающих, а то, что вместо меня всегда и везде говорила теперь Лиза, делало всю ситуацию еще и комичной.

- Котлету или рыбу? – спрашивала повариха на раздаче.

- Ему и котлету, а мне ничего, - отвечала Лиза и мило улыбалась, а я кивал. Она, кстати, почти ничего не ела, утверждая, что после деликатесов от его брата вся остальная еда словно сгнившая рыба, пожаренная на прогорклом мясе.

Лиза училась слушать меня без слов, а я – доверять ей решения, которые обычно принимал сам даже не думая. Иногда она ошибалась, и тогда я пил тоник вместо любимого компота или капучино вместо американо.

И знаете – это тоже оказалось отличным опытом. До Лизы я был камнем, который в юности медленно катился с горы, но годам к двадцати пяти застрял в глине, и медленно погружался вглубь.

И вот сверху торчала только макушка, на которой выступила полоска мха и сидела какая-то приблудная лягушка, претендующая на звание царевны… Так вот – когда я уже почти затонул, появилась Лиза и словно невзначай выкинула меня из уютной ямки.

И теперь я летел. Летел от любви, от ощущения, что моя жизнь меняется, от понимания, что ничего больше не понимаю.

А то, что Лиза взяла на себя право и обязанность говорить за меня – стало частью этого полета, во время которого мы оба учились доверию и словно примеряли один костюм на двоих.

На третий день, когда мы целовались в беседке, Лиза на мгновение застыла, отстранившись от меня, а потом сказала:

- Отец едет за нами. Он считает, что тебе нужно пожить у нас до конца твоего отпуска.

Взглянув на мое ошарашенное лицо, она добавила:

- Ну, конечно же, папа про нас знает. Он еще в первый день почувствовал, что его дочка влюбилась. И это он мне сказал, что я должна быть решительнее, после чего я и пошла тебя приглашать в бильярд. Так что не бойся папу, бойся маму. Шучу. Но будь с ней осторожнее.

Если у вас отнялась речь, то вам очень сложно выразить свое несогласие. Объяснить любимой, что у вас еще полторы недели отдыха в пансионате, оплаченного, между прочим, на восемьдесят процентов рудоуправлением.

И что у вас есть собственная квартира, в которую вы готовы привезти эту самую девушку, а ехать вместе с ней знакомиться с ее родителями в вашем плане стоит примерно на через три месяца, может быть даже пять, ближе к Новому году и Рождеству.

Всегда вести свою жизнь – пусть не так и не туда, но самостоятельно! – все тридцать лет и обнаружить у штурвала девушку – да, очаровательную, да, стремительно ставшую родной – это странно.

Я мог бы, наверное, отказаться. То есть я точно мог отказаться, но знаете – это было бы еще более неправильно, чем согласиться. Наверное, в этом была манипуляция со стороны Лизы, ловушка, которую она расставила и широким жестом приглашала меня рухнуть на колья, замаскированные в яме прямо передо мной…

Но с другой стороны я понимал и ее отца: мужик, старше его дочери почти на десять лет, получает их семейное слово и крадет его родную кровиночку. Я бы, наверное, тоже сразу покидал в машину вещи и поехал разбираться – кто это и что происходит.

Администратор смотрела на меня с неодобрением, когда я подписывал документы на преждевременный выезд, а Лиза что-то щебетала о срочных делах, объясняя за меня ситуацию.

Отец Лизы приехал на ухоженном старом Гранд Чероки, и с виду первым делом напомнил мне Пересвета и Челубея – мощный такой мужик под полтинник, бородатый, с просветленным лицом священника.

- Иван Федорович, - представился он, протягивая руку. Пожал крепко, но не пережимая. Ладонь была сухой и какой-то надежной, что ли. – А ты Алексей Дмитриевич, я уже знаю. Можешь не отвечать.

Конечно, он знал, что я не мог ответить. Видимо, это была шутка.

- Пап, а Павлик не приехал? – уточнила Лиза.

- Пашку вызвали, у них какие-то проблемы с телеметрией, - Иван Федорович поморщился. – Я ему говорил – «не повышай разряд, денег чуть, а потом и в ночь, и в выходные дергать будут». Нет, он же самый умный! Я уже перенес общую встречу на вечер.

Меня посадили рядом с отцом. Пока ехали в сторону их дома, молчали. Я подозревал, что Лиза переговаривается с отцом по внутренней связи, в голове. Сам я при этом смотрел по сторонам и в зеркало заднего вида, обнаружив, что с нами, то отставая, то ненадолго обгоняя, едет серая Мазда, шестерка.

Она легко могла нас обойти и оставить далеко позади, но ехала с нашей, совсем не предельной даже по правилам скоростью. А когда водитель притормозил на заканчивающийся зеленый и дождался нас, я указал на машину Ивану Федоровичу.

- Следят за нами? – уточнил он. – Я так надеялся, что это все закончилось!

- Что закончилось? – уточнила сзади Лиза.

- Да дурость эта… Меня год назад к губернатору вызывали, вначале я три часа в приемной просидел, потом его заместитель намеками мне рассказывал, что мол у страны сейчас время тяжелое, и надо чтобы все как один, и смотрел на меня так искоса. А когда я его попросил прямо сказать, что ему нужно, заявил «Жаль, что вы не хотите по-хорошему» и попрощался. Я тогда вас с матерью в Абхазию отправил, сам ждал неприятностей, но вроде ничего не было, и я расслабился.

Мазда тем временем пристроилась перед нами и начала понемногу притормаживать, а сзади появился большой черный джип – вроде бы Шевроле Тахо – и тоже притормаживал, но в сотне метров от нас.

Когда мы скинули километров до двадцати в час, Иван Федорович, видимо, решился обогнать Мазду через двойную сплошную и начал говорить:

- Держ…

В этот момент сзади раздался удар, а прямо рядом со мной на панель под лобовым стеклом упал стальной цилиндр размером с высокую рюмку, и закрутился, выдавая из себя дым.

Я в армии год отслужил, отстрелял двадцать патронов из АК, покрасил десяток БМП и выкосил не один километр травы. Подобные штуки я видел в учебных фильмах – это была граната для подствольника.

От испуга я схватил ее, обжигая пальцы, и тут же выкинул в открытое окно. Иван Федорович нажал на газ, и с криком «Держитесь лучше!» с ходу наехал на тормозящую впереди Мазду, заставив ее резко прибавить ходу, а затем слететь в канаву за узкой обочиной и перевернуться.

У меня щипало глаза и начался насморк, Лиза спешно опускала задние стекла – на большой скорости нас довольно неплохо продувало.

На какой-то момент мы оторвались от Тахо, Иван Федорович резко прибавил газу, а затем свернул на проселочную дорогу.

- Здесь семнадцатые дачи, я их хорошо знаю, - крикнул он. – Лиза, ты наших проверила?

- У всех все хорошо, только у нас проблемы! – крикнула сзади она.

- Отлично, - сказал Иван Федорович, затем свернул к дачам и остановился в небольшом закутке перед одним из множества домиков, уткнувшись до звука в старый деревянный забор. – Лиза, ты остаешься в машине, изображаешь раненую, Леша, за мной.

Я, конечно, не хотел оставлять любимую девушку «изображать раненую», но слова мне не давали, да если бы и дали – я бы все равно ничего сказать не смог.

Мы перелезли через ближайший забор, там совсем рядом стояла пустая квадратная бочка для воды, большая, со стороной метра в полтора.

— Это участок дяди Степы, у него емкость сгнила лет десять назад, - сказал Иван Федорович, забираясь в ржавую посудину. – А он такой ленивый, что ни починить, ни сдать на металлолом, ни порезать и выбросить никак не соберется. Давай сюда.

Мы сели рядом, так, что нас не было видно снаружи. Иван Федорович тихо, почти неслышно шептал:

- Лиза мне все рассказывает, поэтому вылезать и смотреть смысла нет. Вот сейчас они подъезжают… Проехали мимо, заглянули в машину и увидели там Лизу. Остановились, высадили двоих, проехали еще, высадили еще двоих. Смотрят приборами вокруг, ищут нас. Не беспокойся, в бочке не увидят. Так, вроде бы успокоились, идут к Лизе.

В этот момент нестройный мужской хор неподалеку от нас немелодично запел, и почти сразу замолк.

- Это Лиза подключила свой Ор, а они были к этому готовы, интересно, что такое придумали? Вряд ли ведь кляпы? Ха! Точно кляпы! Ага, окружили машину, и Тахо их приближается… Ну, держись за мной.

Иван Федорович ловко выпрыгнул из бочки, затем перемахнул забор, и спокойно пошел к налетчикам, которые застыли вокруг джипа с Лизой, сжимая в руках автоматы. Один из них поднял над головой руку, сжатую в кулак, и так и держал ее.

- Расслабляемся, парни, - сказал Иван Федорович, и автоматчики расслабились, опуская руки вниз. – По очереди, по очереди!

В какой-то момент они все кинулись к отцу Лизы, но потом замедлились и выстроились в очередь, включая водителя Тахо, который успел вылезти из машины и присоединиться к остальным.

Каждого Иван Федорович трогал за голую кожу, задирая бесцеремонно рукава на их камуфляжных куртках.

- Свободны, - сказал он, и спокойно сел за руль Гранд Чероки, предлагая мне жестом садиться рядом. – Поехали.

- Что-то вы быстро, я даже испугаться не успела, - сказала сзади Лиза. – А что ты сделал?

- Рассказываю, - Иван Федорович вырулил на дорогу, позади в другую сторону уезжал Тахо. – Как вы знаете, я работаю программистом. Использовать свое слово для работы и соответственно зарабатывать этим деньги мне нельзя, но зато можно использовать свои рабочие навыки для использования слова. Плюс к этому мой отец, лизин дед, был биологом, и когда я был помоложе, все уши мне прожужжал про то, что любовь – это всего лишь ряд биохимических реакций. Это, конечно же, не вся правда, и вам, дорогие мои дети, это отлично известно, не отпирайтесь, я такие вещи вижу. Но. Немного правды в этом есть. Слово «Любовь» включает в себя и ряд биохимических процессов, и душевные терзания, и необоснованные надежды. После похищения Лизы я занялся изучением своих возможностей плотнее, и сейчас, к примеру, могу на несколько мгновений остановить несколько человек, а потом – заставить их полюбить меня настолько, что они будут беспрекословно выполнять мои приказы.

- И что ты им приказал? – уточнила Лиза.

- А вот тут пригодился мой опыт программирования, - рассмеялся ее отец. – Каждый из них найдет всех, кто знает о нас – своих начальников, подчиненных, коллег – и дотронется до каждого из них, передавая заряд любви ко мне вместе с остальной программой. А когда обойдет всех, то тихо умрет от сердечного приступа. Если до кого-то не дотянется, будет искать всю жизнь.

- Жестоко, - сказала Лиза.

- Да, ты права. Но они первые начали, - ответил Иван Федорович. – И я долго размышлял, как я могу обезопасить семью, если на нас снова нападут. Так что я был готов. Ну и ответственность только на мне.

Я посмотрел на него – он говорил спокойно и уверенно, но там, в глубине глаз пряталась боль. Ему явно не нравилось использовать свой дар таким образом. Но он заранее принял решение, и когда настал момент – сделал без размышлений.

Но потом – потом ощутил боль за то, что использовал любовь для запуска целой цепочки смертей.

Дом у их семьи был большой, но старый, деревянный. Снаружи его частично обложили кирпичом, пара поддонов которого пылилась в глубине участка.

- То времени нет, то денег, - признался Иван Федорович. – Но ты бойся заранее, у меня на тебя и на этого бездельника Пашку большие планы.

- Павлик не бездельник, - заявила сзади Лиза.

Из дома вышла миниатюрная женщина непонятного возраста – я мог дать ей и тридцать, и сорок – а вот пятидесяти бы не дал. Она была чуть выше полутора метров, почти на голову ниже Лизы. При этом семейное сходство – в чертах лица, в манере держаться – было явным.

- Привет, Леша, Лиза мне много про тебя рассказывала, - сказала женщина и решительно обняла меня. – Я – Тоня, мама Лизы.

- Страшная женщина, повелительница боли, - шепнула мне Лиза, проходя мимо.

- Я все слышу! – крикнула ей вслед Тоня. – Предсказываю – у тебя ночью сведет шестой палец на ноге, и ты промучаешься до утра! Ужасные фантомные боли!

- Она только грозит, - хлопнул меня по спине Иван Федорович. – Пашка еще не вернулся?

Пашка вернулся почти через час. Обстоятельства нападения на нас, судя по всему, активно обсуждались в «чате в голове Лизы», то есть вслух об этом не говорили.

За стол не садились – ждали Пашку, причем не потому, что не хотели без него начинать, а потому что одно его присутствие делало еду вкуснее.

И действительно, как только пришел Пашка – я вспомнил его, мы часто виделись в руднике, и даже здоровались, хотя и не были друг другу представлены – он в первую очередь прошел на кухню.

Заглянул во все кастрюли и сковородки, где-то чуть добавил специй, что-то поставил обратно на плиту со словами «на пять минут, потом выключить газ, крышку не снимать» и лишь после этого направился переодеваться в домашнее.

На ужин зашли обе тетки – Рая с тихим мужем Сергеем и молчаливыми близнецами-трехлетками и Марина, одна.

Еда была волшебной. «Язычки» из баклажанов с помидорами таяли во рту, тушеная картошка со свининой рождала в памяти ощущение давно забытого, потерянного рая. Заварное печенье, казалось, растворялось до того, как я успевал поднести его к губам, оставляя после себя мягкое, приятное ванильное послевкусие.

- Еще пара семейных ужинов, и ты больше никогда не сможешь наесться обычной едой, - сказала Лиза. – Я бы давно уехала в Питер или Москву, если бы не понимание, что я лишусь пашкиной стряпни и буду вынуждена перейти на свою стряпню.

Вспомнились истории про сидов, которые готовили еду так, что люди после этого не могли есть обычную пищу. Я клал в рот печеньки одну за другой, понимая, как могли родиться истоки этих легенд.

Первыми ушли тетки с родней.

- Полчаса на отдых, потом мужчин прошу в гостиную, крутить пельмени, - сказал, едва попрощавшись с сестрами, Иван Федорович.

Когда он вышел, Лиза закричала:

- Ну мама!

Тоня строго взглянула на нее и заметила:

- Давай не будем устраивать истерик. Это пока еще мой дом. Вот умру, и будешь здесь устраивать свои правила.

Лиза бросила на стол салфетку, которую держала в руках, и выскочила из столовой. Тоня спокойно допила чай, встала и тоже вышла. Мы остались с Пашкой.

- Сказать, чего они поссорились? – уточнил он. Я кивнул. – Лизка требовала, чтобы вам постелили в одной комнате, а мать сказала, что надо соблюдать приличия, и что ты будешь спать у меня. Но мама не знает, что ко мне по ночам иногда ходит одна милая соседка… Я не уверен, кого она любит больше – меня, или профитроли, которыми я ее соблазнил… В общем, представлять соседку семье рано, а отказываться от ее визитов я не готов. Поэтому твое присутствие в моей комнате не очень желательно, имей это в виду, и сделай с этим что-нибудь.

После этого Пашка подмигнул мне и тоже вышел из-за стола, оставив меня в тяжелых размышлениях о том, как я оказался в эпицентре внутренних интриг этой странной семьи.

Через некоторое время зашел Иван Федорович и позвал меня за собой. В гостиной большой стол оказался накрыт клеенкой, и поверх стояли несколько мисок с мясом, большая мясорубка, лоток с яйцами и куль с мукой.

- У нас по традиции пельмени делают мужчины, - сказал Иван Федорович. – Лепим обычно в октябре, когда встает устойчивый минус, и вытаскиваем все в сени. Но пару лет назад я купил морозильный ларь, и теперь мы лепим пельмени тогда, когда заканчивается прошлая партия, а последние мы доели вчера. Расклад понятен?

Я кивнул.

Зашел Пашка, посмотрел на мясорубку и спросил:

- Батя, ну почему этот нож? Я же говорил не использовать его!

Он ловко раскрутил механизм и поменял один четырехлепестковый нож на другой, такой же.

- Ты видишь разницу? – уточнил у меня Иван Федорович. Я отрицательно покачал головой. – Вот и я не вижу.

- Потому что вы слепые, - заявил Пашка и начал крутить мясо. – Лук нарежьте.

Дело у них спорилось, и я, принятый в команду, на удивление хорошо в нее влился. Как ни странно, именно лепка пельменей хуже всего получалась у Пашки, поэтому он нарезал рюмкой кружки теста и замешивал новые порции фарша, а лепили мы с его отцом.

При этом Иван Федорович все время что-то рассказывал:

- Про родственников в Бразилии Лизка говорила? Ага, понятно. А откуда они там взялись? Ну, конечно, нет. В общем, в сорок третьем вошел гвардейский взвод в разрушенное село и нашел там двух пацанов, охрипших, голодных, месяца по три от рождения. Передали их в тыл, а между собой договорились, что после войны, кто выживет, усыновит их. Выжили двое – мой дед, гвардии сержант Иван Степанов, и антифашист Хосе Мария Мендес, испанец, который в свое время отбился от своего отряда и прибился к тому, где воевал дед. Нашли детей под Самаркандом, дед там и остался, а Хосе уехал. Вначале в Перу, потом в Бразилию. Связь между собой они поддерживали, поэтому почти одновременно узнали про то, что дети необычные, и у каждого свое слово. У деда – «Палка», у дедова брата – «Циркуло», то есть – «Круг». Что они там этими своими словами творили – это отдельная история, потом расскажу. Но факт тот, что в начале девяностых в Узбекистане пошли новые веяния, и наша семья оттуда спешно уехала, и в это же время в Бразилии переехала наша родня неизвестно куда, и мы потеряли с ними связь. Интернета тогда не было, себя мы особо не афишировали, фамилии «Степанов» и «Мендес» не самые редкие, так что потерялись мы основательно.

- И если бы не Лизка, никогда бы не нашлись, - сказал Пашка.

- Ну вот взял и сам рассказал, - помрачнел Иван Федорович. – Да, когда Лизка открыла слово «Род» и начала общаться с нами, она начала слышать португальскую речь. Пришлось ей учить португальский, сейчас болтает с ними иногда, нам рассказывает. В Бразилии семьи большие, так что это здесь нас – раз, два и обчелся. А там уже с полсотни! У двоюродного деда было пятеро детей, у тех по двое-трое, и так пошло. Кстати, у нас только один случай был, когда дядька мой в карты выиграл, воспользовавшись словом, и потерял его, а у той нашей родни таких случаев – чуть ли не через одного. И кто-то на всю жизнь теряет, другие потом возвращают старое слово, или получают новое – в общем, весело живут, но на мой взгляд, бардак полный.

- Лизка говорит… - начал было Пашка, но Иван Федорович поднял руку и тут же стал слышен приближающийся рокот.

А затем дверь в гостиную распахнулась и вошел смутно знакомый человек в дорогом пальто.

- Без резких движений, прошу вас, - заявил человек. – Над вашим домом сейчас несколько вертолетов, и уже подняли по тревоге военную часть недалеко от города. Военным сказали, что есть риск эпидемии опасного вируса, если я не выйду, дом выжгут.

- Чего вы хотите? – спросил Иван Федорович.

- Жить, черт возьми! – рявкнул гость и тут я его вспомнил – он как-то выступал по телевизору, какой-то местный политик, вроде бы один из заместителей губернатора. Дальше он говорил спокойнее. – Я не знаю, что вы с ними сделали, но это натуральные зомби. Я двоих пристрелил, когда они пытались до меня добраться. Еще один покончил с собой на моих глазах. Дотронулся до моего помощника и умер.

- Я защищаю свою семью, - холодно ответил Иван Федорович. – А вы нападаете на нас.

- Я предлагаю договор, - гость облизнул пересохшие губы. – У вас же есть кто-то, кто может его заверить? Я обещаю, что позабочусь о том, чтобы ваши секреты никто не узнал.

- И все? – уточнил Пашка.

- Раз в год буду просить о помощи, - у гостя блеснули глаза, ему явно хотелось хоть что-то отжать. – А вы по-честному постараетесь помочь.

- Без криминала, - уточнил Иван Федорович.

- Без криминала, - подтвердил гость.

- Ну, вроде не врет, - сказал Пашка.

Я догадывался, что произошло. Через Лизу спросили тетку, чье слово было «Правда», и тетка подтвердила слова гостя.

По лицу Ивана Федоровича было видно, что он очень хочет согласиться, но при этом не хочет попасть в зависимость от гостя – человека не самого простого.

- Хорошо, - наконец согласился Иван Федорович. – Дайте руку.

И едва коснулся ее пальцем.

- Все? – уточнил гость.

- Вирус на вас не подействует, - подтвердил Иван Федорович. – А прикоснувшийся к вам забудет вас и все, что связано с вами и вашими распоряжениями, но останется жив. И есть одно «но». Если вы нарушите свое слово, вольно или невольно, вы сразу же перестанете себя любить.

- Я и так… - начал было гость, но Иван Федорович его перебил:

- Нет! В тот же момент вы ляжете на пол и станете растением, душой, запертой в безвольном теле. Любовь – это то, что скрепляет нас изнутри, заставляет двигаться, дышать, идти вперед. Любовь к себе – это не эгоизм, о нет, это основа, плато, на котором построена вся наша жизнь! Вся! В том числе – возможность любить других, получать удовольствие от пищи, книг, фильмов. Исчезает это плато – и человека нет. Это как вынуть скелет – и оставить жить гору мякоти.

Гость сглотнул.

- Я не обману, - сказал он, пару мгновений стоял, словно обдумывая, все ли нужные слова сказаны, а потом развернулся и вышел.

- Я бы на его месте не обманывал, - сказал Пашка. – Ну что, продолжим?

Меня затошнило. Это было что-то, что поднимается из глубины, рождается в районе солнечного сплетения, а затем через пищевод и легкие…

- Тайна! – выплюнул я.

- Ну ни черта себе! – Пашка больно стукнул меня в плечо. – Крутое слово!

А я встал, шатаясь прошел по комнате, едва не упал, сдернул штору, за которую пытался зацепиться, и увидел в темном окне за собачьей будкой, в глубине, зарытую кость: это была тайна пса.

Перевел взгляд – и обнаружил, что между досок пола забился золотой крестик, старый, потерянный прошлыми хозяевами дома в шестьдесят седьмом году.

Посмотрел на Ивана Федоровича, и увидел у него в груди опухоль. Он считал, что у него рак – и скрывал это от семьи. Но был и второй уровень – опухоль была доброкачественной и не угрожала его жизни.

Рядом была уже Тоня – у нее было множество ее и чужих тайн, про болезни, слабости, желания и предпочтения, они клубились, острыми иголками пронизывали ее, крючьями рвали мать Лизы – и по ее взгляду я осознал, что она поняла, что я знаю.

- Лешка! Лешка! – закрутилось в моей голове, и я понял, что подключился к мессенджеру «Род».

Через мгновение Лиза была внизу, передо мной, и я видел ее единственную тайну как на ладони. Она старательно, всеми силами, так тщательно, как только могла, пыталась скрыть от меня только одно:

Как чудовищно, беспощадно, яростно и безоговорочно она меня любит.

И я растворился в этом потоке.