Чистая смерть
Глава 1
Улицы злые, пустые дома.
Фонари навесные.
В каждом окне — город-тюрьма.
«Мелодия непонимания», Зимовье зверей
По дороге к дому у Нелли на душе было тяжко.
Шел дождь. Нелли забыла зонтик в редакции, но возвращаться не хотелось, и она брела под дождем. Потом промочила ноги, когда в узком переулке спешащий домой мужчина, протискиваясь, толкнул ее в лужу. Потом на перекрестке мимо промчалась машина и окатила до колен.
Из-за этого Нелли совершенно не огорчалась. Дождь шел всегда. Она привыкла к тому, что город, которому не хватает света, не расстается с паршивой погодой. Три сезона в году накрапывал, моросил, капал, хлестал и ливмя лил дождь. Один сезон вносил разнообразие, превращая воду в снег; но лишь в первый день он падал чистым, а потом из-за дыма, выхлопных газов и мусора превращался в грязь. Нелли обычно ждала снежную белизну, которая делала короткие дни, уступавшие долгим ночам, не такими серыми – но в этом году она боялась первых заморозков. Ей было слишком холодно.
В этом году Нелли ждала весны, все надежды откладывая до весенней поры, когда потеплеет – талые ручьи захлестнут улицы, весенние ливни зальют дома, город затопит водой, будто смывая с лица земли. Если бы весна расплавила не только мерзлую грязь на дорогах и во дворах, если бы отогрела не только воздух меж серых стен города, тогда –надеялась Нелли – Уилкс мог бы оставить ее в покое, матери могло бы стать лучше, и даже мистер Райт мог бы платить чуточку больше.
Днем снова названивал Уилкс. Нелли слишком устала, чтобы выкручиваться в разговорах, и в этот раз просто не брала трубку. Мистер Райт правильно предупредил, обратив внимание на эти звонки: Уилкс не из тех людей, которым можно отказывать. Уилкс привык получать то, что хочет, и долго терпеть не будет: то влияние, которым он пользуется в городе, он вырвал, потому что умеет вести дела серьезно. Потому что берет свое любыми способами – если не деньгами, то силой.
Денег у Нелли не хватало. Мистер Райт, хотя и был человек неплохой, ясно дал понять, что зарплату поднять не может: издание газет, журналов и рекламных брошюр, в конце концов, должно окупаться, а не кормить сотрудников. И намекнул сегодня, что в ее ситуации просить прибавки просто смешно: если нужны деньги, достаточно будет ответить на звонок Уилкса. Поэтому Нелли после работы сразу выскочила на улицу, а возвращаться за зонтиком было противно.
Мать тоже не уставала напоминать Нелли, что денег им не хватает. Раньше говорила, что Нелли работает слишком мало, что ей надо найти подработку, а теперь, когда началась жуткая история с Уилксом, без конца уговаривала Нелли принять его предложение. Домой не хотелось.
Железная дверь подъезда отворилась, впустив полосу серого света в лестничную черноту, и с лязгом захлопнулась. Нелли стала подниматься, придерживаясь за промерзшие и покрытые ржавчиной перила – хотя в этом доме она жила, сколько себя помнила, она не могла пройти вслепую по этой лестнице. Даже опираться на перила было страшно: они ржавели все больше с каждым годом, с каждым дождем, проникающим сквозь крышу во внутренности дома.
Нелли ступенька за ступенькой, пролет за пролетом поднималась вверх. Она пока что не теряла надежды на то, что мать сама сможет выйти на работу или хотя бы перестанет пропивать ее зарплату. Нелли надеялась и на то, что Уилкс смирится с ее отказом – не убьет же. Нелли ждала весны. Хотя прошлая весна ничего не изменила.
Нелли добралась до девятого этажа, последнего. Из-за двери, которую позабыли запереть, била тусклая полоска света. Нелли отряхнула ладони от ржавой пыли и толкнула дверь.
В крохотной прихожей она стряхнула пальто и повесила на гвоздь, кривой, но еще державшийся. Скинув забрызганные, промокшие сапоги, в темноте надела ветхие тапочки с почти оторвавшейся подошвой. Экономить приходилось на многом. Нелли со вздохом выключила электричество, которое весь день, наверное, попусту горело в прихожей.
Шаркая в слетающих тапочках, она прошла на кухню. И здесь лампочка уже горела, днём тем более ненужная, что на кухне имелось окно. В него попадал свет, процеженный через серые дождевые тучи, протиснувшийся в узкую щель между двумя кирпичными девятиэтажными домами и просочившийся сквозь дырявую простыню. Простыню повесили, когда в квартире напротив – окно в окно, как отражение – поселились какие-то люди; напоминали они бомжей, и Нелли подозревала, что они просто вломились в пустующее жилье. Соседство не радовало: днем было тихо, но по ночам орали песни пополам с матерными ругательствами и чем-то грохотали – не то отплясывали, не то дрались. Нелли не раз просыпалась, вздрагивая от этих криков, и благодарила судьбу за то, что это происходит за стеной соседнего дома. В глубине души она опасалась, что дома скоро будет то же самое, но пока что надеялась на лучшее.
Сумеречный простынный свет многое скрадывал: пятна на липком паркете, которые уже не удавалось отмыть; желтые подтеки, проступающие на стенах и расползающиеся с каждым дождем; затянутый черной плесенью угол, хуже всего пострадавший от влаги; стол, некогда покрытый лаком, облезший, изрезанный; хромоту стульев и одной табуретки; груду грязной посуды, сваленной в раковине, со всеми сколами и трещинками. Но пустоты сумрак не в состоянии был скрыть. На полках старенького холодильника было пусто.
Нелли последний раз ела вчера вечером. Во время обеденного перерыва попросила чайный пакетик у коллеги, пила чай. Мистер Райт шутил, что она, того и гляди, упадет в голодный обморок над колонками.
Нелли оглядела каждую полку и ничего не нашла, кроме формы для льда, сгнившей веточки укропа, выжатой половины лимона и банки из-под томатной пасты. В раковине обнаружились две тарелки со следами гречки, а на столе два стакана, сошедших вместо рюмок, крошки хлеба и горка куриных костей. Холодок пополз у Нелли по спине, потому что до зарплаты было больше недели.
Сглотнув, Нелли на негнущихся ногах пошла в комнату. С глубоким вздохом она толкнула дверь и хотела заговорить с матерью, но осеклась и закашлялась: в комнате колыхались волны едкого серого дыма. И еще это было единственное место в квартире, где свет не оставили гореть, поэтому Нелли, щурясь, не сразу разобрала, что происходит. Потом груда тряпья, наполовину прикрытая одеялом, которая копошилась на кровати со невнятными стонами и бормотанием – что в целом напоминало ее мать – все-таки распалась на двух человек.
- Дочурка, мама занята, приходи попозже, зайка, - прохрипела фигура слева, с оголенной грудью. Фигура справа что-то гавкнула, не переставая копошиться.
Нелли попятилась и захлопнула дверь.
Она сидела на табуретке, прислонившись к стене, и тупо смотрела в угол, пока за окном с каждой минутой густела темнота позднего осеннего вечера. Руки у Нелли дрожали. Получалось, что водку принес кавалер, а мать накрыла стол от щедрот своих, сметя все, что только было.
У соседей завели на разные голоса первую песню с неопределимым мотивом. Открылась дверь комнаты, будто в ответ на этот призыв, и оттуда с бурчанием выбрался мужик. Покачиваясь, по неверной кривой преодолел коридорчик. У самой двери его занесло: он врезался в косяк, отлепился от него с неодобрительным мычанием и наконец ушел. Нелли, которая прислушивалась к его перемещениям, встала, вышла в коридор, подняла пальто, сорвавшееся на пол. Обнаружив, что гвоздь тоже выпал с куском штукатурки, она перекинула пальто через руку и вернулась в комнату.
- Мама, - настойчиво и громко, как запись в репродукторе, звала она. Голые стены отзывались эхом. – Мама, проснись!
Мать спала как мертвая, только храпела – но в конце концов подавилась на вдохе, закашлялась и разлепила заплывшие глаза.
- Чего? – просипела она.
- Где еда?
- Ну там… была где-то… - веки слиплись обратно.
- Вы все доели, - сказала Нелли. – Не помнишь?
Мать сделала усилие и смотрела на нее, слегка водя глазами, потому что комната вместе с Нелли качалась туда-сюда.
- Мы что теперь будем есть? – спросила Нелли. – Денег больше нет! Я же еды накупила, чтоб ты их не пропила!
После этого Нелли кричала, припоминая матери всё, что припоминалось. Как лет пять назад стало плохо, когда отца покалечило на заводе, и как с тех пор становилось все хуже и хуже. В бумагах написали, что отец же и виноват, семье не платили. Он умер, отмучившись несколько месяцев. Нелли сидела с ним, а мать почти сразу запила, бросив работу, и ругала отца за бесполезность. Она не пришла даже на похороны, потому что напилась до нечеловеческого состояния. Она в течении пяти лет скатывалась все ниже и ниже, даже не пытаясь остановиться. За эти пять лет много чего скопилось у Нелли в сердце, на самом дне, прокручивалось там, как ржавый нож, и теперь обвинения в беспорядке слетали с языка сами собой, пока у Нелли не заболело горло.
Когда она умолкла, мать вскочила с кровати неуклюже, но быстро, и влепила ей пощечину. Нелли отступила на пару шагов и уткнулась в стену, испугавшись того, что стоит перед ней, дыша перегаром и злобой.
Теперь разоралась мать. Нелли слушала ее, прижимая к себе пальто, и часто моргала, чтобы не заплакать.
- Это я тебе, значит, виновата?! Я ничего не делала?! Дрянь ты, гадюка подколодная! Кто тебя обслуживал всю твою жизнь?! И тебя, паскуда, и папашу твоего, пока жив еще был – и кто мне за это спасибо сказал, а?! Я тебя спрашиваю! А тебе, говоришь, тяжело было? Тяжело-о, - передразнила она. – Тяжело было мне такую тварь воспитывать! Давно работать пошла, а, красавица? Много ты в дом принесла? Ну, много?! Чего молчишь?! А теперь, - она даже захлебнулась от возмущения, - теперь тоже дождалась я! Дожила! Счастье привалило с этим парнем – бери да пользуйся! Хоть какую-то пользу можешь матери принести, а ты упираешься руками и ногами, гадюка! И меня еще смеешь попрекать, дрянь законченная… Ну?! Что ты замолчала-то, а?! Отвечай, когда спрашивают!
Нелли опустила голову.
- Сейчас, - ответила она послушными губами. – Хорошо. Сейчас, мама. Я позвоню Уилксу… и скажу ему, что…
Нелли не смогла договорить. Не поднимая головы, с остановившимся взглядом, она натянула пальто и, спотыкаясь, вышла из квартиры. Мать ее не задерживала.
Нелли спускалась по лестнице, погруженной во мрак, делая шаг за шагом в пустоту, вниз, вниз и вниз, с очень шаткой опорой под рукой. Миновав все девять этажей, она толкнула тяжелую железную дверь.
На улице по-прежнему накрапывал дождь, темень стояла беспроглядная. К вечеру влажное небо в черных тучах сползло с крыш, за которые цеплялось днем, до самого асфальта.
Узкий пешеходный переулок на два девятиэтажных дома с одной стороны заканчивался тупиком, а другой выходил на дорогу. Нелли, не задумываясь, куда идет, и не обращая внимания на дождь, привычно побрела к дороге. Там светил, прерывисто мигая, один до сих пор не разбитый фонарь.
На выходе из переулка перед ней резко затормозил автомобиль, взвизгнув шинами, как зверь в джунглях, и чуть не обдав водой из лужи. Как шерсть у пантеры, блестели черные бока, покрытые дождевыми каплями, горели красные огоньки, как хищные глаза. Такие автомобили нечасто встречались на улицах города.
Шофер выскочил, раскрыл зонт и предупредительно стал у пассажирской двери. На мокрый асфальт с плеском опустились подошвы зеркально блестящих ботинок, а затем из машины выплыло обширное тело, упакованное в престижный костюм строгого покроя и кашемировое пальто. У Нелли к горлу подступил комок. Это было сейчас последнее существо на свете, которое она хотела бы видеть – выползающий из своего автомобиля Уилкс, точно гигантская улитка из раковины.
- Нел, любезная моя, - Уилкс широко развел руки. – Приветствую! Какое бесценное удовольствие тебя видеть.
Нелли не могла сказать ему того же. У нее и в мыслях не было выполнять обещание, данное матери, чтобы только сбежать; она невольно отступила на шаг, жалея, что теперь бежать некуда. За спиной остался глухой тупик, а единственный выход из переулка загородила машина Уилкса.
- Здравствуй, - выдавила она.
- Ты не ответила на несколько моих звонков, - приятным и настроенным на беспокойство голосом продолжал Уилкс, - и я начал бояться, что с тобой, моя радость, что-то случилось.
- Я… - Нелли кашлянула, отводя глаза. – Понимаешь, я работала и не могла подойти. Конечно, я хотела тебе перезвонить, но… но деньги на счету закончились, - соврала она. – Так получилось. Извини.
Его бледное и рыхлое лицо, плавно переходящее в шею и плечи, а потом в расползающееся в стороны тело – что создавало прямо-таки портретное сходство с улиткой – расплылось в ласковой улыбке.
- О, Нел, я никогда не устану восхищаться твоей ангельской скромностью и трудолюбием! Да зачем тебе эта работа? Одно твое слово, словечко – и я перевел бы тебе денег. Сколько тебе нужно, скажи?
- Нет, нет, не надо, мне ничего не нужно! – придушенно запротестовала Нелли. – Не надо! Я… я же получила зарплату. Как раз сегодня. Я сама обойдусь… спасибо, Уилкс.
- Ну что же, - он вздохнул, отмерив для вздоха разочарование и обиду. – Я просто надеялся помочь. А ведь сказано в священном писании: благими намерениями вам вымощена дорога в ад.
Нелли поежилась и подняла воротник. Пальто начинало промокать под мелким непрерывным дождем.
- Да, извини, - пробормотала она.
- Пустое, - благородно возразил Уилкс. – Однако позволь тогда тебя, по крайней мере, пригласить со мной отужинать. Я, собственно, для этого звонил – и приехал сюда – и вот предстал перед тобой, стою под бушующим ливнем. Смиренно прошу, драгоценная моя, доставь мне это неземное наслаждение.
- Нет, Уилкс, погоди, - твердо сказала Нелли, - мы ведь уже говорили об этом, и…
- Нет-нет-нет! – он замотал головой так, что бледные щеки заколыхались. – Нет, мы совсем не то обсуждали! Я понял, что был отчаянно не прав, когда обратился к тебе с тем предложением, оно было слишком… гм… деловым. Но теперь я хочу все исправить, добавить нашим отношениям романтики щедрою рукой… всем нам, в конце концов, так не хватает сказки в нашей серой жизни.
Уилкс широким жестом обвел узкое пространство от стены одной девятиэтажки до стены другой и покривился, заметив грязь и мусор словно впервые. В ближайшей луже размокал занесенный порывом ветра газетный лист. Нелли стояла, вбивая взгляд в черные лакированные ботинки, вспоминала, что она ела вчера вечером и в позапрошлый раз.
- Дай же мне шанс, моя чаровница, - прошептал он.
- И мы просто поужинаем, правильно? – голос ее был тише, чем капанье дождя. Она не видела, как блестят глубоко запрятанные на расплывчатом лице масляные глазки.
- Заверяю тебя, - с жаром заверил ее Уилкс. – Изысканный ужин в ресторане – и ничего больше, прелесть моя. После десерта я и минуты не посмею тебя задерживать, клянусь. Без промедления отвезу тебя домой.
Машина Уилкса загораживала выход из переулка, по черному зонту, который держал шофер, стекали капли. Фонарь прерывисто мигал. Нелли мокла.
Потом она опустила голову, кивая.
Уилкс любезно пропустил ее вперед себя, втиснулся следом. Шофер хлопнул дверцей и сел за руль. В машине было тепло и сухо. Нелли хотела скинуть промокшее пальто, но в компании Уилкса передумала и судорожно стянула воротник на шее, отодвигаясь от него. Все равно Уилкс, удобно расположив свое тело на заднем сиденье, занял столько места, что сидел к ней слишком близко.
Ожил мотор, машина плавно тронулась с места, вывернула из трущоб на кривой проспект и набрала скорость, будто преследуя дичь.
В машине было темно. Нелли, стараясь не глядеть на Уилкса, со всем вниманием уставилась в тонированное стекло, пытаясь разглядеть что-нибудь – но мимо изредка проносились размытые оранжевые пятна, и больше ничего.
- А куда мы едем? – поинтересовалась Нелли с натянутой улыбкой, когда пауза стала болезненной. – В какой ресторан? Я слышала, что «Парадиз», который в центре, очень… ну… изысканный.
- Ах, Нел, если хочешь знать правду, то я отчасти даже слукавил. У нас будет самый эксклюзивный ресторан в городе, - слегка понижая голос, сообщил Уилкс, - и попасть туда можно только по личному моему приглашению. Мы, лапонька моя, едем в мой особняк, в тот, который…
- Нет, - крикнула Нелли, - никуда я с тобой не еду!
Шофер спокойно продолжал гнать машину по улицам города.
- Все в порядке, душа моя, вовсе не стоит так нервничать! Все будет, как я обещал: ужин, вино, повсюду розы и свечи, музыкальное сопровождение – романтика, одним словом, весь набор. И тогда…
- Нет! Никакого «тогда»! Нет!
- Перестань меня перебивать! – рявкнул Уилкс. Нелли вжалась спиной в дверь с черным стеклом. – И тогда перед тобой встанет выбор. Мы посмотрим, что тебе больше придется по душе! Можешь есть омаров, ходить в брильянтах и спать на шелке – наверняка будешь в восторге, когда попробуешь – и вдобавок я заплачу тебе, сколько предлагал. А можешь и дальше упираться. В этом случае я сам возьму свое, - Уилкс забыл придавать приятность голосу, - и тебе это уж точно не понравится.
Нелли задыхалась, будто темнота и тепло машины забивали ей рот. С трудом набрав воздуха, она закричала:
- Выпусти! Выпусти меня сейчас же! Я тебе всё сказала – мне не нужны твои деньги, мне ничего от тебя не нужно!..
- Да брось, дорогуша, - Уилкс ухватил Нелли за плечо, навалившись, и протянул раздутые пальцы к ее лицу, - хорош уже…
В приливе страха, точно в лицо плеснули ледяной водой, Нелли ударила по его рыхлой щеке ногтями. Уилкс рыкнул, и тяжесть его тела сползла с нее, когда он откинулся назад.
- Останови! – он треснул кулаком по спинке шоферского сидения. – Останови здесь! А ты – пшла вон!
Щелкнули автоматические задвижки. Нелли, не веря своему счастью, толкнула дверцу, но прежде чем она выскочила, он вцепился в ее запястье. Она охнула от боли.
- Я настраивался провести сегодняшний вечер совершенно иначе, - сверля ее крохотными глазками исподлобья, проговорил Уилкс. – И ты, сука, запорола мне всю сказку. Чтобы у тебя не возникло никаких заблуждений, сообщаю: я тебе этого так не оставлю. Сегодня вечером – гуляй себе! Погуляй, порадуйся. Но когда мы встретимся в следующий раз… ты меня на коленях умолять будешь… - он запнулся от избытка вариантов, которые вертелись на языке, и замолчал, тяжело сопя.
Выходить под дождь, чтобы открыть и придержать дверь, шофер не стал. Уилкс выпихнул ее на дорогу, под дождь, хлопнул дверью, и черная машина рванулась с места, рявкнув двигателем, как пантера, промахнувшаяся на охоте.
Нелли, замочив ноги до лодыжек, выбралась на тротуар, вдоль которого бежал поток воды и с шумом проваливался сквозь ржавую решетку стока. Проводила взглядом красные огоньки, пропавшие в темноте. Ливень усиливался, вместе с ночным воздухом продирая холодом. Нелли в колышущейся серой пелене разглядела автобусную остановку с разбитым стеклом и побрела туда. Упав на скамейку, согнулась пополам и разрыдалась. Вспомнила прикосновение Уилкса, оставшееся на коже, как след проползшей улитки, и стала тереть мокрое от слез и дождя лицо.
Послышался крик.
Нелли приподняла голову и сдержала всхлипы. Прислушалась. Сквозь шум дождя, который лил уже в полную силу, пенился на грязном асфальте, бил косыми струями, как плетьми, по крыше остановки и по стенам домов, тесно прижатых друг к другу в два ряда вдоль проспекта, она снова услышала крик: «Помогите!» Нелли скривила губы: нет на городских улицах никого, кто стал бы помогать.
Поздним вечером в дождь на улице вообще никого не было, кроме нее – и того, кто звал на помощь. Нелли нерешительно встала, вытирая глаза. Крик повторился – похоже, из арки дома напротив. Нелли вздохнула, подняла воротник пальто и перебежала дорогу. Дождь показался еще холоднее, чем раньше, и все же перед провалом арки, чернеющим, как пещера, она остановилась, не заходя. Слишком глупо здесь было звать на помощь: придут разве что добить. Это и вовсе напоминало ловушку. Для наивных дурочек вроде нее.
«Помогите!» раздалось в последний раз. Нелли расслышала в голосе злую горечь, словно кричавший решил передразнить сам себя.
Она забежала под арку, скрываясь от дождя.
Какое-то время она привыкала к темноте. В темноте молчали.
- Кто здесь? – спросила она. – Кто звал?
- Я, - отозвался после паузы хриплый голос.
Нелли, щурясь, различила лежащую на асфальте фигуру, прислонившуюся плечами к сырой кирпичной стене.
- Что случилось?
- В меня стреляли.
Мужчина лежал, зажимая ладонью бок под расстегнутой курткой, и не отрывал от Нелли напряженного взгляда. «Значит, какой-то подонок, один из этих уличных банд, - поняла Нелли с отвращением. – Получил свое».
- Помоги мне… пожалуйста…
Нелли подошла ближе. Осунувшееся лицо мужчины белело, будто выточенное из гипса – точно и тонко, с острым чередованием углов и граней. На лоб налипли волосы, темные от дождя. Сложно было рассмотреть больше без света, однако Нелли видела его глаза. «Нет, наверное, я ошиблась, - растерянно подумала она. – На него напали. Может, его хотели ограбить, а он сопротивлялся. Может быть даже, это потому, что он вступился за кого-то…»
Ее руки уже нашарили в кармане телефон и нажимали кнопки.
- Сейчас, - сказала Нелли, поднося его к уху. – Сейчас я…
Гудок оборвался скрежетом и шипением. Связи не было. Мужчина не отводил от нее взгляда, точно боялся, что она исчезнет. Нелли заволновалась.
- Я вам помогу, - торопливо сказала она. – Здесь рядом есть остановка. Давайте я вас отведу. Вдруг там и позвонить получится…
Мужчина подумал и кивнул. Она подошла, протянула ему руку. Когда с помощью Нелли ему удалось встать на ноги, он тяжело оперся на нее, обхватив за плечи. Левую ладонь он не отрывал от раны. Нелли упрямо сжала губы:
- Здесь недалеко…
Вышли из арки под дождь – он едва переставлял ноги, Нелли пошатывалась под его тяжестью. Мокрая одежда тянула их, как утопающих на дно, давили закрывшие небо тучи и мрак, а частые капли гвоздями прибивали к земле. Нелли слышала, как мужчина прерывисто дышит сквозь зубы, и волновалась все сильнее с каждым шагом – через лужи, выбитые в асфальте, через фонарные пятна света, все ближе к остановке, которая казалась спасительной. Хотя автобусы не ходят в такой поздний час, а может быть, никогда здесь не ходили. На дороге даже машин не появлялось: большинство жителей города предпочитали ночь проводить в четырех стенах, а не на улицах. Связь может не заработать, врачи могут не приехать – или не приехать вовремя, что одно и то же. Она не умеет останавливать кровотечение, перевязывать раны, у нее нет ничего, кроме бесполезного телефона. Хотела помочь, пообещала ему – а что она может?
Дошли, преодолев последний десяток метров. Нелли тут же набрала номер скорой, но прежде, чем она услышала помехи вместо ответа, мужчина остановил ее.
- Нет, - прошептал он. – Нет, так ничего не выйдет.
После этого он толкнул ее, заставляя сесть на скамейку, упал рядом и, удерживая Нелли обеими руками, схватил зубами за горло. Нелли закричала. Она знала, что никто не станет ее спасать, просто не сдержала крик.
Он разжал зубы и начал пить то горячее и липкое, что вялыми струйками вытекало из проколов в такт дыханию. Нелли пыталась его оттолкнуть, вывернуться из его рук, царапала кожаную куртку, но быстро перестала – от каждого усилия кружилась голова и становилось только хуже.
Ночь была холодной, небо черным, монотонно шуршал дождь. Нелли затихла.
Потом он выпрямился и отодвинулся. Выдернув из кармана носовой платок, приложил его к ранкам плотно и до боли надавил – белая ткань медленно украсилась темно-вишневым цветком. Выровнял дыхание, глотая влажный воздух вместо крови, потом нашарил ее руку и прижал к платку:
- Держи вот так. Крепче...
Убедившись, что держит, он встал и потянул Нелли, сомкнув пальцы на ее предплечье. Ей не хотелось двигаться. Она не собиралась подниматься. Она и не думала дольше зажимать рану, как только он уйдет.
- Идем, - позвал он, продолжая тянуть.
- Я думала, - Нелли сглотнула, преодолевая слабость, - что я умираю. Что ты меня убьешь. Оставь меня в покое…
На этот раз он обхватил ее за плечи и потянул сильнее, помогая встать.
- Нет, я тебя не оставлю, - он заглянул ей в лицо и плотнее прижал ее слабые, непослушные пальцы к платку, уже наполовину вишневому. - От моих рук ты не умрешь. Пойдем, я живу недалеко. Теперь мы доберемся.
- Я не хочу, - слабо возражала она, вспоминая, как села в машину Уилкса. – Не надо.
- Отчего? Обсохнешь, согреешься. Выпьешь чаю.
Уилкс тоже изображал заботу, но Нелли знала наверняка, чего он хочет – только зря себя обманывала час назад, соглашаясь с ним поехать, потому что за спиной был тупик, домой невозможно было вернуться, а перед ней, закрыв единственную дорогу, стоял Уилкс. Ее последнее заблуждение рассеялось полчаса назад, как серый дым. Мать не изменится, Уилкс не изменится, и город весной будет стоять как стоял, переждав очередной потоп и не сделавшись чище. Нелли сдалась.
- Пойдем, - он слегка потянул ее за собой. – Тебе надо прийти в себя.
Нелли не вполне понимала, чего хочет он, но позволила себя вести. Хочет больше крови – пускай. Она сдалась.
Голова кружилась и асфальт под ней качался, ноги подкашивались; если бы не помощь, она не заставила бы себя сделать и шагу. От холода клонило в сон, промокшая одежда леденила тело до бесчувственности. Они миновали два длинных дома вверх по улице – окно за окном, подъезд за подъездом, палисадник за палисадником. За вторым домом свернули вглубь, во дворы, в черноту, в которой Нелли перестала ориентироваться. Головокружение стало легче переносить, потому что в темноте она уже не видела, как колышутся стены и двоятся окна, зато по-прежнему чувствовала опору. Он держал ее бережно и крепко. Куда они идут, Нелли не знала, не помнила, зачем, и не понимала даже, налево повернули или направо.
Нелли почти спала на ходу, когда он привел ее к одному из подъездов, впустил и, поднявшись по невысоким ступеням, открыл дверь в квартирку на первом этаже.
В коридоре зажглась тусклая лампочка, и Нелли очнулась, будто расколдованная: свет! Наконец-то никакого дождя, наконец-то стены вокруг и крыша над головой. Тепло!
Он сбросил куртку и снял с ее плеч мокрое пальто, прежде чем Нелли успела справиться сама. Провел на кухню, еще следя, чтобы она не оступилась, усадил за стол, осторожно отнял платок от горла, который Нелли стискивала онемевшими пальцами. Платок вымок, окрашенный вишневым пурпуром, кровь больше не текла. Он отошел, зажег газ, набрал воды и поставил чайник на плиту. Нелли сидела, не зная, что делать, бездумно трогая пальцами краешек стола.
Когда он бросил на стол коробочку с заваркой и повернулся, собираясь уходить, она встрепенулась и поспешно сказала:
- Спасибо.
Он посмотрел на нее. Теперь Нелли хорошо было видно лицо, по-прежнему белое, только рот пачкала кровь – ее кровь – и видно было его глаза. Он улыбнулся. Вышел.
Скрипнула дверь ванной, потом зашумела вода.
Нелли погрела руки над призрачно-голубым огнем, распустила мокрые волосы, дожидаясь, пока не вскипит чайник. Потом нашла в буфете чашку и заварила чай.
Кухня выглядела не слишком уютной – слишком пустой. Стол с парой стульев, плита и буфет – все, что помещалось; на голом столе не было ничего, кроме заварки и той чашки, которую Нелли себе взяла; за дверцами буфета посуда стояла в неподвижном порядке, как если бы ей никогда не пользовались. На полках буфета, на столах и стульях, на полу – повсюду лежала мягкая серая пыль.
Нелли налила себе еще чаю и сидела, грея пальцы о чашку с кипятком, глядела на окровавленный платок, сонно слушала, как льет дождь снаружи. Поднявшийся ветер бросал дождевые капли в черное окно. Горел свет и газ, крепкий чай немного заглушил голод, и ей было тепло.
Из ванны, перекрывая шум воды, донесся исполненный злости, плачущий вой. Нелли вскочила и бросилась на звук. Распахнула дверь, охнула и остановилась. Ей потребовалось время, чтобы справиться с дурнотой.
Он сидел на полу, уцепившись за бортик ванны, и все кругом – кафельные плитки пола и белая эмаль ванной – было забрызгано кровью из раны на левом боку, чуть ниже груди. Под его рукой валялись узкие длинные щипцы, рядом с ними – пуля. Когда Нелли появилась на пороге, он хищно и радостно ощерил зубы, тут же попытался встать, только не мог опереться о мокрый бортик ванны и оскальзывался в луже крови. Довольно быстро – еще прежде, чем Нелли приблизилась к нему – он справился с инстинктами: с острого лица сошел оскал, он посмотрел на нее с узнаванием.
- Уйди, - выцедил он сквозь сжатые зубы. - Не подходи ко мне. Уходи!
Глаза блеснули, как льдинки, враждебно и отталкивающе – чтобы удержать на расстоянии. Угроза растаяла, возникнув только на миг, что понадобился для этого возгласа.
Нелли, вернувшись на кухню, сидела и пила чай, не замечая, что он остыл. Вспоминала о том, что хотела и обещала ему помочь – но нет ничего такого, что она могла бы сделать.
Немного погодя вода в ванной перестала литься, послышался треск надрываемого бинта, потом стукнула дверь, скрипнуло несколько половиц в коридоре под неверными, запинающимися шагами, а шаги затихли в комнате. Тогда Нелли, затаив дыхание, прокралась следом.
Он лежал на диване в тех же джинсах, в которых валялся в подворотне, где Нелли его нашла. Запачканную кровью рубашку, достав пулю и перевязав рану, сменил на домашнюю футболку. Он лежал, сложив руки на груди, но и так было видно, что по изношенной серой ткани расползается, мало-помалу останавливаясь, свежее пятно.
Нелли задержалась в дверном проеме, сжимая пальцами потрескавшуюся краску косяка. Он лежал недвижимо, сложив руки на груди, оперев голову о подлокотник, и следил за ней из-под прикрытых век. Нелли оглядела комнату – тесную, но казавшуюся пустой, как и кухня – прошла и присела рядом с ним, на краешек низкого кресла, стоявшего у изголовья.
- Я могу чем-то помочь?
Он закрыл глаза в знак отрицания. Потом снова посмотрел на Нелли.
- Холодно.
Она скорее угадала слово, чем услышала, но догадаться ей было нетрудно – последнее время она сама мучилась от холода. Нелли встала, озираясь кругом. Протянула руку к батарее: топили плохо, сквозняк, дующий из оконных щелей, прогонял тепло. Напротив дивана стоял шкаф, припадающий на одну ногу, с покосившейся дверцей, которая не закрывалась плотно. Нелли залезла в шкаф – на верхних полках нашелся шерстяной плед. Должно быть, остался от предыдущих хозяев, как и посуда с заваркой на кухне.
Нелли укрыла его так тщательно, как могла, не беспокоя рану. Он выпростал руки и на мгновение сжал ее пальцы, когда она подтягивала плед повыше.
- Спасибо.
- Не стоит, - Нелли вздрогнула от ледяного пожатия.
Снова не зная, что делать, она поддернула рукав и бессмысленным жестом попробовала его лоб – такой же ледяной. Заодно убрала прядь темных, еще влажных волос, прилипшую к виску, и, видя его потеплевший взгляд, задержала ладонь.
- Это ничего страшного, - отважилась произнести Нелли, и ей показалось, что прозвучало убедительно. – Все пройдет. Все будет в порядке.
Он снова закрыл глаза, а губы сами собой растянулись и в улыбке разошлись, как плохо зашитая рана.
Нелли вспомнила сразу, как умирал отец – те бессчетные дни, что она прождала у его постели, и те последние часы, принадлежавшие уже не столько уходящей жизни, сколько наступающей смерти. Отцу, правда, становилось легче от ее забот, отец до конца верил словам утешения – а он, лежавший сейчас перед ней, умирал хладнокровно, потому что от смерти его всегда отделяла зыбкая грань, и не верил ни во что. И правда, поняла Нелли, над бессилием и напрасностью ее слов впору было смеяться. И согреться ему вот так – тоже будет невозможно.
Но все-таки дурная улыбка сошла, а когда глаза открылись, его взгляд остановился на Нелли с прежним выражением.
В той подворотне он просил о помощи, но вырвал лишь недолгую отсрочку – и подарил ей многое взамен. Нелли давно так много не получала. Она удивлялась тому, что он не отпускал ее, когда мог уйти один, удивлялась свету на пыльной кухне и горячей чашке чая, как полузабытым чудесам. А теперь от одного чувства благодарности, которое билось в ее сердце, как птица в клетке, не находя выхода, не было никакого проку. Он умирал.
- Просто ты ослаб. Потерял много крови, - собравшись с мыслями, сказала Нелли, как о пустяке, нервно поправляя кромку пледа. – А если я…
- Не надо. Нет.
- Нет… - эхом повторила за ним Нелли.
Будущее представлялось Нелли не более чем миражом, когда она похоронила свои надежды и ослепла на той остановке от слез, дождя и темноты. Стереть этот мираж, заканчивая уже начатое, было бы так же легко, как буре сломать подрубленное дерево. Но он отказался уже дважды это ненадежное будущее обменять на свое. Хотя даже он, при всем хладнокровии, не мог не бояться небытия с его тесною пустотой и вечными пауками.
Нелли помолчала, опустив голову.
- Нет, - твердо сказала она. – Ты не должен умереть. Подожди… только подожди, прошу тебя…
Она выбежала в коридор и сейчас же вернулась с телефоном. Одной рукой стала набирать номер, с трудом попадая по кнопкам, а другой накрыла его холодную руку. У Нелли жалобно искривились губы. Ей, как и прежде, казалось, что выхода нет – но теперь она хотя бы видела, что она может сделать.
В жилом доме сеть ловила. Выматывающие душу гудки, длинные, как могильные черви, раздались семь раз, прежде чем на вызов ответили.
- Я в-весь в-внимание, - послышался далекий и запинающийся голос через хрипящие динамики. – А, это же моя драгоценная Нел! Не-елли, я так мечтал тебя услышать! Ты ли это, с-свет моих очей?
Нелли усилием воли заставила легкие с голосовыми связками работать. В тишине комнаты упали неестественные слова:
- Да, Уилкс. Да, я…
- За-ме-чательно! В-великолепно! – заорал он так, что Нелли отвела трубку от уха дрожащей рукой. – Я, в-веришь ли, так переживал, так казнился, что просто места себе не находил! Как я мог сов-вершить такую непроходимую глупость? Ты же знаешь, кругом т-такие люди… Думал, в-вдруг с тобой что-нибудь с-случится на этой улице, и…
Голос стал плаксивым и тонким. Уилкс прервался, судя по звукам, чтобы высморкаться, и Нелли вмешалась в его покаянный монолог.
- Я тоже очень жалею, что… ну, о том, что произошло. Знаешь, Уилкс, я…
- …и это было бы н-непростительно! Категорически, - продолжал Уилкс, ничего не слыша, - непростительно, если ты спросишь м-мое мнение. Одна-единственная… - он всхлипнул еще раз, - всего-навсего одна чистая девушка… душенька… на весь город!.. Я бы н-не простил себе, если бы т-тебя п-потерял… никогда…
- Спасибо, Уилкс, - сказала Нелли, борясь с тошнотой, которую вызвал комплимент.
- А я думал, ты на меня обиделась, - протянул он с внезапно нахлынувшим удивлением. – Ты же на меня обиделась, Нел?
Нелли посмотрела на умирающего: он следил за разговором, глаза едва блестели под прикрытыми веками. Нелли встала, отошла в дальний угол комнаты, отвернулась.
- Я как раз хотела извиниться, Уилкс, - откашлявшись, сказала она. – Это я была неправа. Просто это было немного неожиданно и… ну в общем, девичье кокетство… Я хотела тебя спросить, может, ты еще в настроении… поужинать со мной.
- Да! – после паузы отозвался голос, куда более внятный и осмысленный. – Тысячу раз да, мое бесценное сокровище. А что до этих царапин – не стоит извинений, уже забыл! Я даже, знаешь, люблю девушек с огоньком. Вот уж не ожидал, что ты, такая тихоня, окажешься прямо дикой кошкой, мр-р… Пути любви, как говорят поэты, неисповедимы – но в конце несчастного влюбленного всегда ждет сладостная награда! А?
Трубка выплюнула из динамиков хриплый хохот.
- Да, Уилкс, - прошептала Нелли.
- Ты где? Я за тобой заскочу. Я тут завернул по дороге выпить немного… А кстати, вино и устрицы нас еще дожидаются, в моем особняке-то, помнишь? И розы, Нел, отборные… Так где, говоришь, тебя забрать?
- Я… я к подруге зашла поблизости. Сейчас скажу адрес.
Она подошла к дивану, прикрыла трубку рукой. Он назвал улочку, дом и подъезд, и Нелли повторила.
- Да… Квартира на первом этаже. Жду тебя…
- О, я тоже не могу дождаться нашей встречи, моя кошечка! – пылко и почти уже трезво воскликнул Уилкс, прежде чем повесить трубку. – До скорого свидания!
Нелли упала на стул почти без сил. Телефон, который она держала, казался неподъемной глыбой, щеки, залившиеся румянцем, жгло огнем, и хотелось отплевываться. Потом ее, дотянувшись, коснулась ледяная рука. Сделав над собой усилие, Нелли встретила долгий, внимательный, направленный на нее взгляд.
- Этот человек… что такого он тебе сделал? – последовал тихий вопрос.
И Нелли созналась:
- Ничего.
Поколебавшись, он на долю секунды пожал ее пальцы в жесте не то признательности, не то ободрения, и убрал руку, бессильно уронив ее на покрывало.
- Пока еще ничего, - шепотом повторила она.
Они ждали недолго, чуть меньше получаса; ему ожидание, казалось, только продлевало жизнь, но у нее отнимало решимость. С каждой минутой, которая приближала появление Уилкса, Нелли все больше хотелось сбежать и спрятаться – где угодно – разумеется, не дома, потому что дома у Нелли уже не осталось – пусть даже на сырых, темных и злых улицах города. И все-таки Нелли не оставляла этой тихой квартиры, которая казалась нежилой из-за того, что ее хозяин находился на грани между жизнью и смертью. Не только сегодняшним вечером, когда чаша весов опасно накренилась в одну сторону – всегда ходил по грани. В городе, где без конца шел дождь и царила полутьма, где легко убивали, а умирали мучительно, такое не удивляло, и дождливых улиц Нелли боялась больше, чем мертвенной квартиры.
Он всё лежал недвижимо и тихо. Нелли помнила, как отец ворочался, кашлял, бормотал что-то без конца, пока болел, даже во сне или забытьи; помнила, во сколько ужасных в своей бессмысленности движений вылилась агония. А он напоминал голодную змею, которая, свернувшись в ожидании добычи, больше не шелохнется, чтобы не тратить уходящих сил, что бы ни происходило. Пока рядом не окажется жертвы, приблизившейся на расстояние броска. Нелли старалась не думать о том, что говорила Уилксу, и о том, что он придет с минуты на минуту – из-за того, что она сказала.
Он был слишком неподвижен даже для змеи. Его следовало бы сравнивать со змеиным чучелом, искусно сделанным, но неживым – если бы не глаза. Глаза не были искусственными, блестели не так, как блестят фальшивые стекляшки, и все время обращались к ней. Выражение этих глаз удерживало Нелли на месте, одолевая чувства страха и вины, велящие ей уйти.
Когда задребезжал дверной звонок, Нелли вздрогнула с головы до ног. Потом встала и шаг за шагом, как марионетка двигается по нужному пути, прошла до входной двери. Нажала ручку, открыла.
Уилкс ввалился в коридор, заполнив все незначительное пространство собой и одуряя запахом дорогого одеколона, который не мог замаскировать перегар от дорогого алкоголя. Нелли попятилась, но Уилкс преодолел разделяющие их пару шагов с ошеломляющим проворством и схватил в объятия, в которых она едва не задохнулась.
- Как же я рад, Нел... - пропыхтел он. - Жуть как рад, что ты... и я... тут... того…
- Я тоже рада тебя видеть, Уилкс, - отворачивая лицо и плохо изображая улыбку, Нелли попробовала высвободиться - и почувствовала, как тяжелые руки сжимают ее только крепче.
- Куда же ты... Ну, Нел, чего ты, - односложными словами он жарко и влажно дышал ей в ухо. - Дай-ка я...
С содроганием она почувствовала, как толстые губы ткнулись в ее скулу и мокрым слизняком поползли через щеку - к ее губам. Задыхаясь из-за жадности его хватки, из-за вони духов и перегара, из-за отвращения, Нелли видела все хуже и хуже, как тонущий человек видит отблески света уже сквозь темную толщу воды; в глазах у нее мутилось. Уилкс ее целовал, вжимая в широкое тело, покрытое костюмом престижной марки.
Когда удушье и тошнота стали нестерпимыми, мясистая ладонь дернула блузку, срывая пуговицы, и рот переполз ниже, на ключицу, а пальцы раздутыми гусеницами закопошились под одеждой.
- Стой, - застонала Нелли, едва глотнув воздуха и борясь со звенящей холодной пустотой, бьющейся в висках. - Прекрати... Здесь... здесь же есть кровать, Уилкс...
Слова не сразу дошли до его сознания, затуманенного и выпивкой, и похотью, но после паузы Уилкс засопел, выпрямившись и убирая руки:
- Точно. Пошли, Нел...
Чуть жива, она проделала короткий путь до комнаты - спасение, которое только что казалось недостижимым. В спину ей доносилось:
- Ты не думай, крошка... все еще будет чин по чину... с розами... Но, черт, я сейчас так тебя хочу...
Переступив порог, она встала соляным столбом, чувствуя, как останавливается и немеет от ужаса сердце. В комнате никого не было, было пусто. Только на диване лежал издевательским приглашением откинутый плед. «Как? Почему?..» Спотыкаясь, она сделала несколько шагов по инерции, как обреченный восходит на эшафот, смиряясь с неизбежностью казни.
Следом в комнату протиснулся Уилкс. Нелли прижала руки ко лбу, надеясь удержать отказывающий рассудок, полнящийся бессмысленным и оглушительным комариным звоном. «Что он сделает, если я упаду в обморок?» Ответ барахтался где-то в подсознании, как в мутной тине: всё то же самое.
А в следующий момент Уилкс заорал – разом от неожиданности, страха и боли. На него, возникнув из полутемного угла за дверью, нечто напало. Но те растерянные выкрики, которые Уилкс издавал, пытаясь понять, что происходит, и отделаться от нападавшего, быстро сменились раздосадованным и злобным ревом. Нелли уставилась на происходящее слепо, едва различая два схватившихся силуэта: один крупнее, второй тоньше. Оба вцепились друг в друга с ненавистью и жаждой убить.
Один, впив пальцы в плечи жертвы мертвой хваткой, не раз погрузил зубы в толстую шею - но безрезультатно; второй молотил огромными кулаками куда придется. Когда он ударил по ребрам, с левой стороны, нападавший выпустил его и отступил, шатаясь, еле устояв на ногах. По шее того, что крупнее, текли кровавые струйки, пропитывая элитный костюм, но глаза у него налились кровью, как у быка, который в ярости не заметит даже смертельных ран и, прежде чем издохнуть, сметет всё живое на пути, ломая кости и растаптывая плоть. Оба застыли на мгновение друг напротив друга, потому что оба чуяли истощение и уже предсмертное отчаяние нападавшего.
Потом стремительным движением он вбил ногти и фаланги в горло стоящего перед ним здоровяка, стиснул пальцы – и дернул на себя, вырывая гортань.
Уилкс рухнул с грохотом. Упал на колени вампир, припадая ртом к разорванному куску мяса с позвонками, хрящами и сосудами, которое еще недавно было человеческим горлом. Нелли осела на пол, как трава под косой.
Она помнила, как вытертый паркет ударился об ее локоть и висок. Помнила черноту перед глазами, когда она не могла ничего видеть – и не хотела. Как она попала из комнаты в прихожую, она не помнила, и тем не менее, Нелли обнаружила себя в тесном коридоре, ведущем к входной двери, стоящей на четвереньках. Ей удалось встать на ноги. Слышать что-либо, кроме шума в ушах – раздающиеся позади, из-за двери в комнату, негромкие звуки – она не могла и не хотела.
Следующее, что Нелли помнила – как она вышла из подъезда, и помнила свежий, холодный, мокрый и чистый после прошедшего дождя воздух.
Шофер воспользовался короткой передышкой, которую взяла непогода, осаждавшая город – стоял, прислонившись к смолянисто-черному капоту, и курил. Медленно и глубоко он вдыхал грязный дым, впитывал всем своим существом и выдыхал остатки.
Увидев вывалившуюся из подъезда деваху в разорванной блузке, он торопливым щелчком отправил полсигареты в палисадник и выпрямился, становясь наизготовку, кладя пальцы на ручку задней двери. Но шеф следом за ней не показался. Шофер подождал, хмурясь. Деваха, как ему подумалось, выглядела странно. Бледная как смерть, с блестящими каплями пота на лбу и дорожками слез на щеках, она дышала мелко и часто – и не похоже было, чтобы она задыхалась от пылкой страсти.
Что за чучело, подумалось шоферу. Волосы вымочила под дождем – сплошные колтуны, не накрашена даже, только вон губы покраснели и опухли после поцелуя. И на шее вон засос. Распахнутая блузка ничего особо выдающегося не открывает, ну девка как девка. Крыска серая из редакции. Чего шеф в ней нашел? А, слухи ходили, что чистая, мол, девушка, скромница и себя блюдет – ни с кем не была, никого еще не любила. И какой в этом шефу толк, спрашивается? Не позарился на такую крыску никто аж до сих пор, а он, значит, позарился? У богатых свои причуды… Да она могла б сама и выдумывать, что чистенькая-беленькая – столько бабла ей шеф предлагал за первую ночь, ахнешь. Нет бы радоваться, а она из машины на ходу выпрыгивает. Не в себе дурища.
Точно не в себе девка, решил шофер минуту спустя, когда шеф так и не вышел из темной пасти подъезда, а его потенциальная пассия так и не тронулась с места, глядя куда-то перед собой стеклянными глазами.
- Э, - решительно окликнул он, подходя. – Ты где шефа потеряла?
Она не ответила, расширенные зрачки к нему не повернулись.
- Слышишь? – он слегка хлопнул ее по щеке, чтобы привести в чувство. – Шеф, я спрашиваю, где?
Опять он не дождался ответа, и бессмысленное выражение ее лица не поменялось. Он дал ей пощечину посильнее, потом схватил за плечи, встряхнул и раскрыл рот, чтобы заорать на нее. Он заорал – оттого, что в него вцепились пальцы крепкие, как тиски, сжимая и раздавливая локоть. Его оттащили от девицы в сторону, легко, как соломенную куклу. Через мгновение он лежал в луже со свернутой шеей. Кровь сочилась из виска, рассеченного о заборчик палисадника при падении. Вампир не смотрел на труп и не обращал внимания на кровь.
У Нелли едва прояснилось сознание, чтобы воспринять еще одно убийство. Она вспомнила, что крупное, обтянутое дорогим костюмом тело Уилкса, о котором ее спрашивал шофер, лежит в той квартире, в темной комнате, на полу, с выдранной гортанью, и больше не двигается, не говорит, не дышит. Она видела, что теперь шофер лежит перед ней, превратившись в мясо и кости, не способный ни о чем спрашивать, курить, придерживать дверцу и садиться за руль. Даже черная машина, стоящая с выключенным двигателем и погасшими фарами, помертвела, разом лишившись владельца и водителя.
Пошатнувшись, Нелли упала на колени на мокрый асфальт, перегнулась через заборчик рядом с трупом, и ее вырвало. После этого она уже не помнила совсем ничего.
Наутро, когда ночную темноту сменил серенький свет, Нелли открыла глаза по привычке, велящей встать и пойти на работу. Комната, в которой она проснулась, при утреннем освещении казалась чуть более просторной и куда более пустой, чем прошедшей ночью. Голый пол, бесцветные обои, хромой шкаф придавали ей брошенный вид, как в здании, готовящемся под снос, где жильцы, благополучно выехав, оставили только ненужные вещи. Было тихо: ни звука за стеной, ни звука за окном. Нелли теперь стало совсем неуютно находиться в этой нежилой комнате, где оживали зловещие воспоминания. Сцены вчерашней ночи вставали перед глазами отчетливее, чем наяву, хотя труп Уилкса и не валялся больше у двери, а на половицах Нелли не смогла разглядеть ни следа крови.
Нелли не могла бы сказать, когда она чувствовала себя хуже: зная, что тот, кому она горячо хотела помочь, умирает – или зная, что из-за нее умер Уилкс. Уилкс, который желал купить ее, как игрушку, использовать, сломать и бросить в грязь, и обладал властью так сделать. Мысль об этом до вчерашней ночи ни на минуту не покидала ее сознание, отравленное страхом. Нелли, надеясь на избавление, принимала это в расчет, когда звонила Уилксу и приглашала его приехать. Последние месяцы заветным желанием Нелли было, чтобы Уилкс уехал за тридевять земель, исчез, пропал, сгинул – иначе он не дал бы ей покоя. Так что Нелли убивала его своим звонком и никто другой, убивала задолго до того, как он упал на пол.
Она сделала это ради себя. Она получила, что хотела, и на руках осталась кровь. Всем своим существом Нелли теперь погружалась в трясину, как с камнем на шее. Как обманчивый болотный огонек, мерцало слабое утешение: она все же сумела помочь тому, кто проявил к ней участие. Нелли была еще способна радоваться тому, что он выжил.
Он спал в кресле рядом с изголовьем, поджав одну ногу, обхватив колено руками и опустив голову. Ему не мешало то, что комнату выстудил воздух, текущий из раскрытого окна, свежий воздух со двора, пахнущий мокрой листвой, который был так нужен Нелли. Ее укрывал от холода плед, тщательно подоткнутый со всех сторон. Ей спалось сладко и безмятежно, благо что во сне мысли об убийстве не мучили совесть.
Только Нелли открыла глаза, он поднял голову и посмотрел на нее.
- Как ты?
Она молча пожала плечами. Он вылез из кресла и захлопнул окно, лязгнув стеклом в покривленной раме.
- Не замерзла?
Она покачала головой. Нехотя распуталась и выползла из-под пледа, села на диване, запахивая наполовину лишенную пуговиц блузку, поежилась.
- Голодна? У меня ничего нет, но если ты подождешь…
- Нет, нет, - перебила Нелли. – Не надо. Что-то мне есть не хочется.
Он внимательнее присмотрелся к ней. Кончиками пальцев потрогал ее лоб, осторожным, неловким жестом, и сказал:
- У тебя жар. И сильный.
Нелли молча пожала плечами, избегая его взгляда, встала и вышла из комнаты. Причесалась и умылась в ванне, где на кафельной плитке не осталось и пятнышка. Нашла в шкафчике, рядом с длинными щипцами, марлей, ножницами и всякой мелочью, английские булавки, кое-как заколола блузку, измятую не менее ужасно, чем юбка. Зеркало в ванной отсутствовало, и к лучшему: Нелли не слишком хотела видеть свое лицо.
Когда она вышла в коридор, он ждал ее. Помог надеть высохшее за ночь пальто.
- Ты не останешься? – спросил он.
Голос прозвучал холодно, блекло, настолько он старался ничего не вкладывать в слова. Но отвечать все равно было трудно.
- Мне… нужно на работу, - пробормотала Нелли.
- Тебе нужно к врачу, - поправил он и снова спросил: - Тебе есть, куда пойти?
- Конечно. Я живу с мамой, - Нелли очень старалась, чтобы ее голос тоже ничего не выражал. – Она… она, должно быть, сейчас волнуется… и мне бы лучше…
Нелли поспешно замолчала, стиснув зубы. Мать вряд ли сейчас вспоминала о ее существовании, а если вспоминала – то вчерашнего разговора ради, когда Нелли пообещала позвонить, договориться с Уилксом о деньгах, лишь бы сбежать. Нелли бегло представила себе предстоящий день: оправдания перед мистером Райтом, тексты, накапливающиеся лавиной, на которых так трудно сосредоточиться, думая о еде, потом дорога домой, темная лестница… и что она скажет, когда мать спросит о деньгах? И что сделает мать, если Нелли осмелится правдиво сказать, что Уилкса с его деньгами просто больше нет? А что будет на следующий день? Разве может вообще наступить следующий день?.. Нелли чувствовала только тянущую пустоту внутри. От нее осталась разве что оболочка, как высохший кокон с мертвой бабочкой внутри – только тронь, и всё рассыплется пылью.
- Здесь ты не останешься, - тихо сказал он, отводя взгляд от Нелли, неподвижно стоящей у двери, и добавил чуть погодя: - Конечно. Я понимаю.
Машинально он потер губы, словно на них еще оставалась кровь.
Нелли, бросая мысли о том, что ее ждет, торопливо протянула ему руку, коснулась пальцев без признака отвращения, и на миг ей стало теплее при виде улыбки, промелькнувшей в его глазах, когда он снова посмотрел на нее.
- Я хочу сказать на прощание, - начала она, - как сильно я тебе благодарна за все, что ты для меня сделал. Что привел к себе, и за чай, и… за все. А то, что… что… Ты знаешь, на самом деле, это я… их…
Требовательно и громко затрезвонил телефон в кармане пальто. Нелли вздрогнула. Подавила идиотскую, рефлекторную мысль о том, что это снова Уилкс. Потом пересилила себя, достала телефон, нажала на кнопку.
- Да?.. Да, это я. Зачем? Какое… как – опознание?.. Когда? Где? Да… Да, конечно…
Он неотрывно глядел на нее, ожидая конца разговора, а в глазах живо отражались настороженность и тревога. Когда Нелли опустила руку, роняя телефон в карман, он не произнес вопроса, но она все равно ему ответила:
- Это из… из морга. Надо прийти на опознание тела. Мама… умерла. Упала с лестницы. Наверно, в темноте. Наверно, вечером пошла… в гости. А сегодня утром нашли. Кто-то из соседей шел гулять с собакой… наткнулся на лестнице…
Нелли заплакала устало, тихо, без всхлипов роняя слезы, оплакивая не сегодняшнюю смерть, а далекое прошлое, которое следовало похоронить уже давно и с которым сейчас пришлось окончательно проститься. Маму, которую она когда-то любила и звала лучшей на свете, маму, которая вместе с отцом когда-то заботилась о ней. Теперь в жизни Нелли не осталось ни единого близкого человека во всем городе, никого, кто пожалел бы ее, проявил участие, помог, никого – с одним только исключением.
Он колебался, прежде чем дотронуться до нее, хорошо помня о том, кто он и чем живет. Помня, что калечит и убивает жителей города из ночи в ночь. Потом обнял, надеясь, что не сделает хуже. Нелли положила голову ему на плечо безвольно, устало, не чувствуя ничего, кроме пустоты под высохшим коконом, кроме того, что трясина, полная ледяной черно-багровой воды, затягивает ее все глубже. Объятия, в которых она прекратила плакать, напоминали холодную могилу.
Он сопровождал Нелли в морг, где требовалось опознать тело, отказавшись оставить ее одну. Он вел ее, огибая лужи, по запутанным и наполовину затопленным дворам, где они шли вчера, но Нелли ничего не узнавала и не старалась запомнить дорогу при сером свете дня. Когда они выбрались из лабиринта, полного запахами сырой земли, и пошли вдоль проспекта, по ущелью меж гранитными стенами домов, начал накрапывать дождь, и он раскрыл зонт. В это время года дождь никогда не прекращался надолго, но после прошедшего ночью бурного ливня моросило мелко, едва-едва, и капли всерьез тревожили разве что поверхность луж. Черный зонт над головой закрывал тусклое небо, оставляя взгляду только стены, поток машин на проспекте, покрытых блестящими каплями, и людей в бесцветных плащах и пальто, толкающихся на тротуаре.
Болото, скрытое мокрой черной коркой асфальта, как под зыбкой ряской, подстерегало Нелли на каждом шагу. Она не решилась бы и шагу ступить, если бы не ее провожатый. Он вел Нелли, без колебания выбирая дорогу, словно замечал ему одному известные знаки, которые указывали надежную тропинку.
Накрапывал дождь, вода превращала асфальт в прозрачное черное стекло, и Нелли казалось, что все кругом – и дома, и люди, и она сама – стекает в асфальт, размытое дождем, как в зеркальную бездну. Город выворачивался наизнанку, становясь точным до мельчайших деталей, но неестественным отражением самого себя. Люди казались призраками, фары машин – мелькающими болотными огоньками, что пророчат людям погибель. Нелли, боясь оступиться в этом незнакомом городе, провалиться в водянистую глубь, уйти в трясину с головой, с силой цеплялась за локоть своего спутника.
Жар у Нелли не проходил, но влажный прохладный воздух не давал ей этого почувствовать.
В автобусе было душно из-за плотной толпы людей, едущих на работу. Нелли стояла у окна, которое омывали капли дождя, стекаясь в струйки, легко скользящие по стеклу. Город за стеклом – стены, решетки, подворотни, перекрестки – превратился в размытое серое пятно. Он стоял рядом, ограждая Нелли от толчеи остальных пассажиров.
После душного автобуса уличный холод показался пронзительным.
В морге оказалось так же холодно, как на улице. Он повел Нелли вниз по узкой крутой лестнице, а потом по тусклому коридору – уверенно, словно знал здесь каждый шаг. Коридор был таким длинным, что Нелли устала и едва шла. По левую руку стена, по правую руку стена; одинаковые слои грязно-зеленой краски; позади – ничего, впереди – ничего. Симметрично, как зеркальное отражение. В верном направлении она движется по бесконечной линии коридора или нет – не понять. Если бы он не вел ее, Нелли не смела бы идти дальше в эту тесную и полутемную пустоту.
Когда в стене возник широкий квадратный проем, ведущий в секционную, Нелли запнулась. Вид на ряд металлических разделочных столов, на висящие над ними длинные лампы и стоящие рядом с ними облезшие каталки представал, ошеломляя своей неприкрытостью.
Чувствуя его руку на плече, она нашла силы переступить невидимую черту на входе в секционную.
Стол в дальнем конце был занят. Один работник морга накрывал лежащее на нем тело простыней, другой звякал инструментами, собирая их после вскрытия. Следователь в мрачной темно-синей форме наблюдал за процессом. Он мигом заметил Нелли и позвал, вспугнув эхо среди голых кафельных стен:
- А! Проходите, девушка, проходите! Вы как раз вовремя…
Сперва он вытянул предварительное описание, подсказывая ей казенные формулировки одну за другой, которые Нелли едва слышно повторяла. Его взгляд, цепкий, как у стервятника, перемещался от трупа к Нелли и обратно, при этом огибая ее спутника. Когда по его команде трупу открыли лицо. Нелли смогла только кивнуть несколько раз.
- В крови обнаружено высокое содержание алкоголя, - сообщил следователь. – Однако ночью от жильцов дома поступали жалобы на шум: в квартире напротив, где распивали спиртное, имела место ссора, были слышны крики, угрозы. А покойницу нашли как раз пролетом ниже.
Нелли молча кивнула, глядя на накрытую снежно-белым мать. Стол металлически блестел, как грязно-серая льдина.
- Вот я здесь и нахожусь по долгу службы, - продолжил следователь. – И я вам, девушка, прямо скажу: дело завести можем, но толк вряд ли будет. Если даже есть виновный – не найти, кто. Компания там большая подобралась.
Выждав приличествующее время, следователь осведомился, остановив на Нелли немигающий взгляд бледно-голубых глаз:
- Что делать собираемся, девушка?
Нелли отрицательно покачала головой, не чувствуя замерзших пальцев.
Он с догадливостью принял это как отказ заводить дело и бодро распрощался с ней. Работники морга, перекладывая тело в белой простыне на каталку, скупой скороговоркой что-то пояснили по поводу сроков и порядка выдачи трупа, обращаясь к одной Нелли и глядя сквозь ее спутника, как сквозь пустое место.
После этого Нелли смогла наконец покинуть секционную.
Она не дошла бы обратно, будь она одна. При том, насколько ей хотелось выбраться, Нелли приковывало к месту бессилие, ее затягивали, как болото, грязно-зеленые стены бесконечного коридора. Но он тянул ее дальше, не давая увязнуть, и болотная вода, выпуская добычу, хлюпала под ногами, как голодное существо.
После морга даже уличная серость, омытая дождем, показалась ярче, чище и живее – но только на минуту. Небо, затянутое пеленой, стало таким же тусклым, как длинные лампы над разделочными столами, переулок – таким же узким, как зеленый коридор, а прохожие не отличались от трупов.
Нелли проснулась на белой простыне, укрытая тонким одеялом. В палате стояли еще пять коек, лежавшие на которых пациентки не уделили Нелли никакого внимания. Напротив нее спала пожилая женщина; строчила что-то в телефоне девушка; полная тетка читала книгу в ярко-розовой обложке; в дальнем углу палаты, у двери, надменного вида дама красила ногти. Соседнюю койку, рядом с Нелли, занимала сухонькая старушка, которая не спала, но лежала, вытянув руки поверх одеяла, и не двигалась. Она смотрела в беленый потолок, не отрываясь, будто ждала момента, когда вид перед ней изменится. Нелли было последовала примеру старушки, но глаза у нее заслезились, их резал дневной свет. Горло болело, точно внутри прорастал терновый куст, ломило суставы, и жар, поглощающий ее, Нелли не могла больше не замечать, лежа в больничной постели.
Одно время она лежала с закрытыми глазами, потом заснула. До наступления сумерек пришла медсестра, поставила градусник, зашла второй раз, чтобы забрать его. Потом на вечернем обходе приходила врач, задавала короткие вопросы, просила открыть рот и долго ощупывала у Нелли горло сразу под челюстью. След укуса сбоку, под ухом, на яремной вене – темный отпечаток зубов с двумя проколами, покрытыми запекшейся коркой – врач игнорировала. Поставила диагноз: ангина. Потом за окном быстро потемнело. Потом был ужин, медсестра выдала Нелли антибиотики.
С заходом старушка умерла, так ни разу и не шелохнувшись. Труп быстро увезли из палаты, убрали постель и опустошили тумбочку, не оставив ни единой памятки о том, что некогда существовала эта старушка. Нелли отвернулась от пустой кровати и смотрела в окно, за которым ничего не виднелось. Она проваливалась несколько раз в дремоту, но сон не приходил так легко, как днем; Нелли не волновалась об этом. Ей не о чем уже было волноваться.
Среди ночи дверь в палату приоткрылась. Нелли, услышав слабый щелчок ручки, повернулась – и улыбнулась при виде вошедшего. Он закрыл за собой дверь, осторожными шагами пересек палату и сел на краешке пустующей кровати.
Он молчал какое-то время, потом спросил:
- Тебе лучше?
В тишине палаты, нарушаемой только дыханием пятерых человек, приглушенный голос прозвучал мягко. Нелли вместо ответа снова улыбнулась, удобнее поворачивая голову на подушке, чтобы его видеть. Он приглядывался к ней, сплетая и расплетая пальцы, словно не зная, чем их занять, потом нерешительным жестом потянулся к ней и поправил край одеяла.
- Знаю, мне не положено здесь появляться, - произнес он погодя, - и я не хотел тебе досаждать. Только увидеть. Убедиться, что ты поправишься. Скажешь – и я исчезну.
- Лучше останься, - попросила Нелли.
Он остался, он пробыл с ней всю ночь. В его присутствии Нелли не вспоминала о своих страхах: об одиночестве, о неприкаянности, о расплате. Днем она спала почти все время несмотря на то, что девушка болтала по телефону с подругой, тетка громко смеялась над новой, ярко-желтой книгой, пожилая женщина напротив читала лекцию о том, как жить, а дама у двери устроила медсестре скандал, потому что ей сквозило. Ночью он вернулся. Он приходил каждую ночь узнать, что с ней, и ночь напролет сидел на соседней постели, которую так никто и не занял. Они почти не разговаривали. Им не о чем было разговаривать, словно бы они принадлежали разным мирам. Между ними не нашлось бы ничего общего – кроме того, что с ним у Нелли становилось теплее на душе, а его взгляд светлел от ее улыбки; Нелли никогда не видела такого взгляда ни у кого из жителей города. Снежно-бледное лицо с острыми чертами оттаивало в те минуты, когда он смотрел на нее.
Но Нелли, встречая его с радостью, никогда не спрашивала, почему он не приходит сразу же, как только в палате выключают свет на ночь, и что его задерживает. Не спрашивала о нежилой квартире, в которую он позвал ее, и откуда там на кухне взялась заварка. Один только раз она задала неловкий вопрос, когда, лежа на больничной постели, слушала шум дождя за окном и вспомнила их встречу.
- Послушай, когда я нашла тебя в той подворотне, раненного… - начала она, приподнимаясь на локте, и запнулась.
- Я мог умереть, - тихо откликнулся он. – Я обязан тебе жизнью. Мне так жаль, что я отплатил тебе… этим, - он показал на почти заживший след, розовеющий на горле.
- Ты расплатился со мной сполна, - возразила Нелли – так же тихо, хотя ее соседки по палате никогда не просыпались, пока он не уходил. – Но… кто в тебя стрелял? Почему?
Он долго смотрел в сторону, прежде чем ответить.
- Они защищались, - наконец сказал он.
А потом, две с лишним недели спустя, пришла ночь, когда Нелли было особенно светло и легко. Она болтала обо всем, что только приходило на ум – что врач разрешила завтра выписываться, что в редакции ее завалят рукописями после такого перерыва, что она набралась сил и чувствует себя отлично, что мистер Райт человек неплохой и, может быть, ей поможет, что квартиру можно будет сдавать, а она снимет себе угол подешевле, что на днях обещали похолодание… Он слушал, слегка улыбаясь и не сводя с нее глаз, но в тот раз в их глубине пряталось тревожное выражение.
Он никогда не притрагивался к ней, но той ночью на прощание накрыл рукой ее тонкие пальцы и, наклонившись, поцеловал холодными губами в лоб. Прежде чем выпрямиться, беззвучно шепнул «прости».
Наутро Нелли умерла. В тот день выпал первый снег.
К ее похоронам снег лег на город белой простыней. В прозрачно-голубом небе непривычной чистоты непривычно ярко светило солнце, посверкивая на снежной кристальной пыли. На похороны Нелли пришли мистер Райт и коллеги из редакции, несколько соседей, некоторые из старых знакомых и еще один, которого никто из присутствовавших не знал. Он держался отдельно, особенно сторонясь священника, который отчитал моления на скорую руку и удалился. Остальные не тратя времени отправились пить на поминках. Он остался.
Два могильщика опустили гроб в черную яму, засыпали промерзшей землей и тоже ушли. Медленно кружась в безветренном воздухе, начал падать снег; могила под свежим тонким покровом казалась незапятнанным листом бумаги. Он еще долго простоял перед простым надгробием, где значилось только имя и две даты. В опустившихся сумерках белели лицо и руки, не чувствующие холода, в темных волосах, не тая, поблескивали снежинки. Потом и он ушел, оставляя цепочку черных следов.
Он часто потом приходил. Он навещал ее почти каждую ночь: силуэт, едва различимый в темноте, то возникал на мгновение поодаль, то задерживался близ могилы, а иногда касался надгробия, опускаясь перед ним на колени. В темноте было не разглядеть, как он тепло улыбался. Из месяца в месяц он приходил, не оставляя ее, из года в год помнил ее.
С каждым первым снегом он приносил на укрытую белым могилу пионы белее снега – только в сердцевине их чашечек проступали красные пятна, как капли крови.
И белые пионы будут отмечать ее могилу, покуда стоит город.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге