Чёрный фотограф

Глава 1

Дружба их, зародившаяся в институтских аудиториях и возмужавшая в не всегда приветливых коридорах общежития, к четвёртому курсу вошла в пору расцвета.

Когда Воробей предложил махнуть на практику в соседнюю область, Котофеев согласился сразу: съездившие туда в прошлом году не только рассказывали всякое весёлое, но и рисовались, покуда не успели всё растратить, с пачками мягких и растрёпанных национальных денег. Деньги были Котофееву нужны. Селезнёв поехал тоже, не ради денег, а за компанию.

Обломками рухнувшей страны привалило тогда многих, но кого-то, наоборот, от удара зашвырнуло наверх. Строительным управлением, где проходили практику, рулил недавний студент, Котофеев смутно помнил этого лысеющего хищноватого толстяка по общежитию: когда друзья были на первом курсе, тот заканчивал пятый. Потому и ездил теперь институтский народ на практику в неблизкий городок в окрестностях большой реки. Толстяк бывших соучеников не обижал, платили практикантам щедро и без задержек. Приходилось, правда, помахать лопатой или понюхать свежего асфальта, зато в выходной можно было съездить на электричке и прогуляться по областному центру не с пустыми карманами.

В тот воскресный день никто из студентов к ним не прилип, они поехали втроём. Прокатились на трамвае, прошлись по главной площади, умяли по паре чебуреков под нарядными зонтами уличного кафе.

Скоро очутились на набережной.

Волны хлюпали о бетонный пирс, под ногами бродили голуби, сверху покрикивали местные чайки, небольшие и серые. С помоста сигали в воду какие-то оболдуи, у горизонта резала волну парусная яхта.

Котофеев словил от мерцающей бликами речной поверхности солнечного зайца, зажмурился и вдруг остро ощутил течение времени, скоротечность момента. Эти дни мы потом будем вспоминать и вспоминать, подумалось ему. В груди защекотало, защемило. Но Воробей уже звенел пивными бутылками, запрыгала по бетону крышка, и наваждение схлынуло.

Когда уходили с пирса, из воздуха и водных брызг соткался человек, высокий и сутулый. Чёрную его бороду трепало на ветру. И одет он был тоже в чёрное, а на груди висел на ремне и блестел круглым глазом объектива фотоаппарат.

Фотографический человек произнёс что-то невнятное.

— Давайте, давайте! — закричал Котофеев и буквально силком поставил друзей в ряд на фоне волн и далёкой пристани.

Аппарат глухо клацнул.

— Когда забирать? — Котофеев выступил вперёд.

Чёрный фотографический человек посмотрел на него, и Котофеев заметил, что глаза у того разного цвета, один карий, а другой зелёный в серую крапинку. Человек повернулся спиной, завозился, а когда снова явил им своё бородатое лицо, в руке его белела прямоугольным ободком фотокарточка.

— Ух ты, поляроид, что ли? — заинтересовался Селезнёв.

Бородатый не ответил. Он протягивал фото, и Котофеев вздрогнул: глаза фотографического человека были теперь одинаковыми, они смотрели двумя чёрными дырками, как дула ружей в тире, чья палатка пряталась за кустами возле неработающего фонтана.

— Сколько? — спросил Котофеев хрипло.

Фотограф что-то буркнул. Котофеев протянул купюру наугад, и тот не глядя сунул её в карман.

— Э, а почему только одна? — влез Воробей. — Давай, отец, забабахай ещё парочку!

Но чёрный фотографический человек уже удалялся, припадая на одну ногу, и скоро он растворился в дыму шашлычников и хлопаньи голубиных крыльев.

Фото с виду было самое обычное, никакое не поляроидное.

— Ничего, сделаем вам по копии, — пообещал Котофеев и обещание не сдержал, забылось.

Потом они гуляли до темноты, до последней ночной электрички. По улицам шуршали тонированные «девятки», за столиками кабаков трясли толстыми щеками дядьки в красноватых пиджаках, но это были уже вымирающие виды. На стоянке между машинами кого-то громко и размашисто били. Время проворачивало свои невидимые шестерёнки.

После института продолжали дружить на полную катушку.

Годы стояли совсем не тучные. Невезучий Воробей, пролетевший в своё время мимо военной кафедры, оттарабанил год в сапогах. Селезнёв подрабатывал на фирме у брата. Котофеев искал, где бы приткнуться.

Первым отвалился Селезнёв — перебрался в столицу. Не в соседнюю, большую и златоглавую, куда из их краёв уезжали тогда многие, а в свою, чуть поближе. Как-то ему удалось там зацепиться. Прислал им фото под каштанами на фоне широкой реки. Река, кстати, была та же, что и на практике, и до её середины, как говорят, долетали не всякие птицы.

Селезнёв звал их к себе, но они не поехали. Воробей собирался жениться, маленькая его веснушчатая Олька, как он сам выражался, понесла во чреве своём. Котофеев не решился бросать с трудом обретённую работу. И через год она, работа, неожиданным вывертом переместила Котофеева в края южные, почти курортные.

Писали друг другу письма на тетрадных клетчатых листах, летели через страну конверты. Встречались теперь редко, раз-два в год. Воробей бурчал: «Зачем поуезжали, уродцы вы плюшевые».

Фотография лежала в пачке вместе с другими, Котофеев регулярно их пересматривал. С прямоугольного глянца лыбились весельчаки в оранжевых жилетах на голое тело, размахивали совковыми лопатами, совали головы под асфальтовый каток.

Котофеев приобрёл для фотографий специальный альбом. Когда рассовывал, у фото, что сделал чёрный бородатый человек, нечаянно надорвал угол.

В тот год они впервые всерьёз повздорили с Селезнёвым. В телевизоре что-то выкрикивали заполнившие площадь люди, и друг вторил им в телефонную трубку. Котофеев, привыкший считать, что все политики слеплены из одного теста, не особенно ароматного, не понимал, как можно вот так поверить одному из них. В голосе Селезнёва ему чудился фанатизм. Воробей качал головой и крутил пальцем у виска.

Впрочем, всё это быстро схлынуло. Оно забылось, и друзья общались дальше как ни в чём не бывало.

Общаться теперь стало проще, мир окутала плотная электронная сеть.

Общаться стало проще, однако с каждым годом они общались всё реже. Они отдалились теперь не только географически. У каждого была своя жизнь.

Селезнёв сошёлся там у себя с дамой старше него на пять лет, с ребёнком. Взял ипотеку и вкалывал день и ночь без отпусков и почти без выходных. Воробей где-то встрял и отсидел год или полтора. Жил он теперь вроде бы один, Котофеев не знал. Сам Котофеев женился, развёлся, женился снова, начисто, пошли рождаться дети.

Фотографии пылились в шкафу. Котофеев и забыл, когда заглядывал в альбом.

Они с женой затеяли в квартире ремонт, в числе прочего на балкон вынесли и фотоальбомы. Там их и накрыло внезапным и сокрушительным осенним ливнем. Под раздачу попали и кое-какие документы, так что до спасения фотографий дело дошло не сразу. Да и как теперь их спасать, думал Котофеев, перебирая покорёженные слипшиеся прямоугольники. На том самом фото трое улыбчивых парней были среди расплывшихся потёков едва различимы.

Когда жена выбросила фотографии вместе со старыми обоями, Котофеев побурчал для вида, про себя же малодушно обрадовался.

Вскоре со страной случилось дежавю. Столичная площадь вскипела народом. Телевизор и интернет разорвало напополам. На этот раз мирно не закончилось: полетели с постаментов бетонные фигуры, за ними полетели пули и бутылки с жидким огнём внутри. А через границу, стрекоча над самой землёй, рванулись забирать сбежавшего правителя боевые железные птицы. В городе, где жил теперь Котофеев, памятники не валили, зато в один день поменяли флаги и таблички на зданиях с колоннами. Котофеев отнёсся к этому настороженно, но все вокруг радовались, и он пожал плечами и согласился с положением вещей.

Тогда же объявился Селезнёв. Он тревожился за Котофеева, и тот заверил его, что здесь у них всё тихо. Потом они заспорили, это было неизбежно. Толпились в мониторе электронные слова. Строки уползали вверх экрана и не оставляли по себе ничего кроме досады. У каждого была своя правда, и как этим правдам ужиться вместе, было непонятно.

Споры эти, поначалу ожесточённые, постепенно угасли, и Котофеев понял тогда, может быть, главное. Уедь тогда в столицу не Селезнёв, а он, Котофеев, и теперешняя правда Селезнёва была бы сейчас его, Котофеева, правдой, святой и неизбывной. Что делать с этой мыслью, как состыковать её, большую и неуютную, со всем остальным, Котофеев не знал.

В городе, что был их малой родиной, стали рваться снаряды. Ошалевший от такого поворота Воробей описывал некоторые подробности.

На почве происходившего Селезнёв с Воробьём разругались вдрызг. Мирить их не представлялось возможным, они и слышать друг о друге не хотели.

— Он не считает, что всё это неправильно, понимаешь?! — орал Воробей в трубку. — Лупят по нам из пушек и ещё рассказывают, как мы тут не правы!

Котофеев с Воробьём соглашался. Здесь ему виделась правда, которую было трудно чем-то перешибить.

Общался он тем не менее и с Селезнёвым. Всё больше это были споры. Привычная теплота ушла из их отношений, и паузы между разговорами становились всё длиннее.

Что же это за сила, что смогла нас так раскидать, думал Котофеев снова и снова.

Умный телефон напомнил о селезнёвском дне рождения, Котофеев написал, поздравил. Селезнёв ответил коротко и, как показалось Котофееву, сухо. Через два месяца был день рождения у самого Котофеева, и Селезнёв его не поздравил. За ним и раньше водилось подобное, но теперь Котофеев увидел в этом знак разрыва. Больше он Селезнёву не писал.

А в городе Воробья было совсем плохо. Все уезжали из ставших опасными мест. Воробей пожил у Котофеева. Котофеев подыскал ему работу, платили так себе, зато предоставляли жильё. Долго Воробей на работе не продержался, там нельзя было пить. Он уехал куда-то к родне, потом вернулся домой. Город обстреливали, то реже, то чаще. Оказалось, привыкнуть можно даже к такому. И жить дальше.

Теперь почти перестали общаться и с Воробьём. Созванивались пару раз в год, на дни рождения. Что-то происходило с Воробьём, он терял телефоны, у Котофеева было записано четыре его номера, и ни один не был на связи. Когда удавалось всё же созвониться, далёкий голос мычал в трубке, Воробей еле ворочал языком, и Котофеев тоскливо ждал, когда же его хмельной товарищ наговорится.

Котофеев перестал звонить, слал электронные слова. Они улетали в пустоту. В соцсетях вместо Воробья отвечали какие-то подростки: «Я администратор онлайн-игры, Константин передал мне свой аккаунт». Через третьи руки доходили вести: Воробей то намеревался перебираться далеко в северные широты, то, вроде бы, примерил камуфляж. Жив ли он там вообще, думал Котофеев с тоской и раздражением.

А фотография удивительным образом оставалась с Котофеевым. Теперь она была набором разноцветных точек в его ноутбуке. Давно, когда всё это было ещё в новинку, Котофеев загорелся идеей, что называется, перевести свой архив «в цифру». Он успел отсканировать на работе десятка три фото, пока не забросил это дело. Файлы лежали забытой несортированной кучей, как детские игрушки на чердаке. Имя им было «Новая папка (9)».

Как-то на мужской праздник жена подарила Котофееву новый ноутбук. На самом деле покупка эта была для них финансово существенной, супруга просто добавила недостающую сумму. Старый ноут Котофеев тут же передал малому, тот убежал, довольный. Не успели ещё подняться из-за стола, как мелкий притопал обратно:

— Пап, а тебе оттуда что-то нужно? Там вся память забита.

— Ну, скинь на флешку.

— Да не влезет же.

Котофеев на секунду задумался. Всё важное он уже перенёс на стационарный компьютер.

Махнул рукой:

— Ладно, удаляй.

Утром на работе в коридоре толпился группками народ, Котофеев едва протолкался к своей двери. Такое случалось не часто. Все обсуждали что-то для него непонятное.

Котофеев включил компьютер, и в лицо ему шибануло дымом горящих городов.