Человек, который ценил свободу

Глава 1

По радио прозвучал сигнал тревоги; французские власти объявили о ядерном нападении. Радары засекли целую стаю советских крылатых ракет, выпущенных предположительно с баз южной Польши, а теперь летевших на плато Альбион со скоростью около восьмисот километров в час. Под ударом оказывались Лион и Марсель, а за ними должны были неизбежно подвергнуться атаке и другие крупные города; поэтому власти департамента призвали всех сознательных граждан немедленно укрыться в убежищах. Я знал, что случилось на самом деле, поэтому спокойно дописал страницу в монографии и, прихватив положенную бутылку воды, спокойным шагом отправился в местное укрытие. На улице выли сирены, разносчики побросали там и сям свои велосипеды и корзины, а похожий на паука месье Бурна, владелец доходного дома у перекрёстка, уже мобилизовал всю семью на оклейку окон желтоватой паутиной из намыленных бумажных лент.

На самом перекрёстке, у тропинки, ведущей к убежищу, я столкнулся нос к носу с одним из своих соседей, который часто заглядывал ко мне на рюмочку граппы. То был месье Фулен, социалист, некоторое время назад принуждённый закрыть свой маленький бар из-за возросших налоговых аппетитов правительства. Фулен всегда отличался тем, что называется в наши дни активными гражданскими взглядами. Сам он не особо-то митинговал, но всегда следил за ходом любых протестов и бурно их поддерживал, ещё в те времена, когда был содержателем рюмочной.

—Добрый день, месье доктор! — воскликнул Фулен тоном, в котором смешивались дружелюбие и презрение. — Только не говорите мне, что вы тоже собираетесь лезть в отрытую правительством крысиную нору по этому дурацкому сигналу!

Я развёл руками, в одной из которых зажата была бутылка.

—Что ж поделать,— вздохнул я,— национальный закон считает, что в этом случае укрываться необходимо. Кроме того, я придерживаюсь убеждения, что ядерный взрыв лучше всего пережидать в надёжном укрытии. Иначе, знаете ли, можно серьёзно пострадать!

—Пострадать! — воскликнул Фулен. — Как бы не так! Все эти атомные бомбы — просто пугало в руках правительства! Им надо удерживать нас в подчинении, надо, чтобы мы бежали куда-нибудь и выполняли все их дурацкие указания! Сперва они лишили меня бара, а теперь хотят лишить свободы и неба над головой! Видели эти фильмы про атомную войну? Все сидят в туннелях, вылезают на поверхность в противогазах… брр! Вот что им надо! Чтобы мы все вели себя как туннельные кролики! Нет уж, доктор, меня туда не загонишь! Честные люди правительству не верят и по туннелям не лазают!

Эту его последнюю реплику услышала подошедшая Мадлена Канагот, активистка нашего местного церковного прихода. В руке у неё была корзинка для пожертвований, на голове шляпа с широкими полями, и она, разумеется, свернула к нам, едва только заслышав убедительный, срывающийся от волнения голос Фулена.

—Добрый день, господа,— сказала она. — Знаете, а я согласна с месье Фуленом. Что мы, животные, что ли, чтобы по первому свистку прятаться под землю?! Здесь, под небесами, господь узрит нашу веру и защитит нас. Кто мы такие, чтобы избегнуть его лика? Я вот лично тоже предпочту мгновенно сгореть заживо и предстать пред очами Спасителя, чем прятаться в отрытую невесть кем нору, есть химическую еду и подчиняться указаниям какого-то дурака-мужчины в форменном кепи!

—Сгореть заживо при атомном взрыве не так-то просто, мадемуазель,— вежливо поправил я. — С гораздо большей вероятностью вы с одной стороны слегка поджаритесь, а с другой из вас получится отбивная, когда вас приложит обо что-нибудь ударной волной. А потом вы, оглохшая и ослепшая, с разорванными лёгкими, в последние несколько часов вашей жизни будете отчаянно ползти куда-нибудь, где ваши чувства будут рассчитывать встретить хоть какой-нибудь источник воды. Так было в Хиросиме. Мгновенно там не умер почти никто. Я не стал бы желать вам такой кончины.

—Зачем вы лжёте, доктор?! — воскликнула Мадлена. — Я же знаю, что люди просто испарились заживо. От них остались одни только тени на асфальте!

—Тени на асфальте остались потому, что асфальт на свету темнеет,— объяснил я. — Наш великий Нисефор Ньепс воспользовался этим в своё время, чтобы из окна своего дома сделать первую в мире фотографию. Так что, к большому сожалению, почти все участники фотосессии в Хиросиме пережили её на несколько минут, а то и часов. Некоторые даже на двое или трое суток.

—Ужасы вы рассказываете,— перебил меня Фулен. — Я так лично вообще думаю, что атомная бомба — это просто выдумка правительства! Ну как, скажите на милость, может с такой силой взорваться маленький кусок металла?!

—Теория относительности… — начал я, но меня перебил подошедший к нам Селье, наш поселковый электромонтёр. Селье отслужил в армии, получив специальность инженера-электрика, и на этом основании считался знатоком всех наук в рюмочной у Фулена.

—Теория относительности! — Селье чуть было не расхохотался. — Швейцарский еврей Эйнштейн украл несколько формул у великого эльзасца Лоренца, и теперь нам уже полвека дурят голову его фокусами! Замедление времени! Сокращение пространства! Ну какой нормальный человек поверит в весь этот бред?! Это же не просто глупость, это попытка убить всю традиционную европейскую науку, всю стройность и величие ньютонианской физики! Согласитесь, доктор…

—Сирены умолкли,— перебил его я. — Это может означать что угодно. Никто из вас не желает поторопиться в убежище?

—В убежище?! — воскликнул Фулен. — Чёрт бы меня побрал! Они приглашают меня в убежище! Да я скорее дам оторвать себе ногу, чем поверю в благотворительность нашего правительства! Якобы они там выкопали эти норы, чтобы защитить население от удара! Дождёшься от этих мерзавцев защиты, чёрта с два! В жизни не припомню, чтобы правительство сделало нам что-нибудь хорошее! Вот и мой бар… А теперь они вдруг становятся такими добренькими и говорят: «Добро пожаловать в убежище, мы спасаем ваши жизни»! Ха! Так я и побежал к ним!

—Там дают пить такие таблетки,— прибавил Селье,— говорят, чтобы не тошнило. А на самом деле там скополамин. Подавляет волю. А ещё есть маленькие, жёлтые, это чтобы не тянуло на женщин. Они ведь не хотят там, наверху, чтобы мы размножались. Людей и так слишком много, на всех не найти рабочих мест, так они говорят.

—Это уж точно,— прибавил завернувший на тропинку Ришар Бискан, местный забулдыга, считавший себя левым социалистом на том лишь основании, что старался ни дня нигде не работать. — Нам, нищим, и так терять нечего, кроме свободы. А они хотят нашу свободу отобрать!

—Как по мне,— сказала Мадлена,— так они уже наверняка давно продали нас русским коммунистам. Где это видано, чтобы в латинской, католической стране церковь была отлучена от государства! Разве вы видели такое, скажем, в Аргентине?!

Мадлена имела право так говорить, потому что два года прожила в Аргентине у своей двоюродной бабушки. Это были счастливейшие годы её жизни, и она рассказывала о них почти непрерывно в те минуты, когда сердце её не было занято благочестивыми размышлениями о грешных путях, коими ходят окружающие её люди.

—Так то Аргентина! — фыркнул Селье. — А мы разве государство?! Государством мы были в восемнадцатом веке! А потом началось вот это вот всё: сперва братство-равенство, а потом поди и отдай последние портки! Откуда, по-вашему, взялось выражение «санкюлоты»?! Без порток власть людей оставила… А теперь беги по свистку, выполняй, что они там себе напридумывали! Вот и вы, доктор, туда же,— прибавил он, глядя на меня с искренним осуждением.

—Доктор никогда не отличался особенной смелостью,— бесцеремонно заметила Мадлена. — Я думаю, он, как и все атеисты, не горит желанием предстать пред ликом нашего господа и вседержителя. А ведь придётся, любезный друг доктор, придётся! — прибавила она, оглядывая меня с головы до ног с видом торжествующей добродетели.

—Пожалуй,— ответил я, — если бы этот господин существовал в природе, мне непременно пришлось бы с ним встретиться хотя бы однажды и кое-что нелицеприятно высказать. К счастью для него, его не существует. А пока что я всё же пойду в убежище. Надеюсь, вы не планируете мне в этом помешать?

—Отчего же,— подвинулся Фулен,— проходите, коли вам свобода не дорога! Вот попомните нас ещё, когда после всей этой заварушки будете гнить на рудниках где-нибудь в Гвиане! Чтобы правительство сделало что-нибудь доброе… ха-ха!

—Им просто нужны послушные рабы,— прибавил Селье. — Вон, посмотрите-ка,— он показал рукою на военный грузовик в центре площади, из которого лезли парами жандармы с винтовками,— ведь не очень-то похоже, чтобы они торопились в убежище, а?!

—Они присланы армией, чтобы предотвратить мародёрство в покинутом городе,— возразил я. — Армия сознательно подставила этих парней под удар, чтобы защитить имущество граждан. По-моему, это достойно уважения.

—Уважения?! — вскричал Фулен. — Воистину, доктор, вы ещё глупее, чем иногда кажетесь, когда с таким пафосом говорите в муниципалитете о благоустройстве школ! Где это видано, чтобы государство защищало хоть кого-нибудь, кроме своих толстозадых чинуш и заокеанских буржуев?!

—Они все на службе у евреев Ротшильдов,— снова добавил Селье к чужой реплике,— и живут только на их деньги. Вы взгляните только, доктор, какие суммы мы занимаем каждый год у американских банкиров! Что это, как не преступление против нации?! И, разумеется, всем этим Ротшильдам нужны рабы, им нужно разбавить нашу французскую здоровую кровь арабами и неграми, чтобы мы превратились в покорных метисов! Убежища, из которых запрещено выходить — прекрасное место, чтобы этим заниматься! Размножайся, как кролик, и ни о чём не думай, вот их девиз для нас!

—А как же маленькие жёлтые таблетки?! — напомнил я. — После них ведь не тянет на это дело, как вы сами только что весьма доходчиво объясняли.

—Ну,— задумчиво протянул Селье,— таблетки ведь можно и не пить. А вот от женщин не удержишься. Здоровый природный инстинкт! Продержат тебя под землёю две-три недели, согласен будешь хоть на арабку, хоть на креолку. А им, миллиардерам, только того и надо! Хвать тебя — и на крючок! Правильно я говорю, ребята?!

—В убежищах ещё от радиации быстро помирают,— заявил неожиданно Ришар Бискан. — Я читал один плакат. Если, скажем, снаружи убежища радиация, то внутри обязательно тоже будет. А там люди от неё помирают сразу же. Даже инструкция есть, как упаковывать трупы: заверните в полиэтилен, отнесите в дальний угол…

—Вот-вот, и дышите потом миазмами! — прибавил Селье.

—Вот и думайте, доктор,— подытожил Фулен,— зачем были бы нужны такие убежища, если внутри них умирают люди! Как по-вашему, а?! Мозгами ведь думать надо! — покровительственно прибавил он, изобразив такой жест, будто собирался костяшками пальцев проверить крепость моего лба. — А не доверять правительству…

В этот момент к нам приблизился жандарм. Достав блокнот, служитель власти объявил, что выпишет нам всем штраф за нарушение предписаний об эвакуации, а также за собрание в общественном месте в условиях чрезвычайного положения.

—Опять раскошеливайся на этих упырей,— мрачно заметил Фулен.

—Вот вам и забота о народе,— прибавил Селье.

—Это всё из-за вас, доктор! — воскликнула Мадлена.

—Эти интеллигенты, они с правительством всегда заодно! — мрачно заявил Ришар Бискан. — Они у правительства с рук кормятся. И убежища эти тоже они придумали!

—Вы как хотите, доктор,— возмущённо произнесла Мадлена,— а я с вами больше дела иметь не желаю! Вы… вы трус! И это всё из-за вас!

По тропинке, ведущей от убежища к площади, потянулась мимо нас вереница жителей посёлка, спешащих на свежий воздух, навстречу свободе. Многие из них приветствовали нас, желая доброго дня. Было видно, что люди испытывают глубокое облегчение.

—Так что, бомбардировка отменяется? — удивлённо спросил Селье. — Жаль. Хотел бы я видеть, как вся эта сволочь повиснет вверх ногами на том, что осталось от башни Эйффеля!

—Да и не было никакой бомбардировки! — авторитетно заявил Фулен. — Атомных бомб не бывает. Это всё выдумки правительства, чтобы побольше людей под землю загнать. А вы, доктор, обслуживаете этих вот… выдумщиков,— прибавил он.

—В самом деле,— облегчённо сказал жандарм,— тревогу-то отменили! Интересно, с чего бы это?!

—Да разобрались в ситуации, вот и отменили,— безмятежно заметил я. — Американский сверхзвуковой бомбардировщик отстрелил в полёте над Западной Германией пакет радиоловушек, а он не рассчитан на сверхзвуковые перегрузки. Расплавился и сгорел в ударной волне от налетевшего встречного потока воздуха, а на французских радарах из-за этого отразился целый веер из стремящихся к юго-западу полос засветки. Ну, они там и подняли тревогу. И это правильно, что подняли, в таких случаях на всё про всё запас времени — минуты три от силы. А теперь в командовании уже поняли, что ничего страшного не случилось, и дают отбой.

—Ну и слава богу,— вздохнул жандарм. — В таком случае, господа, я, пожалуй, ограничусь устным предупреждением. Если закон требует пройти в убежище, то проходите, пожалуйста, в убежище, а не толпитесь тут на тропинке, да ещё с антиправительственными лозунгами на устах! Расходитесь-ка, пожалуйста, побыстрее, и доброго вам всем дня!

Мои собеседники не заставили себя долго упрашивать. Последней, бросив на меня полный презрения взгляд, удалилась Мадлена, не забывшая выпросить у жандарма десять франков в свою корзинку для подаяний. У меня пересохло в глотке, поэтому я залпом опустошил свою бутылку с водой и тоже отправился восвояси.

У выхода с тропинки меня нагнал жандарм.

—Чего хотели эти люди, доктор? — спросил он. — Это совершенно неофициально, но я просто хочу понять, почему они все не побежали в укрытие.

Я пожал плечами.

—Они хотели того же, чего обычно хочет человек. Быть свободными. От начала времён, от зари эры народов, человек больше всего на свете ценил свою свободу. Порой он ценил её настолько сильно, что начинал забывать, что быть свободным иногда прежде всего означает жить. Нет ничего более скованного необходимостью, чем гниющий в могиле труп. К счастью для трупа, он этого уже не осознаёт. А вот живым людям иногда следовало бы и подумать…

—Вы что, в самом деле считаете, что лучше жить рабом, чем умирать за свободу?! — жандарм удивлённо поднял бровь.

—Не ожидал услышать такой вопрос от жандарма. Нет, разумеется, я вообще считаю, что лучше жить, чем умирать. Но умирать за свободу, конечно же, бывает можно и нужно — если только дело этой свободы является всеобщим делом разума, всеобщим освобождением от оков необходимости. А вот так вот рисковать своими и чужими жизнями, уверяя всех в том, что добрый боженька вмешается и всех спасёт — что же в этом от борьбы за свободу?! Иногда непротивление судьбе — это просто изощрённая форма убийства! Впрочем, когда это останавливало убийц?! Человек, который по-настоящему ценил свою свободу, в истории Земли не раз принуждал других людей умирать за свои убеждения…

Жандарм ухмыльнулся.

—Ловко вывернули! — сказал он. — А, кстати, про этот американский самолёт вы тоже ловко объяснили. Всё логично, я про такие вещи читал в газетах. Сами придумали?

—Отчего же,— возразил я. — Ничего здесь не придумано. Я просто знаю, что случилось.

Военный воззрился на меня из-под каски с видом искреннего изумления.

—Откуда вам известно?! Да ещё и в Париже, небось, не все знают, что там произошло! А вы уже с такой уверенностью рассказываете согражданам о случившемся…

—Не хотите, не верьте,— хмыкнул я. — Впрочем, если я расскажу вам, откуда я это знаю, вы мне тем более не поверите.

—А вы попробуйте,— вновь ухмыльнулся жандарм, демонстрируя щербатые зубы.

—Ладно, как скажете. Дело в том, что мировые катастрофы такого рода, включая неожиданные советские ядерные атаки, как раз лежат в сфере моей компетенции. Понимаете ли, какая штука: когда-то, очень давно, я создал весь этот мир. Тогда здесь не было ни русских, ни французов, ни плато Альбион, ни даже Земли и Солнца. А теперь всё это здесь есть, и, как следствие, нуждается в самом пристальном внимании. Так что, отправляясь в убежище, я уже навёл справки, что именно происходит на самом деле. Оттого я и шёл сюда со спокойным сердцем, и даже мог себе позволить поговорить по душам с собравшимися соседями. Вот вам правда о том, откуда я всё это знаю.

—Врёте,— убеждённо сказал жандарм. — Так не бывает.

—Проверим? — предложил я. — Хотите убедиться сами в моей правоте? Давайте тогда поговорим о ваших сложных отношениях с Симоной ле… Гм, извините!

Военный задумался, поскрёб затылок под кепи.

—Нет, проверять не хочу,— признался он в конце концов. — Либо вы псих, либо враль, либо вы говорите правду. В первых двух случаях проверка мне ничего не даст, а в третьем я потеряю ту самую свободу, о которой вы говорите. Буду знать, что надо мной есть вы…

—Я не над вами,— ответил я.

—Хорошо. Буду знать, что есть сверхъестественная сила, которая…

—Я не сверхъестественная сила,— поправил я жандарма.

—Ладно. Буду знать, что ваше всемогущество…

—Я не всемогущ.

—Но ведь если то, что вы сказали, правда, то вы сам господь бог!

Я покачал головой:

—Нет, конечно же, нет. Разве что изредка, от случая к случаю. Если вы мне и в этом вопросе не верите, тогда спросите мадемуазель Мадлену Канагот, рассчитывает ли она предстать перед моим судом после смерти. Ответ вас не удивит, я думаю. Она не хочет. Она тоже человек, который ценит свою свободу… превыше свободы и жизни всех остальных разумных созданий,— прибавил я.

—Можно тогда ещё вопрос? — Жандарм шмыгнул носом от смущения. — А почему вы не всемогущи?

—Потому что есть вы,— ответил я,— и каждого из вас я признаю целым миром. Вы свободны в своих поступках. Иногда я вмешиваюсь в них, но только тогда и там, где это касается меня как личности. Или когда меня об этом просят. Всё остальное время я стремлюсь не мешать вам, да и помогаю, в общем-то, только там и тогда, где это необходимо. Иначе среди людей слишком легко найдутся те, кто решит, что отныне человеческие поступки ничего не значат, что свободная воля — это пустой звук. И вместо живой и наполненной волевыми действиями Вселенной я получу пустую комнату, в которой сидят механические куклы, не движущиеся без моего приказа. Так что, если вы и в самом деле захотите сжечь свой мир в атомной катастрофе,— прибавил я,— то не ждите, что я вмешаюсь и остановлю её. Со случайностями я бороться могу и буду. Но кто я, чтобы противостоять коллективной воле миллионов людей, которые предпочтут свободу небытия всем ужасом и боли существования?! А ведь именно к этой мысли подводит нас вся европейская философия… Свобода достижима только через смерть, так говорят мыслители со времён Стои. На этом же основано и христианство. Оттого веками человек, который ценил свободу, убивал и умирал во имя свободы, а вот жить во имя свободы люди стали учиться совсем недавно. И я всё же надеюсь, что они научатся!

—Сложно всё это,— вздохнул жандарм. — В голове не укладывается. Сначала я не хотел с утра идти на службу, потом готов был сгореть заживо, а теперь лично встретился с самим создателем мироздания…

—Выпейте после службы рюмочку кальвадоса,— улыбнулся я в ответ,— сразу станет легче. К утру все события сегодняшнего дня уже будут казаться вам страшным сном.

И, оставив недоумевающего жандарма в покое, я направился обратно к дому. В спину мне вдруг заговорил из репродукторов искажённый металлом голос диктора, сообщавшего об отмене воздушной тревоги. Затем над улицей ударили литавры, и в динамиках громкоговорителей раздались звуки национального гимна. Правительство сперва хотело дать гражданам хоть какое-нибудь объяснение по поводу случившегося инцидента, но, поразмыслив, чиновники с Кэ-д’Орсэ решили не оскорблять лишний раз заокеанских коллег, которым Франция должна была целую кучу полновесных долларов. Поэтому, по старой привычке, правительство предпочло успокоить народ марсельезой.