Человек и его город

1

— Ну что, как говорится, дай-то бог больше не увидеться! — с улыбкой сказала медсестра, протягивая Софье выписку из истории болезни.

— Спасибо вам за всё! — Девушка хотела было шагнуть вперёд и обнять немолодую усталую женщину, которая почти полгода ходила за ней как за маленькой, пока Софья лежала то в полубеспамятстве, то просто ни рук, ни головы поднять не могла от слабости.

Но что-то её удержало — стеснительность, наверное. Или нетерпеливый взгляд отца, который Соня чувствовала затылком.

— Береги себя, золотце! Ну всё, в добрый путь! — Медсестра через голову Софьи кивнула приехавшему забирать дочь мужчине и скрылась за дверью кабинета. В груди кольнуло мимолётным чувством сожаления. Пусть и нелёгкими выдались последние полгода, но Дарья Петровна своими неизменным оптимизмом и добродушной иронией заметно скрашивала уныние «тяжёлой» пациентки, которой все лучшие врачи города так и не смогли поставить диагноз.

— Соньчик, давай быстрее, — негромко проговорил отец.

— Ага, иду. — Софья наклонилась было за сумкой с вещами, но отец опередил её.

— Эй, тебя сквозняком качает, — сочувственно улыбнулся он. — Себя-то хоть дотащи до машины, с сумками я как-нибудь управлюсь.

Ноги и вправду неохотно несли исхудавшее до полупрозрачности тело, особенно по лестнице — хорошо хоть вниз, а не вверх. Софья медленно шагала по ступеням, цепляясь за перила и борясь с головокружением.

Перед дверями корпуса отец обогнал её, распахнул и придержал тяжёлую створку. Соня шагнула на крыльцо, вдохнула полной грудью — и едва не упала, успев судорожно ухватиться за отцовскую руку.

Воздух родного города… Многие морщили носы, обстоятельно и со вкусом ворчали об экологической обстановке, утверждали, что «дышать нечем» и «лёгкие у нас все чёрные», на чём свет стоит ругали и руководство заводов, выбрасывающих в атмосферу чуть ли не всю таблицу Менделеева, и городские власти, якобы сквозь пальцы на это всё смотрящие. А Софье нравились эти запахи — такие родные, знакомые с детства. Каких-то стало чуть меньше — часть химических предприятий всё же закрылась, и состав «коктейля промзоны» заметно изменился за три десятка лет; чем-то пахнуть стало сильнее и навязчивее — насколько больше за эти годы стало в городе машин? А кое-что осталось неизменным — терпкий дым из печных труб «частника», запахи воды и мокрой глины с речного берега, едва уловимый сладковато-прохладный аромат правобережного бора...

Софья вдохнула ещё раз, уже осторожнее. Запахи, как голоса, звали её за собой, и ослабевшее, высохшее на больничной койке тело звенело, как нитка, которую тянет и дёргает рвущийся в небо воздушный змей…

— Давай, давай, дочка. — Отец осторожно, но настойчиво взял девушку за локоть. — Мне на работу надо вернуться к концу обеда.

Дома. Впервые за шесть месяцев… Софья вошла в свою комнату с опаской, нерешительно, будто в гости к незнакомому человеку. На то и было похоже — девушка, которая жила здесь до того, как непонятный недуг буквально в считанные дни едва не убил её, надолго отправив на больничную койку, возможно, всё же и в самом деле умерла. Во всяком случае, так иногда казалось Соне — она до странности мало могла вспомнить о том, как жила до болезни.

Последнее, что прочно засело в памяти, — октябрьский вечер, берег реки, почти облетевшие кустарники, запахи прелой травы, воды и грибов… Негромкий неторопливый разговор. Но с кем? И о чём? Этого она вспомнить не могла. Или это были не слова, а тихий плеск волн, шуршание ветра в ветвях, на которых ещё чудом держались последние мёртвые листья?

А потом — ночью — первый приступ. Тошнота, жар, удушье. Всё тело ломало, будто кто-то безжалостно выворачивал конечности из суставов. Перепуганные родители, скорая, мелькающие тени, глухо звучащие голоса. Запах больницы. Уколы, которых почти не чувствовали немеющие руки. Беспамятство. Палата, капельницы, холодные и мокрые прикосновения сканера УЗИ, снова какие-то фигуры, голоса, растянутые и низкие, будто записанные на плёнку и проигранные на половинной скорости.

Недолгое «просветление». Смазанные силуэты обрели чёткость, голоса — ясность. Она в больнице, это её лечащий врач, а это — медсестра. Скоро всё пройдёт. А что, собственно, пройдёт-то? «Что со мной?» Взгляд в сторону. «Похоже на отравление… Мы провели курс детоксикации. Будьте осторожны». Нехороший такой взгляд. Ускользающий. «Вы думаете — это я… Чего-то наглоталась?» Снова смотрит куда угодно, только не прямо: поверх её плеча — на дверь — в сторону. «Нет, с чего вы решили?» С чего, с чего… Да у вас на лбах это написано. Что с пациентом, понять не можете, а диагноз-то в карте указать надо. Вот и пишете «отравление неустановленным веществом»…

А потом — новый приступ. Тяжелее предыдущего. И голоса и выражения лиц у размытых фигур — ещё более озадаченные. Ну откуда пациентке, которая без помощи с кровати сползти не может, раздобыть в стенах больницы «неустановленное вещество»?

Вот и лечили, сами не зная от чего. Капельницы, уколы. И снова капельницы… Смутно думалось: «У меня уже крови в организме не осталось — всё заменили на эти детоксикационные растворы».

И ведь ничего не помогало. Временами становилось чуть лучше, но такие короткие периоды «просветления», казалось, никак не были связаны с усилиями врачей. Если бы не постоянные лихорадка и боль, от которых сознание оставалось затуманенным, а мысли путались и разбегались, обрываясь и скручиваясь, как кончики подпаленных волос, Софью наверняка душили бы ещё и предсмертная тоска и чувство безнадёжности. А так — даже на депрессию сил не хватало. Девушка просто смиренно ждала окончания своих мучений, уже ни капли не сомневаясь, каким будет финал. Мысленно она давно уже попрощалась с родными, с подругами… И только одна горькая мысль желчью подступала к горлу. «Уже не увижу мою речку в зелёном майском «дыму» по берегам…»

В горячечных снах — и сны эти мучили сильнее, чем ломота во всём теле, лихорадка и тошнота — Софья видела свою любимую маленькую речушку в самых жутких состояниях: то с перерытым экскаваторами руслом, то с мазутными радужными пятнами, в которых с криками бились, умирая, отощавшие утки. То пересохшей, тонким зловонным зелёным ручейком на самом дне потрескавшегося глиняного русла. Софья умирала — и будто бы речка умирала вместе с ней. Оставалось только надеяться, что на самом деле с рекой всё в порядке, а это просто болезненный бред.

«Меня-то не жалко. Была я, не станет меня — кому какое дело. А вот как город без речки…»

…И вдруг всё изменилось.

Сначала прекратились эти кошмары. Сон стал глубоким и тёмным, как вода Большой реки — Томи — апрельской ночью, и «нырять» в него теперь было почти не страшно и не болезненно. А потом Софья как-то внезапно обратила внимание, что не только тяжёлые сны отступили, но и бодрствование стало заметно приятнее: и боль и ломота во всём теле уже не так мучают, и мутить почти перестало… А однажды, проснувшись, отчётливо поняла: аппетит вернулся. А это уже явный признак выздоровления.

Ну а потом — анализы, обследования, консилиумы, покачивания головами, разведения руками, улыбки — сначала натянутые, потом робко-удивлённые и наконец — искренние и радостные. Врачи ничего не поняли в чудесном выздоровлении Софьи точно так же, как ничего не понимали в её болезни, но сам факт был очевиден: «безнадёжная» пациентка стремительно шла на поправку.

И вот спустя шесть с небольшим месяцев она снова дома.

Знакомая с детства комната казалась чужой, нежилой. Стерильность, идеальный порядок. Соня сморщила нос. Мама, конечно, постаралась к её возвращению, вымыла всё до блеска, и теперь все запахи здесь перебивал ненавязчивый аромат лавандового моющего средства.

Распахнув настежь окно и с наслаждением вдохнув-выпив клочок ворвавшегося ветра с запахами дыма, талого снега и мокрой извёстки, девушка прошлась по комнате, касаясь знакомых предметов, разглядывая их, как в музее. Музей-квартира Софьи Ветровой, усмехнулась она. Вот только не было в жизни этой самой Ветровой таких заслуг, чтобы в её честь музей открывать. Девица как девица. Двадцать пять лет, образование — высшее бесполезное, опыт работы — глупый и бессмысленный. Хобби... Хобби вообще лучше не упоминать. Засмеют — мягко сказано. Скорее посмотрят как на сумасшедшую и сторониться начнут.

Потому что любила Соня в свободное время лазить где попало.

Поля, леса, овраги, заброшенные деревни, развалины сельскохозяйственных строений непонятного назначения. Исцарапанные руки и ноги, синяки, ноющие мышцы. Много фотографий, да... Но ведь не профессиональных, куда там — смартфонных. Ладно бы хоть «охотницей за кадрами» была. А так просто — к чему время и силы тратить, рисковать здоровьем, а может, и жизнью?

Соня и сама не знала, откуда в ней эта тяга к исследованию разнообразных глухих, диковатых и зачастую даже жутковатых мест. Да, природу она любила, это само собой; но ведь не всякая природа манила её к себе. Поначалу, когда ещё школьницей Софья только увлеклась этими «мини-путешествиями», принцип, по которым она выбирала маршруты, был непонятен даже ей самой. А через пару лет проявилась чёткая закономерность: ей нужна была вода.

Она «коллекционировала» воду — озёра, реки, ручьи, пруды, бочаги, болотца с тиной и ряской, с рогозом, кочками и зелёными «обманками»-трясинами. Родники особенно любила — старалась хотя бы раз в год навещать все найденные «живые» источники. Где могла — купалась, где не боялась — пила воду, где не рисковала ни плавать, ни пить — умывалась, брала с берега на память камешек или веточку. И везде старалась «помочь» воде: убрать мусор, расчистить русло от веток и палой листвы, где-то сложить небольшую запруду, где-то наоборот — убрать перегораживающий русло камень. И иногда — вот ведь глупости какие, в таком возрасте уже самой себе-то стыдно признаваться в таких мыслях! — ей казалось, что вода благодарна ей за помощь и старается отплатить тем же. От пары глотков из родника прибавлялось сил, окунание в речку или в озеро снимало усталость и могло даже вылечить начинающуюся простуду. «Водоплавающее», в шутку называл Соню отец. В шутку, но... Отчасти и всерьёз.

А любимицей её была маленькая речушка, впадающая в Большую реку и делящая город на две части, мутная, грязная, с заросшими ивняком заиленными берегами. Никак не могла Соня ей помочь — не хватило бы сил очистить русло, привести в порядок берега, сделать воду прозрачной. Это была единственная река, в которую Соня даже руки погружать опасалась — очень уж неприятно пахла зеленовато-бурая вода. Но приходила девушка часто, сидела на берегу, разговаривала с рекой, жалела её, как хворого ребёнка.

— Бедненькая, маленькая моя, как тебя испоганили-то! И тётушка Томь наверняка недовольна, что ты всю эту муть и грязь ей в воду тащишь. Но не прогонит же она тебя, родня всё-таки. Я вот ещё к ней схожу, прощения попрошу за нас, людей, за то, что мы так делаем...

Искитимка слушала девушку, плескала тихонько, будто отвечая, мигала бликами на зеленовато-серых волнах. И несла дальше, под грохочущими мостами, между зарослями ивняка и клёнов, свою мутную воду и Сонины слова к глубокой спокойной Томи.

***

Самочувствие ещё никак нельзя было назвать хорошим. Голова кружилась, от малейшего резкого движения подскакивал пульс и бросало в пот, в висках стучали маленькие молоточки. Соня прошла по комнате несколько кругов и бессильно опустилась на диван. Да, время для подвигов точно ещё не настало...

А так хотелось поскорее на улицу! С того момента, как она перешагнула порог больничного корпуса и вдохнула ветер с запахами города, её начало тянуть куда-то — всё сильнее и сильнее. Настойчивое стремление немедленно выйти из квартиры и броситься бежать прочь всё нарастало, причём Соня толком не могла понять, куда именно её так тянет. Она подумала об Искитимке — но поняла, что стремится не к ней; беспокойство при этой мысли только усилилось.

«Головой я повредилась, что ли, пока лежала с температурой?» — мелькнула шутливая, но и тревожная мысль. Что ещё за странная тяга непонятно куда?

А впрочем… Софья потёрла лоб. Её воспоминания о времени до болезни и в самом деле были размытыми, будто она рассматривала свою прежнюю жизнь сквозь пыльное стекло, не столько видя места, людей и события, сколько смутно догадываясь о том, кто или что это и каков смысл происходившего. Это само по себе наводило на мысль о повреждениях мозга и изрядно пугало. А вот некоторые детали вспоминались чётко и ясно — прямо-таки пугающе ясно.

Сентябрь, раннее утро, за окном серая хмарь, дождит-нудит, как говорила бабушка. Соня торопливо одевается — не в «офисный» костюм, а в спортивный, для прогулок. И набирает сообщение начальнику: «Приболела, задержусь»…

Крадучись — в прихожую: главное, чтобы мама не выглянула из спальни и не начала задавать вопросы. Незачем её пугать… Натянуть непромокаемую ветровку, на ноги резиновые сапоги — и на улицу, в серую морось. Куда собралась? Вопросов не возникает. Маршрутка, окраина города, садовые товарищества, скрытый в кустах черёмушника ручей. Вверх по течению, сквозь хлещущие по лицу мокрые ветки. Черпанула сапогом ледяную воду — ерунда… Вот здесь. Русло запружено какими-то тряпками, обрывками полиэтилена, смятыми пластиковыми бутылками. Ручей задыхается, и Соня чувствует, как у неё самой темнеет в глазах, давит в груди, начинает тоненько пищать в ушах…

В кармане — резиновые перчатки, пара толстых чёрных мусорных мешков. Быстрее, быстрее. Всё свободнее бежит мутноватая вода, всё легче дышать насквозь промокшей, с ног до головы перемазанной грязью девушке. Наконец препятствие убрано. Теперь надо отволочь увесистый мешок с мокрым мусором к контейнеру садового общества. На забетонированной площадке у помойки сидит собака, жмурится от дождя, но не убегает в поисках укрытия. Увидев Соню, поворачивает голову и заинтересованно поднимает одно ухо. Девушка достаёт из кармана припасённый пряник. Да, она помнит, что собакам вроде бы нельзя сладкое, но местные лохматые бедолаги рады любой еде. Пёс деликатно берёт угощение и скрывается за зелёным боком контейнера.

Всё. Задача выполнена. На душе непонятное облегчение. Теперь домой. Родители уже ушли на работу, и появлению на пороге промокшей и по уши угваздавшейся в грязи дочери удивляться будет некому. Соседи увидят? Не увидят, почему-то в этом Соня уверена. «Глаза отведу», — мысль опять же шутливая, но и на полном серьёзе, будто и вправду есть у неё такое умение. А может, и есть, кто ж проверял…

Душ, глотнуть кофе — и на работу. Оправдываться за опоздание и украдкой улыбаться при мысли об успешно — в очередной раз! — выполненной задаче.

Итак, выходит, до болезни Соня тоже не просто так лазила по разным дебрям, буеракам и зарослям…

А зачем она это делала?

Ответа не нашлось. Только острое чувство «надо».

Ну что ж, надо так надо…

Соня осторожно оделась, вышла в зал. Мама возилась на кухне — по случаю выписки дочери из больницы она взяла на работе день без содержания.

Преодолев соблазн выскользнуть из квартиры незамеченной — зачем пугать и так напереживавшуюся за эти полгода мать — Соня окликнула:

— Мам, я пойду проветрюсь! Я ненадолго! — и, сочтя долг выполненным, шмыгнула в прихожую. Уже закрывая за собой дверь, услышала испуганный возглас:

— Доча, ты куда?!

«Прости. Очень надо…»

«А не от того ли я заболела, что вечно лазаю по каким-то мокрым и грязным местам? Мусор вонючий разгребаю… Запросто могла какую-нибудь инфекцию подцепить!»

Так размышляла Софья, стоя в переполненной маршрутке, ползущей в пробке по Логовому шоссе. Лучше бы на трамвай села, да что уж теперь…

«Да нет, вряд ли. Любая инфекция из грязи за такое время или сдохла бы сама, или меня бы убила. Да и анализов сколько сделали! Нет, что-то тут не то… Вообще в любом случае с этой болезнью что-то не то. А учитывая эти мои загадочные «позывы» оказаться в каком-то определённом месте… И ведь в самом деле каждый раз там что-то плохое обнаруживается. То мусор. То запруда. То птица раненая. Мистика какая-то, в общем. Жутковато. Но, опять же… До болезни, насколько я понимаю, я к этому всему совершенно спокойно относилась. Ну подумаешь, потянуло куда-то. Ну, поехала, навела порядок, помощь птичке оказала. Хорошо же! И никаких сомнений и вопросов. Что же сейчас изменилось? Почему это меня вдруг начало пугать?»

За этими размышлениями Софья чуть не проехала нужную остановку. Выйдя, едва не захлебнулась густым запахом сосновой хвои. Бор, чудо посреди города! Зелёный страж людского поселения на высоком, обрывистом правом берегу тётушки Томи.

Теперь надо преодолеть подъём по нескольким пролётам выщербленных бетонных ступеней. Софья тяжело дышит, но сосновый аромат придаёт сил, как будто она пьёт витаминный ярко-зелёный настой хвои. Тропинка пересекает старую, растрескавшуюся асфальтированную дорожку. Когда-то в этой части бора кипела жизнь: здесь прогуливались люди, были сооружены беседки и скамейки для отдыха. В последнее десятилетие всё обветшало, потрескалось, развалилось; «культурная» прогулочная территория теперь находилась с другой стороны бора, с автомобильным подъездом и парковками.

Тропинка ныряла в заросли кустарников и вела к склону глубокого оврага, на дне которого в полёгших «гривах» прошлогодней травы скрывалось русло ручья. На противоположной стороне сбегающей вниз «прорези» в склоне горы золотились стволы сосен под тёмно-зелёным ажурным куполом крон. Софья, хрустя выбеленными стеблями прошлогоднего бурьяна, подобралась к самому краю обрыва и осторожно начала спускаться. Почва была влажной, подошвы ботинок скользили, оставляя на склоне чёрные «раны».

Цепляясь за ветки склонившихся над руслом ручья кустов, Софья буквально сползала к воде. Ноги дрожали от слабости, сердце колотилось в горле. Вдруг кусок дёрна под опорной ногой пополз, как кожура с варёной картофелины, ветка, больно царапнув ладонь, вырвалась из руки, и девушка, охнув, спиной вперёд полетела в ручей.

Но вместо поверхности ледяной воды её встретили чьи-то сильные руки.

2

От неожиданности Софья вскрикнула и начала вырываться, пытаясь отталкиваться ногами и беспомощно скользя на мокрой земле у кромки воды. Её «спаситель» крепко взял девушку за плечи и буквально отставил от ручья на полметра выше по склону. Потом отпустил и шагнул в сторону, оказавшись сбоку от неё.

— Вот так встреча, — сказал он с усмешкой. — Не рано ли взялась за дело, не окрепла ведь ещё…

Софья вытаращилась на незнакомца. Он казался совершенно неуместным здесь, на берегу по-весеннему мутного ручья в окружении голых кустов и лиственных деревьев и ещё по-зимнему тёмных, сумрачных сосен: высокого роста, лет шестидесяти на вид, в круглых очках и со спускающейся на грудь аккуратной седой бородой, он походил на профессора или, может, почтенного семейного доктора. Одет мужчина был в короткое тёмно-серое пальто и отглаженные чёрные брюки.

— Вы... меня знаете? — пролепетала Софья, оторопело разглядывая его.

— Ну... В некотором роде, — усмехнулся незнакомец. — Я тебя ждал, но не так скоро, признаться.

— Жда-али? — Соня попятилась вверх по склону, но споткнулась о пучок пожухлой травы и едва не упала. — Вы кто вообще? И что тут делаете? — Она растерянно глянула за спину «спасителя» — туда, где журчала и плескалась мутная вода ручья. Где-то там, выше по течению, в кустах прячется проблема, которую ей срочно нужно решить! А теперь как быть? Зачем этот странный тип сюда притащился? Что ему от неё надо?..

«Бежать! Легко сказать... Вверх по склону — догонит запросто. Ох, что делать-то...»

— Меня зовут Демьян Михайлович Кузнецов, я работаю в политехе, в смысле, в техническом университете на кафедре технологии органических веществ, — подняв руки в успокаивающем жесте, негромко и медленно заговорил незнакомец. — Профессор я, доктор химических наук. Это можно легко проверить. Хочешь, пропуск тебе покажу. И паспорт, и водительские права, и любые другие бумаги, какие у меня только есть. Даже учебное пособие за моим авторством с собой имеется. — Он хмыкнул. — И преподавательская книжка.

— Э... — Софья заморгала. — И что мне с того?

— Ну как, — Кузнецов пожал плечами. — Пытаюсь доказать тебе, что я не маньяк, не сумасшедший...

— А что, профессор политеха не может быть маньяком или сумасшедшим? — мрачно поинтересовалась Соня. Она странным образом почти успокоилась, и вовсе не потому, что Кузнецов — если его и в самом деле так зовут — пообещал предъявить какие-то там документы. Ей вдруг показалось, что она на самом деле его знает — что в тех затянутых мутной плёнкой воспоминаниях о жизни до больницы он каким-то образом попадался. Может, видела его в политехе, когда ещё училась? Хоть и закончила совсем другой факультет, но мало ли... Где-то в коридорах пятого корпуса сталкивались. Это объяснение казалось правдоподобным... Только вот Софья ему ни капельки не верила.

Дело было явно в другом. В том самом, что привело её сейчас к этому ручью. В это место, в это время.

Между тем Кузнецов на её риторический вопрос только с улыбкой развёл руками — мол, с этим не поспоришь.

— Так всё-таки — что вы тут делаете? — хрипло спросила Соня.

— То же, что и ты, — улыбнулся Демьян Михайлович. — Ладно, пойдём, раз пришла. Поможешь. — Он развернулся и решительно нырнул в заросли, из которых выбегал ручей. Софья, резко вдохнув, бросилась за ним.

— Вот, смотри, где проблема наша. — Кузнецов выбрался из цепких объятий черёмушника, выпрямился и указал на торчащий посередине русла изогнутый арматурный прут. — Надо вытащить. И как можно быстрее, а то уже последствия начались.

— Какие последствия? — удивилась Соня, обходя стоящего на берегу профессора. — Ржавчина, что ли?

— Да нет, — поморщился Кузнецов. — В другом месте последствия. Ты так и не вспомнила? — Он обернулся к ней и пытливо вгляделся в лицо.

— Что не вспомнила? — Соня снова испугалась — сердце заколотилось быстро-быстро, в груди похолодело, онемели пальцы... А потом сообразила, что испугал ее не вопрос, а осознание: она и в самом деле что-то забыла, что-то очень важное.

— Кто ты и зачем ты это делаешь, — тихо проговорил Кузнецов и кивнул на арматурный прут. — Вода… Всегда какая-нибудь вода. Всегда — помеха, препятствие, загрязнение. И ты безошибочно их находишь. Так ведь?

Соня молча кивнула, не отводя взгляда от прута.

— И это неспроста, — продолжил Кузнецов. — И это не простой мусор или запруды. Это порча.

— Что? — на вдохе просипела Соня, отшатнувшись.

— Порча, — повторил Демьян Михайлович. — Не в том классическом смысле, что вот кто-то её навёл на кого-то по злому умыслу. У нас есть… Скажем так, некие объекты, которым могут угрожать разного рода опасности. И в наших силах отвести эту угрозу от того, что нам дорого. Хотя бы частично отвести.

— Похоже на… какой-то ритуал. — Соня попыталась улыбнуться. Губы дрожали.

— Можно и так назвать, — совершенно серьёзно подтвердил Кузнецов. — Некое действие, неопределённым образом оказывающее влияние на отдалённый и никак не связанный с этим действием и местом его осуществления объект — как ещё это назвать, как не ритуалом?

— То есть… Вы хотите сказать… — Соня нахмурилась, пытаясь поймать ускользающую мысль. В виске запульсировала боль, будто крошечный дятел пытался выдолбить у неё из-под костей черепа червячка-сомнение. — Я расчищаю русло ручья или убираю камни — а в это время… — Она замолчала и вопросительно глянула на профессора — мол, подскажите!

— А в это время твой подопечный объект избегает повреждения, — подхватил Кузнецов. — Как это работает — не спрашивай. Словами это не объяснить. Это же не наука, — он хмыкнул, — хотя мне как доктору химических наук крайне сложно признать, что я занимаюсь магией…

— А я вообще экономист, — пробормотала Софья, ёжась от пробравшейся под плащ зябкой сырости.

— Я знаю, — добродушно усмехнулся Кузнецов. — Софья Павловна Ветрова, дочь главного инженера крупнейшего химического предприятия города. А почему в химию не подалась? — Он с любопытством заглянул ей в лицо. — Училась бы у меня, глядишь, и узнала бы обо всём раньше. И безболезненнее.

— Я хотела… — прошептала девушка. У неё вдруг закружилась голова. — Мама была против. А папа с ней спорил, но не победил.

— Мама у тебя обычный человек. А отец… — Кузнецов замялся. — Павел из наших. Только непроявленный, к сожалению.

— Из каких «наших»? — холодея, уточнила Софья. Ей снова стало страшно: всё-таки этот Кузнецов — похоже, какой-то маньяк или сумасшедший. Или сектант?.. — И что значит «непроявленный»?

— Из Хранителей, — произнёс Кузнецов таким тоном, что Соня будто бы воочию увидела, что первая буква в этом слове — заглавная.

— Хранителей чего?

— Мест. Объектов. Природных и, как говорят учёные, антропогенных. А непроявленный — значит не осознавший себя как Хранителя. Не у всех этот дар проявляется. Многие так и живут, мучаясь от непонятного беспокойства. Всё равно их тянет поближе к объекту, конечно, и они частенько, сами того не понимая, охраняют его. Но, поскольку они не знают и не понимают, что и как делать, то слишком часто просто принимают порчу на себя. — Он внимательно посмотрел на Софью. — Ничего не напоминает?

— Что напоминает? — растерялась Соня. — А-а… Вы хотите сказать, что эта моя болезнь… Что я болела вместо моего объекта?!

— Не «вместо», — поправил её Кузнецов. Глянул сочувственно и будто бы виновато. — «Вместе». И отчасти из-за меня. Я мог раньше собрать народ. — Поймав ошарашенный, непонимающий взгляд девушки, профессор едва заметно поморщился и продолжил: — Проблема у твоего… объекта давняя и серьёзная. Ты делала что могла, но одна ты могла немного. Да и возможностей у непроявленных намного меньше. А я всё как-то… Ну, переоценил я свои силы. Надо было сразу собрать наших... Хотя бы человек пять. А я всё думал — сам вытяну…

— Что за проблема-то? — еле слышно спросила Софья. — И скажите уже наконец… — Она хотела спросить: «Что за объект я охраняю?», но вдруг поняла: ей и так это прекрасно известно.

— Сообразила, вижу, — кивнул Кузнецов. — Соответственно, и какая там была проблема, ты понимаешь. Лучше меня понимаешь… И вот в этом году наконец её решили, хотя бы отчасти. Русло почистили, берега… Не всё так уж прекрасно там, но гораздо лучше, чем было. Ты же ещё не ходила к ней?

— Нет. Из больницы домой, потом сразу сюда.

— Я тебя отвезу, сама посмотришь. Дышится ей теперь намного легче. А ты за неё болела, верно. А придёшь на берег — и тебе полегчает. — Он неожиданно потрепал её по плечу — совершенно отцовским жестом.

— А это вот? — Софья указала на прут. — Тоже её проблема?

— Не совсем. Это скорее общая с Томью проблема. Неподалёку от устья кое-кто серьёзно пакостит, скажем так. Обеим рекам.

— А чем это поможет-то? Городская территория, тут если и пакостят, то только с разрешения администрации…

— Это самое сложное. Мы через эти… Кхм, ритуалы… — Кузнецов приподнял очки и почесал под ними переносицу. — В общем, мы в числе прочего можем влиять на мнения принимающих решения. То есть даже на городские власти. Вкладываем им в головы нужные мысли. Но это очень сложно — ещё и потому, что частенько возникает конфликт интересов. К примеру, есть Хранитель у реки, которую загрязняет завод. Но у завода-то тоже есть Хранитель…

— У завода то-оже?..

— Ну да, я же говорил, антропогенные объекты тоже кто-то бережёт. Так вот, тут бы по-хорошему Хранителям нужно встретиться и обговорить, кто на какие уступки может пойти. Но бывают ведь и непроявленные Хранители…

— Папа?.. — Софья охнула. — То-то он всё время болеет…

— Да, ему тяжело приходится. Объект у него огромный, сложный, стараемся помочь как можем, но можем-то мы на самом деле не так уж много... Даже совместными усилиями.

— А сколько всего вас… Нас — проявленных?

— Потом я всё тебе расскажу и со всеми познакомлю. А сейчас давай всё-таки за дело браться. Этот прут просто так не вытащишь. Если долго провозимся, тебя родители потеряют.

— Это да… Ну давайте. — Софья подошла к кромке воды и обеими руками взялась за ребристую ледяную железку. Потянула, попробовала покачать. — Ой, он будто бы забетонирован в дно!

— Я же сказал — просто так его не вытащить, — улыбнулся Кузнецов. — Отойди немного, сейчас будем… кхм, колдовать. — Он шагнул ближе к пруту и протянул к нему правую руку. Соня чуть наклонилась вперёд, пытаясь разглядеть, как же профессор собирается «колдовать» над мокрой ржавой арматуриной.

Кузнецов поднёс ладонь к пруту, но не обхватил его, а задержал в паре сантиметров от ребристой поверхности. Пальцы напряглись, сгибаясь, будто он изо всех сил сжимал что-то невидимое вокруг металлического стержня. Софья прищурилась, вгляделась — и широко распахнула глаза от удивления, непроизвольно делая шаг вперёд. Кузнецов предостерегающе вытянул в сторону левую руку — «Не подходи!» Прут начал мелко вибрировать, так, что его контуры размазались. Профессор чуть сильнее сжал руку, потянул на себя, и стержень медленно сдвинулся с места.

— Тебе надо понять, что именно делать и как. — Кузнецов говорил негромко и спокойно, но голос всё же выдавал напряжение. — Поднеси руку к моей, но не касайся. И ни в коем случае не дотрагивайся до самого прута. Попробуй почувствовать что-то.

Софья опасливо приблизила ладонь к кисти профессора. Кожу обдало холодом, будто от железки между пальцами Кузнецова дул ледяной ветер. Растерянно глянув на «колдуна» — что делать-то? — девушка попыталась сосредоточиться на этом холоде и внезапно зародившемся в кончиках пальцев покалывании.

«Или мне просто мерещится?..»

Ледяные иголочки продвигались по пальцам к ладони, рука онемела, как отлёжанная. Софья прикрыла глаза, мысленно потянулась к источнику этой невозможной, потусторонней стужи… Короткий укол страха: а что если это всё просто самовнушение? А потом — откуда-то пришло ясное и чёткое понимание происходящего.

Арматурный прут, который на самом деле не был ни металлическим, ни вообще материальным, тянулся под землёй и подо дном Томи на несколько километров к стихийной свалке, устроенной на берегу реки. Груда ржавого металла, с которого хлопьями облетает краска. Битые кирпичи, гнилые доски и брёвна с гвоздями. Банки и канистры из-под каких-то химикатов, в некоторых ещё остались жидкости. Часть банок разбита и помята, едкое содержимое вытекает, впитываясь в землю.

— А просто убрать?.. — прохрипела Софья. Её начало мутить, будто эти яды проникали ей под кожу.

— Это частная территория, — отозвался Кузнецов. Говорил он с заметным усилием. — Нам туда доступа нет. Мы можем только так… вмешаться. Мы жалобу писали в природнадзор. Там… Всё заглохло. Взятки, что ли… Сделать можно две вещи — очистить землю и повлиять на решения людей. Но первое на самом деле не так уж сложно. А вот второе… — Он замолчал и поморщился.

— И вы… Можете повлиять на то, чтобы чиновники отреагировали на жалобу? — ошеломлённо уточнила Софья.

— Или так, — кивнул Кузнецов. — Или самому организатору безобразия надавить на совесть. Сейчас, думаю, скорее по второму пути пойдём. Там парни молодые работают, они просто по дешёвке купили гаражный бокс, по крышу забитый хламом, и радостно повыкидывали всё оттуда. Сделаем так, чтобы они сами призадумались о последствиях…

— Мне это нравится, — улыбнулась Софья. — А как вам помочь?

— Ты же уловила направление? Вот, постарайся теперь подключиться к моему каналу и добавляй свои силы. Только не перестарайся, ты ещё после больницы не окрепла, как бы плохо не стало.

— Постараюсь, — прошептала Софья, прикрывая глаза. Она в самом деле каким-то образом поняла, что ей нужно делать.

Прошло минут десять — а может, и меньше, как показалось Соне, но когда руки перестало обдавать холодом, а Кузнецов с облегчением вздохнул и отступил от кромки воды с довольным: «Уффф…», девушка открыла глаза и увидела, что уже начали сгущаться сумерки.

— Ой! — Она полезла в карман за телефоном, чтобы посмотреть, который час. — Уже вечер, что ли? Меня точно потеряли…

— Прошло полчаса, — успокоил её Кузнецов. — Просто такие вмешательства в порядок вещей обычно портят погоду. Пойдём быстрее к машине, скоро дождик пойдёт. Или ещё что похуже…

— Похуже — это что? — хихикнула Софья. — Камнепад?

— Хуже дождика может быть сильный дождик с ветром и понижением температуры, — в тон ей ответил профессор. — Пойдём, машина на парковке у ДК.

С неба и правда закапало, но не сильно, скорее противно и нудно. Кузнецов непонятно откуда извлёк большой чёрный зонт.

— Отвезу тебя домой, отдохнёшь с недельку, а потом продолжим обучение. Думаю, дело пойдёт быстро. Только силы восстановить надо.

— И с другими Хранителями познакомите?

— А как же. Нам частенько приходится работать совместно. Я на этой территории, скажем так, координатор. Если кому нужна помощь — можно, конечно, и самому с коллегами связаться. А можно позвонить мне, и я уже организую народ. Разберёшься постепенно, привыкнешь. А пока «перевари» хотя бы то, что уже узнала. — Кузнецов открыл перед Софьей дверцу высокого тёмно-серого внедорожника. — А то вижу — глаза «шесть на девять» от удивления.

— Есть немного, — смущённо хмыкнула Софья.

— Привыкнешь, — с сочувствием повторил профессор. — Хорошо, что не испугалась, а то бывали случаи, меня за злоумышленника принимали. Ну, или как минимум за сумасшедшего. А что мне ещё с вами делать, если вы вот так приходите на место и натыкаетесь на меня? Приходится сразу в курс дела вводить. Потому что уж если начал проявляться Хранитель, то без объяснений можно и в психушку загреметь…

— Да уж… — Соня поёжилась. — А может, кто-то и загремел?

— Да не без того, — мрачно отозвался Кузнецов. — В нашей команде таких двое. Они в конце концов проявились и справились со всем этим. А как непроявленных корёжит… Только и остаётся, что наблюдать да пытаться как-то на себя взять их нагрузку. Не всегда получается, но делаем что можем. И за отцом твоим присматриваем, не волнуйся. — Он быстро глянул на Софью и снова сосредоточился на дороге — движение на Логовом шоссе, как обычно, не позволяло отвлекаться от управления автомобилем. — Возьми в бардачке визитку, если что, сразу же звони в любое время, хоть в три часа ночи. И сделай мне дозвон, чтобы у меня твой номер был.

— Спасибо, — прошептала Соня, разглядывая тёмно-зелёный прямоугольник картона с серебристыми буквами. «Доктор химических наук, профессор, действующий член-корреспондент РАН». Ну да, кем же ещё мог оказаться Хранитель города — угольно-химической столицы Сибири?

***

Прошла неделя. Соня восстанавливалась после больницы, много ела и спала, понемногу гуляла, каждый день навещала «свою» речку, благо погода установилась по-настоящему весенняя. Солнце и лёгкий ветерок стремительно «подъедали» остатки тёмных ноздреватых сугробов, забираясь даже в тень кустов и строений. Повсюду звенели ручейки, в воздухе головокружительно пахло оттаивающей землёй и прелой травой. На солнечных склонах, бурых от прошлогодней травы, брызгами жёлтой краски рассыпалась мать-и-мачеха. Над проходящими под землёй трубами горячего водоснабжения уже вовсю зеленела молодая травка, пробивались сизые «кулачки» лопухов.

Кузнецов звонил пару раз, спрашивал, как дела. Соня отвечала, что уже отлично себя чувствует, и пыталась задавать вопросы, которые десятками возникали и роились у неё в мозгу, но профессор с усмешкой прерывал её взволнованные тирады: «Всё потом. Отдыхай». Соня возмущалась и пищала в трубку, но Кузнецов, посмеиваясь, говорил «Хорошего вечера» и нажимал «отбой».

— Ладно, ладно, — ворчала Соня, жуя очередной мамин пирожок — «Сказали поправляться, значит, буду поправляться!» — Узнаете ещё мой склочный характер!

Сердиться на Кузнецова она, впрочем, не могла. Он казался ей внезапно приехавшим из другого города дедушкой, хотя судя по внешности, по которой она могла приблизительно прикинуть возраст, профессор скорее годился ей в отцы. Но что-то в его взгляде и манере поведения заставляло догадываться, что на самом деле Демьян Михайлович куда старше, чем выглядит…

Всю неделю Софья украдкой присматривалась к отцу, Павлу Вениаминовичу. Тот приходил с работы уставший, хмурый, но при виде дочери лицо его светлело, он улыбался, обнимал дочь, спрашивал: «Как дела, водоплавающее?» Соня обнимала его в ответ, заверяла, что с каждым днём ей всё лучше и лучше, и с тревогой отмечала, как через некоторое время отцовская улыбка постепенно гаснет, будто солнце скрывают тяжёлые клубы дыма из заводских труб.

Поужинав, отец уходил в свою комнату: «Прошу прощения, дамы, устал я что-то, почитаю немного и спать». Мама кивала — Соня новым, больше подмечающим «колдунским» взглядом отмечала пробегающую по её лицу тень — и через некоторое время тихонько уносила в спальню стакан воды. Папа пил таблетки. От сердца, от давления, от аллергии…

Соня украдкой вздыхала и поглядывала на телефон. Ей очень хотелось позвонить Демьяну Михайловичу, но она стеснялась: во-первых, время обычно было уже позднее, во-вторых — ну что она ему скажет? Что папе опять нехорошо?.. Так Кузнецов и без неё это знает, сказал же — за Павлом Ветровым присматривают. А кто, как присматривает?.. Скорее бы прошла неделя, а то так можно и от любопытства помереть!.. И от беспокойства.

Папа болел уже давно, ему то становилось лучше, то хуже, вплоть до госпитализации на пару недель в стационар. И то, что теперь Соня знала о причинах происходящего с отцом, ну никак не могло ему помочь… Только ей самой нервотрёпки добавилось.

Оставалось только волноваться и ждать.

3

В среду, на восьмой день после выписки, Соня проснулась перед рассветом от разбившего сон чувства нехватки воздуха. Резко сев в постели, она прижала руку к груди, рвано и с присвистом дыша. Рёбра будто бы вдавливала внутрь неведомая сила.

Первым порывом было броситься в спальню к родителям и попросить помощи, но вдруг сквозь адреналиновый гул в ушах она расслышала в коридоре звуки тихой возни и торопливых шагов. Ткнула кнопку телефона — на экране высветилось «04:36». Что-то стряслось…

«Папа?!»

Соня на подгибающихся ногах, не отнимая руку от груди, заковыляла к двери, осторожно приоткрыла и выглянула в коридор. В нос ударил резкий запах валерианы и ещё чего-то медицинского. Из-за прикрытой двери родительской спальни пробивался свет и доносился тихий мамин голос.

— Сейчас, сейчас, Пашенька…

— Мам, пап? — Соня сунулась было в дверь, но мать, склонившаяся над лежащим отцом и заслоняющая его спиной, резко отвернулась от постели со стаканом в руке:

— Доча, не надо… Принеси лучше бутылку с водой с кухни.

— Хорошо, — пролепетала Соня и бросилась вглубь тёмной квартиры.

Подав бутылку матери, она испуганно топталась за её спиной, вслушиваясь в тяжёлое дыхание отца. Тот будто бы боролся за каждый глоток воздуха… И тут Соня с ужасом поняла, что её собственное дыхание давно уже ничем не стеснено.

«Не вместо, а вместе!»

Она отступила к стене, закрыла глаза и вытянула перед собой руку ладонью вперёд. Сосредоточилась.

Ладонь обожгло резким холодным ветром, будто Соня морозным днём высунула руку в окно мчащегося автомобиля. Едва справившись с желанием отдёрнуть её, Софья сосредоточилась и потянулась вперёд, к источнику ледяного потока.

А там было страшно.

Соня не раз бывала у отца на заводе — конечно, разгуливать по территории ей никто бы не позволил, но очертания основных сооружений ей были хорошо знакомы. А сейчас она видела среди привычных башен, труб и колонн что-то странное, ни на что не похожее… И от этого чужеродного объекта по земле расползался тяжёлый желтовато-серый дым, едкий даже на вид, и Соня едва не закашлялась, хотя никакого запаха не ощущала. Дым стелился по земле, обтекая и будто бы поглощая хаотично разбросанные по двору обломки металлоконструкций, груды битых кирпичей, какие-то смятые ёмкости… Никогда она не видела на территории комбината такого беспорядка. Похоже было на то, что… Соня охнула и зажала рот левой рукой.

Взрыв! Здесь была авария. Взорвалась какая-то установка.

Авария на заводе, на котором работает отец, может превратить всю округу в отравленную безжизненную пустыню. Сердце заколотилось как бешеное — всем горожанам угрожает смертельная опасность! Надо что-то делать!..

«Стой, — будто услышала Соня спокойный голос Кузнецова. — Не суетись. Присмотрись внимательнее».

Да! Тут что-то не так… Софья напряглась и всмотрелась в очертания сооружений, медленно тонущие в дыму. Да… Она же сразу догадалась, что это какая-то постройка, которой на папином заводе нет! Значит… Это будущее?

«Возможное будущее? Папа!..»

Софья медленно вдохнула подобравшийся к ней вплотную ядовитый дым. По горлу и трахее будто горячей тёркой прошлись. Она задержала дыхание, пытаясь подавить рвущийся из груди кашель. Это всё не по правде, это всё мерещится…

Голова закружилась, замутило, будто отравление было самым настоящим. Ещё раз медленно вдохнуть. И ещё раз. Ничего, я выдержу… а папе станет полегче.

Когда тошнота стала нестерпимой, Соня оттолкнулась от стены и бросилась по коридору в ванную.

Стоило открыть глаза и разорвать контакт с видением, как самочувствие начало улучшаться, и, хотя сердцебиение всё ещё зашкаливало, голова перестала кружиться уже на середине коридора, а на пороге ванной Соня почувствовала, что ей туда уже в общем-то и не надо. Всё же зашла, не включая света, поплескала в лицо ледяной водой, прополоскала рот, в котором будто бы чувствовался противный химический привкус. И бросилась назад. Замерла на пороге спальни — сердце снова заколотилось, но уже от радости: мама сидела на краю кровати, одной рукой держала отца за руку, а второй осторожно гладила его по щеке, а он улыбался и тихо повторял:

— Всё, всё, отпустило, Дашенька… Всё…

— Пап… — Соня шагнула вперёд. Отец чуть повернул голову, его глаза блеснули в свете настольной лампы.

— Соньчик, а ты чего не спишь? Разбудил я тебя?

— Да нет, само как-то… — Соня подошла ближе. — Ты как?

— Да уже хорошо всё, — улыбнулся отец. — Мама напугала, что скорую вызовет, так мне с перепугу мигом полегчало. — Он взглядом указал на жену. — Мама наша бывает дюже страшна, ты ж знаешь.

— Это да, — выдохнула Соня. Глаза защипало запоздалыми слезами. — Ладно, пап, отдыхай. Пойду лягу. — И она торопливо вышла из комнаты.

И только прикрыв за собой дверь родительской спальни, беззвучно застонала и снова схватилась за грудь, борясь за каждый вдох.

«Вместе, а не вместо…»

Заснуть больше не удалось. Соня лежала в постепенно бледнеющих сумерках и напряжённо прислушивалась к происходящему в квартире. Всё было тихо… Но тревога не отпускала. Хорошо хоть, удушье отступило, остались саднящее чувство в горле и едва уловимый химический привкус во рту.

Наконец в родительской спальне запищал будильник. Шесть часов. Соня села на кровати, напрягая слух. Пойдёт папа на работу или останется дома?..

Ну как же это он дома-то останется!.. По коридору мимо Сониной двери почти неслышно прошли двое.

Соня не хотела мешать родителям собираться, но всё же не выдержала и в семь часов, когда в прихожей зашелестела плащёвка весенних курток, выскочила из спальни, пролетела по коридору и бросилась к отцу. Обхватила за шею, прижалась лбом к колючему подбородку.

— Пап… Береги себя, ладно? Если что… Пусть тебе скорую вызовут на работу.

— Да ладно, Соньчик. — Павел Вениаминович потрепал дочь по волосам. — Я совершенно оклемался. Будто и не было ничего. Ну, может, не выспался малость, но это ерунда.

— Угу, — буркнула Соня, отстраняясь и пряча мокрые глаза. — Как огурец.

— Именно. Зелёный и крепкосолёный, — улыбнулся отец. — Ладно, иди досыпай, а мы с мамой поедем.

Закрыв за родителями дверь, Соня бросилась в спальню и схватила телефон. Семь часов — это ещё неприлично рано, чтобы звонить профессору, или уже прилично?..

Телефон сам ответил на этот непростой вопрос: коротко звякнул (от неожиданности Соня едва его не выронила), и на экране высветилось пришедшее сообщение: «Позвони, как проснёшься».

Кузнецов!

Соня торопливо нажала «вызов» последнего номера в списке исходящих.

— Доброе утро, Демьян Михайлович. У нас тут…

— Знаю, — перебил её профессор. — Самого полночи плющило. Ты-то сама как?

— Мне было плохо, но потом прошло, — торопливо ответила девушка. — И ещё я попробовала… Помочь. Не знаю, получилось ли, правда, или оно само…

— Что делала? — перебил её Кузнецов напряжённым голосом.

— Ну… Как тогда, у прута, — сбивчиво начала объяснять Соня. — Я руку протянула, а она начала мёрзнуть. Я посмотрела, откуда ветер дует, и увидела папин завод, там было какое-то сооружение, которого на самом деле нет, и кругом валялись какие-то обломки, и дым шёл… Я чуть не раскашлялась. И всё…

— Ну да, всё верно… Так, Сонюшка, — Кузнецов впервые назвал её так — будто и вправду родную внучку, — придётся тебе приступить к делам раньше, чем я планировал. За полчаса успеешь собраться? Лучше бы быстрее, но…

— Успею! — выпалила Соня. — Мы поедем устранять «аномалию»?

— Нет, сегодня у нас другая задача, — усмехнулся Кузнецов. — Но не менее интересная. Тебе точно понравится. Давай, собирайся, позвони чуть заранее — мне до тебя минут пятнадцать ехать.

— Хорошо! — Соня сбросила вызов и почти вприпрыжку помчалась на кухню ставить чайник.

Вскарабкавшись на переднее сиденье кузнецовского джипа, Софья выпалила первый из десятка вертевшихся в голове вопросов:

— Куда мы едем?

— Куда мы едем — ты и так увидишь, — добродушно отмахнулся от неё профессор. — И зачем — тоже увидишь. Времени мало, так что давай я пока лучше расскажу тебе о том, что ты видела, как это понимать и что с этим делать. Это действительно то самое предприятие, где работает твой отец. И это действительно сооружение, которого там ещё нет. Не так давно руководство завода подписало договор с зарубежным химическим концерном об инвестициях. Попросту говоря, иностранцы собрались строить у нас цех по производству некоего вещества, которое у себя производить не хотят — можно догадаться, по какой причине. — Кузнецов на секунду оторвался от наблюдения за дорогой и быстро глянул на Соню.

— Вредное?

— Именно. Не хотят загрязнять воду, почву, воздух у себя — а у нас на комбинате, мол, есть условия для устройства очистных, которые позволят удерживать выбросы в рамках ПДК. Деньги сами собрались вкладывать, руководство и обрадовалось. Это же новые рабочие места, выход на новые международные рынки…

— Так там, в видении, вроде бы была авария? — вставила Соня.

— Да, производство и само по себе навредить может, а уж если что случится… — Кузнецов не договорил и покачал головой.

— В общем, нельзя, чтобы его построили? — уточнила Соня.

— Ну как тебе сказать — нельзя… Очень нежелательно, по крайней мере. Не нужны нам рабочие места такой ценой. Да и горожане, когда узнают подробности, крик поднимут. А толку — будет уже поздно…

— А что такое было ночью? Почему папе стало плохо? И вам тоже, и мне? Уже начались работы на стройке, что ли?

— Нет, слава богу. Пока только договор подписали. Предварительный. Соглашение о намерениях. Без указания сумм.

— А когда с суммами подпишут… — Соня испуганно вцепилась в края сиденья.

— Тогда шарахнет всех по-серьёзному, надо полагать. — Кузнецов поморщился. — Поэтому надо принять упреждающие меры. И не факт ещё, что получится у нас… Но будем пробовать.

— И мы сейчас едем пробовать? — Софья едва не подпрыгивала на сиденье от нетерпения.

— Вот егоза, — добродушно усмехнулся Кузнецов. — Прямо как речка твоя — шустрая.

— А как же иначе? — улыбнулась Соня.

— Нет, мы пока по другому делу едем. Да вот, почти приехали. — За разговором Соня даже не обратила внимания, что они пересекли Томь по Кузнецкому мосту. Профессор вывернул руль, съезжая с виадука на грунтовую дорогу, ныряющую в заросли ивняка по берегу реки. — Тут машину оставим, дальше пешком.

Соня выбралась из джипа и с удивлением уставилась на две большие сумки, которые профессор вытащил из багажника.

— Такое ощущение, что вы убили инициатора проекта и привезли топить труп, — нервно хихикнула она.

— Всё гораздо интереснее, — улыбнулся профессор. — Да и вряд ли, честно говоря, я так легко дотащил бы труп того иностранца. Он весьма упитанный мужчина. — С этими словами Кузнецов поднял сумки и зашагал в глубь зарослей по грязной тропинке, которую пересекали ручейки. — Будь внимательнее, клещи уже проснулись!

Соня заторопилась за ним, опасливо косясь на склоняющиеся над тропинкой ветки с набухшими почками.

Выйдя на небольшую полянку на выходящем к воде невысоком обрывчике, профессор поставил сумки и ловко извлёк из одной большие резиновые сапоги и какую-то сложенную матерчато-реечную конструкцию.

— Та-ак… Вода высоковата, — озабоченно пробормотал он, переобуваясь.

— Вы в реку полезете? — ахнула Соня.

— Нет, я не полезу, — отозвался Кузнецов, осторожно спускаясь с обрывчика на узкую полосу галечного берега, не скрытую поднявшейся водой. — А вот кое-кто полезет… И вылезет. — Он развернул прикреплённую к рейкам ткань и установил примерно в метре от кромки воды что-то вроде ширмы, потом занёс за неё со стороны воды вторую сумку. — Всё, готово. — Профессор взобрался назад на обрыв. — Давай теперь отойдём подальше. По моим расчётам, — он глянул на часы, — подождать придётся минут двадцать. Рановато приехали.

— Чего ждать-то? — Соня заторопилась вслед за профессором по тропинке подальше от берега, украдкой оглядываясь на зеленовато-серую воду, даже на вид казавшуюся страшно ледяной.

— Гостью, — загадочно ответил Кузнецов. — Увидишь. Не скажу, чтобы эффект не портить. — Он вгляделся в металлически поблёскивающую поверхность воды. — О! Раньше, чем я ждал…

— Что? Где?.. — Софья сунулась было ближе к обрыву, но Кузнецов преградил ей путь рукой. Девушка, щурясь, вгляделась в прыгающие по воде на мелких волнах блики… — Ой!

Из реки показалась чья-то голова. А затем и плечи, руки, туловище… Тёмный силуэт поднялся из тёмной воды — отдельные черты было не разглядеть из-за слепящих бликов на поверхности — и двинулся к берегу и стоящей на нём импровизированной ширме.

— Как водичка? — негромко спросил Кузнецов.

— Чудесная! — отозвался приятный женский голос. — А ты, я вижу, не один, Дёма?

— Да, я с новой помощницей, — отозвался Кузнецов. Соня несколько ошарашенно покосилась на него: настолько странно оказалось слышать обращенное к нему уменьшительное от «Демьяна». Кто эта женщина, вынырнувшая из апрельской Томи?..

— Очень хорошо, сейчас познакомишь! — Голос «гостьи» слегка заглушали шуршание и поскрипывание. Через пару минут из-за ширмы показалась элегантная дама в светлом пальто с наброшенным на плечи серо-зелёным шёлковым платком, в шляпе и сапогах на высоком каблуке. Кузнецов торопливо выбрался из кустов, подошёл к краю обрыва и подал женщине руку, чтобы помочь подняться к ним.

— Это Софья Ветрова, — он указал на Соню.

— О… — Дама слегка наклонила голову к правому плечу и с интересом взглянула на девушку. — Дочь Павла? Ну-ка, ну-ка… — Она протянула к Сониной голове ладонь и через мгновение опустила, сочувственно покачав головой. — Да, непростой объект тебе достался. Мы думали, ты тоже так и останешься непроявленной, как отец…

— Видимо, болезнь спровоцировала, — пояснил Кузнецов. — Сонюшка, знакомься: Антонина Юрьевна Тарасова, профессор, доктор биологических наук из Томского госуниверситета.

— Зд-дравствуйте, — ошеломлённо проговорила Соня, непроизвольно бросая взгляд на зеленовато-серую воду реки, откуда только что вынырнула профессор.

— Хранительница реки Томи. — Антонина Юрьевна церемонно поклонилась. — Выходит, мы с тобой коллеги.

— Ой! — Соня вытаращила глаза. — Так вы — Томь?!

— Ну, всё-таки я — не она. — Дама-профессор снисходительно улыбнулась. — Но да, у меня за столько лет выработалось с ней сильное сродство. Именно поэтому, когда нужно поторопиться, я могу путешествовать вот таким образом, — она указала на реку, — доплыть минут за двадцать, а не трястись два с лишним часа по дороге.

— О… А я тоже так смогу? — У Сони загорелись глаза.

— Сможешь со временем, — улыбнулась Антонина Юрьевна. — Всему научу, что сама умею. Да и Дёме есть чем полезным поделиться. Да, дорогие мои, и что же мы стоим, если у нас совсем нет времени? Дёма, где твоя машина?

— Да где обычно, — вздохнул Кузнецов. Видно было, что обращение «Дёма» в присутствии Сони его немного смущает.

— Так поехали! — Антонина Юрьевна нетерпеливо махнула рукой в сторону убегающей в заросли тропинки.

— Минуту, вещи-то надо сложить... — Профессор спрыгнул на полосу гальки у воды и принялся торопливо складывать ширму. Соня бросилась ему помогать.

Тарасова, застыв укоризненным изваянием со сложенными на груди руками, молча наблюдала за сборами. Когда профессор с ученицей наконец вернулись на обрыв, томская гостья резко развернулась на месте и зашагала к скрывающейся за кустами машине. Соня и Кузнецов едва поспевали за ней, цепляясь сумками за ветки.

— Где и когда общий сбор? — спросила Антонина Юрьевна на ходу.

— У меня, в девять тридцать, — отозвался слегка запыхавшийся профессор. — Только не все будут. Ярцев болеет, Сухих в командировке, а Соснина, как обычно, с работы не отпустили. Но вечером он, конечно, придёт.

— А сколько нас всего? — робко спросила Соня.

— Двадцать семь человек. Ты двадцать восьмая. Это по городу. Есть ещё «пригородники», к ним я редко обращаюсь, только если проблемы у смежных объектов. Ну, и Антонина Юрьевна не местная, река-то не только по нашему городу течёт…

— Межтерриториальный Хранитель, — с улыбкой вставила Тарасова.

— Ого! Да таким составом можно любые проблемы решить! — Софья, не ожидавшая услышать подобные цифры, внутренне возликовала: это же какой силищей они все вместе обладают! Теперь с папой точно будет всё в порядке!..

— Если бы всё было так просто… — вздохнула Тарасова. Профессор только с грустной улыбкой глянул на ученицу и промолчал.

4

Кузнецов жил один в старой части города, неподалёку от набережной, в квартире с высоченными потолками и выходящими на тихую зелёную улочку окнами. Профессорское жилище показалось Соне огромным, во всяком случае, набившиеся в три комнаты два десятка человек не создавали ощущения толкотни и тесноты.

— Давайте начнём, — сказал хозяин квартиры, и гости потянулись в просторный зал.

Там все расселись вокруг массивного стола, уставленного чайными парами. Одна из Хранительниц, девушка лет двадцати, тихая и незаметная, разливала кипяток и заварку из больших чайников. Кузнецов прошёл к стулу во главе стола и указал Соне на место рядом с собой.

— Так, ребятушки, — сказал он, усевшись и положив перед собой на столешницу сцепленные в замок руки, — нашего полку прибыло. Это Софья Ветрова, Хранительница Искитимки.

По комнате прокатился негромкий гул голосов и вздохов.

— Она проявилась всего неделю назад после выписки из больницы. Наши с вами старания, — Кузнецов взглядом указал на нескольких человек за столом, — не пропали даром. Мы помогли и реке, и девочке. А теперь она будет работать с нами. Давайте я представлю вас, хотя, — профессор с добродушной усмешкой глянул на Соню, — с первого раза она вас всех не запомнит, уж не обижайтесь.

Имена и объекты, лица и голоса… Соня с растерянной улыбкой кивала, бормотала «очень приятно» и «рада знакомству», со стыдом понимая, что профессор, конечно, прав: никого она в этот раз не запомнит.

— Ладно, давайте к делу. — Кузнецов откинулся на спинку стула. — Я вам всем вкратце описал проблему. Теперь подробности. Договор о намерениях между иностранными инвесторами и руководством завода подписан. Теперь недели за три, ну может, за месяц, утрясут все нюансы и составят основной договор. Времени у нас мало. И надо подумать, как и на кого мы будем действовать. Антонина Юрьевна, ты что думаешь?

Хранительница Томи отставила чашку с чаем и подперла голову рукой.

— Дёма, а ты уверен, что всё правильно оценил? — спросила она. — Все «за» и «против» для города.

— Ты о чём? — Кузнецов нахмурился.

— Ты отвечаешь за город в целом. — Тарасова выпрямилась и внимательно посмотрела на профессора. — И за территорию, и за природные объекты — но и за антропогенные тоже! Ты оценивал риск для завода как объекта?

— Конечно, оценивал. — Хранитель города, расцепив руки и положив ладони на стол, спокойно и твёрдо встретил испытующий взгляд Хранительницы реки — его «водной артерии». — Я прекрасно понимаю, что идеального решения не существует. Да и я всего лишь человек, не компьютер, не могу просчитать исходы всех вариантов…

— Так хоть озвучьте, какие вообще есть варианты, — подала голос девушка, которая разливала чай. Соня вспомнила — Кира Бельченко, Хранительница части территории Ленинского района. — Чтобы мы хотя бы прикинули, кому чего ожидать. — Она оглядела сидящих за столом. — Вон Тамару Степановну это сильнее всех касается. — Женщина лет пятидесяти, с седыми, скрученными в узел на затылке волосами степенно кивнула. Хранительница поселка Предзаводского, вспомнила Софья. Да уж, её это точно затронет — так или иначе…

Кузнецов вздохнул и чуть сгорбился, уставившись в нетронутую чашку с чаем. Боится смотреть на своих коллег, подумалось Софье. Что-то тут не так…

— Вариант первый, — глухо сказал профессор, и едва слышный шорох голосов за столом мгновенно стих. — Мы отменяем подписание договора. Тогда имеем позитивные экологические последствия… И негативные социальные. — Он снова сцепил руки в замок. — Хотя и тут две стороны. С одной — да, город лишается большого количества новых рабочих мест. У завода денег нет на поддержание инфраструктуры — ждём сокращений в профилактории, медсанчасти, на комбинате питания… С другой — что в городе начнётся, когда жители узнают подробности о новом производстве?

— В общем, негативных социальных последствий не избежать, — пробормотал парень лет двадцати пяти, имя Соня таки забыла, но вспомнила, что он вроде бы Хранитель Кузбасского моста.

— А ты что думал? — Кузнецов остро глянул на него. — Не бывает чёрного и белого в жизни, Лёша. Где-то прибудет — где-то обязательно убудет, а нам...

— И именно это мы с вами должны сейчас обсудить, — перебила его Антонина Юрьевна. — И давайте не терять время. Мне максимум в три надо домой вернуться, у меня ещё лекция сегодня в пять.

— Действительно, — кивнул Кузнецов. — Итак, следующий вариант — вы, наверное, уже поняли. Договор подписывается, стройка начинается, производство запускается. Тут какие последствия? — Он глянул на Соню — мол, давай, подключайся к обсуждению.

— Ну… — Соня смутилась. Взгляды двух десятков Хранителей она чувствовала на себе как неприятную щекотку или покалывание. — Социальные последствия — о них уже говорили. Притом, думаю, они будут и отложенные. — Она несмело покосилась на профессора, тот ободряюще кивнул. — В смысле, если производство вредное, то начнут, например, чаще болеть дети, а это станет заметно не сразу, а лет через пять…

— Верно, — негромко прокомментировал Кузнецов. Соня, приободрившись, продолжила чуть громче:

— Дальше, сами рабочие начнут болеть, и у них отношение к производству сменится. Но на это ведь тоже можно попробовать повлиять? Ну… Например, сделать так, чтобы в контракте прописали ужесточение требований к очистным, и чтобы всё было построено и протестировано до запуска самого производства.

— Это мы обязательно попробуем, — кивнул профессор, переглядываясь с Тарасовой.

— Потому что, если я правильно понимаю, заводу нужны эти инвестиции, — упавшим голосом закончила Соня. — Без них начнутся другие проблемы.

— Именно так, — сказал Кузнецов. — И новые начнутся, и старые усугубятся. Например, у завода давно уже нет денег на нормальное обслуживание действующих очистных. Кое-что там нужно уже даже не капиталить, а реконструировать. А для этого надо останавливать производство, а это опять же потери денег…

— А результат — опять же загрязнение, — вставил Алексей. — И опять всем плохо.

— А чисто с экономической точки зрения у нас этот проект кто-то оценивал? — спросила молодая женщина в деловом костюме — вроде бы Екатерина, Хранительница территории железнодорожной станции и вокзала.

— Пока ещё нечего оценивать, — отозвался Кузнецов. — Миша только смотрел отчетность завода и делал анализ его финансовой устойчивости. Там в самом деле всё очень плохо. Я бы не удивился, если бы речь зашла о сокращении персонала. Хотя бы вспомогательного для начала.

— Вот! — Алексей поднял палец. — Тут уже не палка о двух концах. Это какой-то противотанковый ёж уже получается.

— Точно, ёж, — устало проговорил Кузнецов. — А что делать-то? Всё равно решение принять придётся.

— А почему папе-то было плохо? — уточнила Соня. — Он Хранитель территории под заводом или самого завода?

За столом повисло молчание. Софья похолодела. Что-то в этой тишине крылось нехорошее…

— Завода, Сонюшка, — наконец тихо проговорил Кузнецов.

Соня сгорбилась, зажала кисти между коленями. Никто не должен заметить, как они задрожали…

— Так что, получается, — с трудом выговорила она, — папе на самом деле нужен этот контракт?

— Скорее да, чем нет, — сочувственно проговорила Тарасова.

— А почему тогда ему было плохо, когда договор о намерениях подписали? — Соня с недоумением и надеждой глянула на даму-профессора.

Та молча отвела взгляд, едва заметно качнула головой.

— Что… Что это значит? — Соня резко повернулась к Кузнецову. Тот тоже смотрел в сторону. — Вы пытались помешать?! И это по нему ударило?

— Ну… Да, — вздохнул профессор. — Пытались. Мне стало плохо, я сообщил ребятам, они… Попробовали принять меры.

— Меры… — Соня прерывисто вздохнула. — Но у них не получилось. Договор подписали, папу отпустило… Погодите! — Она снова вскинулась. — Я же тоже вмешалась! Я тоже что-то сделала! И после этого папе стало лучше. И это, выходит, я действовала… Против вас?..

— Ну что поделать, Сонюшка, — горько усмехнулся профессор. — Ты ведь уже поняла — конфликты интересов неизбежны.

— Конфликты интересов… — Глаза защипало непрошеными слезами. Соня задержала дыхание и медленно выдохнула, боясь поднять взгляд.

За столом повисла неловкая тишина. Все ждали слов предводителя… А он так же молчал, искоса поглядывая на новенькую. Молчание давило, мешало вздохнуть полной грудью, как душный предгрозовой воздух.

И вдруг тишину прервал тихий перелив дверного звонка.

— Кто там ещё… — пробормотал хозяин квартиры, торопливо вставая и направляясь в прихожую. Через полминуты он вернулся в сопровождении парня лет двадцати пяти, высокого и худого, с неопределённо-русыми волосами. Новый гость рассеянно улыбался, близоруко щурясь — очки он держал в руках и протирал на ходу специальной тряпочкой. Остановившись в дверях, он надел очки и улыбнулся уже шире и увереннее:

— Здрасьте всей честной компании!

— Егорка! — зловещим басом произнесла Тамара Степановна. — Ты ж на работе должен быть!

— Тамарстепанна, дык отпросился, — хмыкнул новоприбывший. — Сказал — зуб болит. После обеда вернусь на место.

— Врать нехорошо! — Хранительница Предзаводского погрозила парню пальцем.

— Нехорошо общие собрания прогуливать, — отмахнулся парень. Софья догадалась, что этот Егор — и есть упомянутый Кузнецовым Соснин, которого не отпускали с работы. Она повнимательнее пригляделась к нему — в движениях головы, когда он откидывал падающую на глаза чёлку, ей почудилось что-то знакомое, на что-то неуловимо похожее… Она наклонила голову, пряча невольную улыбку узнавания: ну конечно — правый берег Томи, сосны под ветром… И тёмная хвойная зелень из-под густых ресниц. Хранитель Рудничного бора, это совершенно точно.

«Так мы на его территории были недавно!» Софья встревоженно глянула на Егора — ей было пока не понятно, как взаимодействуют Хранители, почему на территории одних надо проводить «ритуалы» для помощи объектам других… Не требуется ли получить какое-то разрешение? Конечно, она была тогда с Кузнецовым, а он у них тут самый главный, но всё же…

— Егор, это Софья Ветрова, она у нас по Искитимке, — сказал профессор, указывая на Соню. — Сонюшка, это Егор Соснин.

— Привет, — улыбнулся Егор. — А я по Рудничному бору.

— Привет, — с некоторой заминкой отозвалась Соня. Она ещё не поняла, к кому как обращаться: на «ты» или на «вы». Егор выглядел её ровесником, но что-то во взгляде заставляло догадываться, что на самом деле он старше — такое же впечатление производил и профессор. Они ведь не простые люди…

— Садись, вот тебе чай. — Кира принесла с кухни ещё одну чашку с блюдцем. Егор взял стул у стены и уселся к столу по другую руку от Кузнецова, напротив Сони.

— Что тут у нас? — спросил он.

— Ну а что у нас тут может быть? Обсуждаем, что делать с договором, — пояснил Кузнецов. — Рассматриваем «за» и «против».

— А Софья, насколько я понял, дочь Хранителя завода?

— Верно. — Кузнецов сдержанно кивнул.

— М-да, — Егор покачал головой. — Тот случай, когда из двух зол надо выбрать меньшее…

— А не выбирать вовсе — не получится, — мрачно подхватила Соня.

Егор быстро глянул на неё и чуть заметно усмехнулся.

— И к чему склоняется высокий совет? — спросил он, глянув по очереди на Тарасову и хозяина квартиры.

— Пока ни к чему, — отозвался Кузнецов, слегка поморщившись. — Только начали обсуждение.

— Тогда хорошо, что я наврал про зуб. — Егор откинулся на спинку стула и оглядел сидящих за столом притихших Хранителей. — Без меня вам тут никак.

— Почему? — вырвалось у Сони, и она смутилась, опустив голову и вцепившись в края сиденья стула.

— Егорушка у нас не простой Хранитель, — добродушно пояснила Тамара Степановна. — Он говорит с деревьями. Ну, то есть он умеет получать информацию от своего объекта, мнение природных сил, так сказать.

— Ого! — охнула Соня… И осеклась. Вновь в памяти замелькали обрывки воспоминаний о том октябрьском вечере перед болезнью — берег реки, привычные звуки: плеск воды, шелест листьев, отдалённый шум машин… И неразборчивое бормотание, вплетённое в эти звуки так, что слов не разобрать…

Но Соня-то слова разбирала!

Сейчас она вспомнила это с обжигающей чёткостью.

— Она говорила мне: «Прости, я так больше не могу…», — прошептала Соня, зажмурилась и зажала рот рукой.

— Кто — она? — Кузнецов встревоженно заглянул Соне в лицо.

— Река, кто же ещё, — ответил за девушку Егор. — Софья, вы это слышали перед тем, как попасть в больницу, верно?

Соня молча закивала, не поднимая головы.

— Ну дела... — Кузнецов выпрямился и шумно выдохнул. — Сонюшка, я не знал...

— А что это значит? — тихо спросила Соня.

— А то, что у тебя связь с объектом намного сильнее, чем у большинства из нас. Ты и можешь больше...

— И болею сильнее, — закончила за профессора Соня.

Кузнецов и Антонина Юрьевна одновременно кивнули.

— Егорка у нас вон чуть не помер, когда власти пытались в бору стройку затеять, — вставила Тамара Степановна. — Мы раз десять собирались всей толпой в разных местах по городу, пока переломили ситуацию.

— Ну скажете тоже — «чуть не помер», — хмыкнул Егор. — Подумаешь, отдохнул в больничке...

— Долго лежали? — спросила Соня.

— Да ерунда, по сравнению с вашим случаем, — отмахнулся парень. — Недели три.

— Ничего себе ерунда...

— Это давно было, — прервал Соню Егор. — Чего теперь-то вспоминать? Давайте лучше думать, что делать с текущей ситуацией. Я вечерком метнусь, пообщаюсь с... моим объектом. Узнаю его мнение... А как насчёт мнения людей? — Он снова обвёл внимательным взглядом всех сидящих за столом. — Каждый принял для себя какую-то сторону? Действовать надо быстро, так что долго раскладывать «за» и «против» нам некогда.

— Учись, Дёма, — с усмешкой тихо проговорила Тарасова. — Вот как надо — брать быка за рога... А ты вечно рассусоливаешь: кто за, да кто не за...

— Это у вас, молодёжи, всё просто... — Кузнецов улыбнулся, но улыбка вышла больше похожей на гримасу боли.

Его судьба ведь решается, вдруг осознала Соня. В груди стало холодно и тяжело.

«Его и моего папы...»

Конфликт интересов, чтоб ему...

Хранители высказывались по очереди. Перечисляли возможные последствия обоих вариантов решения. Тамара Степановна педантично составляла список на листе бумаги, поделенном на две колонки.

Кузнецов молчал, изредка кивая, да время от времени бросал на Егора внимательные взгляды, значение которых Соня никак не могла истолковать. То профессор выглядел недовольным тем, что молодой коллега негласно «взял на себя командование», то... Временами казалось — Хранитель города смотрел на Хранителя бора с надеждой и скрытой мольбой о помощи.

Когда все, за исключением Кузнецова, Сони и самого Егора, высказались, и «секретарь заседания» вписала последнюю строчку в «протокол», Соснин забрал у неё листок и внимательно прочитал, покусывая губу.

— Егор, — негромко сказал Кузнецов, — ты можешь как-то просчитать риски? Как программист.

— «Тыжпрограммист», — невесело усмехнулся Соснин, откладывая листок. — Нет, не могу, Демьян Михайлович. Количественных оценок-то нет. Совсем нет.

— Да я понимаю... — ещё тише сказал профессор и уставился в опустевшую чашку.

— Значит, придётся решать так. Экспертно, — вздохнула Тарасова.

— Эксперты из нас... — поморщился Егор. — Химики и биологи есть, а вот социологов нет. Да даже если бы и были...

— На самом деле, думаю, дело тут не в экспертности, – осмелев, вмешалась Соня. — Мы как-то на уровне эмоций должны оценить, что будет лучше для города. — Она несмело глянула на Кузнецова. — Сердцами решить.

— Верно говоришь, Сонюшка, — улыбнулся профессор, и у девушки защемило в груди — такой усталой, почти обречённой была эта улыбка. — Сердцами понять, не головами. Но нас тут почти три десятка, и вряд ли мы придём к единому мнению. А действовать надо.

— Предлагаю проголосовать, — жёстко сказала Тарасова. — По итогам голосования будем думать. Кто за то, чтобы помешать строительству нового цеха? Дёма, ты, как лицо заинтересованное — не участвуешь.

Кузнецов мрачно кивнул и демонстративно сложил руки на груди.

— Ты, Соня, как новенькая, проголосовать можешь, но — уж прости, думаю, ты меня поймёшь, — учитывать твой голос мы не будем, но к сведению примем, — продолжила дама-профессор.

— Я, пожалуй, воздержусь, — пробормотала Соня, обхватывая себя руками. Вдруг стало зябко, будто речной сыростью потянуло.

— А, ну да, тебе ещё с объектом пообщаться надо, — кивнула Тарасова и посмотрела на остальных Хранителей. — Итак: кто за отмену строительства цеха?

Из двадцати пяти участвующих в голосовании подняли руки двенадцать. Егор руку не поднял. Тамара Степановна и Антонина Юрьевна — подняли.

— Почти половина, — пробормотал Кузнецов. Соня быстро глянула на профессора, тот перехватил её взгляд и улыбнулся одним уголком губ.

Сердце снова защемило сопереживанием.

«Меньше половины...»

— Кто за то, чтобы допустить строительство? — продолжила Тарасова.

Поднялось одиннадцать рук. Соня опасливо глянула на Егора — он сидел, расслабленно положив ладони на край столешницы.

— Я воздерживаюсь, как и вы, — пояснил он, перехватив Сонин взгляд. — Чтобы принять решение, мне надо сперва поговорить с бором.

— Итак, пока у нас большинство за срыв проекта, — подытожила Тарасова. — Но Егор может передумать после своей консультации с объектом. Так, Дёма, что решаем? — Она глянула на стенные часы. — Мне уже собираться пора.

— А что мы сейчас решим? — Кузнецов тоже покосился на часы. — Сегодня всё равно ничего уже сделать не успеем. Давайте завтра... Нет, лучше послезавтра соберёмся у меня в семь вечера. До этого времени прошу всех окончательно утвердиться в своих мнениях. И тогда уже будем планировать действия... Или не планировать.

— Хорошо, я приплыву послезавтра вечером. Сообщу, когда за мной подъехать, — кивнула профессору Тарасова. — А сейчас, Дёма, отвези меня на берег, будь добр. — Она величественно поднялась со стула и направилась в прихожую.

— Егор, можешь Соню домой подбросить? — спросил Кузнецов, вставая. — Она живёт недалеко от твоей работы.

— Конечно, — отозвался Соснин. — Пойдёмте, машина тут чуть дальше по улице, центр же, поди найди место для парковки....

— Так значит, вы программист? — уточнила Соня, забираясь в старенький внедорожник Егора.

— Есть такое, — весело отозвался тот. — А что, не похож?

— Наоборот. — Соня улыбнулась. — Я почему-то сразу так и подумала, что вы айтишник. Неважно, какой именно.

— На лбу, значит, у меня написаны крупные буквы «И Тэ», — хмыкнул Егор. — Надо в зеркало посмотреть внимательно.

— Ага, и стереть! — развеселилась Соня. — А то чуть что: «Егор, посчитай», «Егор, установи винду»...

— «Егор, у меня интернет пропал чего-то, настрой», — со смехом подхватил парень, выкручивая руль, чтобы выехать с парковки. — Или даже «Егор, настрой мне принтер! А чего, ты ж программист...»

— Именно так. Я вот экономист — чего только у меня не спрашивают! Куда деньги вкладывать, например. А ничего, что я к финансам отношения не имею, в планово-экономическом отделе на заводе работаю?

— На том самом? — Егор быстро и тревожно глянул на неё.

— Нет, на «Химмаше».

— А, понятно, — кивнул Егор как-то задумчиво и замолчал, будто бы сосредоточился на вождении, хотя дорога была практически пустой.

В салоне машины повисло немного неловкое молчание, какое бывает между малознакомыми людьми. Соня попыталась придумать тему для «дорожного» разговора, но спутник опередил её:

— Далековато вы живёте от... вашего объекта, — сказал он и чуть виновато добавил: — Я бы вас туда отвёз, но мне на работу надо быстрее...

— Так вы же вечером, после работы, поедете на свой объект? — выпалила Соня. — А нельзя ли меня по пути захватить? Высадите у набережной да поедете на правый берег.

— Да конечно! — Егор энергично кивнул. — Да и в общем-то... — Он замялся, будто сомневаясь, стоит ли продолжать, но всё же добавил: — Мы могли бы и вместе съездить. Если вы не против. Я знаю, что это дело не такое уж простое, а вы только что после болезни. Вдруг вам... Нехорошо станет.

— Не против! — Соня со смущением сообразила, что именно такого предложения и ждала. — Спасибо!

— Отлично! Я до половины шестого работаю. Как встретимся? Давайте я подъеду к вашему дому, это примерно в пять сорок будет...

— Да лучше запишите мой телефон, — быстро проговорила Соня. — Как будете от работы отъезжать — наберете, я спущусь. Мало ли что.

— Давайте так, — улыбнулся Егор. — Сейчас припаркуемся, и запишу.

В тихой безлюдной квартире Соня чувствовала себя до самого вечера будто замурованной заживо. На месте не сиделось. Переделав все немногочисленные дела по дому, девушка улеглась на диван с книгой, но сосредоточиться на чтении так и не смогла. В голове параллельными потоками бурлили и клубились мысли на две волнующие и даже пугающие темы.

Первая — естественно, по поводу отцовского завода и решения, которое им всем предстояло принять. Снова и снова прокручивались в голове пункты «за» и «против», которые записывала на листке Тамара Степановна. Что лучше для города? Что лучше для людей? И что по этому поводу скажет Сонин «объект»?..

«Скорее бы вечер...»

Размышления на вторую тему, к слову, тоже «подсвечивались» мыслью «скорее бы вечер». В телефоне — «дозвон» от контакта «Егор С.» В голове — сумбур, в душе смятение. Десятки вопросов, которые хочется задать, но так страшно... И начать с самого трудного, при одной мысли о котором будто изморозь сыплется за шиворот:

«Может, на «ты» перейдём?»

Хватит ли смелости его задать?..

«Скорее бы вечер. Не попробуешь — не узнаешь».

Егор позвонил, как и обещал, в семнадцать сорок.

— Добрый вечер, это Егор. Выезжаю к вам. Буду минут через пять у подъезда.

— Выхожу! — И почему-то мягким теплом обдало щёки, а в груди, наоборот, стало холодно и как-то тянуще пусто. Страшно...

— Привет! — Соня вскарабкалась на сиденье машины и, не давая себе времени на приступ нерешительности, выпалила: — Может, на «ты» перейдём? Так всё-таки удобнее...

— Конечно, давай! — Егор быстро глянул на неё, улыбнулся — чуть смущённо и, как показалось Соне, с облегчением. Похоже, сам хотел предложить, но она опередила. Тоже стеснялся?.. — Ты… как себя чувствуешь?

— Отлично! — Соня не могла не улыбнуться в ответ. Вдруг стало так тепло и спокойно, будто она стояла на тропинке в бору, и сквозь качающиеся зелёные пушистые лапы сосен на неё светило утреннее, не слепящее, а щекочущее лучами солнце.

«Ох, Егор, какой же ты...»

Софья страшно боялась, что в машине по пути повиснет давящее неловкое молчание, но она недооценила Егора: тот легко говорил ни о чём, быстро заполняя возникавшие в разговоре паузы. Всё обсуждалось непринуждённо, без мучительного подбора тем для беседы: погода, состояние дорог в городе, даже первоисточник фразы про «предпочту не выбирать вовсе» — Соня впервые узнала, что по миру её любимых книг существует нисколько не уступающая им по качеству серия видеоигр.

В парке, через который Соня обычно подходила к своей речке, было многолюдно: вечер и долгожданная хорошая погода выманили горожан на прогулку, несмотря на то, что ни на газонах, ни на деревьях ещё не было и намёка на зелень. Соня быстро свернула на узкую боковую тропинку в обход основной прогулочной зоны парка. Здесь обычно никто не ходил — место было мрачноватое и грязноватое. Узкая грунтовая дорожка привела к спуску к самой воде. По привычке оглянувшись — не идёт ли кто следом, Софья даже вздрогнула, увидев в паре шагов позади молчаливо следующего за ней Егора. Она настолько привыкла бывать здесь одна, настолько привыкла таиться от людей, что даже сейчас, после этой изрядно взволновавшей её (чего уж скрывать!) поездки буквально за минуту забыла о присутствии спутника.

А тот шёл следом неслышно, незаметно, будто лёгкий ветерок пробирался между ветками ивняка, не колыхая ни одной веточки и только тихо шурша перезимовавшими одинокими скукоженными листочками. Он казался таким уместным здесь, таким своим... Сердце кольнуло — уже не в первый раз — сладкой тревогой.

«Ну вот почему, зачем ты такой, Егор...»

5

Сойдя по обрамляющим русло наклонным плитам, Соня опустилась на корточки и коснулась пальцами поверхности воды.

«Ну, что скажешь?»

Она прикрыла глаза, вслушиваясь, мысленно «отсекая» от звуков реки шум недалёкого проспекта и гомон гуляющих людей. Задержала дыхание и медленно погрузила в ледяную серо-зелёную воду всю кисть руки, замочив манжету рукава.

Плеск, шорох, поскрипывание. Тихий свист ветра меж ветвей.

Всё это поначалу кажется беспорядочным смешением звуков, и вдруг... Сердце подпрыгивает и замирает: Соня начинает разбирать слова...

«Слушаю тебя. Говори. Пожалуйста, подскажи мне, как быть?»

Всё громче, громче испуганный шёпот. Сливается в нестерпимо громкий гул, который будто бы вдавливает барабанные перепонки внутрь черепа.

«Что? Что случилось?.. Ты ведь мне поможешь?! Не бросай меня больше!»

Шквалом налетели дурнота, слабость и головокружение. Соня попыталась встать и выпрямиться — уже ничего не видя и не слыша. Ни верха, ни низа, ни шума города, ни вечернего желтоватого света... Будто изнанка мира встретила её.

Упасть в беспокойную воду ей снова не позволили чьи-то сильные руки.

— Я же говорил — может плохо стать, — прямо возле уха взволнованный голос, от которого разом проясняется в голове. Чьё-то тёплое дыхание на щеке. Руки поддерживают, помогая подняться. Соня упирается ногами в землю, стараясь держать равновесие. Получается не очень-то хорошо.

— Пойдём до скамейки. — Егор одной рукой обхватывает Соню за талию, второй берёт под локоть. Подталкивает осторожно. Сделать шаг, другой. Так... Повторить. Шаг, ещё шаг. В сознании затихает крик. Крик реки?..

«Вот так, наверное, проявленные и попадали в психушку...»

— Спасибо, — бормочет Соня, пытаясь высвободиться из рук Егора. — Всё, отпусти... Я вроде бы уже...

— Ничего не «уже». — Рука на талии сжимается сильнее. — Отпущу — упадёшь. Видела бы ты себя сейчас... Зелёная как лягушка.

— А лягушки не зелёные. — Соня неожиданно начинает тихонько смеяться. — Они бурые. Я бурая сейчас, да?

— Нет, ты точно зелёная, — облегчённо улыбается Егор. — Значит, тогда ты кто? Кузнечик, наверное.

— Жабка!

От этого абсурдного диалога в голове проясняется окончательно. Туман в голове рассеивается, проявляя то, что до сих пор было скрыто. И там...

— Ох! — Соня рывком высвободилась из рук Егора и повернулась к нему лицом. — Я ведь и правда её слышала! Она говорила мне!.. Я всё поняла!

— И что она сказала? — Хранитель бора, вмиг посерьезнев, впился взглядом в её лицо.

— Да ничего... — Соня неожиданно всхлипнула и отвернулась. — Ничего она не знает, вообще впервые от меня услышала. Испугалась страшно. «Сделай что-нибудь», просит. А что сделать-то? В какую сторону склонять весы? Как лучше-то для неё? Я как за неё решу, если она сама не знает?..

— Вот, значит, как... — протянул Егор задумчиво и, как показалось Соне, чуть растерянно. — Значит, она вообще не в курсе. Ну ладно, что ж теперь. Поехали к моему объекту. Дедушка бор высоко над городом стоит, всё видит, всё слышит...

При этих словах Егор будто бы стал выше ростом и шире в плечах, в глазах блеснула тёмная зелень, а в голосе — шумом ветра в вершинах сосен — зазвучала какая-то древняя сила, и сила эта поднималась по глубоко впившимся в недра горы корням, узловатым и неразрывно-прочным... Соня невольно залюбовалась им — и снова колкая тревога изморозью просыпалась за шиворот: не о том мысли, ох, не о том, но вот как от них избавиться?..

— Ладно, поехали в бор. — Виновато глянув через плечо туда, где в просвете между кустами блестела поверхность воды, Соня решительно зашагала по тропинке назад, к припаркованной машине.

До правого берега добирались ожидаемо долго из-за обычных вечерних пробок. Всю дорогу оба молчали. Соня сидела с полузакрытыми глазами, делая вид, что ещё не очень хорошо себя чувствует, а на самом деле из-под полуопущенных ресниц наблюдая за Егором, который хмурился, сосредоточившись на вождении — час пик, да ещё и авария на мосту, одну полосу заняли помятые легковушки, — но всё же время от времени бросал на пассажирку обеспокоенные взгляды. «Пусть поволнуется немного, не всё же мне волноваться на него глядя...»

— Ты как? — нарушил молчание Хранитель, заглушив машину на парковке у здания ДК на окраине бора. — Может, в машине меня подождёшь?

— Ещё чего! — Соня резко выпрямилась на сиденье. — С тобой пойду, конечно. А вдруг тебе тоже плохо станет?

— Мне — не станет, — усмехнулся Егор, выбираясь с водительского сиденья. — Я с бором уже лет десять общаюсь. Привык. Хотя в первое время впечатление было сильное.

— Так ты давно проявился? — спросила Соня, шагая рядом с Хранителем по усыпанной порыжелыми сосновыми иглами тропинке.

Егор некоторое время молчал, поглядывая в сторону заката, щурясь на мелькающее в кронах сосен солнце.

— Раньше Хранителем тут был мой дедушка, — наконец заговорил он. — Я часто с ним сюда приезжал. Он меня по всему бору водил, я ему помогал мусор убирать, зверьё и птичек подкармливать и всё такое…. А он рассказывал много — про то, какая тут есть живность, какие растения, редкие и самые обычные. Истории всякие про то, что тут раньше было. Он, кажется, больше сотни лет тут прожил. Ещё в какой-то из деревень этих родился… Хранители дольше обычных людей живут, ты знала?

— Нет...

— Так вот, если проявляешься достаточно рано, то и молодым дольше остаёшься, и вообще дольше живёшь. Не вечно, но всё равно запасец кое-какой добавляется. — Егор усмехнулся и пнул сосновую шишку. — Мне вот четвёртый десяток уже. А на вид сколько дать можно?

— Ох... — Соня ошарашенно глянула на спутника. — Ну... Лет двадцать пять. Может, двадцать семь. Но не больше.

— Мне тридцать четыре. А проявился я в пятнадцать. Когда дедушка умер... — Егор вздохнул. — Тогда в бору такое творилось... Зверьё будто с ума посходило, ни с того ни с сего пожар начался, деревья ломались без ветра... Я прямо с похорон сюда кинулся. Мне так паршиво было... — Его голос надломился. — Дедушка умер, и ещё и чувство какой-то беды неотвратимой душу рвёт. Тянуло куда-то, со страшной силой просто. Потом, когда понял, куда тянет, — сразу стало легче. Приехал сюда, кинулся к старой сосне, обнял... И простоял так час, не меньше. Уговаривал бор успокоиться. Плакал вместе с ним. А потом... Всё стихло, а я всё о себе понял. И о дедушке, и о том, кем он был для этого места. Ну а потом... Потом за мной Демьян Михайлович приехал. Он тоже на похоронах был, оказывается.

— Он всех Хранителей знает, получается? — уточнила Софья. — И проявленных, и нет?

— Да, всех знает. Сам не знает откуда, но — всех, совершенно точно.

— А твой дедушка... Он кем работал?

— Водителем. На самосвале ездил, всякие грузы возил для строек.

— Значит, он и антропогенными объектами занимался. И заводы строил?

— И заводы.

— И что, бор никогда его не просил прекратить такое строительство?

— Насколько я знаю — нет. — Егор пожал плечами. — Дед был очень... правильный, не знаю, как это объяснить. Никогда ни на какие уступки не шёл, если считал, что прав. И даже спорить не пытался — просто брал и делал, как считал нужным.

— То есть, выходит, бор не возражал против строительства, иначе Хранитель бы...

— Не совсем так, — мягко перебил девушку Егор. — Хранитель не должен в точности выполнять требования своего объекта. Объект — не человек, он не обладает логическим мышлением. Вот речка твоя — она ведь как зверёк, просто выжить хочет, ей неважно, что будет с людьми, которые по её берегам гуляют. Бор мог быть против строительства заводов, но дедушка оценивал последствия для города в целом. А город — это в первую очередь поселение людей. Понимаешь?

— Понимаю... — Соня провела рукой по шелковисто-шершавому стволу сосны. — Человек за своих, природный объект за своё... Да ещё и то, что у антропогенных объектов свои Хранители. Тогда, получается, приходится выбирать? На чьей ты стороне и кому в итоге будет плохо... И вот как... — Горло сдавило подступающими слезами, и девушка замолчала.

— Да, — глухо отозвался Егор. — Выбор делать надо. Но что в этом такого уж выдающегося? Мы же люди, мы постоянно так трудно выбираем. Например, распространённая ситуация, когда находишь свою половинку, хочешь создать семью, а родители по какой-то причине против. Или твой любимый человек хочет, к примеру, уехать в тёплые регионы, а папе с мамой Сибирь дорога, и они заявляют, что так тут и умрут. А ты их бросать не хочешь... И приходится это решение с кровью из сердца выдирать. Выбирать-то надо, никуда не денешься. Бывают случаи, когда компромисс невозможен. И сколько таких ситуаций в жизни встречается... — Он как-то по-стариковски вздохнул и обхватил себя руками.

— У тебя так уже было? — догадалась Соня. По позвоночнику снова пробежал холодок тревоги.

— Было, — еле слышно отозвался Егор и надолго замолчал.

Соня шагала рядом, осторожно касаясь стволов сосен, растущих близко к тропе, и стараясь не наступать на их выпирающие из слоя порыжелых иголок узловатые корни. Егор с лёгкой рассеянной улыбкой поглядывал по сторонам, но в глазах его стыла тёмная зелень, холодная и пугающая, как чаща заповедной тайги.

Что там, в этой чаще? Что там, за этой маской спокойствия и небрежной рассеянности?..

— Я восемь лет назад чуть не женился, — наконец нарушил молчание Егор. Соня вздрогнула, хотя чего-то в таком роде и ожидала. — Она... Мечтала уехать к морю. И уехала. — Он снова замолчал и тряхнул кистью руки, будто отбрасывая что-то прилипшее к ладони.

— А ты не мог, даже если бы и захотел, — тихо закончила за него Соня.

Егор никак не отреагировал.

— Ох... — Щёки загорелись, будто девушка наклонилась к топке печи. — Ты хотел уехать с ней?..

— Ну... Я же всего-навсего человек, — невесело усмехнулся Егор. — Но... Всё же не просто человек. И это тоже выбор, Соня, — он впервые назвал её по имени, и в груди будто забился на ветру прошлогодний листок, перезимовавший на ветке, — кем ты останешься, когда возникнет конфликт интересов.

— Это означает... Я могу и не быть Хранительницей? Просто перестать делать то, что... Что меня тянет делать? Эти все заторы, мусор и прочее?

— Теоретически — да, можешь. — Егор с усмешкой глянул на спутницу. — А на практике — смогла бы? Как думаешь?

— Н-нет... — Соня поёжилась и обхватила себя руками. Она помнила, каким непреодолимым бывает этот зов. Ни спать, ни есть, ни усидеть на месте... Не просто беспокойство — настоящая боль.

— Это ведь так же, как бывает, когда знаешь, что близкому человеку плохо, и ты можешь помочь... Или не можешь, и понимаешь это прекрасно... но сидеть на месте спокойно всё равно не в состоянии, — тихо продолжил Егор. — И самое страшное тут то, что ты частенько между двух огней оказываешься. Да что я тебе-то говорю... — Он махнул рукой. — Ты это лучше многих понимаешь.

— Папа и Демьян Михайлович. Завод и город, — подхватила Соня. — Вот как... Я не знаю, как быть, Егор. Просто не знаю... — Горло сдавило, в глазах защипало. Она отвернулась, прижав ладонь ко рту и пытаясь унять слёзы. Не получилось.

— Ну что ты... — растерянно пробормотал Егор, делая шаг к ней. — Ну не плачь... — Он коснулся её плеча — нерешительно, почти неощутимо, но Соня будто бы почувствовала тепло его ладони через ткань кофты и плаща. — Я понимаю, как тебе сложно. Правда понимаю... Хотя, конечно... — Он сжал её плечо чуть сильнее и со вздохом убрал руку. — Толку-то тебе с этого понимания...

— Толку много... — Голос срывался, Соня никак не могла справиться с подступившими слезами. — Одной-то со всем этим вообще страшно было бы. Спасибо... За поддержку.

— Не за что, — улыбнулся Егор. — Я пока ничего полезного для тебя ещё не сделал. Но если что — имей в виду: чем смогу — помогу. Звони в любое время и вообще... — Он снова коснулся плеча Сони — ободряюще и уже смелее. — Ладно, пойдём дальше, надо уже с дядькой бором пообщаться, а то скоро темнеть начнёт.

— А тебе надо в какое-то особое место для этого идти? — удивилась Соня. Слёзы мигом отступили под натиском любопытства.

— Да не то чтобы надо... Просто есть у меня любимое место здесь. Да и народ туда не забредает, не мешает.

— А я не помешаю?

— Ты — нет. Точно нет. — Почему-то от этих слов — а может, от интонации, или просто от голоса, ох уж этот голос! — снова часто-часто застучало сердце...

Чем отличается любимое место Хранителя от всех прочих участков бора, Софья так и не поняла. Но место и в самом деле было уединённым и очень тихим — сюда не доносился даже несмолкаемый гул недалёкого Логового шоссе.

Егор подошёл к одной из сосен и положил ладони на ствол, приобняв, будто взяв за талию партнёршу в танце. Соня остановилась шагах в пяти позади, чтобы не мешать.

Заходящее солнце оранжевыми лучами сквозь стволы и кроны сосен кололо спину и затылок. Холодало, от реки ползли вверх по логу запахи тумана, тины и мокрых камней. Печально вскрикивала какая-то птичка. Сердце щемило — и тревогой, и грустью, и при этом предчувствием чего-то очень хорошего...

«Какое уж тут хорошее...» По спине снова изморозью просыпалась тревога. Соня уставилась на замершего Егора, ожидая его слов. Что скажет бор? И чью сторону примет его Хранитель?

Сама Соня боялась признаться себе в том, что уже приняла решение...

«Конфликт интересов... Да провались всё в тартарары и в преисподнюю! Мы люди, у нас вся жизнь — конфликт каких-то интересов, тут Егор прав. И если разум помочь не может — как это он там сказал? Количественных оценок-то нет... Тогда остаётся слушать сердце. А оно мне насоветует, ох насоветует...»

Егор медленно повернулся, опуская руки. Соня впилась взглядом в его лицо.

— Он против. — Хранитель развёл руками и беспомощно улыбнулся. — Говорит — видит много бед от загрязнений в будущем. Просто грязь, да ещё и аварии. И это может очень плохо кончиться для всех.

— То, что я видела... — выдохнула Соня. — Разруха и жёлтый дым...

— Да, я тоже это видел. — Егор устало прикрыл глаза и оперся рукой о ствол сосны. Соня обеспокоенно шагнула к нему.

— Тебе плохо?..

— Нет... Просто невесело мне, скажем так. — Егор снял очки и потёр переносицу пальцем. — Я принял решение. И теперь... Не знаю, как тебе о нём сказать.

— А почему? — холодея, спросила Соня.

— Конфликт интересов. — Егор попытался улыбнуться, но вышло больше похоже на гримасу боли. — Я буду голосовать, получается... Во вред твоему отцу, Сонь. За отмену строительства.

— Так я — тоже, — прошептала Соня, смаргивая выступившие слёзы. Прятать их она больше не собиралась. — Не могу я... Страшно, Егор, как же мне страшно...

Хранитель бора молча шагнул к ней и обнял. Соня, всхлипнув, прижалась щекой к его груди. Куртка Егора пахла салоном старой машины и сосновой смолой. Странным образом эти запахи успокаивали, будто нашёптывая: «Всё будет хорошо». И грели сквозь ткань плаща ладони Хранителя, делясь силой, которой с самим Егором только что поделился его дедушка-бор.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал Хранитель на ухо Соне.

— Как-нибудь да будет, — улыбнувшись, пробормотала она и осторожно высвободилась из рук Егора. — Да к тому же — решение всё равно останется за Демьяном Михайловичем. А мы или будем ему помогать, или просто стоять в стороне и наблюдать...

— Я просто наблюдать не собираюсь. — Егор нахмурился. — Если я принял решение — я буду его выполнять.

— То есть ты пойдёшь против Хранителя города? — ахнула Соня.

— А ты — нет? — Егор прищурился.

— Я не знаю... Я пока ещё мало понимаю. Страшно... — На глаза снова навернулись слёзы. Соня давно уже не ощущала себя такой беспомощной и растерянной.

— Ну и ладно. Разберёшься ещё, а пока не забивай голову слишком сильно. — Егор ободряюще улыбнулся. — Будем решать проблемы по мере возникновения. А пока вот что... Я вот тут подумал... Холодает уже и скоро темнеть начнёт. Пора выбираться отсюда да в город ехать. Может, зайдём куда-нибудь погреться, кофе выпить?

— Давай! Хорошая идея! — Соня улыбнулась и зажмурилась — последний оранжевый луч заходящего солнца вспыхнул в кронах сосен и исчез, растворившись в закате цвета румянца на яблоках. — Пойдём быстрее, а то скоро тут будет ничегошеньки не видно!

— Держись за меня, чтобы не споткнуться, тут вся тропа в корнях, — сказал Егор, подавая Соне согнутую в локте руку. Девушка несмело взялась за неё.

«Всё, конечно, не может быть хорошо... Но что-то определённо будет».

В закатном безветрии бор погрузился в умиротворённую тишину, нарушаемую только отдалённым шумом шоссе и шорохами скрытной лесной жизни. На левом берегу Томи зажигались огни. Город готовился к отдыху после очередного дня, наполненного событиями, происшествиями, решениями и эмоциями. Всё шло так, как и должно было. И Соня вдруг с восхитительной чёткостью увидела своё место в этом движении, в этой сложной системе, где каждая травинка на газоне, каждый кирпич в стене дома, каждое облачко дыма из заводской трубы — крошечный мазок, без которого пёстрое полотно жизни оказалось бы незавершённым.

«Мы — и есть наш город. Если городу станет плохо — будет плохо и нам. И мы готовы к этому. Мы в ответе за то, что будет с ним — и с нами».

«Вместе, а не вместо...»