Большой Спуск

Большой Спуск

Да! Сегодня вечером мы идём на Большой Спуск! И никто нас не остановит! А… вы же не знаете, что такое Большой Спуск…

Это вон та огромная гора. Она делит наш город на Верхний и Нижний. Солнце встаёт у нас, в Верхнем Городе. Освещает Большой Спуск, но ровно до середины. Эта линия называется Рубеж. Так что жители Нижнего Города живут в полной темноте. Мы прозвали их сумеречниками.

А ещё мы сливаем помои в Нижний Город. Поэтому асфальт на Большом Спуске всегда влажный и скользкий. Самое лучшее время — это середина осени, когда он чуть подмерзает и можно кататься. И да! Сегодня мы идём на Большой Спуск! Если, конечно, Наст согласится. Без неё-то я не пойду.

Я подхожу к её подъезду, а Наст уже меня ждёт. Если честно, она одета как оборванка — в растянутом свитере и потёртых штанах.

— А чего ты вся в белом? Испачкаешься же! — удивляется она.

— Потому что у меня великая идея!

Пока мы петляем через дворы, я аккуратно спрашиваю:

— А ты не хочешь узнать мою великую идею?

— Только если она чем-то нам грозит.

— Она обещает приключения и, если честно, место в истории города!

Наст останавливается:

— Я никуда не пойду! — она всегда так говорит. Сначала…

Я кладу руку ей на плечо:

— Сегодня мы спустимся в Нижний Город, чтобы повести сумеречников смотреть восход! — и ещё я добавляю:

— А родителям скажем, что ночуем друг у друга.

— Маст! Пожалуйста! Стой! — Наст бежит за мной через двор. — Я знаю о сумеречниках такие истории, что у меня от них… мм…

— Мысли щекочут за ушами, как сороконожки? Ну какие ещё истории?

— Например… вот… Там дома живые, они ругаются и стонут, как гигантские… мм…

— Голодные псы, забившиеся тебе под рёбра?

— Не смейся! Всё именно так. На свете нет звука ужаснее!

— Ну откуда ты это взяла?

— От… людей.

Я останавливаюсь и топаю ногой.

— Вот именно, Наст! Всё это мифы! Если честно, никто ведь ничего не знает о сумеречниках! А мы с тобой приведём их сюда, в Верхний Город, чтобы рассеять тьму заблуждений!

— Мне как-то всё равно на тьму, — ворчит Наст и грызёт ногти, а значит, размышляет.

Она стоит вся в золоте вечернего солнца и даже не представляет, как героически выглядит со стороны!

И Большой Спуск тоже залит нашим вечерним солнцем. Это хороший знак! Сколько же тут детей! Все катаются и вопят. На Большом Спуске так хочется кричать! И, знаете, я думаю, что и нам можно чуть-чуть покататься. Мы с Наст берёмся за руки и разгоняемся, мчимся, дерём глотки, кувыркаемся, врезаемся во всех подряд, падаем, отряхиваемся, встаём. Кругом всполохи света, золотые искры в глазах, сияют оледеневшие помои! Наст хохочет и уже ничего не боится. Мы цепляемся друг за друга и мчимся вниз. Всё быстрее и быстрее. Мимо проносятся голоса: «Э-э-эй! Вы куда-а-а-а?!» Детей всё меньше и меньше — досюда уже никто не спускается. И вот он — Рубеж!

— Сто-о-ой! — кричит Наст.

Мы резко тормозим, в лицо летят ошмётки помоев, и вглядываемся в границу между Верхним и Нижним городами.

— Как будто свет разрезали ножом, — шепчет Наст.

И правда, Рубеж, оказывается, — ровная линия между светом и тьмой. А тьма такая, как будто и нет никакого Нижнего Города.

— Я домой, — шепчет Наст.

— Слушай, мне тоже страшно, — я сжимаю её руку, — но ты подумай о сумеречниках. Как они там?

— Да мне как-то всё равно, — она вырывает руку и бежит вверх по Большому Спуску. — Ты что думаешь, тебя там кто-то ждёт с твоими великими идеями?

— Да! Просто они об этом ещё не знают! И я пойду! С тобой или без тебя! — Я заношу ногу над Рубежом.

И вдруг… как же вам это объяснить? Да! Это правда как будто голодные псы высасывают всё у вас под рёбрами! Вы такого ни разу не слышали! Всё вокруг наполняется воем и ругательствами! Даже Большой Спуск дрожит под нашими ногами!

— Я тебе говорила! — вскрикивает Наст, обернувшись. — Это не миф!

— Это просто совпадение! Вы же сами видите, что это просто совпадение.

— Маст, бежим отсюда! — навзрыд кричит Наст, но вдруг спотыкается об обледенелую куриную косточку, падает и кубарем летит вниз, прямо во тьму.

Я смотрю под ноги и вижу, что больше нет никакого Рубежа. Обе части города поглотила тьма. А значит, и бояться нечего? Да?

Там дома стонут, как голодные псы, забившееся тебе под рёбра…

— Выпустите меня отсюда! — скулит Наст и мечется из стороны в сторону. Но кругом тьма, и не поймёшь, в какую сторону дом. Наст ругается, кричит, что всё самое ужасное в мире из-за меня. И вдруг она резко успокаивается и спрашивает:

— Ну так что? Куда дальше? — вот! Другое дело! Узнаю лучшую подругу!

— Нужно познакомиться с кем-нибудь из сумеречников, — предлагаю я. — Пойдём в гости?

***

Дверь подъезда надсадно визжит и захлопывается. Нас обдаёт эхом и пылью. Здесь горит тусклая лампа. И мы с любопытством оглядываемся вокруг — и, если честно, это самый серый, самый пыльный и самый никчёмный подъезд, который я видела в жизни. Он такой серый, что в нём всё сливается в одно: и окна, и двери, и стены, и перила, и ступеньки. Из-за этого, когда поднимаешься, боишься мимо наступить!

— Не нравятся мне эти хождения по гостям, — бурчит Наст. — Я вот слышала историю… Как-то раз две девочки позвонили в дверь сумеречнику. И одна девочка потом не вернулась. А вторая с тех пор говорит только: «баночник… баночник…» — Наст останавливается и плачет.

— Наст! — восклицаю я. — Представь, сколько здесь домов и сколько в них квартир! Даже если бы твоя история была правдой, какой шанс, что мы нарвёмся именно на этого сумеречника?

Наст утирает слёзы и кивает.

— Всё! Давай просто позвоним в первую попавшуюся дверь, — говорю я и уверенно нажимаю на кнопку звонка. Он хрипит. Щёлк! И дверь распахивается. На пороге появляется серый сгорбленный старик. Он приподнимает запылённые очки, разглядывает нас и вдруг восклицает:

— Дети?! Вы вернулись!

— Что?! — только и успевает воскликнуть Наст, но старик уже затаскивает нас в прихожую.

Как-то две девочки постучали в дверь сумеречнику. И одна из них не вернулась…

— Не разувайтесь, — суетится он, — проходите сразу на кухню! Я всё для вас накрыл! Уже год назад… или, может быть, пять лет… или десять? — Он подталкивает нас вперёд.

Посреди кухни стоит огромный пыльный стол. На ветхой клеёнке разложены десятки столовых приборов и расставлены тарелки. В них тоже пыль.

— Маст, бежим отсюда… — шепчет Наст.

— Спокойно, — сквозь зубы отвечаю я.

— Ну садитесь же! — говорит старик и ставит на стол тусклую лампу. Она мигает, как будто сейчас погаснет.

Мы садимся и вдруг видим перед собой огромный шкаф во всю стену и до потолка. Он уставлен баночками. Цветными! В них что-то лежит… Я вглядываюсь и вижу… заколка? Носок? Локон? Записка? Комок жвачки? Сломанная расчёска? Покусанный карандаш, сухой кленовый лист, колечко из фольги, ржавые ключи…

— Это Баночник! — пищит Наст.

— Знаете… — я путаюсь в словах, — нам очень нужно… э… позвонить родителям!

— О! Да! — Баночник стукает себя по лбу. — Как же я мог забыть? Родителям — обязательно! Им в первую очередь! Телефон в прихожей.

Наст вскакивает и несётся туда. Я спокойно иду следом. Наст бросается к двери, но дверь заперта. Я беру трубку. Наст дёргает ручки, а трубка гудит и гудит.

— Успокойся! — приказываю я и протягиваю трубку. — Звони!

Наст хватает трубку и дрожащей рукой набирает номер. Гудки. Наст тяжело дышит. Гудки. Гудки и гудки… Я отнимаю у неё трубку и звоню своей маме. Она сразу отвечает, и я ей говорю:

— Привет, мам… — сказать ей правду? У меня трясутся ноги, но как же мой великий план?! И вообще я здесь, чтобы рассеять тьму заблуждений! — Я сегодня ночую у Наст, хорошо?

— Что?.. — и Наст кричит прямо в трубку: — Мы в Нижнем Городе! Спасите нас!

— Мам, она шутит. Всё! У нас полно уроков!

Вдруг из-за стены раздаётся шёпот Баночника:

— Скажите ещё, что я прошу у ваших родителей прощения.

У меня даже сердце в этот момент забыло стукнуть. Но я говорю твёрдым голосом:

— Ну всё, я кладу трубку, — и да, я её кладу.

Наст закрывает лицо ладонями.

Мы снова сидим на кухне за столом. Баночник стоит у шкафа.

— Сейчас мы начнём наш праздник, — мягко говорит он, — только сперва напомните ваши имена, чтобы я отметил присутствующих.

— Маст и Наст, — отвечаю я.

— Угу… угу… — старик внимательно разглядывает баночки. И я замечаю, что на них бирки с именами. — Угу… Я, наверное, не расслышал. Как ваши имена?

— Маст и Наст.

Он снова ищет, но не находит и растерянно смотрит на нас:

— Не понимаю. А в каком классе вы учились?

— В «Г».

— Но у нас не было такого класса…

— Так мы из другой школы. Из Верхнего Города.

И, если честно, даже мудрые вороны, парящие так высоко и повидавшие так много всего, не смогли бы такое предвидеть! Баночник падает на стул и рыдает. Долго. А потом сквозь слёзы всхлипывает: «Извините, вы, наверное, спешите. Положите под коврик», — с этими словами он протягивает нам ключи. Наст хватает их, а я хватаю её.

— А что это у вас за банки? — спрашиваю я.

Баночник печально глядит на меня, а затем двигает лампу в центр стола и начинает свой рассказ:

«Понимаете… Когда-то я был учителем. Каждый год я учил пятнадцать мальчиков и пятнадцать девочек. Совсем ещё малышей. И каждый год я надеялся, что в этот раз всё будет иначе. Пятнадцать лет. А потом ещё пятнадцать.

Каждый день после уроков дети резвились во дворе. И я выглядывал в окно каждые пятнадцать минут, чтобы убедиться, что с ними всё хорошо. Особенно в последние пятнадцать дней года. Но каждый раз случалось одно и то же. Я выглядывал — а двор был пуст. Ни одного мальчика из пятнадцати. Ни одной девочки из пятнадцати. Я бегал по городу, заглядывал в каждый подъезд, в каждое лицо! Но дети, те малыши, исчезали без следа! А потом я возвращался в школьный класс, и всё, что мне оставалось, — это записки, заколки, зеркальца, значки…»

Баночник вскакивает и бежит к шкафу.

— И я всё сохранил! У меня всё подписано! И я жду, что когда-нибудь все вернутся.

— Знаете, если бы вы жили при свете дня, всего этого бы никогда не случилось, — я вглядываюсь в лицо Баночника. — Пойдёмте с нами в Верхний Город. У нас там все счастливы и у всех хорошее настроение!

— Да?.. — растерянно отвечает старик и оглядывает свои банки. — Но мне нужно собраться!

— Отлично! Тогда утром встречаемся на Большом Спуске! А сейчас нам пора. Идём, Наст, — я оборачиваюсь на неё и вижу, что она сидит вся в слезах.

В баночках что-то лежит… Заколка? Носок? Локон? Записка? Комок жвачки? Сломанная расчёска?

— Почему ты плачешь?! У нас же получилось! — я подпрыгиваю так высоко, что могла бы ухватить за хвост свободных и мудрых ворон. — Пойдём в следующие гости?

— Маст, — раздаётся в темноте голос Наст, — ты ведь не собираешься заходить в каждую квартиру и уговаривать каждого сумеречника?

— Почему бы и нет?

— Потому что нам их за год не обойти! И ещё… говорят, что как-то две девочки бродили тут так долго, что в конце концов встретили настоящий кошмар… Они описывали его как… мм…

— Как будто свирепые кони хохочут тебе в уши?

— Перестань! Ты же сама видишь, что это не мифы!

— Но ведь пока всё закончилось хорошо? — ну вы же видите, что я права?

И да! Мы ходим по всем подъездам. Взвизгивают двери, копошатся жуки, тусклые лампы, серые стены, серые ступени, серые двери. Мы стучим, звоним в звонки. Но нам никто не открывает. И да, мы ходим по подъездам. Взвизгивают двери…

— Я же говорила, что нас тут никто не ждёт, — Наст сидит на ступеньках и грызёт ногти. — Мы так можем бродить хоть всю жизнь!

— Я могу, — но я знаю, Наст не может, и я добавляю: — Давай ещё хотя бы один подъезд.

Взвизгивает дверь. В этом подъезде тихо и темно, только иногда лампа фыркает слабыми искорками. Мы ступаем на ощупь. Считаем этажи. Стучим в двери. Ступаем, считаем, стучим. И лампа иногда фыркает.

— Маст, тут нам тоже никто не откроет, — ноет Наст.

— Давай хотя бы ещё один этаж.

— Один. Последний, — вздыхает Наст, и мы поднимаемся на ещё один этаж. Лампа на мгновение освещает лестничную площадку, и вдруг:

— Смотри, Наст! Я же говорила!

Перед нами приоткрытая дверь. Мы прислушиваемся.

— Тихо, как будто… мм…

— Кто-то спит мертвецким сном! Ладно! Надо выяснить, что там, — я уверенно берусь за ручку и распахиваю дверь.

И тут… Всё происходит в темноте, поэтому, если честно, я не могу сказать, что именно происходит. Я чувствую, как кто-то дёргает меня за волосы. Фыркает лампочка, и я вижу детскую ручку. Она тут же отпускает меня и скрывается во тьме.

— Ха-ха! С нами хотят поиграть, Наст! — вдруг мою щиколотку пронзает резкая боль, и я чувствую, как носок быстро пропитывается кровью. Я вскрикиваю и отпрыгиваю к лестнице.

— Ха-ха! С нами хотят поиграть, Наст!

— Ай! А-а-а! — вдруг кто-то бьёт меня в бок так, что рёбра звенят. Я поскальзываюсь, наверное, в луже моей крови и качусь по невидимым ступенькам. Наконец я врезаюсь в стену и останавливаюсь. Фыркает лампа, и я замечаю большой резиновый сапог! Кто же это? Не важно. Сейчас мне нужно встать! И вернуться за Наст!

Но что-то прижимает меня к стене. Что это? Фыркает лампочка, и я отчётливо вижу огромные ветки?! Что?! Не важно! Я хватаюсь за них и начинаю ломать. И тогда кто-то истошно воет мне сразу в оба уха. Так громко, что я глохну и, если честно, не могу даже сказать, человеческий ли это голос.

Теперь я в полной темноте и тишине. Но сейчас мне надо встать и вернуться за Наст! Только как же я её найду?! Мне надо встать! Мне надо встать! Но я не могу…

И вдруг кто-то хватает меня за воротник и тащит вниз по лестнице.

— Какой кошмар, какой кошмар… — сначала я слышу всё как будто издалека. Но я всё равно узнаю голос Наст. — Какой… Кош… Ма… ст! Это не миф! Мы встретили настоящий Кошмар! Но что это было, Маст? У тебя порезы и ожоги, и синяки… — А ещё я нашла целую спичку! — Наст чиркает ею о пол. — Держи!

В трепещущем огоньке Наст осматривает мои раны, хотя она ранена сама. И не меньше моего.

— Где мы, Наст?

— В подвале соседнего дома. Я тебя еле дотащила, — она разрывает свою ветровку и накладывает мне повязки. — Слушай, Маст. Давай сегодня уже не будем ходить по подъездам. Баночнику помогли — и хорошо. А утром просто пойдём домой. А потом, если захочешь, спустимся сюда ещё раз. Возьмём фонарики, чипсы, бинты и пойдём. Чего нам стоит? Мы же не отказываемся от твоей великой идеи, а просто чуть-чуть её откладываем. Может, на следующую неделю?

Спичка догорает.

Нет, я не согласна. Меня просто убивает то, что великую идею нужно отложить. Но, если честно, я не могу даже пошевелиться. Я почти ничего не слышу, у меня кружится голова и тошнит. И отвечаю:

— Давай на следующей неделе…

— Давай немного отдохнём, — всхлипывает Наст.

— Давай.

Наст спит. А я нет. Постепенно ко мне возвращается слух, и я начинаю разбирать, как дом воет и скулит. И правда, как будто ругается. Тот самый звук, что пытался нас запугать на Рубеже. Я прислушиваюсь и прислушиваюсь. Что это? Голоса? Я начинаю разбирать слова: «Длинноноговое… Синее…». И целые предложения: «Вот как жить? Как жить, когда не знаешь, кто у тебя в подвале?», «Всегда смотри в пол, сынок, только тогда устоишь. Больше и не на что у нас смотреть».

А затем и целые истории! Какие-то — совсем рядом, как будто с соседнего этажа: «…смотрю на него, а муж-то не мой! И на детей смотрю — не мои! А на следующий день как будто снова — мои. Так и живу теперь: то узнаю, то не узнаю, то узнаю, то не узнаю…». Другие доносятся будто из домов неподалёку: «В три года я хотел стать поваром, в четыре — художником, в пять — жокеем, в шесть — лесорубом, в семь — диктором, в восемь — подъездом, в девять — почтальоном, в десять — садовником, в одиннадцать — клеткой для канарейки, в двенадцать… Ох… А теперь? А теперь, кем бы я ни был, всё равно никому не нужен».

Другие истории летят из такой дали, что перемешиваются друг с другом, и их уже не разделить: «Я каждый день поднимаюсь по лестнице, и там меня поджидают эти… они меня бьют, пока я не придумаю им другую игру».

Знаете что? Все эти голоса — они просят меня о помощи! Но что я могу сделать? Я лежу раненая в подвале! Что же я могу сделать? Откуда идут эти звуки? Ну конечно, это же воют дырявые канализационные трубы! Я пытаюсь встать, цепляюсь за стену и ковыляю к батарее. Я ощупываю её и нахожу дырку. И в эту дырку я… ух! Я набираю побольше воздуха и я в эту дырку кричу:

— Сумеречники! — мой голос разносится по всему дому, выплёскивается на улицу, эхо носится и распугивает ворон. Пусть мой голос пробьётся к вам через колодцы, через подвалы, через унитазы!

— Меня зовут Маст… Я пришла к вам из Верхнего Города… У нас там светло, и все счастливы и веселятся. И вы тоже сможете быть счастливыми и веселиться. Если честно, нам с Наст сейчас надо немножко отдохнуть, а утром мы будем ждать вас на Большом Спуске. И мы вместе встретим восход. Солнце рассеет все страдания и тьму заблуждений. Вот! Если что, это я сегодня к вам стучала и звонила. Тогда до завтра? Ну всё, я кладу трубку…

На улице тишина. Только ветер завывает. А в подвале рядом в голос плачет Наст.

— Бедные сумеречники, — причитает она, — бедные мы. Бедные сумеречники, бедные мы…

Но вот Наст снова спит. А я нет. Я сижу на подоконнике и жду утра. Только как же я пойму, что оно наступило? Без солнца? Остаётся только слушать, как сердце с тревогой отбивает секунды.

Все эти голоса — они просят меня о помощи!

Мы с Наст выходим на тёмную улицу. Под крышами мигают вороньи глаза.

— Никто не пришёл, — говорю я и сама не верю. — Даже Баночник.

Наст берёт меня под локоть, и мы ковыляем к Большому Спуску. Точнее, думаем, что направляемся к нему. В этой темноте мы уже ни в чём не уверены.

Если честно, я даже не предполагала, как сложно отсюда выбраться. Мы бродим так уже, наверное, час, а может, и два. Наконец я чувствую, что дорога пошла вверх — значит, мы у подножия Большого Спуска? Я ещё раз оглядываюсь назад, в темноту, вздыхаю и начинаю подниматься. Но дорога петляет то вверх, то вниз. Может, мы вообще ходим по кругу?

— Нам нужен какой-то ориентир, — я останавливаюсь.

— Рубеж?

— Рубеж — это же просто линия. Если сейчас в Верхнем Городе ночь, то эта линия стёрта.

Наст устало вздыхает.

— Слушай! — меня осеняет идея. — Помнишь, ты споткнулась о куриную косточку перед тем, как мы перешли Рубеж?

— Да… Точно… Надо её найти!

И да! Мы с Наст ищем куриную косточку на Большом Спуске, посреди беспредельной темноты. Мы держимся друг за друга и скользим мелкими шажками, чтобы нащупать её, ну, эту косточку.

— И мы никогда её не найдём, — вздыхает Наст.

— Найдём! У нас целых четыре ноги! — веселю я подругу, хотя, если честно, одну ногу я за собой волоку. — Это больше, чем у горделивых… Что за хруст? Наст, ты слышишь?

— Нет…

— Идём!

Мы скользим в ту сторону, откуда доносится звук. И вдруг я понимаю — кто-то грызёт нашу куриную косточку!

— Мы её нашли, Наст! Я же говорила, что у нас получится! — Я бросаюсь вперёд, забыв и про неё, и про раненую ногу. Вот хруст уже совсем рядом, кажется, в полуметре. И я слышу, как косточку с аппетитом грызёт собака. Самая лучшая собака на свете! Она спасла нас! Я бросаюсь к ней, хватаю её в охапку, тру тёплые патлатые бока и шепчу:

— Привет! Ты — самая лучшая собака на свете! Ты спасла нас! Меня и Наст! Пойдём хоть ты с нами? Собака! — И вдруг я чувствую, как детская ручка хватает меня за волосы.

«Маст! Маст! Ты где? Не вижу тебя!» — Но я молчу, мне в плечо утыкается ветка дерева. А затем я чувствую горячее дыхание рядом с ухом, и тут… Как вам объяснить? Вы такого голоса ещё никогда не слышали: в нём и детский плач, и лай, и шум листвы, и пьяные выкрики: «Кхак, хкак… А-а-а-р! Ты меня… Ры! Ры! Назвала?»

— Со… собакой, — выдавливаю я.

И вдруг… Горячий шершавый язык касается моего лица и принимается вылизывать мне щёки, лоб, глаза и нос! А из пасти воняет нашей куриной косточкой!

«Ма-а-аст! Ты где? Почему ты молчишь? Мне страшно!»

Да! Кошмар вылизывает мне лицо, и вдруг я начинаю смеяться.

— Эй! Ты чего?

На мгновение он отстаёт и счастливо воет:

— Я — Ры! Ры! Я — собака! Самая лучшая собака! — я чувствую, что Кошмар падает мне на ботинки и подставляет пузо. — Чеши! Чеши! — скулит он.

— Слушай, Собака, я буду чесать тебе живот. Только ты объясни, откуда у тебя ветка, детская рука, сапог и вообще…

— Маст… Что ты делаешь?

— Тш… Иди сюда, помогай!

Но Наст застывает на месте и молчит. А тем временем Кошмар начинает свою историю:

«Я — собака! Ры! Ры! Я большая собака. Я большая чёрная собака! Ры! Ры! Я лежу на пороге и охраняю дом! Ар-р-р! А к хозяину ходят три друга. Ры! Ры! Я лежу на пороге и не пускаю их. Ры! Ры!

Один с мальчиком. Тот мне говорит: “Давай поиграем”, — а потом хватает за шкирку и утаскивает с порога. Ар-р-р!

Второй носит грязные сапоги и не разувается у нас дома. Он мне говорит: “Давай поиграем”, — а потом пинками сгоняет с порога. Ар-р-р!

Третий приходит с веткой дерева. Он мне говорит: “Давай поиграем”, — и сметает меня с порога. Ар-р-р!

А потом они уводят моего хозяина навсегда. И от горя я забываю, кто я и почему лежу на пороге. Может, я — ветка, может, ребёнок, а может, грязный сапог?

Но теперь я вспомнил — я собака! Ры! Ры! Я большая собака. Я большая чёрная собака! Ры! Ры! Вот почему я лежу на пороге и охраняю дом! Ар-р-р!»

— Собака! — шепчу я. — У нас, в Верхнем Городе, все счастливы и веселятся! Пойдём с нами! И твоя боль рассеется. Восход, может быть, уже через минуту.

— Ну уж нет! Ры! Ры! Я собака! Я должен охранять свой дом! Ры! Ры! Я жду своего хозяина! Прости! А-а-ар! Прости! — И Кошмар вскакивает на лапы, хватает осколок косточки и уносится к себе, в Нижний Город, во тьму.

— Теперь главное — не отходить от Рубежа, чтобы опять не потеряться. — Мы садимся и ждём солнце. Наст едва слышно всхлипывает и причитает: «Бедная, бедная собака…»

Я собака! Я должен охранять свой дом!

Вдруг из темноты доносится звон стекла. Мы с Наст вскакиваем и вглядываемся во тьму. Но без толку.

— Эй! Сюда! Сюда! — повсюду раздаются голоса. — Кажется, тут кто-то есть! Это нас ждут! Аккуратнее… не падай. Та девочка, как её имя? Маст? Да! Да! Маст! Веди нас, девочка! Кажется… Сюда! Сюда! — слышен топот, шарканье, каблуки, плеск луж, плач и смех.

Мы стоим в полной темноте, но я чувствую, я слышу, как вокруг нас собираются сотни людей. Может быть, даже все жители Нижнего Города. Кто-то светит мне в лицо фонариком.

— Да, это они, это те самые девочки! — я узнаю голос Баночника.

Вот все замирают, и тишина такая, как у вороны под крылом…

— Маст, нужно что-то им сказать, — шепчет мне Наст. — Говори ты…

Но, если честно, я теряюсь, топчусь на месте… Что же мне сказать? И тут у меня под ногами медленно и величественно проступает линия Рубежа. А из тьмы — очертания сотен лиц… шрамы, морщины, оттопыренные уши, разинутые рты, широко раскрытые глаза.

Раз! И во всех глазах вспыхивают жёлтые огоньки. Это за моей спиной встаёт солнце. Ещё миг — и свет проливается на нас потоком, чтобы смыть боль, страх и тьму заблуждений. Большой Спуск сияет, как золотой. Это хороший знак! А вот и подходящие слова:

— За мной! — кричу я на весь Большой Спуск. Здесь так хочется кричать!

Я поворачиваюсь и мчусь вверх, забыв о ранах и синяках! Наст цепляется за мою кофту и догоняет. А следом за нами — сотни сумеречников вырываются из темноты и бегут в объятия солнца. Сколько же тут людей! Все радостно вопят. Кругом всполохи света, золотые искры! Наст хохочет и уже ничего не боится.

И вдруг я поскальзываюсь и падаю. Хохочу, но… Что это? Какая вонь! Это же помои! Густые и вязкие, они несутся с высоты прямо на нас! Я оборачиваюсь.

Сумеречники, ослеплённые солнцем, поскальзываются, падают, барахтаются, бьются коленями и локтями, разбивают головы, ломают носы, ищут, за что схватиться. Но потоки сходят на них один за другим, один за другим! Нечистоты заливаются в раскрытые рты, в уши, в глаза. Вот Баночник роняет пакет, банки разлетаются и бьются. Я бегу к нему, чтобы собрать осколки, но они уже разметались по льду и впиваются в ладони, колени и щёки. А помои уносят в тьму заколки, записки, зеркальца и значки…

— Перестаньте! Перестаньте! — пытаюсь я докричаться до Верхнего Города. Там же мои родные, соседи, друзья! Но мой голос тонет в общем вое и стонах. Меня захлёстывает и несёт вниз бурлящий поток.

Я останавливаюсь на Рубеже и долго лежу без сил. В полной тишине поднимаю голову и вижу Наст. Мы здесь одни.

Свет режет мне глаза, и я тру их изо всех сил. Из глаз у меня льются как будто не слёзы, а помои. Вся одежда рваная, в крови и грязи.

— Маст, у меня идея. Но, правда, она совсем не великая, — вдруг говорит Наст. От смущения она ковыряет мыском лёд.

— Какая?

— Я попробую спуститься и помочь им.

— Как?!

— Мм… Начну с того, что сяду рядом и включу настольную лампу.

Я широко раскрываю глаза и гляжу на Наст.

— Кажется, я догадалась, куда делись дети Баночника. Они выросли. Мы вместе их поищем. И вообще, я давно хотела собаку…

Она стоит вся в золоте утреннего солнца и даже не представляет, как героически выглядит со стороны.

— Я скажу маме, что ночую у тебя, ладно?

— Да, конечно…

— Я помогу им и вернусь! — с этими словами Наст машет мне рукой и перешагивает Рубеж.

***

Да! Сегодня утром я снова иду на Большой Спуск! И никто меня не остановит! Вы же знаете, что однажды, на восходе, Наст вернётся.

Придёте в мою группу в вк?