Белый медведь желает жениться. Алиса в сказке на Старый Новый Год

Глава 1

Старый Новый Год, или Побег в никуда

В руке — два билета на автобус до Владивостока. В сумке — всё, что сочла нужным взять в новую жизнь. А за спиной — вся прежняя жизнь.

— Мам, а правда, что в городе на площади ёлка в десять этажей? И Дед Мороз на машине ездит? — с горящими глазами спрашивает сын, уплетая уже вторую порцию эскимо.

— Правда, — выдыхаю я, поправляя ему шапку. — Увидим всё. И цирк, и огни. Новую жизнь, сынок. С чистого листа.

Гудок автобуса прозвучал как выстрел стартового пистолета. Я беру Димку за руку, хоть он и уворачивается, стесняясь взглядов других пассажиров. Он уже такой большой, но всё ещё нуждается во мне.

Шагаю в салон, не оглядываясь на заснеженные ели, что были мне и домом, и клеткой столько лет.

Владивосток встречает нас солёным ветром с залива и оглушительной какофонией звуков. После нашего тихого леса здесь немыслимый хаос, в котором так легко потеряться. Димка липнет к окну такси, а я сжимаю сумку, чувствуя себя зайцем, выскочившим на трассу.

И куда подевалась моя медведица, когда она так нужна?

Гостиница «Тихая Гавань» оказывается небольшой, уютной и душевной. Как раз то, что нужно, чтобы перевести дух.

— Завтра, — обещаю Димке, который скачет на пружинной кровати как заведённый, — идём на главную ёлку. Будет шоу, салют, всё как ты хотел.

— Ура! — вопит сын и обнимает меня.

Иногда он такой взрослый, а иногда дитё-дитём. Одним словом — подросток.

Улыбаюсь ему, а сама думаю: «Господи, только бы ничего не случилось. Только бы обойтись без магии, без намёков, без нашего медвежьего нюха. Один вечер. Всего один вечер быть просто мамой с сыном на празднике».

Но увы, моим желаниям не суждено исполниться…

***

Площадь залита светом, музыкой и смехом. Народу — как сельдей в бочке. Димка жмётся ко мне, одновременно оглушённый и очарованный. Мы пробиваемся поближе к сцене, где девчонки-аниматоры в костюмах снежинок устраивают представление.

Глаза разбегаются не только у Димки, но и у меня. Так непривычно, но мне это было нужно.

Но тут у меня начинает противно ныть в висках, всё же я непривычна к такой громкой музыке, а на спине ощущаю чужие взгляды. После наших просторов в городе я чувствую себя словно в клетке.

Я инстинктивно оглядываюсь, втягивая воздух носом. Ничего. Только запах жареных каштанов, сладкой ваты и мороза.

Рядом с нами останавливается мужчина в дорогом тёмном пальто. Он что-то держит в руке — маленький, похожий на старинный компас, прибор. Его взгляд скользит по толпе, холодный и цепкий, он не похож на человека, пришедшего на площадь, чтобы посмотреть шоу на старый Новый год.

— Мам, — Димка вдруг повисает на моём локте. — Мне… нехорошо.

Я оборачиваюсь к сыну и немею. Его лицо покрывается испариной, глаза становятся стеклянными. А внутри меня всё сжимается в ледяной комок.

— Что случилось? — удивляюсь, мы, вроде ничего такого не ели, чтобы ему стало плохо.

— Мне жарко, — шепчет сын, — и кости ломит.

И тут до меня доходит.

Нет! Нет-нет-нет! Этого не может быть. Не здесь и не сейчас!

— Держись, — шепчу я, хватая его за руку. — Глубоко дыши. Всё пройдёт.

Судорожно оглядываюсь и сталкиваюсь взглядами с мужчиной в пальто. Он резко переводит взгляд прямо на Димку. На моего мальчика.

И в этот самый момент раздаётся хруст. Тихий, но отчётливый. Будто ломаются сухие ветки под ногами. Но это ломается и перестраивается костная ткань внутри моего сына.

— Ма-ам… — его голос превращается в хриплый рёв.

Швы на его куртке лопаются. Из рукава показывается огромная, покрытая бурой шерстью лапа.

Паника, острая и слепая, бьёт мне в голову. Но следом за ней — ясная, холодная волна материнского инстинкта. Бросаюсь вперёд, заслоняя от толпы начавшего превращаться Димку.

Одно радует — все увлечены выступлением, а грохот музыки и смеха перекрывает всё, и, похоже, нас не особо-то и замечают.

Вытягиваю сына из толпы, но превращение становится стремительным. Вырываемся на пустое пространство позади всех, Димка валится на спину и исчезает под городской елью.

В панике оглядываюсь по сторонам, но нас, кажется, никто и не заметил.

И что же мне делать?

Димка вырывается из-под ели и громко рычит. Ему страшно, ох, как же я понимаю его, но помочь в этой ситуации почти не могу.

В голове проносятся мысли: почему он превратился? Ещё же рано! Ничего не предвещало. Как такое возможно?

Рядом раздаётся визг, и я осознаю, что на нас пялится уже добрая половина толпы — представление на сцене только что потеряло свою актуальность. Даже журналисты с камерами и те поворачиваются к нам.

Такого я, разумеется, не ожидала.

— Не бойтесь! — кричу я так громко, что даже музыка на сцене на секунду смолкает. — Это… это наш номер! Цирк «Уральские самоцветы»! Медведь Топтыгин!

Я опускаюсь на колени перед огромным, растерянным бурым медведем, в чьих глазах ещё светится испуг моего двенадцатилетнего сына.

— Милый, спокойно…

Голос у меня дрожит, но я вцепляюсь в его шерсть и делаю самое глупое и отчаянное, что могу придумать. Я поднимаю глаза на окруживших нас людей:

— Мы… мы гастролируем. А я — его хозяйка. И мать-одиночка. Мы собираем деньги на операцию моему младшему сыну… он… он инвалид! — выпаливаю я, и в голосе сама собой появляется нужная, надтреснутая нота.

В толпе ахают. Какая-то бабушка даже утирает слезу. Димка-медведь фыркает, и в его взгляде я читаю чистейшее возмущение: «Инвалид? Серьёзно, мам?»

А я лишь пожимаю плечами. Меня одолевает паника, а ничего лучше мне и в голову не пришло, зато удалось заставить людей стоять на месте и не мельтешить перед медведем-подростком, который не способен контролировать собственное тело.

Откуда мне знать, вдруг инстинкты возьмут верх, и Димка устроит погром? Моя задача — оберегать его, но и людей от него тоже…

Корю себя за то, что решила уехать из дома в такое время, но уже ничего не поделать. Пытаюсь понять, как выкрутиться, но поздно. Из толпы пробиваются полицейские в светоотражающих жилетах.

— Гражданка, предъявите документы на животное! — сурово произносит один из стражей порядка. — Незаконное содержание дикого зверя в общественном месте…

Мир плывёт перед глазами. Сейчас всё кончится. Диму заберут. Меня арестуют. Что с нами будет?!

И тут в наше пространство, заполненное паникой и вспышками камер, входит мужчина.

Очень высокий, очень широкий в плечах, в оранжевом пуховике, который сидит на нём, как мундир. Его удлинённые и светлые волосы развеваются на ветру, а глаза… ледяные, пронзительные. Мурашки бегут по телу, и хочется схватить сына и дать дёру.

Он шагает вперёд так уверенно, что полицейские невольно отступают.

— Всё в порядке, — его голос низкий, спокойный. Он щёлкает удостоверением перед носом у ошеломлённого стража порядка. — Капитан Морозов. Я разберусь. Можете быть свободны.

Мужчина поворачивается ко мне, и его взгляд на секунду задерживается на моём лице, потом скользит к Димке.

— Вы проследуете со мной, гражданка, — это звучит как приказ. — Будем разбираться, откуда у вас медведь и что вы забыли на площади.

Он берёт меня под локоть — его пальцы твёрдые и очень тёплые — и буквально протаскивает сквозь круг зевак. Димка, понурый и огромный, плетётся за нами, вызывая новый шквал вспышек. Все норовят сфотографировать медведя, который очутился посреди города.

Мужчина, назвавшийся Морозовым, подводит нас к огромному белому внедорожнику. Открывает заднюю дверь.

— Залезайте, — говорит он нам.

Переглядываемся с сыном. У меня вовсе нет желания ехать в отделение полиции. А что, если сын превратится по дороге? Или ещё хуже, его решат усыпить, чтобы отправить в ветлечебницу или зоопарк!

Что же, мозг тормозит, а вот инстинкты работают изумительно.

— Беги, малыш, — шепчу я, — встретимся у нашей гостиницы. Ты меня понял?

Сын едва заметно кивает. Тяжело вздыхаю, а потом кричу во всё горло:

— Давай!

Димка срывается с места, а я всеми силами преграждаю путь здоровяку, чтобы он не смог погнаться за моим малышом.

— Сумасшедшая! — выпаливает мужик. — Я же помочь хочу.

— Ага! Знаю я таких помощников, — бью его сумочкой, а потом резко разворачиваюсь и тоже бегу.

Правда, не очень-то и далеко. И пары шагов сделать не успеваю, как оказываюсь на лопатках, прижата к сугробу, а бугай виснет надо мной и с чего-то улыбается.

— А ты бойкая. Как звать?

Форменный псих! А я встряла. Но главное, чтобы сын спасся, сейчас это самое важное…

Глава 2

Морозов как скала, которую не сдвинешь ничем. Я бьюсь, царапаюсь, пытаюсь вцепиться зубами в его руку, но это как кусать бревно. Вся моя медвежья сила, обычно тихо дремлющая под кожей, куда-то испарилась, оставив только беспомощную дрожь в коленках.

— Успокойся, чёрт возьми! — его голос звучит прямо над ухом. Он резко переворачивает меня на спину, прижимая ладонью к снегу так, что я не могу даже головы поднять. — Я не причиню тебе вреда. Но если ты сейчас сбежишь, у тебя будут проблемы.

— Отстань от меня! — шиплю я, захлёбываясь снежной крошкой. — Мой малыш один! Он испуган!

— И из-за этого испуга он может разнести полгорода, — парирует мужчина. Вдруг его хватка ослабевает.

Он отпускает меня, отодвигается, но всё ещё перекрывает мне путь. Отползаю недалеко, обхватываю колени руками. Дрожь не прекращается. Я готова сорваться с места в любую секунду. Но этот Морозов пристально наблюдает за мной.

— Меня Потап зовут, — говорит он неожиданно и улыбается.

Я моргаю с удивлением. Потап? Серьёзно? У нас в клане на имена ещё те выдумщики. Были и Армели с Урсулами, но чтобы просто Потап… Никогда не слышала. Это звучит так же нелепо, как назвать волка Ваней.

Какое-то домашнее, почти глупое имя для этого глыбистого бугая в оранжевом пуховике. Хотя о чём это я? Он же просто человек, наверное, для них это нормальное имя. Я с наших угодий-то почти никогда и не выезжала.

Надо было и дальше дома сидеть! Чего попёрлась, спрашивается?

Заметив моё замешательство, Потап осторожно придвигается чуть ближе. Как к дикому зверю, которого не хочет спугнуть. Да в этой ситуации я и есть — дикий зверь.

— А тебя? — спрашивает он. — Как мне тебя называть, пока мы не нашли твоего… циркового артиста?

Глупость вопроса обезоруживает. Я, ещё не опомнившись, выдыхаю правду:

— Алиса.

— Алиса, — повторяет он кивая. — Хорошо. Теперь, Алиса, давай подумаем. Куда мог побежать твой медвежонок? Ты же ему что-то крикнула. На что дрессировала?

Его слова будто обливают меня ледяной водой. Ничего себе осведомлённость. Только беда в том, что это вовсе не цирковой медведь, а я не дрессировщица.

Сейчас по городу бегает мой сын, который по какой-то неизвестной мне причился раньше времени. Я думала, у нас ещё пара лет до его первого обращения. А теперь…

— Он… он должен быть в гостинице, — сдавленно говорю я, поднимаясь, но ноги подкашиваются. — «Тихая Гавань». Недалеко от вокзала.

— Медведь в гостинице «Тихая Гавань», — Потап медленно выдыхает, и в его ледяных глазах мелькают, наверное, сотни вопросов, но он не задаёт их. — Прекрасно. Поедем.

— Я сама, — тут же огрызаюсь я, делая шаг назад.

— Алиса, — он произносит моё имя так, будто называл его сотню раз. — Посмотри вокруг. Весь город уже в курсе, что по улицам бегает бурый медведь. Сейчас будут подняты на уши все, у кого есть рация. Его либо пристрелят как угрозу, либо усыпят и повезут куда-нибудь. А ты хочешь искать его одна? Я могу помочь. У меня богатый опыт работы с дикими животными.

Он прав. Чёртов бугай прав. Я стискиваю зубы. Помощь мне сейчас жизненно необходима.

— Вы… вы поможете его найти и всё? — спрашиваю я, и голос мой, к моему стыду, срывается.

— Помогу, — кивает он и слегка улыбается, хотя за густой бородой улыбки почти не видно. — А дальше — посмотрим. Идём. Машина рядом.

Его белый внедорожник кажется бронированным. Я забираюсь на пассажирское сиденье, и он щёлкает центральным замком. Звук тихий, но явный. Я в клетке. Чистой, тёплой, движущейся навстречу моему сыну, но всё равно в клетке.

Мы подъезжаем к «Тихой Гавани» через пять минут. Я выскакиваю из машины ещё до полной остановки, подбегаю к нашему окну на первом этаже. Штора чуть отодвинута. В номере темно и тихо. Его там нет.

— Димка! — шиплю я в щель рамы, уже не обращая внимания на Потапа, который вышел и стоит рядом наблюдая. — Дим, ты здесь?

Тишина. Только моё сердце колотится где-то в горле.

— Его нет, — оборачиваюсь я к Потапу, и паника снова накрывает с головой, холодная и липкая. — Его нет! Куда он мог пойти? Он же не знает город! Он мог заблудиться, его могли… о Боже…

— Дыши, — говорит Потап, его спокойствие начинает действовать на нервы. — Садись в машину, проедемся по кругу. Поищем. И будем надеяться, что его не схватили.

Успокоил, блин!

Мы едем. Я липну к стеклу, вглядываясь в каждый переулок, каждый тёмный проём между домами. Город, весёлый и светлый ещё полчаса назад, теперь кажется лабиринтом из угроз.

— Он, наверное, так напуган, — бормочу я, не в силах молчать. — Он ведь никогда один… И в таком виде… Он добрый, он никого не тронет…

— Димой зовут, да? — вдруг перебивает меня Потап.

Потам смотрит на дорогу, но я вижу, как его бровь почти неощутимо ползёт вверх.

— Да…

Он качает головой, и в уголке его рта дрогнула какая-то тень.

— Медведя. Димой. Это… креативно.

— Длинная история, — бурчу я, отворачиваясь к окну.

Сейчас не до разговоров о странностях в наших именах. «Потап» ему, видите ли, не странно, а Дима странно.

Мы проезжаем один квартал, другой. Время растягивается, каждая минута — пытка. Я уже почти готова выть от беспомощности.

И вдруг вижу. Впереди на небольшой площадке у гаражного кооператива, свет фар. Не обычный, а мигающий синий. Полицейский. Две машины, перегородившие выезд. А в углу, прижавшись спиной к ржавому забору, — огромная, бурая громада.

— Димка! — кричу я, хватаясь за ручку двери. Она не поддаётся.

— Сиди! — рычит Потап, но я уже не слышу.

Я бью ладонями по стеклу, кричу, вижу, как фигуры в форме стоят за открытыми дверями, и стволы пистолетов направлены на моего мальчика.

Он ревёт, но это не медвежий рёв ярости, это высокий, испуганный крик, загнанного в угол ребёнка. Он мечется из стороны в сторону, но пути отступления отрезаны.

— Выпусти! Выпусти меня сейчас же! — я кричу, дёргая ручку изо всех сил, царапая дверь ногтями. Слёзы текут по лицу сами, я их не чувствую. — Они же убьют его!

Машина резко тормозит, съезжая на обочину в полусотне метров от места. Потап поворачивается ко мне и хватает мою руку. Его хватка не грубая, но железная.

— Алиса. Слушай меня, — его голос пробивается сквозь моё рыдание. Потам говорит тихо, но каждое слово бьёт по ушам. — Насколько он ручной? Как на чужаков реагирует?

— Он… он всё понимает! — всхлипываю я. — Он мой мальчик, он послушный, он просто боится!

— И если ты подойдёшь, он тебя не тронет? Не ранит от страха?

— Одурел? Нет, конечно, — выдыхаю я.

Потап смотрит мне в глаза. Его взгляд будто сканирует меня.

— Хорошо. Я помогу его отвести. Но для этого ты должна сделать всё, что я скажу. Без споров. Просто доверься мне…

Глава 3

Довериться? Незнакомцу, который только что вывалял меня в сугробе? Я бы и рада послать его так далеко, как долетит, но выбор у меня не особо есть. В глазах Димки, которые я едва различаю в свете фар, — животный, чистый ужас. Я глотаю ком в горле и киваю.

— Хорошая девочка, — бормочет Морозов.

Так и застываю от его слов. Девочка? Рехнулся мужик, не иначе. Но сейчас это не имеет значения, Потап берёт ситуацию в свои руки.

Мы выходим из машины, и он сразу же встаёт передо мной, идёт впереди, его осанка мгновенно меняется. Плечи расправляются, шаг становится упругим и властным.

Он направляется прямо к полицейским, доставая из внутреннего кармана то самое удостоверение, которое уже показывал.

— Всем добрый вечер! — его голос громкий, уверенный, перекрывает шум моторов. — Капитан безопасности особых объектов, Потапов. Ситуация взята под контроль.

Он мельком показывает корочку, даже не давая её рассмотреть, и тут же убирает. И эти полицейские тоже ведутся. Ну, прямо сказка какая-то.

Видят уверенность, слышат громкий чёткий тон — и отступают на шаг. Я смотрю и понимаю: этот фокус он проделывал не раз. Бумажка ничего не значит. Значит, его наглость, его умение подавить сомнения одним взглядом.

— Привезли специалиста, — Потап поворачивается и кивает в мою сторону. — Дрессировщица Алиса. Она сейчас всё уладит. Прошу не мешать и не делать резких движений — работают профессионалы.

Один из полицейских пытается что-то сказать:

— А документы, разрешение…

Потап отмахивается, как от назойливой мухи:

— После. Сначала обезвредим объект. Отойдите, дайте работать. Если я не хочу заполнять бумажки, объясняя, как это один особо назойливый полицейский был растерзан запуганным медведем.

Тот сразу же отходит на пару шагов и утыкает взгляд в землю. А Потам смотрит на меня и едва заметно кивает, мол «иди».

Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет. Я делаю шаг вперёд, выхожу из-за Потапа на освещённую фарами площадку. Снег хрустит под ногами, привлекая всё внимание ко мне.

— Димка, — говорю я, и голос мой дрожит, но я заставляю его звучать ласково и твёрдо. — Дим, это я. Всё хорошо, малыш. Всё закончилось.

Он видит меня. В его чёрных, полных паники глазах вспыхивает узнавание. Он издаёт короткий, жалобный звук. Делает шаг навстречу.

И в этот самый момент за моей спиной раздаётся резкий, непривычный звук — сирена очередной полицейской машины. Димка вздрагивает. Его инстинкты, и так взвинченные до предела, сдают последний бастион рассудка.

В его взгляде снова — только слепой, всепоглощающий страх. Он издаёт отчаянный рёв, отшатывается от меня, разворачивается и с громким треском ломает доску в заборе позади себя. Следующая секунда — и его огромная бурая фигура исчезает в чёрной дыре пролома, убегая в тёмный лабиринт гаражей.

— Нет! — кричу я, бросаясь вперёд. Но уже поздно.

Только взъерошенная шерсть на краю досок и запах моего малыша остаются со мной.

Оборачиваюсь к Потапу, даже не знаю зачем, будто жду, что он сможет мне помочь. А он рывком открывает дверцу полицейской машины, вводя в ступор и без того перепуганных полицейских, хватает рацию. Действует так буднично, будто делает это каждый день.

— Всем патрулям в районе гаражного кооператива, — он оглядывается и продолжает, — «Восход» и прилегающих территорий. Медведь ушёл в южном направлении. Если кто-то заметит его, немедленно докладывать на этот канал. Повторяю: только докладывать. Никаких самостоятельных действий. Профессионалы уже в пути. Кто сунется — вся ответственность на нём. Приём.

Он бросает рацию обратно на сиденье, хлопает дверцей и поворачивается ко мне:

— В машину. Быстро.

На возражения у меня уже нет сил. Он заводит мотор и срывается с места, не дожидаясь, пока я пристегнусь.

— Как так вообще вышло? — спрашивает он через пару минут, ловко лавируя между сугробами. — Зачем ты притащила неуправляемого медведя на площадь?

Я съёживаюсь. Вот и пошли вопросы, к которым я, как назло, не готова.

— Деньги нужны были, — бормочу я, утыкаясь взглядом в тёмное окно. — На сына. На операцию. Решили… номер показать.

— Значит, у тебя есть ребёнок, — покачивает головой Потап.

— Да есть, — огрызаюсь я. — А что такого?

— А где его отец?

Вопрос впивается в самое больное. От неожиданности взвинчиваюсь.

— Тебя не касается! Какое тебе дело?!

Он молчит секунду. Потом, не отрывая глаз от дороги, тихо говорит:

— Прости. Не хотел тебя задеть.

От такого неожиданного извинения весь мой напор сдувается, как проколотый шарик. Я вздыхаю, устало потирая виски.

— Ладно… Он… он погиб. Много лет назад.

Я вижу, как его пальцы слегка сжимают руль. Губы плотно поджимаются.

— Виноват. Снова.

Больше он не спрашивает. В салоне повисает тяжёлое молчание, прерываемое только шумом двигателя. И вдруг его нарушает хриплый треск из бардачка. Потап одной рукой открывает его наклоняясь. Его огромная рука на секунду касается моего колена. От неожиданного, тёплого прикосновения я дёргаюсь и отодвигаюсь к двери.

Он достаёт оттуда потрёпанную рацию.

— Морозов на связи. Приём.

Из динамика доносится голос, заглушённый помехами: «…движется вдоль береговой линии… вышел на лёд в районе „Золотого моста“… пытаются блокировать с набережной…»

Потап бросает на меня короткий взгляд и давит на газ. Внедорожник летит по ночному в неизвестном для меня направлении.

— Ты… ты на полицейской волне, — говорю я, наконец осмелившись задать вопрос. — Кто ты такой?

— У меня охранное предприятие и госконтракт. Есть доступ и кое-какие договорённости. Я тут как раз одну проблему решаю, — он взмахивает рукой. — Но сейчас это подождёт.

То есть он бросил свои дела, чтобы помочь мне? Открываю рот, но тут мы вылетам на набережную. Вдалеке под опорами огромного моста, видно скопление машин. А на льду далеко от берега, — одинокая тёмная громада. Димка скользит, неуклюже перебирая лапами.

— Он же провалится! — выдыхаю я, хватая Потапа за рукав.

— Сиди здесь! — бросает Потап через плечо и бежит по снегу к краю набережной.

«Сиди»? Какой ещё «сиди»! Я вываливаюсь следом и бегу за ним.

— Ещё и непослушная. Тогда попробуй успокоить его с берега, — командует Морозов, уже скидывая с себя пуховик и оставаясь в одном свитере. — Я попробую подобраться к нему.

— Я сама! Я его позову! — пытаюсь я протиснуться вперёд, но он хватает меня за плечо и останавливает.

— Вода ледяная! У меня больше шансов. Кричи, зови, делай что хочешь, но с берега. И молись, чтобы лёд выдержал.

Он спускается по обледенелым камням на лёд, двигаясь не прямо к Диме, а по дуге.

Я прижимаю ладони ко рту, чтобы не закричать от ужаса, и делаю шаг вперёд.

— Димка! Малыш, это я! — мой голос срывается и летит над замёрзшей водой. — Не бойся! Мы вытащим тебя! Не делай резких движений!

Димка слышит меня. Он останавливает свой панический бег и поворачивает ко мне огромную голову. Потап, пригнувшись, осторожно скользит по льду, уже совсем рядом.

— Всё хорошо, Дим… всё хорошо… — шепчу я уже больше для себя, чувствуя, как слёзы снова застилают глаза.

Потап почти рядом. Он медленно, плавно вытягивает руку, и я вижу, как его губы шевелятся — он что-то говорит тихо, успокаивающе. Димка замирает и смотрит на него.

И в этот миг раздаётся звук, от которого стынет кровь. Лёд вздымается волной, и они оба проваливаются в чёрную, ледяную бездну.

Глава 4

Лёд. Чёрная вода. И пустота, где только что были они оба.

Сердце выскакивает из груди, а в голове пульсирует лишь одна мысль, от которой мутит: «Превратиться. Вытащить их».

Я чувствую, как под кожей шевелится моя вторая натура, как мышцы наливаются знакомой силой. Один шаг. Одно мгновение — и я смогу прыгнуть в эту воду, не чувствуя холода, смогу вытащить Диму когтями…

Но я не двигаюсь. Со спины жжёт десяток взглядов. Справа — орущая толпа зевак с телефонами. Слева — полицейские, которые вот-вот опомнятся.

Нельзя. Нельзя показывать себя. Ни за что.

От этого осознания мир на секунду уплывает в серую дымку. Я шатаюсь, мне физически дурно. В горле поднимает горькая жёлчь.

А потом я слышу хлюпающий, отчаянный звук из пролома. Это Димка. Он пытается выкарабкаться.

Материнское сердце не выдерживает. Инстинкт. Это тупая, животная сила, которая выжигает всё на своём пути: страх, логику, осторожность. Плевать на разоблачение. Плевать на зевак. Он там.

Я делаю шаг на лёд. Потом ещё один.

— Эй, гражданка! Стой! — орут мне сзади.

— Сумасшедшая! Лёд же тонкий! — вопит какая-то баба из толпы.

«Пошла к чёрту, я бы посмотрела, если бы это был твой малыш», — думаю я и осторожно иду дальше.

Голоса доносятся как сквозь вату. Мои ноги сами несут меня вперёд, к тёмной дыре. Лёд подо мной трещит, прогибается, но я не останавливаюсь. Пусть провалюсь. Зато рядом с сыном, у меня больше никого нет.

Я падаю на колени у самого края полыньи. Вода чёрная, и вдруг из неё с хриплым всхлипом показывается огромная медвежья голова. Глаза Димы, широкие от ужаса, смотрят прямо на меня. Он цепляется за скользкий край лапами, когти впиваются в лёд со скрежетом. Он пытается вылезти, но тушу медведя тянет вниз намокшая шерсть и паника. Его рык больше похож на стон.

Я ложусь на живот, растягиваюсь по льду, хватаю его за огромные, скользкие лапы выше когтей. Шерсть ледяная.

— Держись, малыш! Сейчас! — шепчу я. — Дим, слушай меня! Надо обратно, в человека! Понимаешь? Вернись! Плевать на зевак. Мальчик мой, прошу…

Он смотрит на меня, тяжело дыша. Из ноздрей летят брызги. Он фыркает, коротко и растерянно. Он не умеет, не может это контролировать. Он же первый раз. Я всё понимаю, но это надо почувствовать, других вариантов нет…

— Ладно, ладно… — бормочу я, с ужасом понимая, что не вытяну его. — Потап? Где мужчина? Ты его видел?

Димка на секунду отрывает взгляд от меня, смотрит в чёрную воду за своей спиной и снова фыркает, мотая головой.

Чёрт. Чёрт! Значит, тот тонет где-то там. Или уже…

И что мне делать? Его могло отнести течением так далеко, что я при всём желании не найду его. Даже профессионалы не всегда могут спасти тех, кто провалился под лёд.

Но я должна попробовать, он рискнул всем, чтобы спасти моего малыша. Набираю в грудь побольше воздуха, ощущаю, как медведица рвётся наружу, и тут вода рядом с Димой вздымается.

Из чёрной глубины показывается сначала рука, потом плечо, потом бледное, напряжённое лицо Потапа. Он выныривает с резким, хриплым вдохом отплёвываясь.

Радость бьёт в голову как цунами, что я на секунду теряю дар речи.

— Хватайся! — кричу я, отпуская на секунду Диму и протягивая Потапу руку.

Его пальцы сжимают моё запястье, холодные как лёд, но сильные. Я упираюсь ногами, тяну изо всех сил. Он тяжёлый, неподъёмный. Но он хватается за лёд и помогает. Ещё одно усилие — и он выползает на сушу, рухнув рядом, тяжело дыша.

Оранжевый пуховик на правом рукаве разорван до плеча. Торчит во все стороны, а под ним — тёмная ткань свитера тоже в труху. Я сразу понимаю. Димка. В панике, под водой. Дёрнулся, когти…

— О Боже… — лепечу я, чувствуя, как по щекам текут слёзы — от облегчения, страха, от всего сразу. — Прости… прости нас… Он не хотел… он испугался… Спасибо… Спасибо, что помог вытащить его…

Потап поднимает на меня взгляд. С него течёт вода, ресницы слиплись, а в этих ледяных глазах вдруг появляется едва заметная улыбка.

— Живой… пока что, — выдавливает он кашляя. А потом его лицо снова становится каменным. — А ты… я же сказал… на берегу… сидеть! Зачем рискуешь собой?

Опешиваю, а Димка тут же рычит на него, явно защищая меня. Только вот мой малыш не может взобраться на лёд и продолжает виснуть на краю.

— Я, он… — мой голос срывается.

— Я бы его вытащил! — рявкает Морозов, поднимаясь на ноги. Он шатается, но движется к Диме. — Ладно, помогай, раз ты здесь.

Мы вдвоём хватаем Диму. Потап подсовывает плечо под его мощную грудь, я тяну за лапы. Лёд трещит, осыпается, но сын, почувствовав опору, отчаянно дёргается вперёд.

Ещё один рывок — и огромная мокрая туша вываливается на лёд, заваливаясь набок.

Мы отползаем, тяжело дыша. Потап сидит на корточках, смотрит на Диму, который лежит, поскуливая и трясясь от холода.

— Совсем ещё малыш, — тихо говорит он. — И не злой. Так почему же устроил эти гонки?

Я сглатываю. Надо соврать. Быстро.

— Пистолеты, наверное, — выдавливаю я. — Он оружие не любит. А там… все наставили.

Потап смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Прямо в глаза. Я не отвожу взгляд, пытаюсь не дрогнуть. Кажется, он верит. Или делает вид.

— Ладно, — встаёт он. — Идём. Пока лись в ледышки.

Мы идём к берегу, навстречу ликующей толпе. Да, не каждый день увидишь, как человек достаёт из воды медведя. Кто-то хлопает, кто-то свистит. Словно мы только что цирковой номер отыграли, а не чудом не утонули.

В метрах двадцати от берега Потап вдруг останавливается. Его взгляд прилипает к чему-то в толпе. Всё его тело напрягается, как у пса, учуявшего волка.

— Вот чёрт, — произносит он тихо.

— Что случилось? — тоже смотрю на берег.

— Теперь серьёзные проблемы у меня. И у вас, кстати, тоже, потому что вы со мной.

Я замираю. Что? Какие проблемы? Мы же всё уладили!

— Что… что случилось? Почему? — в панике кручусь и пытаюсь понять, что на этом берегу его так ошеломило.

Потап не отвечает. Он смотрит через залив, на другой, тёмный берег, где маячат огни каких-то складов или цехов.

— Туда, — говорит он резко. — И быстро.

— А как же машина? — автоматически спрашиваю я.

— К чёрту машину. Уходим. Сейчас.

Я оборачиваюсь на толпу. И вдруг вижу. На краю, чуть в стороне ото всех, стоит одинокая фигура в длинном тёмном пальто. Шапки нет. Он просто стоит и смотрит. Прямо на нас.

В животе внезапно холодеет. Я его помню. Площадь. Этот же человек был рядом, когда Димка впервые превратился.

Это не случайность.

— Бежим, — хрипит Потап и хватает меня за руку.

— Но лёд…

— Димка, держись за мной, — говорит Потап и смотрит на медведя.

Сын мой в шоке, но кивает как может.

Мы почти бежим. Оглядываюсь, не в силах совладать с нарастающим страхом. Вижу, как из толпы отделяется ещё пара фигур и начинает движение вдоль набережной, не спеша, но настойчиво.

— Кто они? — задыхаясь, спрашиваю я Потапа, который идёт впереди, прокладывая путь к другом берегу.

— Доброжелатели, — бросает он через плечо без тени иронии. — Надо добраться до складов раньше их.

— Кого «их»? — настаиваю я, спотыкаясь о скрытый снегом камень.

Но объяснений нет. Только его широкая спина, разорванный пуховик и быстрый шаг…

Да кто этот Морозов такой? И куда я вляпалась?

Глава 5

Лёд под ногами трещит последний раз, и мы вываливаемся на берег — уже другой стороны. Здесь пахнет рыбой, но о еде я даже думать не могу. Ноги подкашиваются, но Потап не даёт остановиться.

— Идём, идём, не оборачивайся, — продолжает тянуть меня за руку.

Димка, тяжело дыша, плетётся следом, оставляя на снегу медвежьи следы.

Мы продираемся через какие-то кусты, выходим на пустынную дорогу вдоль забора какого-то склада.

Только тут Морозов позволяет передохнуть, прислонившись к бетонной стене.

Я сразу набрасываюсь, задыхаясь не столько от бега, сколько от накопившихся вопросов.

— Кто это был? Тот, в пальто. Что ему от тебя надо? Ты что, преступник? — слова вылетают пулемётной очередью. — В глаза всем тычешь своей корочкой, представляешься кем угодно, только не собой! Кто ты вообще такой, Потап? Это, вообще, твоё имя?

Он смотрит на меня, с него всё ещё капает вода, что немного удивляет меня. Она должна была уже превратиться на нём в лёд на морозе.

— Я тот, кто только что вытащил твоего медведя из ледяной воды, — говорит он устало. — И тот, кто не дал тебе прыгнуть туда же. Можем пока на этом остановиться. Всё объясню, когда будем в безопасности.

— А где это, в безопасности? — развожу я руками, оглядывая промозглую промзону. — Здесь? Выглядит как нельзя надёжно.

— Нет, не здесь. Я знаю, где можно пересидеть, пока они будут обыскивать район у моста. А потом двинем дальше.

Он отрывается от стены и идёт вдоль забора, внимательно оглядывая всё вокруг. Я злюсь на его уклончивость, но покорно плетусь следом, постоянно оглядываясь на Диму.

Медведь идёт с понурой головой, будто чувствует свою вину за всю эту катавасию. Но его вины в этом нет. Это мне прибило свалить из дома, где любое превращение никого бы не удивило, а другие медведи могли бы помочь. И мне теперь это расхлёбывать…

Мы выходим на более-менее освещённую улицу. Уже вовсю темнеет, ещё немного, и ничего не будет видно.

На обочине, возле какого-то полуразрушенного киоска, стоит старая, помятая «Газель» серого цвета. Потап останавливается, осматривает её.

— Твоя? — тупо спрашиваю я, хотя думаю, что нет.

Даже не думаю, а знаю. И догадываюсь, что он собирается сделать.

Он не отвечает. Подходит к водительской двери, заглядывает внутрь, потом ощупывает рукой над колесом. Через секунду раздаётся глухой щелчок, и он с улыбкой достаёт ключи. Моя челюсть отвисает.

— Ты её… она… как это?

— Иногда водители оставляют друг для друга ключи таким образом. Ну или запасные, на случай если замок барахлит.

— Садись, — говорит он, открывая задние дверцы кузова. Внутри пусто и пахнет рыбой. — Загоняй своего артиста сюда.

— Ты с ума сошёл? — шепчу я, подбегая к нему. — Мы на угнанной машине? Нас поймают в два прыжка!

— Нас уже ловят, Алиса! — его голос впервые за вечер повышается. — И это вовсе не служители закона, уж поверь мне. Садись в машину, если хочешь, чтобы твой медведь не стал чучелом в чьей-то коллекции.

От его слов по спине пробегают ледяные мурашки. Я смотрю на Диму, который жалко присел на снег, дрожа от холода и страха. Выбора нет. Совсем.

— Ладно, — сдаюсь я. — Залезай, малыш. Тихо там, хорошо?

Неужели, эти люди — браконьеры? Но…, но мой мальчик же у всех на виду. Охотятся же в лесу. Или… нет! Отмахиваюсь от дурных мыслей.

Димка нехотя, но послушно вползает в кузов. Он едва помещается, приходится согнуться. Я захлопываю дверцы с тяжёлым сердцем. Мы с Потапом садимся в кабину.

Он включает фары и трогается с места. Мы едем по незнакомым мне улочкам, сворачивая то направо, то налево. Я сижу, сжавшись, и злюсь. Злюсь на него, на ситуацию, на себя. И жду объяснений, которых нет. Потап молчит, его лицо в свете фонарей каменное. Он просто ведёт машину.

— Ну и куда мы едем? — не выдерживаю я.

— Подальше, — коротко отвечает он.

— Это не ответ!

— Сейчас это единственный ответ, который у меня есть.

Я отворачиваюсь к окну и начинаю дуться по-детски. Мне хочется кричать, бить его по плечу, требовать ясности. Но я слишком вымотана, а его молчаливая уверенность действует как смирительная рубашка.

Из кузова доносится приглушённое рычание. Сперва тихое, потом громче. Димка скребёт чем-то по стенке.

— Он хочет есть, — говорю я, не глядя на Потапа. — Он всегда так, когда голодный. Рычит.

— Скоро покормим, — бормочет он.

Мы выезжаем на какую-то трассу, потом снова сворачиваем, углубляясь в промышленную зону. Огней становится меньше, здания — мрачнее и заброшенные. В конце какой-то ухабистой дороги, упирающейся в кирпичный забор, он останавливается.

— Всё, — выключает он двигатель.

Я выглядываю в окно. Нас окружают корпуса каких-то цехов с выбитыми стёклами. Темно, тихо и очень, очень страшно.

— Здесь? — переспрашиваю я, и голос звучит тоньше, чем хотелось бы. — Ты серьёзно?

— Здесь нас пока не найдут, — говорит он, открывая дверь. — Разведём костёр, обогреемся.

Слово «костёр» звучит в этом ледяном аду как божественная музыка. Я вылезаю и открываю кузов. Димка тут же вываливается наружу и, пошатываясь, идёт за мной.

Мы с Потапом заходим в ближайшее здание. В углу валяется куча старого деревянного хлама.

Потап молча разводит небольшой, но жаркий костёр прямо на бетонном полу. Тепло разливается по промёрзшему помещению почти мгновенно.

Димка сразу же подходит и ложится рядом, тяжело вздыхая.

— Я сейчас вернусь, — говорит Потап поднимаясь. — С едой и кое-чем ещё. Не выходите отсюда. И не гасите огонь.

— Куда ты? — вскакиваю я.

— Неважно. Сиди тут.

И он уходит, растворяясь в темноте за дверью. Я остаюсь одна. Вернее, с огромным медведем, который является моим сыном.

Мой взгляд падает на разбитое окно, за которым виднеется силуэт «Газели». И острая мысль вонзается в мозг: а может, сейчас? Пока его нет?

Сесть за руль и попытаться уехать? Я не очень-то умею водить, но базово могу.

Справилась бы до первой заправки. Удрать от этого Потапа со всеми его тайнами и угрозами…

А там…, но решать надо быстро. Сейчас или никогда…