Белые тени, прочные корни. Рассказы и сказки

Поиски

– Найдём кого-нибудь, кто нас придумает.

– Писателя.

– Да, давай найдём писателя. Где их больше всего?

– В издательствах, я думаю. Ходят там вдохновенные, с новенькими книжками под мышкой, с гонорарами в кармане, с хвостом почитателей за спиной. Хотя… какой у них там век? Может, эти сведения уже и устарели.

– Нет, не годится. Как это – с книжкой? Как же он будет нас придумывать, если уже выпустил книжку? У него, наверное, и любимые герои есть. В лучшем случае придумает нас второстепенными, убьёт через пару глав – оно тебе надо? Будем искать писателя заранее.

– Тогда нам нужен одинокий ребёнок. Такой, который боится темноты и создаёт, лёжа под одеялом, целые миры, лишь бы не оставаться наедине с ночными тенями. Такой, которому не с кем поговорить – чтобы его фантазии уцелели, пока он не вырастет и не перенесёт их на бумагу. Такой, у которого не будет ничего хорошего в настоящем – чтобы он смог создать всё, о чём мечтает, из своей тоски.

– Нет, не годится. Придётся слишком долго ждать, а затея ненадёжная. Вдруг он перестанет быть одиноким, или не захочет записывать свои истории, или запишет их плохо? И придётся начинать всё сначала.

Тишина. Темнота. Небытие.

– Тогда поищем в библиотеках. Писатели вырастают из читателей, нужно только не упустить момент. Опознать по блеску в глазах, по оценивающему взгляду на книжную полку – найдётся ли ему место среди других?

– Нет, не годится. Какой у них там век? Все читатели сидят по домам, крадут книги из электронных библиотек и читают их с мониторов. А писатели всё равно хотят издаваться на бумаге, смешные.

– Хватит, я так не могу. Что ни предложу – всё не годится! Как будто есть варианты лучше.

С дальнего края темноты доносится слабое чирканье, словно кто-то пытается зажечь спичку. Это маленькая птичка точит клюв о Вечность. Птичка, птичка, для чего тебе такой острый клюв?

– Есть только один вариант. Слушай и не спорь. Я придумаю тебя – хорошо, на совесть придумаю. Никто и не отличит от настоящих людей. Станешь писателем. Талантливым, оригинальным, трудолюбивым. Поживёшь там у них, побудешь и одиноким ребёнком, и завсегдатаем библиотек. А потом придумаешь меня – хорошо, на совесть придумаешь. Чтобы и меня было не отличить от настоящего, чтобы люди зачитывались твоими книжками. Чтобы издательства выпускали их в пёстрых обложках, чтобы они стояли на полках, прижавшись к бокам соседей. Только так мы с тобой и спасёмся – под одной обложкой, в одной картонной лодочке. А иначе – тишина… Темнота… Небытие.

Приручение

Завтрак проходил в гнетущем молчании. Вся команда знала, что продукты на исходе: после долгого межзвёздного перелёта в кладовых маленького «прогулочного» корабля почти ничего не осталось. Однообразное меню не добавляло оптимизма, а планета, раньше казавшаяся такой удобной, продолжала преподносить сюрпризы.

Рам, с сожалением взглянув на опустевшую миску, кивнул слуге-роботу, позволяя её унести. Тот поспешно распрямил тонкие паучьи ноги, подхватил посуду верхней парой рук и убежал на кухню. Рам обвёл команду тяжёлым взглядом.

– С сегодняшнего дня начинаем охотиться. Здесь есть мелкие животные, вполне пригодные в пищу. Позднее, может быть, удастся поставить ловушку на тех, что покрупнее. Три часа сна, потом – всем на охоту.

Он отметил, что рыжий недовольно передёрнул спиной. В последнее время тот стал много себе позволять, и это нервировало Рама.

– В чём дело, Лири?

Рыжий выдержал паузу, не желая перекрикивать цокот убегающих слуг-роботов, несущих пустую посуду.

– «Пять часов бодрствования, двадцать часов сновидений», – процитировал он древнюю заповедь. – Мы всё меньше и меньше спим, капитан. С тем же успехом мы могли бы оставаться на своей планете.

– Пять и девятнадцать, – встрял в разговор весельчак Ме. – Или четыре и двадцать. Ну, здесь двадцать четыре часа в сутках, поэтому где-то получается на час меньше.

– Неважно! – рявкнул Лири. – Либо мы сновидящие, либо жители реальности. Но если мы и так живём в реальности, я не понимаю, зачем нужно было улетать. С тем же успехом могли бы сидеть дома. Всё равно спать не успеваем.

Рам нахмурился, не говоря ни слова. Какое-то время Лири упрямо смотрел на капитана, затем отвёл глаза.

– Как мы все помним, – медленно произнёс Рам, оглядывая остальных, – решение лететь каждый принимал добровольно, зная, на что идёт. Тут собрались только те, кто намерен следовать традициям вопреки всем нововведениям, которыми увлеклось правительство у нас на родине. Если вы здесь, значит, вас не устраивает так называемая социальная жизнь, работа или что они там ещё придумали. Мы все – сновидящие, и это не должно становиться предметом споров.

Он прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Слуга-робот процокал по полу и остановился неподалёку, скрестив обе пары рук на груди. Округлое тело опустилось вниз, в центр частокола из тонких металлических ног, согнутых в коленях. Остальные роботы поспешно разбегались по столовой, замирая рядом с хозяевами. Экипаж старательно разглядывал светло-серые стены, по которым на разных уровнях тянулись полочки для ходьбы и сидения. Даже если кто-то и разделял взгляды рыжего, он предпочитал это не афишировать.

– Вы были предупреждены, что планету исследовали ещё наши компаньоны в эру расцвета их цивилизации. Учитывая то, что последние из них погибли в незапамятные времена, это немалый срок. Мы заранее могли предположить, что многое изменилось: климат, животный мир, даже очертания континентов. Однако планета, несмотря ни на что, пригодна для жизни. И трудности, которые мы испытываем – временные. Очень скоро мы сможем вернуться к нормальному режиму.

– А почему нельзя научить охотиться слуг-роботов? – пискнула молоденькая Мерим, набравшись храбрости.

– Потому что они легко ломаются, а запасных деталей у нас не так много. Мы не можем ими рисковать. Лучше побегать за дичью самому, чем одалживать слугу у соседа всякий раз, когда нужно причесаться.

Мерим брезгливо поморщилась, представив эту картину.

– А мы не можем сделать себе те штуковины, убивающие на расстоянии, что были у компаньонов? – задумчиво спросил Релли. – Мне кажется, они должны быть очень удобными…

– Не выйдет, – дёрнул плечом Ме. – Они приспособлены к лапам компаньонов, а не к нашим. А роботы стрелять всё равно не смогут. И потом, у нас нет ни чертежей, ни оборудования.

Капитан медленно кивнул и обвёл взглядом девятнадцать пар глаз, устремлённых на него.

– Итак, всем три часа на сон, затем охота. Нали, останься, ты мне нужна.

Астронавты, спрыгивая со своих низких и широких сидений, неспешно потянулись к выходу из столовой. Слуги-роботы поднялись на ноги и засеменили следом, держась поблизости от хозяев.

*

За иллюминатором в свете чужого солнца золотился инопланетный пейзаж. Равнина, покрытая сухой травой, кое-где оживлялась (не особенно удачно) пыльными сгорбленными кустами. Вдали начинались невысокие горы, раскрашенные охристым, коричневым и серым. По склону тянулись редкие пятна зелени, отмечающие русло родника. Вода здесь была, и воздух годился для дыхания, однако всё остальное не радовало.

Данные архивов безнадёжно устарели. Вначале выяснилось, что континенты изменили своё положение, так что место для посадки пришлось выбирать наугад. Затем преподнёс сюрприз климат: вместо постоянного влажного тепла астронавтов встретила сухая жара. С ней вполне можно было бы смириться, но прогнозы корабельного компьютера безжалостно предупреждали, что через какое-то время жара сменится дождём и холодом, а топлива для перелёта на другой континент уже не осталось.

Хуже всего было с животным миром, который успел выбраться на сушу, подрасти до гигантских размеров и обзавестись неприятными дополнениями в виде клыков, рогов и когтей. Употребить представителей местной фауны в пищу было не так-то просто: мелкая живность бегала быстро, а от крупной приходилось убегать самим.

И, в довершение всех бед, одна из форм жизни оказалась условно разумной.

*

Нали молча уселась рядом с капитаном, приготовившись слушать.

– Устал я от этого Лири, – пожаловался Рам, вытягиваясь на сидении. – Опять оставил метку на чужой территории, представляешь? Якобы случайно. Ладно, это всё неважно. Ты видела данные разведки?

– Снимки с зонда? – уточнила Нали. – Конечно, мы их все смотрели, ещё вчера.

– Помнишь, там были такие бесхвостые? – он повернулся к слуге-роботу. – Архив номер восемь, изображение номер сорок три, крупная проекция.

В воздухе перед собеседниками повисла круглая картинка, запечатлевшая стоящее на двух лапах темнокожее лохматое существо. В передних лапах оно сжимало толстую палку и скалило зубы, глядя прямо на астронавтов – похоже, зонд, делая снимок, подлетел к нему совсем близко.

– Красавчик, – фыркнула Нали.

– Он тебе никого не напоминает?

Та бросила изумлённый взгляд на капитана.

– Нет, конечно.

– Тогда посмотри-ка на это. Робот, приблизить изображение до максимума, в центре – верхние лапы объекта.

Картинка послушно поползла в стороны, исчезая за краем невидимой рамки. В круге остались только слегка размытые лапы и палка.

– Ну? – торжествующе спросил Рам. – Что скажешь? Это же пальцы!

– Пожалуй, – нерешительно согласилась Нали. – Четыре… или даже пять, не пойму.

– А теперь смотри дальше, – капитан снова дал сигнал слуге-роботу.

Картинка втянулась обратно, рядом возник второй круг проекции. Рисунок изображал веретенообразное существо с шестью лапами, покрытое голубоватым мехом. Оно стояло, опираясь на нижнюю пару лап и короткий хвост, приветственно подняв вверх хоботок.

Нали моргнула от неожиданности и наморщила нос.

– Думаешь, я никогда не видела изображений компаньонов? – иронично поинтересовалась она.

– А ты замечаешь сходство?

Возмущённая Нали на мгновение потеряла дар речи.

– Сходство?! Между компаньоном и этим облезлым непонятно чем? Ты с ума сошёл!

– Вовсе он не облезлый, – вступился Рам за безымянного туземца. – У них от природы мало шерсти, поэтому они заворачиваются в шкуры других зверей. Это не болезнь, а особенность вида, вроде раковины улитки. Но ты гляди на основные признаки, а не на детали. Туземцы прямоходящие, имеют две лапы для ходьбы, две для хватания – маловато, конечно, но они как-то обходятся. И, главное, пальцы! Почти такие же, как у компаньонов. Об эстетической стороне я, конечно, не говорю, сам вижу, что страшненькие. Но строение тела-то похоже! Если тебе так проще, сравни с роботами – когда компаньоны создавали их для нас, они тоже отталкивались не от внешнего сходства с собой, а от способности выполнять те же действия.

– Ну, допустим, – неохотно признала Нали. – Но сравнение не в их пользу.

– Кто бы спорил. Зато они, как мне кажется, относительно разумны. И это навело меня на мысль. Мы могли бы приручить этих зверей и заменить ими роботов, когда те окончательно выйдут из строя. К тому же они успешно охотятся, так что проблема с едой будет решена.

– Вид у этого самца не очень-то ручной, – заметила собеседница. – Ты погляди на его зубы!

– Верно, и более того, – капитан кивнул слуге-роботу, и круг с портретом компаньона исчез, а вместо него появилась проекция самого Рама. – Наложить на первое изображение с соблюдением пропорций!

– Ого!

– Вот именно – я едва достану ему до колена. А учитывая, что эти существа ходят с дубинками и едят всё подряд, нам может не поздоровиться. Поэтому у меня есть для тебя задание.

Нали заинтересованно наклонила голову к плечу.

– Сможешь написать программу, пригодную для их восприятия?

*

По вечерам некоторые из астронавтов выходили под небо, чтобы отыскать среди непривычных созвездий своё далёкое солнце. Где-то там кружила в космосе маленькая родная планетка. Исправно работали заводы, построенные компаньонами специально для их расы, сложные механизмы обслуживали уютные многоуровневые города.

Жители спали в мягких гнёздах – «пять часов бодрствования, двадцать часов сновидений», – позволяя своему сознанию петлять по узким тропинкам, ведущим за пределы осязаемого мира, в настоящую жизнь.

Проснувшиеся понуро брели в общественные здания: отбывать свои два часа работы, учёбы и общения. С тех пор, как на планете сменилось правительство и Верхний объявил, что их цивилизация должна научиться самостоятельности, многое изменилось. Большинство было уверено, что к худшему.

Иногда с поверхности планеты взлетали яркие искры – маленькие космические корабли. Недовольные новыми законами отправлялись на поиски миров, где никто не помешает им заниматься главным делом их жизни – спать.

*

Лимма свернулась на мягкой лежанке, машинально отсчитывая глубины погружения в сон. Первая – расслабляется, окутывается теплом неподвижное тело, уже неспособное шевельнуться. Вторая – изнутри поднимается мутный поток образов и звуков, обгоняющих друг друга. Она так и не смогла избавиться от короткого мгновения паники, наступающего в этот момент. Каждый раз Лимме казалось, что шумный водоворот захлестнёт её с головой, и на третью глубину она выскакивала рывком, сбивая дыхание – но здесь уже бояться было нечего.

Она попала в свой родной город. По нешироким тротуарам из поцарапанного серого пластика, которые в этом районе тянулись на пяти уровнях, бежали слуги-роботы. Больше никого не было видно. Впрочем, она не особенно тщательно выстраивала пространство сна. Даже газон внизу вместо привычной сиреневой травки, на которой приятно поваляться летним полднем, зарос сухими золотистыми растениями с этой новой планеты. Можно было восстановить правильную картинку одним усилием воли, но Лимма не стала тратить на это силы. Она перепрыгнула с площадки тротуара на соседнюю, сбежала по ребристому спуску на нижний уровень, промчалась по серой дорожке. Затем свернула, рассчитывая встретить за поворотом одного из своих друзей – с тех пор, как Лимма покинула родину, они виделись во сне всего пару раз. Но и сейчас ей не повезло. Сим так и не появился. Видимо, бодрствовал, отбывая очередную социальную повинность.

Лимма недобрым словом помянула Верхнего, невесть с чего решившего, что вся раса пришла на грань катастрофы, чрезмерно увлёкшись сновидением. Однако делать было нечего, приходилось менять планы.

Она подумала, что неплохо бы обследовать новый участок, открывшийся за знакомым лесом. Сам лес Лимма не любила: на гладкие светлые стволы деревьев трудно было взбираться, а землю наполовину затопляли холодные, хоть и мелкие, ручьи. Но в прошлый раз, перебираясь с одной моховой кочки на другую, она дошла до места, где в просветы между деревьями виднелся яркий и странный город, притягивавший взгляд.

Впрочем, нет. Лимма, мотнув головой, разбила видение леса и прыгнула вперёд. Чуть не промахнулась: лежанка, на которой привольно раскинулся Лири, висела над самой водой. Бесконечная зелёная гладь шла мелкими волнами – она никогда не могла понять, что хорошего в такой картине, но Лири нравилось.

Рыжий лениво подвинулся, давая ей место.

– Ну и зачем ты поставил метку на территории Рама? – спросила Лимма, вытягиваясь рядом.

– По ошибке, – отмахнулся Лири.

– Ага, конечно. Зря ты так, он всё правильно делает.

– Да знаю я, знаю. Просто надоело. Хватит зудеть, и так скоро уже просыпаться.

Лимма замолчала. Зелёные волны тихо плескались внизу, а в небе медленно распускались огромные, неяркие звёзды.

*

Завёрнутый в шкуру самец (тот же или другой – неизвестно, поскольку никто из астронавтов так и не мог их различить) пробирался по долине, залитой полуденным солнцем. Стараясь ступать как можно осторожнее, он высматривал затаившихся в сухой траве змей. Как отметил Рам, к палке, которую туземец держал в руке, был прикручен камень. На плече самец нёс тушу крупного зверя с копытами – при виде неё капитан плотоядно облизнулся.

Стояла тишина, только какие-то птицы перекликались вдали резкими неприятными голосами.

Внезапно туземец замер – впереди виднелось что-то тёмное. Он осторожно подошёл ближе. На земле были сложены горкой плоды дерева, росшего на склоне соседней горы – мелкие, но сладкие. Не раздумывая о том, как они оказались посреди долины, самец подобрал находку и запихнул в рот, на ходу выплёвывая косточки. Однако не успел он сделать и трёх шагов, как упал, натолкнувшись на невидимую преграду.

Ошалело помотав головой, туземец поднялся и снова двинулся вперёд, но что-то ему мешало. Почувствовав непонятное сопротивление, он отскочил назад и бросился бежать, тут же налетев на другую стену.

Перепуганный самец заметался в ловушке, поднимая облака пыли. Невидимая полусфера силового поля потеряла прозрачность, заполнившись мутными клубами.

– Быстрее снотворное, пока он не задохнулся! – скомандовал Рам напарнику.

Нерис, отвечавший за усыпление добычи, тронул пульт, который держал его слуга-робот. Мелькание внутри силового поля прекратилось. Постепенно пыль осела, и глазам астронавтов предстало бесчувственное тело самца. Рядом валялась туша убитого им зверя и смирно стоял прятавшийся под землёй робот, который выпустил дротик со снотворным.

– Убрать силовое поле. Платформа, вверх!

Земля под самцом задрожала и приподнялась, отрываясь от остальной почвы. Круг сухой травы с лежащим на нём телом повис в воздухе на небольшой высоте. Края круга медленно осыпались, открывая взгляду тёмный металл платформы. Туземец замычал и шевельнулся.

– Похоже, не рассчитал дозировку, – озабоченно произнёс Нерис, вгоняя в добычу ещё один дротик. – Надо было сразу больше давать.

– Грузимся! – велел Рам, убедившись, что самец не двигается.

Они легко запрыгнули на платформу, усевшись по бокам от тела. Слуги-роботы забрались следом, и круг сухой травы плавно и бесшумно полетел к горному хребту, за которым скрывался корабль.

С высоты был виден далёкий лагерь туземцев. Племя заняло несколько пещер, у входа в которые копошились детёныши. Взрослых в лагере было немного: большая часть разбрелась по окрестностям в поисках добычи.

Вскоре стоянка осталась за гребнем горы. Показалась знакомая равнина. Стая птиц, напуганная приближением платформы, бросилась врассыпную.

Впереди темнел корабль. На фоне золотисто-серой земли он казался таким маленьким и чужеродным, что у Рама сжалось сердце. Но команда ждала их возвращения снаружи. Поэтому он поднял голову повыше, отгоняя от себя мрачные мысли, и встал во весь рост.

Платформа приземлилась под приветственные крики. Капитан с трудом отогнал от тела любопытных.

– В гипнокамеру его!

Нали деловито кивнула, отдавая распоряжение роботам-грузчикам.

– А тушу зверя? – спросила Мерим. – Мы её съедим?

– Нельзя, – с сожалением ответил Рам. – Она будет нужна для опыта.

Команда разочарованно застонала, но даже Лири не стал возражать. Все понимали, что капитан прав.

Тело самца, сопровождаемое Нали, скрылось за серой дверью медотсека. Теперь оставалось только ждать.

*

В лагере тоже ждали. Ещё не все охотники вернулись, но молоденькая туземка то и дело беспокойно выглядывала из пещеры. В конце концов она, улизнув со стоянки, поднялась вверх по склону, двигаясь вдоль ручья. Здесь громоздились крупные валуны, по которым можно было взобраться ещё выше, на голую серую скалу. Тень от неё уже начинала наползать на лагерь – время перевалило далеко за полдень.

С вершины, горячей от солнца, открывалась панорама соседней долины. Посреди золотистой сухой травы серело круглое пятно голой земли – выглядело оно странно и как-то неприятно. Вчера ничего подобного там не было.

Туземка тихо зашипела. Пятно почему-то напоминало о чёрном камне, большом, как скала. Камень медленно упал между гор несколько дней назад, подняв тучу пыли. Желающих посмотреть на него поближе так и не нашлось: племя, не сговариваясь, огибало место падения стороной. Просто на всякий случай. Местные жители не любили неизвестного: в лучшем случае от него схватит живот, а в худшем... В общем, проще ходить за добычей на другой склон, целее будешь.

Вот только зверья на равнине мало, едоков же в племени много – пальцев на руках не хватит пересчитать. И у молоденькой туземки было сильное подозрение, что кое-кто из охотников отправился сегодня утром не в ту сторону, что обычно. Очень уж не хотелось ему возвращаться с пустыми руками.

Самочка нахмурилась. Зря она вчера фыркнула при виде его неказистой добычи. Та крыса была хоть и жёсткой, но вполне съедобной. Нет бы промолчать… А теперь торчи на горячей скале, беспокойся, выглядывай его на горизонте. Ещё и это непонятное пятно появилось…

Туземка бросила последний взгляд по сторонам. В долине ничего не двигалось, золотая трава ослепительно блестела на солнце. Снизу доносились крики детёнышей, чуть слышно шумел ручей. Она вздохнула и с неохотой стала спускаться.

*

Ближе к закату туземец, лежащий на земле, зашевелился и сел, мотая головой. Поднявшись на четвереньки, он огляделся. В долине ничего не изменилось, только тени стали длиннее. Туша убитого зверя ждала поблизости, как и палка с камнем. Тем не менее самец нервничал – он не помнил, как и почему уснул на открытом месте прямо среди дня. Встав и подобрав добычу, он ещё раз потряс головой.

Кусты впереди зашевелились. Самец поднял палку, приготовившись к удару, но тут же опустил. Рам выбрался на открытое место, стараясь ничем не выдать своего страха. В конце концов, идея принадлежала ему, хотя сейчас она и казалась совершенно безумной. Нали не давала никаких гарантий, что гипноз сработал как надо. Но кому, как не капитану, идти на самое опасное задание?

Самец смотрел на него с удивлением. Рам уселся в пыль, смерил туземца тяжёлым взглядом и скомандовал:

– Подать еды!

Туземец нерешительно топтался на месте. Рам повторил команду, готовясь в случае неудачи броситься в сторону, чтобы ускользнуть от палки.

Самец ещё немного подумал и сбросил тушу с плеча. Отложив палку, он извлёк откуда-то из своей одежды-шкуры обломок камня и с его помощью не столько отрезал, сколько оторвал от добычи шмат мяса. Положив кусок размером едва ли не с самого Рама на землю, он подобрал свои вещи и отступил в сторону, наблюдая.

Рам неспешно подошёл к мясу, обнюхал его и, схватив за середину, поднял. Нести такую тяжесть было неудобно, края куска волочились по земле. И всё же капитан, шатаясь, но гордо подняв голову, прошёл несколько десятков шагов, прежде чем опустить мясо на землю. Только тогда он позволил себе обернуться.

Самец стоял на том же месте. Ещё немного подождав, он пошёл прочь, время от времени в недоумении оглядываясь на Рама. Видно было, что собственный поступок порядком его озадачил.

Как только туземец скрылся из виду, капитан разрешил:

– Выходите!

Команда, пожелавшая присутствовать при историческом моменте, вылетела из укрытий, с победными криками столпившись вокруг Рама и его добычи. Последней вышла Нали – такая спокойная и самоуверенная, словно это не она, а кто-то другой пять минут назад трясся от страха, вжавшись в землю под пыльным кустом.

– Мясо – на кухню, – велел Рам слуге-роботу, перекрывая радостный гам. – Пусть повар приготовит что-нибудь праздничное.

*

Вернувшись домой, туземец не стал ничего рассказывать о происшествии. Он подозревал, что кормление незнакомых существ не найдёт понимания и сочувствия у всего остального племени, а особенно – у молоденькой самочки, которой он собирался преподнести четверть туши. К тому же в его лексиконе всё равно не было слов для обозначения внезапного сна среди долины, невидимых препятствий, которые бьют тебя по голове, и странных зверей, требующих мяса.

А если у туши не хватает приличного куска – что ж такого? Проголодался по дороге, с кем не бывает.

*

Ужин вышел отменным. Робот-повар справился с трудной задачей, сумев распорядиться добычей так, чтобы её хватило на всех. Команда, уставшая от скудного корабельного меню, смаковала мясо неизвестного зверя, вполуха слушая капитана.

– Конечно, работы предстоит много. В племени нашего нового «компаньона» – всего четырнадцать голов, а нас здесь двадцать. Нужно будет искать и обрабатывать другие племена, чтобы захватить достаточный для нас кусок территории, – Рам отметил довольно блеснувший взгляд Лири, который тут же снова уткнулся в свою миску. – Это первое. Второе – сейчас эти существа ведут кочевой образ жизни, что нас, естественно, не устраивает. Придётся доработать гипнопрограмму, переключить их на оседлость. Пусть живут пока в тех же самых пещерах, потом построят что-нибудь более приличное. Попутно, думаю, стоит обучить их земледелию, основным ремёслам, тому же приготовлению пищи, чтобы разнообразить меню.

– Это в первую очередь! – заявил Ме. – Есть сырое мясо я не собираюсь!

– Пока что у них даже горшков нет, – разочаровал его капитан. – Скажи спасибо, что эти дикари уже пользуются огнём. Но я полагаю, за три-четыре месяца мы сформируем из туземцев годную для наших целей примитивную цивилизацию. И тогда, наконец, можно будет вернуться к главному занятию нашей жизни – сновидению. В конце концов, мы довольно неприхотливы…

*

Рам грелся у очага в центре пещеры, искоса поглядывая на грубый горшок с похлёбкой, булькающий на огне. Пахла она вполне неплохо, хоть и уступала стряпне робота-повара, воспоминания о которой постепенно отходили в прошлое. На плоском камне ждали четыре глиняные миски. Те две, что поплоше и покривее, принадлежали туземцам-компаньонам.

Рядом с бывшим капитаном дремала Нали, пробираясь извилистыми тропами сновидений в новые заманчивые пространства, открывая иные миры, перекликаясь со знакомыми. Её округлившийся живот приятно грел спину Рама. Снаружи, за занавешенным входом, лил дождь, и отслуживший свой век корабль с мёртвыми роботами ржавел где-то за горным хребтом, но в пещере было тепло и уютно.

Туземная самочка неумело, но старательно расчёсывала волосы грубым костяным гребнем. Ещё несколько дней, прикинул Рам, и можно будет доверить ей собственную шёрстку. Навыки, требующие мелкой моторики, нарабатывались у пещерных жителей довольно быстро – не зря же они имели длинные гибкие пальцы. Определённо, астронавтам повезло с этими «компаньонами», хоть до роботов им было ещё далеко.

Отложив в сторону гребень, самочка подползла к очагу и помешала палочкой в горшке. Затем с нежностью и благоговением поглядела на Рама и робко протянула к нему руку, чтобы погладить. Рам окинул её снисходительным взглядом и милостиво наклонил голову, подставляя ей ушко.

– Кис-кис, – сказала туземка. – Кис-кис.

Дорога до

Я взбегаю по ступенькам, и юный цветущий милиционер провожает меня взглядом – можно даже сказать, «сопровождает», учитывая специфику профессии. Да, моя сумка подозрительна и тяжела, в ней книги и распечатки странных текстов, но моей вины в этом нет, товарищ юный милиционер, это всё литература. Я бегу, я лечу на семинар, мы будем говорить там о странных текстах и тяжёлых книгах, но в направлении «туда» моя сумка вам неподсудна. Вот когда я вернусь «обратно» (о неизбежная судьба всех хоббитов!), тогда и настанет ваше время… Ждите меня, товарищ милиционер!

И вот надо мною поющее майское небо, темнеющее с одного краю, золотящееся с другого – проклятая привычка додумывать реальность! Я ведь не вижу этого заката, я оставляю его за спиной и бегу, и лечу, и не думаю обернуться. Прощай, пропущенный закат, золотой или нет – неизвестно, выбирайте по вкусу.

А улица передо мною расчерчена жёстко – решётками вдоль. Чтобы люди отдельно, машины отдельно, и всякие с сумками тут не сигали, срезая дорогу. Но мне и не надо – мне влево, в дома.

Точнее, сначала идут магазины с пластмассовыми невестами, чёрными в белом – очень эффектно, куда уж невестам живым. Наверное, дорого.

А дальше (прощайте, невесты!) – кошмарное детище нынешней полиграфии. Такой себе баннер, ржавый каркас прилагается. На баннере – две ёлки, повторённые три с половиной раза. Между еловым баннером и стеной девятиэтажки оставлена незаметная щель: ныряйте быстрее, жильцы и нежильцы (не в том смысле, а прохожие), не оскорбляйте неухоженным своим бытом очи посетителей центральных улиц. Ибо улица самая что ни на есть центральная, если вы понимаете, что я имею в виду.

Итак, я бегу, я лечу и вдруг, повернувшись на пятке, застыл и стою: бабка! Удивительная бабка наблюдается этим майским вечером на этой центральной улице.

Сама она тёмная, землистая, и одежда у неё тёмная. И когда вы бежите и летите, а бабка стоит возле баннера, тёмная на фоне тёмной ёлки, заметить её нелегко. Только подсознание отмечает сей странный факт и вопиёт, и звонит во все колокола, и бряцает своим неведомым инвентарём, покуда прочие части безмятежно любуются майским вечером с предположительно золотым закатом.

– Чего орёшь? – лениво интересуются прочие части у подсознания, разобрав наконец сквозь дорожный шум его дальние вопли, но то, вконец задохшееся, только машет своей подсознательной рукой, показывая бессловесно: бабка, мол, бабка!

А у бабки на рогожке – книжки. И рогожка-то старая, теперь такую поди отыщи. Книжки ничего, книжки новые. Беленькие.

Оглядываюсь на всякий случай. Улица, как и была, центральная. Милиционер стоит себе у метро, в пределах видимости, но бабку не гонит. Хоть та и камуфляжная, и в тёмных ёлках спряталась, но уж не настолько, чтобы не попёрли её вместе с книжками. Это даже я, читатель странных рассказов и тяжёлых книг, понимаю.

Закат, кстати, розовый. Облом. Ну а раз такие дела, то посмотрим книжки.

Они, честно скажем, брошюрки. Тоненькие такие, беззащитные. Все бегут, летят мимо, а они лежат и ждут. Прямо до слез.

Штук их несколько, а названия у них – я вам сейчас скажу их названия. Но сначала представьте себе хорошо, как они лежат на старой рогожке возле полиграфической ёлки, в розовом свете заката, под равнодушным взглядом юного милиционера у метро.

«Сюжет, незнакомый Борхесу» – это одна книжка. А вторая – «Простой, как дыханье, размер». И «Мятеж метафоры». И «Те темы». И последняя – «Названия звенящие, зовущие, вещие».

Вот так, в лоб.

И вот я поднимаю свои прямоугольные, как эти книжки, глаза и встречаюсь с бабкой взглядами. Мой взгляд дик и взъерошен, потрясён и опрокинут. А её – бесцветен, только чуть подкрашен розовым от заката.

Борхес, значит?

Не то что опускаю – бережно кладу, как стекло, свой мутноватый от удивления взгляд назад, на старую эту рогожку, и сам опускаюсь на корточки. Беру первую книжку и чую, что руки подрагивают.

Открываю – и всё бело. Пустые страницы. Наспех пролистываю остальные – то же самое.

– Шустрый, – осуждающе тянет бабка. – Сперва купи, потом и буковки появятся.

Моргает бесцветными глазами из тёмных ёлок.

– И во что ты нас втравило? – спрашивают прочие части у притихшего подсознания, которое и само уже видит, что дело нечисто. И тут бы ему закричать, завизжать и дать дёру – и сумка тяжёлая била бы больно по боку, и странные тексты летели, как белые птицы, садились на тёмные ёлки и вили там гнезда. Но тут оно рот открывает и молвит:

– И какая же, бабуля, у ваших книжек цена?

Прочие части ложатся на землю и закрывают голову руками. Одно лишь подсознание безнадёжно глядит в закат. А я ничего, сижу. Смотрю снизу вверх на бабку.

– А то сам не знаешь, какая цена, – отвечает она.

Тут я встаю и руки отряхиваю, и отрясаю прах от ног.

– Душу не продам, – говорю.

Бабка смеётся сухонько, трясётся, тёмный ротик совсем провалился.

– Круто берёшь. Года жизни хватит, душу себе оставь.

И добавляет:

– По одной в руки.

Майский вечер. И люди бегут и летят, девушки и иные. И даже солнце ещё не село.

А год жизни – это хорошо, если в старости. Девяносто один и девяносто два, к примеру – невелика разница. А если тридцать пять и тридцать шесть? Сорок два и сорок три? Двадцать шесть и тридцать семь? Запутался в числительных.

Сколько времени нужно, чтобы найти сюжет, незнакомый Борхесу? Хватит ли года? Или наоборот – как раз года потом и не хватит, чтобы его дописать?

Я захожу за ёлки, шагаю вдоль белой изнанки и ржавого каркаса до стены, разворачиваюсь. Шагаю обратно. Выхожу на центральную мою, вечернюю мою улицу – и фонари зажигаются навстречу.

Бабка стоит. Книжки лежат. Беленькие.

Ну, понятно, да?

И вот я стою в стороне, у девятиэтажки, и держу её в руках. «Сюжет, незнакомый Борхесу». Уже с буквами. Но я эти буквы пока не читаю: я жду.

Я бежал, я летел – и пришёл раньше, чем надо. Скоро потянутся на семинар и остальные читатели странных текстов и тяжёлых книг, скоро пойдут они от метро, вдоль чёрных невест в белом кружеве, вдоль тёмных ёлок. Что-то будет? Увидят ли они бабку? А если увидят – кто купит книгу? Кто откажется?

И свет так божественно меркнет, и птицы о ночи щебечут, и вдруг я спиной и плечом ощущаю настойчивый взгляд. Нет, несколько взглядов – и я оглядываюсь по сторонам: да вот же они. Читатели книг и авторы странных рассказов, летучих, как птицы. На крыльце соседнего здания, на остановке, у забора. Стоят поодиночке и ждут, и смотрят на меня. И у некоторых в руках книги, а у некоторых – нет.

И тут мне становится стыдно и страшно от мысли, что накрывает колючим ознобом. Я думаю: «Вдруг они взяли все лучшие книги?»

Награда для сновидца

На конкурс «Банк снов» Андрей наткнулся случайно, просматривая рубрику «Курьёзы». Объявлен он был, судя по дате, всего неделю назад. Тег под анонсом соблазнял денежным призом.

Андрей развернул окошко, пробежал взглядом по тексту. «Расскажите о своих снах в новом проекте «Карта снов»… Общая направленность проекта – исследование сновидений…» Ага, вот оно: «Участник получает приз при условии, что количество добавленных им снов будет не менее 200! Сроки проведения конкурса – 3 месяца».

Награда за первое место – семьсот долларов. Андрей присвистнул: ровно столько стоил фотоаппарат, который он приглядел на смену старому. Второе и третье место – триста и двести, тоже неплохо. Перспективнее, чем откладывать со стипендии. Он открыл сайт конкурса: ничего особенного, минималистичный дизайн, простейшая структура. Регистрация заняла не больше трёх минут.

Нажав на кнопку «Создать запись», Андрей убрал ноут с колен на диван и, потянувшись, встал. Присев перед нижней дверцей шкафа, достал стопку толстых тетрадей. Удачно, что ещё несколько лет назад он начал записывать сны. И до сих пор не бросил – но свежие заметки лучше оставить на потом. Он вытащил из пыльной кипы две тетради: одну – с морским пейзажем, вторую – с иллюстрацией к Кастанеде, наклеенной на обложку. Ностальгически усмехнулся: был в его жизни и такой период…

Оставив свою добычу валяться на полу, Андрей убрал остальную стопку обратно в шкаф, затем принёс из ванной тряпку для пыли. Протёр тетради, бросил их на диван. Вымыл руки, по привычке пригладил мокрой пятернёй тёмные короткие волосы и, наконец, вернулся к ноутбуку. Окошко новой записи выплыло из небытия. Андрей раскрыл первую тетрадь.

«Из окна машины я вижу неизвестный город с домами трёх разных типов. Одни – многоэтажки-коробки коричневого цвета, но при этом каждая с какой-нибудь интересной архитектурной деталью. Другие дома напоминают башни из коралла: пористая структура, характерные «оплывшие» формы. Они красные или розоватые. Встречаются металлические строения, стоящие на трёх высоких и тонких опорах. Я думаю, что они похожи на треножники марсиан из «Войны миров» Уэллса, и тут же осознаю, что сплю. Тогда я поднимаюсь выше, чтобы рассмотреть город. Небо закрыто облаками, темнеет. Навстречу мне с земли взлетает чёрный воздушный змей в виде демона. Я гляжу вниз – его нить держит невысокий худощавый мужчина с длинными каштановыми волосами, не то ветер, не то дух. Он смеётся, и я просыпаюсь».

Работа шла споро – за полчаса Андрей забил в свой блог почти два десятка снов. К первому из них уже появился комментарий. Он нажал на красный значок с ленивым любопытством, одновременно проглядывая очередную запись в тетради.

«Привет! У тебя интересные сны и ты ещё умеешь осознавать что ты спишь! Научи меня! Я тоже хочу уметь осознавать что сплю!»

Какая-то Nenaglyadnaya. Андрей поморщился – общение со школьницами в его планы не входило.

«Я работаю на маяке. Выглядит он странно – всего два этажа, очень высоких. Что наверху, я не знаю. Первый этаж занимает прямоугольная комната из красного кирпича. Она открыта со стороны, обращённой к морю. В комнате стоит кое-какая мебель, но я не вижу ни приборов, ни оборудования. Корабли, больше похожие на металлические сферы, двигаются вдоль берега, пока не оказываются точно напротив комнаты. Затем они резко меняют курс под прямым углом и уходят в море. Самое яркое впечатление от сна – гул их моторов, который заполняет всё пространство вокруг».

Дойдя до половины тетради, Андрей взглянул на часы. Второй час ночи, пора закругляться.

Закрывая крышку ноута, он подумал, что теперь надо запоминать все сны подряд – пригодятся, чтобы выложить на сайте. Кроме, пожалуй, снов про Леночку. Это он не отдаст, это личное.

Первый приснился ему полгода назад. Андрей тогда долго и мучительно расставался с Ленкой – со скандалами, взаимными претензиями и неудачными примирениями. Ничего удивительного, что она ему снилась.

Но в том сне Ленка не ссорилась с ним и даже не выглядела недовольной. Скорее уж несчастной, как брошенный котёнок. Краем сознания Андрей ещё успел удивиться, что пышная, крепко сбитая Ленкина фигура приобрела неожиданную субтильность и хрупкость, даже в лице что-то неуловимо изменилось. Что именно – он не смог понять ни тогда, ни после. Девушка подняла на него огромные печальные глаза, и его притянуло, как магнитом. Защитить, утешить, беречь до конца жизни… Что-то в таком роде он и лепетал во сне, а та робко улыбалась и молчала – пока из-за угла (они вдруг оказались стоящими на улице) не вывернул хищный чёрный автомобиль. Он пронёсся в сантиметре от Андрея, отбив его крик тусклым крылом, а на девушку обрушился всей своей неимоверной массой.

Проснулся Андрей в смятении и ужасе. Это совершенно точно была Ленка – даже платье её, даже жесты. И в то же время выглядела она совсем по-другому. Назвать это создание Ленкой было столь же немыслимо, как грубо обругать. Леночка, и никак иначе. И этот дикий финал… Слишком реалистичный, чтобы можно было забыть его, как обычный дурной сон.

Потом Леночка не снилась Андрею почти два месяца. Он тосковал, как по реальному человеку. Думал о ней постоянно, сам тому поражаясь: прежде подобных романтических вывертов за ним не замечалось. На фоне этих переживаний разрыв с настоящей Ленкой прошёл практически безболезненно. Не до него было…

А потом она приснилась. Снова ничего не говорила, только глядела и, кажется, была рада встрече. Принимала его нелепые восторги как должное – Андрею казалось, что от его слов она расцветает и хорошеет ещё больше. И с тех пор уже снилась часто. Он был бы рад этому. Но каждый сон заканчивался невыносимой, рвущей сердце Леночкиной смертью, такой же ужасной и внезапной, как в первый раз.

«Я на экскурсии, нашу группу на автобусе привозят в Книжный музей. Это просторный зал, напоминающий обычный книжный магазин – только в нём стоят не стеллажи, а шкафы с дверцами. Деревянными, без стёкол. Если открыть такой шкаф, обнаруживается, что в нём всего одна-две полки с книгами, всё остальное пространство закрыто деревянными панелями. Я подхожу к смотрителям музея (они одеты в белые халаты, как врачи) и говорю, что, наверное, за панелями находятся потайные отделения. Они смеются надо мной, но я понимаю, что прав. Затем один из них провожает меня к выходу. Автобус уже отъезжает, и мы оба бежим за ним целый квартал».

Андрею казалось, что на «Карте снов» больше психов, чем нормальных людей. Комментарии к своим записям он старался не читать, но иногда любопытство брало верх.

«Я видела во сне, будто потеряла варежку, а потом нашла её в кармане, но поломанную. Пожалуйста, объясните, что это значит? Это как-то связано с болезнью?» (Natalya).

«Мне тоже снился похожий сон! посмотри у меня на странице» (Maxim).

«Почему мне никто не отвечает, истолкуйте мой сон про серёжку, пожалуйста!» (Natalya).

«Natalya, проект предназначен только для создания базы снов. Администрация и пользователи не занимаются их толкованием» (Аптекарь, админ).

«А мне иногда снятся стихи» (Ольга).

Конкурс шёл к концу. Число записей уже перевалило за двести, но Андрей пока что оставался на третьем месте. Отставание было небольшим, но обидным. Он даже задумался над тем, не придумать ли десяток-другой сюжетов, однако отвращение к ненужному вранью победило. Впрочем, оставались ещё сны, в которых появлялась Леночка – кое-что было слишком интимным, но часть, пожалуй, можно было опубликовать.

«Я спускаюсь в переход метро и ещё на лестнице понимаю, что меня преследуют. Тогда я через люк пробираюсь на уровень ниже. Перекладины лестницы, по которой я лезу, расположены очень далеко друг от друга, и спуск занимает много времени, а погоня приближается. Наконец я падаю, но с небольшой высоты. Вокруг меня – людная улица. Неожиданно я встречаю Л. и предлагаю ей пойти на озеро. Чтобы доехать туда, мы садимся на «монорельс» (так я называю этот транспорт во сне). Рельс укреплён на высоте около пяти метров прямо над проезжей частью, по нему мчатся четырёхместные машинки, как на американских горках. Когда мы проезжаем над сквером, прямо над нами обрывается кабель толщиной почти в мою руку. Он летит к нам, как в замедленной съёмке. Сначала он задевает Л., и она мгновенно погибает от удара током. Затем кабель ударяет меня в грудь, и наступает темнота».

«Когда, сниться метро, это очень плохо… Это нижние уровни подсознания… Там все наши страхи, все проблемы, вообщем всё что у нас плохо…» (Евгения17).

«Пожалуйста, добавляйте к записям с подобным сюжетом тэг «смерть во сне», это упростит поиск по темам» (Аптекарь).

«Ты что, серьёзно видишь по пять снов в день?!» (Neo).

«Бывает и больше», – вяло подумал Андрей, но отвечать на коммент не стал. Последнюю неделю он проболел, да и перед тем чувствовал себя каким-то разбитым. Валялся на диване, спал чуть ли не сутками, машинально записывая сны, когда удавалось разлепить глаза. Уже не в тетрадь, а прямо в свой блог. Если не спалось, думал о Леночке – от всего остального тошнило. Даже на то, чтобы вымыть посуду, не хватало сил.

Он спустил ноутбук на пол и откинулся на мятую подушку.

Автобус подошёл сразу же, проехал вдоль остановки, не тормозя – Андрей едва успел вскочить на подножку. Протолкался мимо весёлых накрашенных старух в дальний угол, сел на диванчик (точно такой же был на его прошлой съёмной квартире). Подумав, взял из вазы на низком столике яблоко и принялся его есть, глядя в окно.

Автобус проехал мимо одноэтажного здания с плоской крышей, на которой стояли статуи. Андрей не успел его разглядеть и вышел на балкон.

Здесь ждала Леночка. Андрей, улыбаясь, протянул ей надкушенное яблоко. «Случится авария», – почему-то подумал он и сам удивился, какая авария может произойти в закрытой комнате.

Леночка потянулась за розой, но что-то пошло не так. Она дёрнулась и оцепенела, а сердце Андрея оборвалось: он разом вспомнил десятки её предыдущих смертей.

– Ну привет, – в дверь, которой прежде не было, шагнул высокий, крепко сбитый мужчина в белой бандане. Одет он был, кажется, тоже во что-то белое. – Что, прикормил лярву? В углу пока посиди.

Андрей понял, что не может встать со стула.

– Пришёл поставить тэг «смерть во сне»? – слова с трудом проталкивались сквозь непослушные губы. Он уже понял, что это Аптекарь, и что-то под рёбрами сжалось от предчувствия страшного.

– Шутник, а? – мужчина не то неодобрительно, не то насмешливо покачал головой. – Ты его сам себе чуть не поставил. Не понял, что ли, кто она такая?

– Леночка… она… – вопреки своей воле выдавил Андрей, но Аптекарь только рассмеялся.

– Энергию жрёт твоя Леночка, понятно? А ты и рад, придурок.

Он достал из кармана ножницы и с размаху вогнал лезвие в шею Леночки. Та не пошевелилась, только медленно, с трудом перевела взгляд на Аптекаря. А он резал её шею по кругу – с усилием, словно сделанную из жёсткой резины трубу. Крови не было. Андрей замычал от ужаса, надеясь проснуться.

– Небось, и наяву о ней думал, не только сны смотрел? Вон какая откормленная. Усталость, сонливость, депрессия? Хронические болячки обострились? Сам вижу, доигрался. А так тебе и надо.

Голова наконец отделилась от тела. Аптекарь отбросил её в сторону, и она, деревянно постукивая, откатилась к стене. Тело Леночки продолжало стоять, не падая.

Мужчина убрал ножницы. В его руках появилась сеть, до нелепости похожая на авоську. Он натянул эту сеть на обрезанное горло и наклонил тело, как кувшин.

Изнутри в авоську посыпались шары – разноцветные и живые. Они метались, пытаясь вырваться наружу. Сеть растягивалась, но держала. По белой одежде Аптекаря забегали пёстрые блики. Он присвистнул.

– Смотри-ка, на целой куче народу паслась. Человек двадцать пощипала.

Один из шаров, бледно-золотой, растолкал остальные, рванувшись к Андрею. Тот протянул руку навстречу, внезапно почувствовав своё единство с этим шаром, и ощутил кончиками пальцев его тепло.

Сеть отдёрнулась, а по руке ударило что-то невидимое.

– Не балуй, – прикрикнул мужчина, завязывая сеть, как мешок. – Силы-то добровольно лярве скармливал, никто не заставлял. А теперь обратно хочешь?

– Верни, – попытался крикнуть Андрей, но вышел только хрип. Впрочем, Аптекарь понял и так.

– Не верну, – ухмыльнулся он. – Ты отдал, я добыл, всё честно.

– Зачем тебе?

– Как зачем? – удивился Аптекарь. – Энергия – это у нас что? Это сила, здоровье. Долголетие. И ещё всякое, о чём тебе знать не положено. Уж найду, куда применить.

– Много… моё… отдай…

– И так много, говоришь? – мужчина рассмеялся. – Так мне есть кому раздать, не беспокойся. Не чета тебе, дураку, люди.

Он закинул мешок на плечо и перешагнул через сморщенную кожу, оставшуюся от Леночки. Почему-то эта серая тряпка больше не вызывала никаких эмоций, даже брезгливости.

– Просыпайся давай. Может, ещё оклемаешься. Не досуха же она тебя выпила. Кстати, конкурс ты выиграл, завтра получишь письмо. Поздравляю, счастливчик.

Андрей открыл мутные глаза, сполз с дивана на пол, где надсадно пищал разряженный ноутбук. Вытер лицо мокрой майкой.

Его до сих пор трясло и подташнивало. Но сквозь шок пробивалось какое-то странное, полузабытое чувство.

Похоже, просто хотелось жить.

Вилка

Долгая темнота закрытой коробки. Иногда – ощущение движения, шорохи, смутные голоса.

Резкий электрический свет, музыка, прикосновение женских пальцев.

– Какая прелесть! Фирузочка, спасибо!

– На здоровье, солнышко! Вилки-ложки всегда в доме пригодятся. Счастья вам…

Снова темнота. Несколько лет в неподвижности и тишине. Звуки увязают где-то в пространстве, не пробиваясь под крышку.

Солнечный луч. Неловкие детские ручки пытаются ухватить несколько вилок сразу.

– Мама, смотли, что это?

Падение вниз, жёсткий ворс ковра. Наверху, в воздухе, танцуют пылинки.

– Положи немедленно, уколешься! Нельзя с этим играться!

Возвращение в коробку. Крышка отрезает свет.

Проходит ещё несколько лет – изнутри непонятно, сколько.

– А здесь что?

Свет.

– Глянь, какой набор симпатичненький! Что мы им не пользуемся?

– Да я убрала его, когда ты маленькой была, и забыла. Будет тебе приданое…

– Ой, мам, ну ты скажешь. Давай достанем! Ножей нормальных в доме нет, ложки все разномастные, а ты – «приданое»… Лучше сейчас будем пользоваться.

Кухня. Стол и мойка, плита. Звон при столкновении с другими вилками в сушилке. Горячее, холодное, жирное, мокрое. Пенное – это мыло. Мягкое – полотенце. Разные руки, одни чаще, другие реже.

Падение на пол.

– Женщина придёт!

Или, много позже:

– Сабина, аккуратнее!

Это снова детские ручки – уже другие, но такие же неловкие. Вот они учатся держать тяжёлый гладкий металл. Вот ловят в полотенце, вытирая. Моют. Переворачивают горячие ломтики колбасы на сковороде. Взбивают яйца для теста. Выкладывают комочки фарша в кружки будущих пельменей.

Руки девушки ловко управляются с посудой. Колечки на пальцах звенят, задевая черенок вилки.

Внезапная перемена. Стол, заваленный лоскутами, лентами и нитками. Свет настольной лампы по вечерам. Мягкие куклы с волосами из толстой пряжи, в платьях, украшенных бантиками и кружевами.

– Сабинка, а зачем у тебя тут вилка валяется?

– Я на ней бантики завязываю, чтобы ровные были. Вот, смотри…

Тонкая лента, скользящая между зубцов, щелчок ножниц. Восхищённые ахи подруги, вышитая улыбка очередной куклы.

Лампа зажигается все реже, на столе – пыль.

– Мам, я это всё забирать не буду, просто в коробку сложу, хорошо? В Серёжиной однушке мне шить всё равно негде...

Игольница, пуговицы, мотки ниток. Длинная палочка для набивки, кружева, выкройки. Сверху падают ножницы. Закрытая крышка. Темнота.

Ещё несколько лет.

Шорох выдвигаемой коробки. Свет.

– Была же палочка…

Тень от головы женщины падает внутрь, к забытым предметам.

– Ладно, вилка пойдёт, всё равно старая.

Зубцы вонзаются в землю рядом с тонким зелёным стеблем. Морщинистые пальцы привязывают его к черенку вилки.

Стебель растёт, выпуская новые листья. На металле оседает белёсый налёт от воды. Снизу по зубцам ползёт ржавчина. Сверху – обтекает время.

Потом те же пальцы выдёргивают вилку из земли.

– Надо же, сталь, а проржавела… Выкинуть надо…

Забытая вилка лежит на подоконнике. По утрам её пересекает солнечный луч.

Ещё год или два. Цветы вянут. Окно понемногу затягивает грязью.

В доме появляются люди. Кто-то задевает локтем сухой стебель. На подоконник падают листья.

– Тимурчик, мама занята. Погуляй во дворе, ладно? Только не уходи никуда.

– А где бабушка?

– Иди, иди, не мешай…

Ладошка обхватывает грязный черенок вилки. Во дворе свежо, земля ещё мягкая после дождя, её легко копать. От одной лужи к другой тянется тонкая канавка. Крайний зубец сломался.

– Тимур!

Вилка падает на землю. Сумерки, ночь в россыпи звёзд, утро.

Рука в рваной перчатке, мешок, наполненный железным хламом. На каждом шагу внутри что-то звенит и лязгает.

– Опять мелочи натащил?

Ржавая пыль кружится наверху в солнечном луче, напоминая о чём-то давнем.

– Тебе-то что, всё равно в переплавку пустят…

Сказка о двух улитках и прекрасной леди

Заглянешь в прогнозы погоды, а там только слабая облачность в понедельник, и буря, что отгрохотала – и ветки ломала, и пылью швыряла в окно – и та обошлась без дождя. И город звенит, пересушенный солнцем, как спелый горячий арбуз. Как керамический полый гранат в руках гончара – ведь всё здесь из белой глины. Каким ты виниловым сайдингом ни оборачивай центр, в какие зеркальные окна его ни ряди, весь город из белой безжизненной глины, крошащейся в пыль. Июль, и забудь о дождях – сухая листва безнадёжно вздохнёт, а трава уж и дух испустила.

Даже склочные майны шагают с открытыми клювами. Кошки лежат под кустами пластом, словно умерли позавчера. Днём в небе грохочет солнце, а ночью тихонько звенит металлический месяц. Но после заката я редко по улицам шляюсь, поскольку район криминальный.

И вот на середине июля, на середине дня, на середине дороги я увидел улитку.

Белая глина исходит на пыль, асфальт раскалился – это вечером только его поливают водой из ведра, и нежный, пьянящий запах стоит над дворами. А вечер нескоро, улитка меж тем налицо. Деться ей некуда, да и взяться неоткуда, но она ползёт.

Тогда я поднял улитку и с нею в руке огляделся.

Пыльные жёсткие стебли, белая глина да майны с раскрытыми клювами – вот всё, что вокруг я увидел. И не было в этом июле ни единого уголка для улитки.

Понёс домой.

– Зря ты её подобрал, – сказала моя прекрасная леди, бледная от жары, ибо у моей прекрасной леди всё не как у людей. – Помнишь, что говорил дон Хуан, когда Кастанеда убрал улитку с дороги? Может, она все силы потратила, чтобы туда попасть, а ты сбил её с пути.

Я улыбнулся ей улыбкой, нежной, как гранатовый лепесток. Только для моей прекрасной леди я способен находить такие улыбки.

– Если бы мир хотел, чтобы улитка шла своим путём, она встретилась бы дону Хуану, а не Кастанеде. Всё просто, мой ангел. Угостишь её персиком?

И вот моя прекрасная леди зачарованно наблюдает, как улитка смакует янтарный персиковый ломтик, а я, дотянувшись до камеры, делаю снимок. Обычная история: как фокус ни наводи, улитка выходит чудесно. Но ангел мой словно крылом заслонился, шагнул от стеклянного взгляда в неясные тени.

Ну ладно.

Через неделю я сказал:

– По-моему, нашей улитке одиноко.

– Точно, – согласилась моя прекрасная леди. – Иной раз она взберётся на листик салата и так жалобно оглядывается, будто ищет кого.

– Попробую добыть ей подружку, – я сунул в карман фонарик и вышел в прихожую.

– Сейчас? Ночью? – ужаснулась моя прекрасная леди. – В криминальном районе?

О да, оно того стоило. Иногда хочется чувствовать себя героем.

– Не ночью, а поздним вечером. Все равно днём я никого не найду, улитки прячутся от жары. А в темноте могут выползти.

И я шагнул за дверь, в смутные тени и шорохи.

Над ночью звенит металлический месяц, а ниже прохладно, ночные тварюшки стрекочут, щекочут сухую траву, пробегая под нею. Асфальт остывает, политый недавно водою, и нежный, пьянящий запах вплетается в воздух. Фонарик в руке освещает чуть влажную землю, и землю сухую, и ветки, что сломаны бурей неделю назад. Улиток, однако, не видно.

Наверное, с час я брожу меж домов, по чужим огородам, вдоль чахлых, июльской жарой утомлённых растений. И листья сухие, и влажные листья, и скучные серые камни, и вдруг – белоснежной спиралью сверкает в луче фонаря. Улитка. На фиолетовом, почти чёрном в темноте листе райхона.

Сажусь на корточки, бережно отрываю лист.

– Э, брат, иди сюда, поговорить надо, – доносится из-за спины.

Влип. Район у нас криминальный.

Я осторожно зажимаю лист с улиткой в кулак – так, чтобы внутри оставалось пустое пространство. Медленно поднимаюсь, опуская фонарик в карман. И – в рывок, в бег, уворачиваясь от веток, петляя между гаражами, чтобы сбить погоню со следа, по белой сухой земле, по тёмным теням, со стучащей в кулаке раковиной, с грохочущим в груди сердцем, под оглушительно звенящим металлическим месяцем. Сзади топот и мат, и хрип, и гогот – а до подъездной двери всего ничего, но и погоня близка. На двери – кодовый замок в три цифры: чтобы человек встал и вспомнил число, и сложил пальцы в хитрую мудру, и нажал на мелкие круглые кнопочки, выскальзывающие из-под пальцев, на все три мелкие круглые кнопочки одновременно. Проклят будь час, когда нам её поставили! Не открыть мне замка хитрой мудрой, не успеть, за спиною топочут, и нам с улиткой конец.

Но тут подъездная дверь распахнулась сама, и ангел возник в сиянии бледной подъездной лампы, и пропустил меня внутрь, а дверь моментально захлопнул с таким грохотом, что дом содрогнулся.

И пока снаружи пинали дверь и матерились, я осторожно разжал кулак и показал моей прекрасной леди добычу – улитку, сверкающую белоснежной спиралью. И запах райхона витал над нашим поцелуем.

Ночью моя прекрасная леди разбудила меня, немилосердно тряся за плечи.

– Вставай, ну скорее!

– А? – спросонок я немногословен.

– Посмотри на улиток! Либо я сошла с ума, либо… даже не знаю, что. Я вышла воды попить, а там такое!

Я прошлёпал на кухню, где в большой миске, накрытой сеткой, обитала наша улитка. То есть теперь уже две улитки. И посмотрел. Потом умылся холодной водой, утёрся кухонным полотенцем и посмотрел ещё раз.

– Действительно, странно, – задумчиво сказал я.

Улитки сидели на плоском камне друг напротив друга. Сначала мне показалось, что их раковины поломаны, но приглядевшись, я увидел, что разломы выглядят чересчур аккуратно и продуманно. Больше всего раковины напоминали шкафы с раскрытыми дверцами и выдвинутыми ящиками. Внутри, кажется, что-то лежало. Более того – в щупальцах улитки держали какие-то соломинки, похожие на крошечные инструменты. Я машинально потянулся за камерой.

– А вот этого не надо, – сказала одна из улиток (вроде бы новая), выпуская свой инструмент и предостерегающе помахивая щупальцами. – Никаких снимков!

Мы с моей прекрасной леди присели и некоторое время сидели молча.

– Нельзя же так, – укоризненно качнула глазами на стебельках другая улитка (вроде бы наша), продолжая что-то монтировать в своей раковине. – Все-таки отсталая цивилизация, надо помягче.

– Вы инопланетяне? – с восторгом воскликнула моя прекрасная леди. – Я всегда знала, что вы есть!

– Конечно, есть, – ответила новая улитка, – но вовсе незачем кричать об этом в три часа ночи, чтобы все соседи услышали.

– Извините, – шёпотом сказала моя прекрасная леди. – Значит, это первый контакт?!

– Ничего подобного! – заявили обе улитки хором. Они переглянулись, и наша с удвоенным усердием вернулась к работе, а новая недовольно повернулась к нам.

– Слушайте внимательно. Никаких контактов с вами не будет. Сейчас мой коллега починит свой аппарат, и мы улетим. Сеточку, кстати, уберите, а то лазером придётся резать.

Я очень осторожно, не делая резких движений, снял с миски сетку.

– А почему вы не хотите контактировать с землянами? – спросил я. – Если не секрет. Мы же разумные.

Улитка раздражённо втянула глаза внутрь, затем вернула их на место.

– Вот ты сегодня от гопников убегал. Меня аж укачало. Почему ты с ними не захотел контактировать? Они тоже относительно разумные, между прочим.

– Мы не все такие! – возмутился я.

– А ты телевизор посмотри, – посоветовала улитка. – И вопрос о разумности отпадёт.

Я пристыженно замолчал.

– Ну хоть объясните, откуда вы взялись! – взмолилась моя прекрасная леди. – Неужели все улитки – инопланетяне?

Улитка оглянулась на вторую, которая всё ещё не закончила починку.

– Мы просто похожи на земных улиток, – обречённо пояснила она. – Мой коллега вылетел с орбитальной станции на разведку. Но его сбило бурей. При падении и двигатель, и генератор невидимости вышли из строя. Вы его приютили у себя, за что вам выражается официальная благодарность от командира корабля и всего экипажа.

– Да-да, огромная благодарность! – взмахнула стебельками глаз наша улитка, на миг отвлёкшись от работы.

– Всё это время он подавал сигналы с помощью самодельного передатчика, но слышимость была крайне слабой, и мы никак не могли запеленговать его. Обшаривали район наугад. Сегодня мне повезло – я опознал вас по фрагментам видео, которые к нам поступали, отключил режим невидимости, и вы сами принесли меня сюда. Так что я смог передать моему коллеге все необходимые детали и инструменты.

– И мой аппарат починен! – воскликнула наша улитка, отбрасывая свой инструмент в сторону. Первая подобрала его и спрятала в один из ящиков. А потом все дверцы захлопнулись, ящички задвинулись, разломы стянулись, и вот уже две абсолютно целые белые раковины качнулись синхронно, готовые к старту.

– Прощайте, земляне! – сказала одна из улиток, вроде бы наша. – Спасибо за гостеприимство!

А вторая прощально махнула щупальцем. И мы помахали в ответ.

Раздалось тихое гудение, и улитки исчезли.

– Невидимость! – прошептала моя прекрасная леди.

Звук перешёл в тихий свист, и этот свист плавно вылетел в открытое окно. Мы бросились следом. Свист удалялся, становясь всё тише, растворяясь в стрёкоте летней ночи, в металлическом звоне месяца, в тихих вздохах остывающей белой глины, что устала от долгой жары. Воздух, пропитанный пряным райхоном, стоит неподвижно, в небе висят разноцветные звёзды, между которых плывёт орбитальная станция наших улиток. Город, как глиняный полый гранат, наполняется тьмою. Шорохом, пением, тихим дыханьем и снами. Дремлет улыбка на нежных губах лепестками граната, ночь на ладони приносит нам листья райхона. Спи до рассвета, прекрасная леди, смотри свои сказки.

Сделаю одну вещь

Больше всего времени уходит на страницы. Я аккуратно обрезаю листы ножом, чтобы получить нестандартный формат – чуть длиннее и уже, чем принято. Затем сшиваю страницы по верхнему краю. Сочиняю обложку из лоскутков ткани и бумаги с орнаментом, вклеиваю страницы внутрь. Блокнот готов.

Завтра я принесу его на работу и небрежно брошу на край стола. Ещё до конца дня он будет украден. Девушка, зашедшая с документами, как бы невзначай положит свои бумаги поверх него и, уходя, унесёт блокнот с собой. Она так и не сможет понять, что на неё нашло, но ни за что его не вернёт. Раскрыв блокнот, неожиданно для себя она запишет на первой странице шесть рифмованных строчек. Первое стихотворение будет смешным и глупым, но второе получится лучше. Шестнадцатым она будет довольна. Тридцать пятое опубликуют в литературном журнале.

К тому времени блокнот будет снова украден зашедшей в гости подругой. Та вырвет листы со стихами, чтобы они не напоминали о единственной за всю жизнь краже, а на чистых страницах начнёт вести дневник. Незаметно текст перерастёт в роман, и роман будет удачным.

Написан он будет уже в тетради – блокнот унесёт электрик, вызванный для починки искрящей розетки. Подивится на пёструю обложку, выбросит исписанные страницы и неожиданно для себя возьмёт карандаш. Рисовать в блокноте будет неудобно, поэтому после нескольких удачных набросков электрик купит себе пачку обычной бумаги. Через год он придёт в магазин за холстом и красками.

За это время блокнот сменит ещё четырёх хозяев. Первый станет рок-музыкантом, пишущим отличные песни. Второй будет изобретателем – в блокноте останется первый из полусотни его чертежей, безвозвратно утерянный. Все остальные идеи изобретателя получат патенты, некоторые он сумеет продать. Третий станет рисовать комиксы. Четвертая хозяйка запишет в блокнот рецепт торта. Через несколько лет она будет известна как лучший кондитер города.

Когда блокнот попадёт к пятому, останется только две чистые страницы. Пятый вклеит в обложку новую пачку листов, и это вдруг окажется интересным занятием. Он продолжит опыты с переплётным делом, сначала экспериментируя со своими книгами, потом переключившись на библиотеки друзей. Спустя несколько лет незнакомая женщина принесёт к нему на переделку всё тот же блокнот, пропавший неведомо когда – теперь уже и не вспомнить. Мастер не скажет ни слова, только удивлённо покачает головой, вырезая новые страницы из своей лучшей бумаги. С тех пор блокнот станет часто к нему возвращаться, и каждый раз его будут приносить новые люди.

Лучший ученик, которому мастер расскажет эту историю, не поверит. Слишком новой выглядит обложка – не испачкалась, не истрепалась.

Правильные желания

Самый уважаемый человек у нас на квартале – мусорщик Адхам-ака. С тех пор, как он приехал из области и устроился на работу, мусорка наша благоустроилась просто до невозможности. Кругом цветы, чистота и свежий воздух, асфальт подметён, а по летнему времени ещё и полит. Домик и забор, какие теперь на всех мусорках положены, выкрашены в нежно-зелёный цвет, райхоном обсажены, – одним словом, цивилизация.

Поработал Адхам-ака с полгода в одиночестве, потом семью привёз, совсем хорошо стало. Жена, да сын, да дочка, и все трудятся, как пчёлки. Траву косят, ковры стирают, казаны на огне калят – прямо любой тебе сервис, что надо, то и сделают. Между делом третье дитё родили, оно тут же крутится как подрастающее поколение.

Адхам-ака помаленьку расширяется – то пристройку к домику приладит, чтобы было куда всей семьёй помещаться, то навес от солнца соорудит. То, например, гаражи арендует: один под макулатуру, другой под металлолом – складывать, пока скупщики не приехали. Ведёт, словом, свой малый бизнес.

И вот как-то в конце лета взялся Адхам-ака погреб рыть на предмет хранения картошки и прочего хозяйства. Вырыл за мусоркой яму в два метра глубиной. А как пошёл на третий, слышит: «Бдымс!». Достал он это «бдымс» – оказался исторический кувшин, с чеканкой и весь из себя зелёный. Горло пробкой заткнуто.

Ну, это в сказках дурни пробки сходу вытаскивают. Адхам-ака сперва вежливо в стенку кувшина постучал, спрашивает:

– Эй, есть кто?

– А ты как думаешь? – изнутри доносится. – Открывай уже, раз нашёл.

– Э, нет, – говорит ему Адхам-ака. – Знаю я вас. Давай клянись, что три желания исполнишь. И чтобы всё по-честному!

Сговорились они, откупорил Адхам-ака кувшин. Вылез оттуда джинн, выпил тридцать три пиалы чая, лепёшкой закусил.

– Теперь, – говорит, – давай свои желания.

Одно-то желание у Адхама-ака давно наготове. Можно сказать, только о том и думал все эти годы.

– Квартиру хочу! Вот прямо в соседнем доме, чтобы от работы недалеко.

Ещё подумал и добавил:

– Пятикомнатную!

– Ишь чего, – хмыкнул джинн, – пятикомнатную ему. В этих домах больше трёх комнат отродясь не было, типовая ж застройка. Хочешь – трёхкомнатную дам, можно кухню на балкон вынести.

– Тогда с обстановкой, чтобы и телевизор, и холодильник-шмалодильник, как положено!

– Обстановка-то не проблема, – намекает джинн. – А прописка?

Сник Адхам-ака. Прописка – штука серьёзная.

– Ладно, – говорит ему этот коварный шайтан, – я тебе прописку за второе желание засчитаю. Давай заодно и третье, я человек занятой, некогда мне за каждым желанием бегать.

Но тут уж Адхам-ака упёрся: мол, какое-такое третье, не могу я так сходу, подумать надо. Оставил ему джинн номер мобильного, сам в Турцию уехал отдыхать – соскучился в кувшине по морю.

Перебрались Адхам-ака с семьёй в новую квартиру, не нарадуются. Кувшин из-под джинна на почётную полку в шкафу поставили. По ночам Адхам-ака не спит, на кувшин глядит, третье желание придумывает. А желать-то, как назло, и нечего. Квартира есть, работа есть, дети есть, все живы-здоровы – что ещё человеку требуется?

Через месяц придумал: надо Родине подарок сделать! Позвонил джинну: так, мол, и так, хочу, чтобы страна процветала и богатела. И безработицы чтобы не было.

– Ну ты и загнул! – возмутился джинн. – Да у меня на такое полгода уйдёт!

– Третье желание! – сурово напомнил ему Адхам-ака. – Исполняй!

Долго ли, коротко, по новенькому телевизору говорят: узбекистанские учёные изобрели нано-деревце, земли ему требуется всего ничего, а плоды – с арбуз размером. Вкусные и полезные, с полным комплексом витаминов и микроэлементов. Будем, дескать, теперь выращивать и экспортировать.

Показали лабораторию: на столе растёт нано-деревце в горшочке, плоды по подставочкам разложены, чтобы ствол не треснул. Шибко уж тощенький. Рядом сидит профессор, читает вслух книгу Президента. Потому что у этого деревца такой нюанс: если ему не читать, моментально вянет. Очень литературу любит, жить без неё не может.

Выстроили в каждой области агрокомплекс, в Ташкенте целых два. Внутри ровными рядами парты, на каждой – по нано-деревцу. За партами сидят работники в белых халатах и шапочках, читают вслух. В основном узбекскую классику, хотя некоторые и фэнтези под полой протаскивают. Между партами ездят тележки, увозят спелые плоды. Так и работают в три смены.

Через месяц выяснилось, что нано-арбузы ещё и от СПИДа помогают. Не говоря уж о всякой мелочи. Тут вообще все как с ума посходили. Другие страны в очередь за арбузами становятся, и то не каждой хватает.

Безработица на этом фоне моментально закончилась. Кое-кого в агрокомплексы, конечно, не взяли, потому что читали плохо. Так те по библиотекам засели, тренируются. А в страну уже конкуренты едут – мардикёры из Казахстана, в основном с высшим образованием.

Адхам-ака пристрастился новости смотреть. И каждый вечер собственноручно вытирает пыль с кувшина специальной тряпочкой.

Дочка у него тоже в агрокомплексе работает, старший сын в программисты пошёл. А младший пока при мусорке крутится, помогает. Потому что работу Адхам-ака не бросил, и слава богу. Как мы без него?

Выцветшие книги со следами ногтей на обложке

Старик-букинист всегда требует деньги вперёд. Я давно не уношу его книги к себе – к чему они мне, опустевшие и мёртвые? Бросаю их тут же, в крошечной каморке за магазином, где между ящиками с книгами стоит истрёпанное, омерзительное кресло и рядом с ним, прямо на полу, электрический чайник. Но старик знает, что на обложке останутся следы моих ногтей – глубокие, ровные надрезы на выцветшей пыльной обложке. Он молчит. И не отдаёт мне книгу, пока купюра не уляжется в его выцветшую пыльную ладонь, холодную, как ноябрьский ветер за дверью магазина.

Он не боится меня – возможно, в силу старости ему уже всё равно, ближе смерть на пару шагов или дальше. Правильно делает, что не боится. Люди мне неинтересны уже шесть десятков лет… или семь? Неважно. Мечущаяся под кожей жилка, мягкий стук крови, сладко-солёная волна на языке, затмевающая разум – всё это я теперь вспоминаю с равнодушной усмешкой. Столько хлопот, и такой ничтожный результат!

Всё изменилось с тех пор, как я понял, за чем же охочусь на самом деле. Естественно, мне, не нуждающемуся в пище и питье, нужна была не кровь – и я долго не мог поверить, что ответ настолько прост. Мне нужен смысл.

Иногда, вонзая зубы в упругую неподатливую кожу, в скользкую вену, я выпивал этот смысл до конца – и с ним уходила жизнь. Но и тогда мне было мало. В людях, как правило, не так много смыслов, а те, что есть, на удивление однообразны. Дети, любовь или, того хуже, работа, иногда чувство долга – неудивительно, что я постоянно был голоден.

Где же ещё я мог искать смысл? Столько лет прошло, а я вижу этот миг, как сейчас. Я стоял у раскрытого окна, за которым небо стряхивало с себя последние клочья весенней грозы. Наплывал вечер, молодая листва деревьев уже сливалась с остатками сизых туч. Я медленно взял с подоконника книгу – старый, истрёпанный сборник стихов – и сжал её в руках. И всё произошло.

Смыслы потекли в меня плотным, оглушающим потоком – все смыслы, когда-либо увиденные всеми читателями этой книги, во всех стихотворениях, в каждой отдельной фразе. Позднее, став более опытным, я научился отделять их друг от друга, надкусывая каждый по очереди. Но в тот, первый раз, я мог только бессильно наблюдать, как неотвратимая, тягучая лавина смыслов заполняет меня, сгущается в крови, ослепляет и наконец – взрывается белым огнём окончательной истины.

Когда я пришёл в себя, книга лежала рядом со мной на полу. На обложке были те самые глубокие, ровные надрезы от ногтей.

Ради этой короткой вспышки истины я и оставляю купюру в выцветшей пыльной ладони, принимаю у старика очередную засаленную книгу в выцветшей пыльной обложке, вхожу в каморку и, не снимая пальто, усаживаюсь в омерзительное драное кресло. Ради неё я медлю, согревая книгу, переполненную чужими смыслами, в руках…

Старик тем временем разговаривает с новым покупателем – я не слышал, как он вошёл.

– Вы уверены? – доносится до меня мужской голос, молодой, чуть ли не по-мальчишески звонкий, и я удивляюсь – молодёжь теперь мало интересуется книгами.

Старик что-то неразборчиво бормочет.

– Ведь этот роман я уже читал, это же классика. Но ваш выбор всегда хорош. Наверное, и вправду стоит перечитать. Вообще меня изумляет, как вам удаётся подбирать для меня идеальные книги – каждый раз нахожу в них такие смыслы, что сам удивляюсь. Какие-то нечеловеческие смыслы, я бы сказал. Совершенно неожиданные вещи, которые мне бы и в голову не пришли...

Я встаю и, бросив книгу на грязное сиденье, распахиваю дверь в магазин. Рядом со стариком, вопреки моим ожиданиям, стоит не двадцатилетний мальчишка, а уже начинающий седеть мужчина в очках, лёгкий и слегка угловатый. В руках у него книга, на обложке – глубокие, ровные надрезы от моих ногтей.

Оба вздрагивают от неожиданности, мужчина роняет на пол сумку. Из неё летят книги – старые и новые, яркие, неуместно блестящие среди пыли и ветхости букинистического магазина. Он неловко бросается их собирать, я помогаю. Наконец оскорбительно яркие обложки скрываются в недрах тёмной сумки, и я, не слушая сбивчивых благодарностей, выхожу на улицу.

В кармане моего пальто – книга, украденная из сумки. На обложке – следы ногтей. А это значит, что её читали – мы оба.

Однажды я уже выпил эту книгу до дна, лишив её всех возможных смыслов. Но, если я правильно понял разговор в магазине, сейчас под изрезанной обложкой должен быть один-единственный, абсолютно новый смысл. Тот самый, ни на что не похожий, найденный лёгким, седым и угловатым мальчишкой в удивлённых очках.

Редкое, лакомое блюдо. Неизвестный алхимический ингредиент. Тайна, которая испуганно бьётся в моих когтях, но не сможет вырваться.

Дома я долго стою у окна. Книга лежит на подоконнике, переполненная ожиданием и чем-то ещё. Страхом? Я впервые думаю о том, остались ли в памяти читателей выпитые мной смыслы. Чем я питаюсь – книгами или душами?

Холодный ветер ударяет мне в лицо, и я, не отрывая глаз от загорающихся за окном фонарей, нащупываю на подоконнике книгу и сжимаю её в руках с такой яростью, словно хочу уничтожить. И тот, единственный и странный смысл, потерянный в темноте, отшатывается от меня, но затем робко подаётся навстречу…

Потом я долго сижу, прислонившись спиной к стене, не в силах встать и закрыть окно. Мне холодно. Я смотрю на свои руки. Там, под сухой бледной кожей, не бьётся ни единой жилки – словно я тоже сделан из бумаги. Я думаю о том, что нет ничего проще, чем сжать руки – и вонзить в них ногти, оставив на бледной коже глубокие, ровные надрезы.

Тогда я узнаю, есть ли смысл во мне самом.

Если я выйду на улицу

Если я выйду на улицу, то попаду в снегопад.

Воздух заполнен вертящимися снежинками. В такие ночи девочки-сиротки, ступая по огромным снежным хлопьям, как по ступеням, поднимаются прямо на небо. Где-то на полдороге они встречаются с ангелами, которые, не трудя крыльев, идут вниз пешком. Обмениваются вежливыми кивками – разговаривать на холоде не с руки. Да и некогда им разговаривать. Зимняя ночь длинна, но и дорога впереди немаленькая.

Замру в столбе света под фонарём, высматривая, не мелькнёт ли вверху чья-то босая пятка. Нет, не видно. Зато целая вселенная обрушивается на голову, кружась спирально, оборачивая в белизну. Даже фонаря уже не видно – где я?..

В белых равнинах, укутанных бархатным небом с огромными разноцветными звёздами. Созвездия висят, словно гроздья кристаллов, лучатся. В мареве снежных сверкающих радуг танцуют зимние эльфы. Лёгкие, как пёрышко ангела – даже морщинки на снегу не остаётся. Только мои следы и видны.

Останусь с ними на год, выучу снежные танцы, стану различать их по оттенкам лучащихся глаз. Не увижу солнца, не остановлюсь, шагнув из смеющегося хоровода на волю.

Через год вернусь по своим следам, лишь чуть запыхавшись. Подниму голову – созвездья осыплются снегом. Мягко ударит по губам крыло ангела, дёрнет за руку девочка-сиротка: давай уже, возвращайся. Сколько можно стоять под фонарём, задрав голову?

Горько заплачу по моим невесомым друзьям с цветными глазами – синева, бирюза, лаванда и аквамарин. Упаду в мягкий снег, но всё равно разобьюсь, как волшебное зеркало, разлетятся по свету осколки. Кому в глаз попадёт – будет видеть сияние звёзд. Кому в сердце, тому тосковать без исхода по неведомым лёгким танцорам в несмятом снегу.

И за что им всё это, несчастным? Уж лучше не выйду на улицу.

Рождество под ёлочкой

Ёлочка была кривовата, лысовата и вид имела нездоровый.

– Хороша, а? – гордая баба Вера по-хозяйски отряхнула от снега узловатую верхушку. – Колоритненькая!

Татьяна предпочла бы что-то менее колоритное, но расстраивать бабу Веру не хотелось. В конце концов, предложение отпраздновать Рождество подруги приняли с неожиданным энтузиазмом. Мало ли что ведьмам не положено. На то они и ведьмы, чтобы быть со странностями. Но представление о Рождестве баба Вера имела специфическое. Поэтому все трое стояли сейчас на глухой поляне среди ночного леса, в свете полной луны.

– Нюрка, дуй за дровами!

– Не Нюрка, а Элеонора, – привычно буркнула молоденькая ведьмочка, зыркнув на бабу Веру из-под длинной готской чёлки. Бросив нагруженные санки, которые тащила за собой, Элеонора побрела к деревьям, загребая снег тяжёлыми ботинками на платформе. Татьяна двинулась следом – помогать.

Через четверть часа на поляне уже пылал маленький аккуратный костерок. Над ним в котле, установленном на треногу, медленно грелось вино.

– Нет, мандрагоры сегодня не надо, – терпеливо втолковывала Татьяна, перевешивая гирлянды с себя на ёлку. – Варим обычный глинтвейн, со специями. Нет, Элеонора, грибы тоже не подойдут. Покроши лучше цедру, вон в том пакетике.

Элеонора молча пожала плечами и, улучив момент, закинула в котёл пару особо симпатичных грибочков.

– А игрушки кто-нибудь принёс?

– Я принесла! – Баба Вера уже тащила от санок коробку. – Вот… Сушёные жабки… летучие мышки… Ящерка вот славненькая…

– М-да… – Татьяна скептически оглядела «украшения», в задумчивости подёргав себя за косу. – Вообще-то я имела в виду шары и всё такое… Ладно, посыплем их блёстками, и сойдёт.

Посеребрённые летучие мыши загадочно мерцали в лунном свете. На верхушку ёлки водрузили крупную жабу, растопырившуюся, как звезда. Татьяна любовалась ёлкой, прихлёбывая глинтвейн и закусывая его пирогом.

– А давайте хоровод водить! – разрумянившейся и повеселевшей Элеоноре не сиделось на месте. – И песни петь!

Баба Вера, недолго думая, затянула привычное:

– Приди, приди, владыка Ночи!..

– Нет, нет! – Татьяна зажала ей рот. – У нас же не шабаш! Мы сегодня поём рождественские песни. Мааааленькой ёлочке холодно зимоооой…

Ведьмы кружились вокруг костра. Элеонора делала сложные пассы руками, изображая эльфийские танцы, а баба Вера то и дело порывалась пойти вприсядку. И тут на поляну рухнули сани.

Седоку предстала жуткая картина: три зловещих силуэта, завывая, изгибались на фоне пламени. Время от времени огонь принимал неестественный кислотно-зелёный или фиолетовый цвет – смотря какой порошочек в него подбрасывали веселящиеся ведьмы. В котле булькало колдовское варево, а на заднем плане виднелась «колоритная» ёлка. Хозяин саней тихо пискнул от ужаса, а олени припали на задние ноги и обречённо закрыли глаза.

– Гости! – завизжала Элеонора. – Дед Мороз!

Ведьмы уставились на сани.

– Ни фига, – вынесла вердикт баба Вера. – Балда ты, Нюрка. Дед Мороз в шубе и на тройке коней, а этот в куртейке и с олешками. Санта-Клаус это американский.

– Всё равно надо к столу пригласить, гость все-таки, – Татьяна поспешно протёрла кружку снегом и плеснула туда глинтвейна. – Всё ты со своим владыкой ночи, накаркала…

Санта вежливо понюхал глинтвейн, стараясь не смотреть на плавающий в нём мышиный хвостик, и вернул кружку Татьяне.

– Thank you, thank you…

– За рулём не пьёт, – перевела подругам баба Вера. – Правильный мужик…

Санта благодарно покивал и жестами объяснил, что он бы всем сердцем хотел остаться в компании прекрасных дам, но работа не ждёт. Рождество… Ведьмы, в принципе, не возражали – им хватало собственной компании.

Олени с облегчением открыли глаза и приготовились к старту.

– Стой! – опомнилась баба Вера. – А подарки? Э гифтс! Фо гуд гёлз!

Санта-Клаус нашарил в мешке три свёртка, сунул их новым знакомым и, радуясь, что так легко отделался, шлёпнул ближайшего оленя по филейной части. Упряжка рванула вверх. Сани быстро удалялись, превращаясь в маленькое пятнышко в небесах. Татьяна махала им вслед.

– Интересно, можно его в чёрный цвет перекрасить? – нетерпеливая Элеонора уже распотрошила свой подарок и теперь вертела в руках бело-розового мехового котёнка. – Какой-то он гламурный…

Баба Вера тоже разорвала свёрток. В нём оказалась кукла.

– Надо же, некомплект, – удивилась ведьма. – Булавки-то забыли положить…

Татьяна развернула обёрточную бумагу, аккуратно сняв бант. Ей досталась длинная полосатая петарда. Татьяна пожала плечами и дёрнула её за хвостик.

Над лесом разнёсся грохот, сопровождаемый разбойным баб-Вериным свистом. В небе полыхнул фейерверк. От костра ему навстречу полетели разноцветные искры – Элеонора на радостях сыпанула туда полную пригоршню порошка.

Высоко в небесах тройка белых коней встала на дыбы и понесла. Сани Деда Мороза, опасно кренясь, падали на освещённую костром поляну в лесу…

Спрятанная сказка

Летняя ночь, на небе – полная и очень яркая луна. Среди большого сада, в изобилии снабжённого дорожками, газонами и беседками, стоит дом. Он достаточно велик и достаточно причудлив. Одна половина дома ярко освещена. В другой горит единственный огонёк. Если бы воспитание позволяло нам заглядывать в окна (и если бы мы умели летать, поскольку это окно находится на третьем этаже), мы увидели бы приятного молодого человека, делающего наброски в блокноте при свете свечи. За его спиной на мольберте притаилась картина, но разглядеть её в темноте нельзя. Это окно будет долго ещё светиться после того, как все огни на второй половине погаснут. Затем уснёт и оно, а коридоры большого дома наполнятся зловещими шагами, шорохами и тихим, сдерживаемым смехом.

*

– Не могу понять, Питер, почему бы тебе не уступить нам часть дома? Я же не прошу тебя продать всё! У тебя всё равно нет средств, чтобы его содержать. О чём только думал дедушка, завещая тебе половину?

– Полагаю, тётушка, он знал, что делает, – молодой человек отступил от мольберта на шаг, оценивая результат. – Возможно, на днях я найду тайник с золотом и разбогатею.

– На твоей половине нет никаких тайников! – Тётушка тут же поняла, что сболтнула лишнее, и испуганно захлопнула рот. Молодой человек поднял бровь.

– Так вы успели обыскать и её тоже?

– Нет-нет, Питер, ты не так понял… Просто глупо надеяться на тайники, их тут и быть не может!

– Скажите это дядюшке, он как раз сейчас простукивает стены в подвале. Хотя в такое чудесное летнее утро ему было бы гораздо полезнее прогуляться по саду. А я, как видите, не надеюсь – я работаю. До конца недели мне нужно нарисовать ещё три картины. Если их купят, я смогу наконец выплатить жалование своему Дворецкому. Поэтому не отвлекайте меня, тётушка. И, кстати, старик не переживёт, если я продам вам эти два этажа, – бедняга очень дорожит возможностью следить хотя бы за оставшейся частью дома.

– Твоего Дворецкого давно пора отправить в отставку! Наш Молодой Дворецкий вполне справится с его работой. Ты всё ещё называешь его «сэр»?

– Ну естественно, тётушка! – Питер на мгновение поднял на неё взгляд, в котором явственно читалась ирония. – Он же обращается ко мне «сэр Питер», так что элементарная вежливость требует от меня того же.

Тётушка возвела глаза к потолку.

– А что это ты рисуешь? – вдруг воскликнула она с обвинительными интонациями. Питер отступил от холста, демонстрируя картину. Шесть прелестных, но очень грустных мышек стояли в ряд на задних лапках, печально сложив передние.

– Шесть мышей! Опять одна из сказочек Вероники?

– Конечно, нет, вы же запретили ей придумывать сказки. Шесть Грустных Мышек – это местные призраки, я иногда вижу их на первом этаже, – художник смотрел на неё абсолютно правдивыми глазами. Тётушка заколебалась.

– Странно… Мне казалось, я слышала от неё что-то похожее…

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Питер. В проёме возник Учитель.

– Прошу прощения, – он неловко переступил с ноги на ногу, – меня прислали сказать, что завтрак подан, мадам.

– Я ещё зайду попозже, – кивнула молодому человеку тётушка, опираясь на руку Учителя.

– Не утомляйте себя, тётушка. И могу я наконец написать портрет Веронички?

– Вероника должна учиться! – отрезала та. – У неё нет времени на портреты.

– Но тётушка, – попытался урезонить ее Питер, – мне нужна натурщица. Нельзя же всё время учиться в десять лет!

Учитель болезненно покривился – видимо, он тоже был не в восторге от усиленной учёбы. Тётушка притопнула ногой.

– Пиши Служанку!

– Уже! Но это неинтересно – у неё смазливое личико, но мало характера... Я не могу с ней работать!

– А со мной? Сколько я уговариваю тебя сделать мне большой портрет!

– Ну что вы, тётушка. У меня нет ни опыта, ни мастерства, чтобы передать всю тонкость вашей душевной организации. Вот лет через десять-двадцать…

– Тогда запомни раз и навсегда: никаких портретов Вероники! Ты дурно влияешь на неё! – и тётушка резко развернула Учителя к двери.

– Придётся рисовать Плясунью… – пробормотал Питер им вслед вполголоса, но Учитель расслышал.

– Что вам известно о Плясунье? – требовательно спросил он, врастая в пол несмотря на попытки тётушки сдвинуть его с места.

– Она пляшет, – улыбнулся художник. – Я иногда вижу её здесь в лунном свете.

– В лунном… Ага! Поэтому у вас окна без занавесей?

– Ну конечно, – серьёзно кивнул Питер. – Она ходит только по лунным дорожкам.

– Идёмте же, сударь! – возмущённая тётушка бросила на молодого человека испепеляющий взгляд. – Какие глупости!

Питер высунул голову в коридор, чтобы убедиться, что его посетители уже спустились на нижний этаж. Потом закрыл дверь.

– Вылезай, можно!

Из шкафа выбралась Вероничка.

– Надо же, мышек она запомнила!

– Я же просил тебя – не рассказывай ей ничего!

– Не могу, Питер, – девочка сделала жалобные глаза. – Они придумываются, и меня так и тянет их выболтать….

– Помнишь, я тебе говорил про ямку в земле?

– Я уже взрыхлила все горшки с фикусами, – прыснула Вероничка. – Теперь я рассказываю истории не в ямки, а в щели между половицами. Притворяюсь, что у меня шнурки развязываются… Что я могу поделать, если все время их придумываю? Пока я у тебя в шкафу сидела, я ещё две записала.

– Я прочитаю? – просиял Питер.

– Только спрячь потом тетрадку как следует. А я ещё придумаю… Вот, например, эта твоя табуретка… – и Вероничка вдохновенно ткнула пальцем в добротный старый табурет, стоящий у мольберта. Её глаза заблестели.

– Ну, ну? – подбодрил её художник.

– Она… ей не нравится тут стоять! Она хочет приключений и битв! Она хочет отправиться в кругосветное плавание или хотя бы поучаствовать в трактирной драке! Это храбрая, дерзкая, коварная табуретка! А ты ставишь на неё тарелку с бутербродами!

– Нет проблем, – пожал плечами Питер. – Пусть отправляется в трактир и пришлёт оттуда взамен себя тихую, безобидную табуретку, которая хочет пожить спокойной жизнью. Обещаю тебя с ней потом познакомить. А сейчас срочно беги завтракать, пока твоя матушка не вернулась.

– Лечу! – и Вероничка исчезла.

Питер немного полюбовался картиной с мышками, затем снова выглянул в коридор.

– Сэр Дворецкий! – крикнул он. – Завтрак, пожалуйста!

Через минуту в комнату вошёл бодрый, подтянутый старик, неся в руках серебряный поднос с бутербродами и кофе.

– Завтрак, сэр Питер! – доложил он.

– Благодарю вас, сэр Дворецкий. Туда, пожалуйста! – художник привычно махнул рукой в сторону мольберта.

И Дворецкий аккуратно поставил поднос на храбрую, дерзкую, коварную табуретку.

*

Дядюшка действительно находился в подвале. В одной руке он держал лампу, в другой – трость с тяжёлым набалдашником, которой неспешно и методично простукивал стену. Стена отзывалась ровным глухим звуком.

Из-за угла за ним следил Молодой Дворецкий. Он не только верил в клад, но и надеялся найти его раньше хозяина. Проследив, где заканчивались его поиски, Молодой Дворецкий ночью простукивал следующий участок. О шуме можно было не беспокоиться – в этом доме всё списывалось на призраков. Система слежки существенно экономила время и силы, но к обеду, когда дядюшка добирался до ещё необследованных стен, Молодой Дворецкий изводился от мысли, что тот отыщет клад первым.

Пока Молодой Дворецкий приплясывал на месте и грыз пальцы, Старый Дворецкий наблюдал за ним с холодной ненавистью. Его позиция была намного выгоднее – на повороте лестницы, у развилки двух коридоров, где всегда есть путь к отступлению. О, он не зря прослужил старому хозяину сорок лет! Конечно, никаких сокровищ тот не прятал – уж кто-то, а Старый Дворецкий знал бы об этом непременно. Но этот молодой негодяй был способен на всё, а потому следовало за ним присматривать и на корню пресекать его интриги. Иначе, чего доброго, он подгребёт под себя весь дом целиком…

Дом же тем временем наблюдал за всеми тремя. Он-то знал, где лежит сокровище. Прятал его, конечно, не дедушка, а прапрадедушка – прошлый хозяин и знать про него не знал. Клад действительно был на дядюшкиной половине, и сейчас тот подобрался к нему слишком близко. Дом недовольно нахмурился, хотя этого не заметил никто, кроме ласточек, кружащих над крышей. Это безобразие пора было пресекать…

А дядюшка, ничего не подозревая, приглядывался к массивной балке под потолком. Пожалуй, она выглядела достаточно перспективно… Молодой Дворецкий, полностью разделявший его мнение, еле слышно взвыл. Старый Дворецкий презрительно фыркнул. Дядюшка перехватил трость за самый конец и, привстав на цыпочки, на пробу ударил по балке. Толстое дерево мстительно прогнулось, как фанера, и дядюшку щедро обдало пылью, мелким мусором и дохлыми пауками.

– Мгм! – пробормотал тот, отряхиваясь. Пожалуй, стоит прислать сюда Служанку, чтобы она вытерла пыль. Вечером он ещё займётся этой балкой…

*

Однако Дом не был расположен ждать до вечера. И поэтому в дальнем коридоре первого этажа кончик портьеры приподнялся и похлопал по плечу последнюю из Шести Грустных Мышек, которые пробирались куда-то гуськом по своим мышиным делам. Как и о чём они разговаривали – неизвестно, но позже Шесть Грустных Мышек видели то в одном, то в другом конце дома. Они явно кого-то искали…

*

Служанка и Молодой Дворецкий препирались в коридоре.

– Да поди ты прочь, – шипела Служанка, – на что ты мне сдался?

– Я всё про тебя знаю! – кипятился Молодой Дворецкий. – Заглядываешься на Учителя, будто ты ему больно нужна!

– И вовсе… и вовсе…

Дверь открылась, и в коридор вышел сам Учитель с кипой какого-то тряпья в руках.

– Лёгок на помине, собака, – раздосадовано проворчал ревнивец.

– Служанка! Будьте добры, унесите эти занавески!

– Вы их сняли? – удивилась Служанка, принимая тяжёлую охапку из рук Учителя. Тот заметно смутился.

– Эээ… да… Солнца, знаете ли, не хватает…

– Тогда я зайду к вам вытереть пыль, – радостно заявила Служанка, преданно заглядывая ему в глаза.

– Да, да, пожалуйста… Эээ… Вы пока вытирайте, а я на урок, – и Учитель поспешно сбежал. Служанка разочарованно вздохнула.

– Солнца ему не хватает, как же, – Молодой Дворецкий хохотнул. – А не луны часом? Потерял голову из-за привидения!

И он захохотал уже в голос.

– Будешь ржать – Хиханька придёт! – припечатала его Служанка и удалилась, гордо задрав голову.

*

Воспользовавшись тем, что в комнате никого не осталось, табуретка почесала одну ножку о другую. Неужели она и вправду такая храбрая и коварная? Дерзкая и коварная, о да! Табуретка самодовольно подпрыгнула на месте и стряхнула надоевший поднос прямо на пол, чудом не разбив кофейник. Девочка говорила что-то о кругосветном плавании. Звучит заманчиво…

*

– Как я устала, как я устала! – причитала тётушка, расхаживая взад и вперёд по столовой. Дядюшка дремал после обеда, сидя в кресле.

– Ночью над ухом – то плач, то вой, то какая-то скотина бормочет стихи! Шаги! Скрипы! Кто-то всё время надо мной смеётся! В коридор невозможно выйти – там в лунном свете пляшет эта девка! Я задёргиваю шторы, чтобы ей негде было танцевать, а кто-то их раздвигает!

– Мгм, – согласился дядюшка.

– А как мы радовались! Фамильный дом с привидениями, как изысканно, как аристократично! Оказалось, сплошное беспокойство! А Вероника?

– Мгм?

– Здесь она окончательно помешалась на своих сказках – придумывает их десятками. Я запретила ей, но по глазам вижу: всё равно выдумывает, просто не говорит! И вещи, вещи! На позапрошлой неделе исчезли все карандаши, и шпильки, и вязальный крючок! На прошлой – два кольца и расчёска! На этой… на этой ничего не исчезло, но ещё исчезнет… И… ты спишь?

Тётушка с подозрением уставилась на дядюшку.

– Мгм, – подтвердил тот.

– Никто меня не понимает! – тётушка с раздражением махнула рукой.

Из тёмного угла, скрытого драпировками, чуть слышно донеслось:

– Рассудок мой изнемогает, и молча… молча… я умру теперь!

Тётушка упала в кресло и застонала.

*

Щель-в-Полу ползла за Вероничкой, как привязанная. Карандашам на этой неделе исчезновение не грозило: с тех пор, как девочка повадилась нашёптывать в неё истории, Щель-в-Полу потеряла интерес к иной пище. Лишь бы Вероничка не нашла другого способа избавляться от своих сказок. Сложно было только каждый раз прикидываться новой щелью. Впрочем, рассказчица, одержимая очередной историей, ничего вокруг не замечала.

– У серой кошки есть страшная тайна, – шептала она, присев на одно колено и медленно распутывая шнурок ботинка. – Давным-давно серая кошка поменялась со своим отражением и ушла жить в зеркало. А отражение осталось здесь, спит на подоконнике и ловит мышей. Каждую пойманную мышь ей приходится нести к зеркалу, потому что серая кошка питается только их отражениями.

Где-то под плинтусом Шесть Грустных Мышек возмущённо пискнули. Щель-в-Полу блаженно внимала.

*

Учитель печально бродил по тёмным коридорам, вспоминая Плясунью. Вчера она танцевала в холле: длинная юбка развевалась, каблучки стучали, а на руках звенели браслеты. Подойти к ней и прервать её дивный танец было немыслимо. А исчезала Плясунья всегда внезапно. Высыпался Учитель только в новолуние. Все остальные ночи он искал своё прекрасное привидение, раздвигая портьеры на окнах.

– Прекрасное видение… – медленно, с тоской повторил вслух Учитель.

Темнота над его головой с готовностью откликнулась:

– Мимолётное! Как мимолётное виденье и ангел чудной… дивной… лепоты!

– Старая маразматичка! – рассвирепел Учитель. – Не смей коверкать стихи!

Он сорвал с ноги ботинок и зашвырнул в направлении голоса. С потревоженных драпировок посыпалась пыль.

Щель-в-Полу уже сворачивала за угол вслед за Вероничкой, когда из-под плинтуса вытянулась прозрачная мышиная лапка и ухватила её за кончик. От неожиданности Щель-в-Полу рванулась вперёд, и бедную Мышку проволочило по полу. Однако Щель была одна, а Грустных Мышек – шесть.

Выяснив, что от неё требуется физический труд в виде переноски тяжестей, Щель-в-Полу приуныла. Но не спорить же с Домом, в котором живёшь…

Клад прапрадедушки требовалось забрать из подвала и доставить на половину Питера, где и припрятать на чёрный день под отстающей половицей в мастерской. Однако в подвале возникли сложности. Золотые монеты (четырнадцать штук – совсем мало, как уверяли Шесть Грустных Мышек) были спрятаны в потолочной балке. А Щель, невзирая на свой бродячий характер, была всего-навсего Щелью-в-Полу. Она попыталась было с разгону вползти на стену, но быстро шмякнулась обратно. На каменный, между прочим, пол, пробираться по которому намного труднее, чем по половицам. А ей ведь ещё ползти в другое крыло, на третий этаж, с тяжёлым грузом! И Щель-в-Полу продемонстрировала Шести Грустным Мышкам ушибленный бок.

Посовещавшись, Мышки полезли на стену сами. Монеты пришлось передавать по цепочке. Заглотив последнюю, Щель-в-Полу так раздулась, что превратилась в приличных размеров ямку. С трудом подтягивая набитое брюшко, она двинулась в дальний путь…

*

– Хорошо же! – бушевал Молодой Дворецкий. – Ты ещё придёшь ко мне, и тогда мы посмотрим… Мы узнаем…

Он швырнул на стол тетрадку с задачами, украденную у Веронички. Задачи Учитель вписывал от руки, и почерк у него был так себе. Чем-то даже похож на почерк самого Молодого Дворецкого, так что подделать – раз плюнуть.

«Милая Служанка, – тщательно вывел он на четвертушке листа. – Мне нужно видеть Вас сегодня по личному делу. Приходите в жёлтую беседку после полуночи. Никому не говорите про эту записку. Ваш Учитель».

– Ха-ха-ха! – завела свою шарманку Хиханька с той стороны двери.

– Ха-ха, – мрачно и зловеще поддакнул ей Молодой Дворецкий.

Сложив записку вдвое, он сунул её в карман и стремительно шагнул за дверь. И тут же с грохотом повалился на пол, попав ногой в Щель-в-Полу. Та хотела сократить путь, пробравшись потайным ходом от коридора прислуги на третий этаж, почти к самой мастерской. Однако не учла, что тяжёлый груз лишил её манёвренности, да и спрятаться уже было невозможно. Щель-в-Полу застыла на месте от ужаса.

Молодой Дворецкий кое-как поднялся с пола, ругаясь. За его спиной кто-то хмыкнул.

– Ноги не держат? – поинтересовался Старый Дворецкий. – Да вы явно злоупотребляете, молодой человек…

– Это всё ваш дурацкий дом с привидениями! – заорал Молодой Дворецкий, отряхиваясь и топая ногой. – Запустили, всё паутиной заросло, полы прогнили! Дыры! – и он ткнул пальцем в Щель-в-Полу, боявшуюся двинуться с места.

– При мне всё было в порядке! – оскорбился Старый Дворецкий. – И прежний хозяин…

– Нет вашего прежнего хозяина! И вас скоро тут не будет, я уж постараюсь! – и Молодой Дворецкий быстрым шагом рванул прочь, оставляя за собой последнее слово.

Старый Дворецкий остался стоять на месте, сжимая и разжимая кулаки. Затем со злостью пнул камень, открывавший потайной ход, и шагнул на узкую лестницу. Щель-в-Полу, обмирая от страха, едва-едва успела проскочить за ним следом. Когда Старый Дворецкий хлопнул дверью на третьем этаже, она ещё только вползала на первую ступеньку под неслышную ругань Шести Грустных Мышек.

*

Вероничка быстро свернула за угол и уставилась на пол. Как назло, никаких щелей в нём не было. И куда теперь ей прятать очередную сказку?

Девочка сунула голову за пыльную портьеру и торопливо зашептала:

– В конце сада растёт старый дуб, в нем – большое дупло, в дупле – старая листва и всякий мусор. Однажды я приду и вычищу его, можно будет залезть внутрь. В дупле окажется подземный ход, ведущий в потайную комнату. Там все стены заставлены книжными полками, а на полках – сказки, которых никто ещё не читал. Я узнаю, что таков старинный обычай: каждый владелец этого дома должен написать свою тайную книгу сказок и оставить её в этой комнате. Мне придётся написать одну книгу за маму, и одну за папу, и одну за себя… а Питер, наверное, сам напишет. И я прочту все-все сказки, что скопились там за много веков!

– Ха-ха! – донеслось из-за угла.

– И нечего надо мной смеяться! – вспыхнула Вероничка. – Противная Хиханька!

*

Дом, одним ухом прислушивавшийся к новой Вероничкиной сказке, озадаченно нахмурился. Сделать потайную комнату несложно, но где ему взять столько книг, да ещё и многовековой давности?

*

В мастерской Питера никого не было. Мышки знаками торопили Щель-в-Полу, хотя она и так ползла из последних сил. Просочившись под дверь, Щель огляделась. В углу Дом уже приподнял нужную половицу и покачал ею в воздухе, показывая, куда нести монеты.

Щель-в-Полу двинулась туда. И тут табуретка, так некстати обнаружившая в себе сегодня храбрость и коварство, вытянула ножку и наступила Щели на хвост. Нервы у той и так были напряжены после столкновения с Молодым Дворецким. Поэтому Щель-в-Полу взвилась в воздух и с перепугу запустила в табуретку тяжёлой золотой монетой.

Табуретка пошатнулась и отступила, споткнувшись о поднос с посудой. Ободрённая успехом, Щель-в-Полу метнула ещё пару монет. Однако табуретка быстро сориентировалась и прыгнула на неё, целясь в Щель всеми четырьмя ножками. Щель-в-Полу выплюнула оставшиеся монеты, как пулемётную очередь. Табуретка поймала часть из них под верхнюю доску и тоже попробовала плюнуть. Однако у неё ничего не вышло. Разъярившись, табуретка дала Щели пинка, но не дотянулась – вернув прежнюю манёвренность, Щель-в-Полу резво вильнула в сторону и укусила табуретку за пятку. Табуретка скакнула за ней, но тут Дом поймал её дверью и прижал к стене. Храбрая, дерзкая, коварная табуретка несколько раз пнула стену, но быстро поняла, что драться с Домом себе дороже.

Тем временем Шесть Грустных Мышек закатили в новый тайник девять золотых монет. Остальные пропали бесследно. Однако в коридоре уже слышались шаги, и Дом поспешно захлопнул половицу, сделав всем знак прятаться.

Питер зашёл в мастерскую и с удивлением уставился на царящий в ней разгром.

– Сэр Дворецкий! – крикнул он. – Что здесь случилось?

Старый Дворецкий возник за его спиной, оглядел опустевшее поле боя и пожал плечами.

– Видимо, как обычно, – ответил он. – Призраки, сэр…

*

Учитель отругал Вероничку за потерянную тетрадь с задачами, и теперь его мучила совесть. Собственно говоря, задевать её куда-нибудь мог и он сам, тем более, что они оба не помнили, где и когда видели тетрадь в последний раз. Пребывая в сомнениях и душевном раздрае, Учитель перетряхнул всю свою комнату и даже слазил под кровать. Наградой ему стали три не слишком чистых носка и мятый бумажный свиток, в котором Учитель с восторгом опознал свою поэму, посвящённую Плясунье. Она была потеряна почти месяц назад и восстановлению по памяти не поддавалась, но уж теперь…

– Теперь я должен прочитать эту поэму ей! – решительно заявил Учитель, отряхивая со свитка пыль. – Нынче же ночью!

*

Тем временем Вероничка учинила такие же розыски в своей комнате. Носков у неё под кроватью не обнаружилось, поскольку она была не в пример аккуратнее Учителя, но и тетради с задачами – тоже.

– Съели её, что ли? – спросила Вероничка невесть кого. К счастью, Щель-в-Полу не слышала этого несправедливого обвинения, поскольку без сил лежала в углу мастерской Питера, приходя в себя.

Не найдя тетрадь, Вероничка поискала ещё немножко – сначала спрятанный клад, потом потайной ход в подвал. Ну, или не в подвал, как придётся. Не найдя ни того, ни другого, она приуныла и села на пол.

– Обычным яблоням, чтобы расти, нужен солнечный свет, – зашептала она, по инерции заглядывая под кресло, – а необычным – лунный. Под солнцем они спят, а в лунном свете набираются сил. Поэтому листва у них отсвечивает перламутром, а яблоки – полупрозрачные. Я скажу Питеру, чтобы он их нарисовал. Кто съест такое яблоко, тому приснятся два сна. Один будет вещим, а другой обманным, и различит их не всякий…

Девочка решительно поднялась на ноги – теперь у неё к Питеру было целых два дела.

*

– Не спи сегодня, – серьёзно сказала Вероничка, – ты мне будешь нужен.

– Зачем на этот раз? – поинтересовался Питер.

– Нужно найти то привидение, которое плачет и стонет, и узнать наконец, чего ему надо. Сил нет его слушать…

– А одна боишься? – провокационно спросил художник.

Вероничка попинала дверной косяк.

– Ну и боюсь!

Упёрла руки в боки и уставилась на него с вызовом.

– Хорошо, – кивнул Питер, – я один тоже боюсь. Жди меня в полночь, когда твои уснут.

– Я думаю, оно тоже боится! Темно, страшно, вокруг никого… Оно при жизни поспорило со своим лучшим другом, что проведёт ночь в доме с привидениями. И заночевало в нём, и умерло от ужаса, и теперь ему приходится всё время быть здесь… Жуть! А его лучший друг не простил себе, что затеял этот спор. Он нанялся в матросы и уплыл в Африку. Там нашёл алмаз в сто тысяч миллионов карат, продал его, построил монастырь и удалился от мира замаливать свои грехи!

Вероничка прекратила размахивать руками и подскакивать, и в наступившей тишине стало слышно, как кто-то у её ног сыто икнул.

*

Пробило полночь. Служанка выскользнула из дверей дома и огляделась по сторонам. На всякий случай заглянула обратно в холл. А затем подскочила на месте и чуть не завизжала: в то время, как она оглядывалась, к ней вплотную подобралось привидение.

Пока Служанка хватала воздух ртом, привидение склонилось в элегантном поклоне и учтиво осведомилось:

– Могу ли я составить компанию прекрасной синьорине при прогулке под этой дивной полной луной?

Прекрасная синьорина удивлённо взмахнула ресницами: до сих пор никто не удостаивал её такого обращения. Привидение не замедлило воспользоваться случаем:

– Впрочем, даже блеск луны меркнет перед сиянием ваших чёрных глаз… Они напоминают мне бездонные глаза венецианских красавиц, очаровывавших мужчин одним только взглядом.

– Вы из Венеции, синьор? – пролепетала Служанка.

– Позвольте представиться! – Кавалер снова поклонился. – Джакомо Джироламо Казанова, шевалье де Сейнгаль, к вашим услугам! Венеция – моя родина, моя первая любовь, но знали бы вы, сколько приключений я пережил вдали от неё… Ныне я возвращаюсь из Венеции в ненавистный Дукс, где вынужден проводить это время года. В ваших краях я проездом, и только счастливый случай позволил мне встретить вас. Это судьба, синьорина!

Ветреная Служанка протянула Казанове руку. Его пожатие оказалось удивительно материальным.

– Ах, расскажите мне ещё о вашем прекрасном городе, синьор!

– Если бы мы с вами могли оказаться там! В Венеции у меня был влиятельный и знатный покровитель, обязанный мне жизнью и богатством. Мне принадлежало роскошное, изящное палаццо. Вы бы полюбили приезжать в него на гондоле после заката…

Их шаги затихли за поворотом дорожки.

*

Молодой Дворецкий сидел в жёлтой беседке, сжимая горлышко початой бутылки, и нервничал. Служанка всё не шла, и это было странно. Он сам видел из-за портьеры, как она развернула подброшенную записку и вспыхнула от радости. Чтобы подбодрить себя, он сделал ещё один глоток.

– Оооо, горе мне! – раздалось у него над ухом.

– Чего орёшь? – обозлился Молодой Дворецкий, подскочив от неожиданности. – Тьфу на тебя!

Из стены, увитой плющом, высунулась встрёпанная голова призрака.

– Горе мне, – повторил он. – Оооо.

– Что за горе-то? – поинтересовался от скуки Молодой Дворецкий.

Призрак моментально выбрался из стены и уселся напротив.

– Знай же, отрок, что ты первый обратился ко мне с этим вопросом! И посему поведаю тебе, что меня терзает!

– Давай-давай, дедуся, – подбодрил его собеседник, делая ещё глоток. – Кстати, ты такую симпатичную Служаночку по дороге не встретил?

– Забудь о своей Служанке и внемли мне, неразумный! – возмутился призрак. – Услышь, что имя мне Мышелов, ибо дом сей был некогда одолеваем мышами. И я, поддавшись на уговоры, купил шесть мышеловок и расставил их на нижнем этаже, где мыши свирепствовали люто. И наутро нашёл в них шесть убитых мышей. Горе мне, горе!

Призрак запустил пальцы в растрёпанные волосы и немножко их подёргал.

– Ну, ну, – похлопал его по плечу Молодой Дворецкий.

– А должен я поведать тебе, что нрав мой был мягок, сердце же чувствительно сверх всякой меры. Узрев шесть окровавленных телец, распластанных в мышеловках, почувствовал я жалость и раскаяние. Пал на каменный пол и зарыдал горько. В тот же день я слёг в горячке и вскорости умер. И теперь обречён вечно бродить по этому пристанищу скорби, оплакивая несчастных тварей и своё разбитое сердце. Ооооо!

– Глотни-ка, – протянул ему бутылку Молодой Дворецкий, – авось поможет. А я пойду искать эту Слж… лужанку…

*

– Сегодня ночью никто не плачет, – шепнул Питер. Они с Вероничкой пробирались на цыпочках мимо спальни её родителей. Из спальни доносилось раскатистое «Хррра!» тётушки и «Мгм» дядюшки.

– Может, и идти не стоит? Поищем завтра… – заколебалась девочка.

– Мы быстренько – полчаса, и обратно. Вдруг оно ещё появится… Полнолуние, как-никак.

Темнота смущённо прокашлялась.

– Луна, – произнесла она вполголоса. Кажется, за ботинки никто не хватался. Темнота осмелела.

– Луна как бледное пятно! – вдохновенно взвыла она. – Сквозь тучи чёрные светила! А ты гуляла и бродила! И точно было там окно!

*

Тем временем Старый Дворецкий крался по коридорам, бормоча и всхлипывая. В трясущейся руке он сжимал нож.

– Подлец! – шептал он, пытаясь придать себе решимости. – Хочет меня выгнать и загрести весь дом под себя! Сорок лет на одном месте! Да при прежнем хозяине…

Шесть Грустных Мышек, повстречав его, в ужасе прижали лапки к груди. Страшное злодейство должно было случиться этой ночью…

Он замер под дверью Молодого Дворецкого, затем глубоко вздохнул и бесшумно повернул ручку. Лёгкой тенью убийца скользнул в комнату, занёс руку над кроватью… Лезвие ножа, как и полагается в такой момент, блеснуло в лунном свете и издало негромкое «дзынь».

И вдруг рука Старого Дворецкого разжалась и выронила нож. Постель была пуста! Он пошатнулся и схватился за сердце.

– Ха-ха-ха! – раздалось у него за спиной. – Ха-ха-ха-ха-ха!

– Ты! – Старый Дворецкий подскочил к Хиханьке и замахнулся на неё. – Ты все эти сорок лет смеёшься надо мной! Мерзкая тварь, замолчи немедленно!

Хиханька замолчала, а затем зашмыгала носом.

– Я не над тобой, – всхлипнула она и заревела. – Я… просто… так!

Старый Дворецкий затоптался на месте, в ошеломлении поводя руками и издавая невнятные звуки.

– Ты… ну… Ох же господи… – он потряс головой. – Просто так?

Хиханька моментально перестала реветь, вытерла глаза и нос и заявила:

– Я смеюсь, потому что мне тут совершенно не с кем поговорить.

Старый Дворецкий ничего не понял, но на всякий случай покивал.

– Как сейчас помню: на приёме у губернатора мне рассказали восхитительный анекдот. Ох, как я смеялась! И я немедленно отправилась к лучшей подружке, чтобы пересказать этот анекдот ей, а карета по дороге упала с моста, и я утонула. С тех пор я и смеюсь над этим анекдотом, а поделиться не с кем.

Хиханька оценивающе взглянула на Старого Дворецкого.

– Может, послушаешь?

Отказываться в такой ситуации было неудобно. Поэтому Дворецкий кивнул и изобразил на лице удвоенное внимание. «Знала бы она, что у дворецких профессионально отсутствует чувство юмора!» – невольно подумал он про себя.

– Один знакомый спрашивает другого: «Как вам кустарная выставка?» – «Ничего себе, – говорит тот, – но бедновата, многие промыслы не представлены». «Какие, например?» – интересуется первый. «Ну, скажем, фальшивомонетчики…»

Хиханька восторженно захохотала. Старый Дворецкий ничего не понял, но из вежливости сдержанно произнёс:

– Ха-ха.

От восторга Хиханька захлопала в ладоши и закатилась ещё пуще. И Дворецкий неожиданно рассмеялся вместе с ней.

Привидение вспорхнуло в воздух. Вокруг него разливалось золотое сияние.

– Я его рассказала! – пропела Хиханька. – Рассказала! И теперь я улетаю!

Сияние померкло. Старый Дворецкий смахнул в темноте непрошеную слезу.

– Счастливого пути, Хиханька, – прошептал он. И неловко помахал в пространство рукой.

*

Служанка осторожно отворила дверь в мастерскую Питера.

– Сюда! – позвала она. – Сюда!

Казанова проник следом за ней. Служанка безошибочно выхватила из холстов, прислонённых к стене, нужную картину и развернула её, подставив лунному свету.

– Это я, – застенчиво сказала она.

– Божественно, – изрёк Казанова, отступая на шаг и прижимая руку к груди. – Я жалею лишь о том, что художник всё ещё жив и я не могу заказать ему ваш портрет в медальоне, чтобы хранить его у сердца.

Служанка зарделась.

Дверь распахнулась, ударившись о стену. В проёме, залитый лунным светом, возник Молодой Дворецкий и направил указующий перст на Служанку.

– Какого дьявола ты зздсь делаешь и что это за хм… мырь?

Глаза Казановы хищно сузились. Он выхватил из ножен шпагу.

– Шевалье де Сейнгаль к вашим услугам, сударь! Не поучить ли вас, как следует разговаривать с дамой?

Молодой Дворецкий грузно развернулся к нему, и в то же мгновение остриё шпаги опасно сверкнуло у самых его глаз. Он зарычал и замахнулся.

Служанка закричала. Молодой Дворецкий посмотрел вниз. Лезвие шпаги Казановы торчало у него из груди. Глаза опытного дуэлянта смотрели без всякой жалости. Кровь не лилась.

– Погоди-ка, ты же прз… прызрак? И шпага у тебя прзрачная!

Молодой Дворецкий отшатнулся назад, и лезвие вышло из его груди без всякого ущерба. Казанова пожал плечами.

– Действительно…

Одним движением он перебросил шпагу из правой руки в левую, схватил табуретку, стоящую возле мольберта, и опустил её на голову Молодому Дворецкому. Тот закатил глаза и кулём рухнул на пол.

Синьор Джакомо Джироламо Казанова, шевалье де Сейнгаль, переступил через поверженного врага и предложил своей даме руку.

– Позвольте проводить вас в место, более располагающее к беседам…

*

– Швед, русский – колет, рубит, режет, – потрясённо выдохнула темнота, от ужаса слегка заикаясь. – Бой барабанный, смерть и ад, и танки по полю летят.

Из стены вышел Мышелов с бутылкой в руке. Остановился над поверженным Молодым Дворецким, пьяненько покачивая головой.

– Не помогает! – пожаловался он.

Поставил бутылку возле тела и ушел в другую стену.

*

Табуретка, пошатываясь, кое-как поднялась на ножки. Ну и твёрдая же голова у этого типа! И это после того, как её, табуретку, обстреляли, укусили и придавили дверью! Нет уж, хватит с неё этого дома с привидениями! Будем считать, что в драке она уже поучаствовала…

Достав откуда-то из-под сиденья пять золотых монет, она пересчитала их и рассовала по щелям, как по карманам. Пожалуй, какой-нибудь матрос не откажется взять на борт табуретку, которая время от времени будет подбрасывать ему золотой. Осталось только добраться до порта…

И храбрая, дерзкая, коварная табуретка нетвёрдым шагом заковыляла вниз по лестнице.

*

Питер, кравшийся впереди, протянул руку.

– Замри!

Вероничка послушно замерла.

– Ты погляди только!

Портьера у входа в холл едва заметно шелохнулась, открывая щёлку для двух пар любопытных глаз.

Посреди холла, в море лунного света, стояли Казанова и Служанка.

– Я сыграю для вас, синьорина, – произнёс он.

Призрак протянул ладони к лунному свету, и в его руках оказались скрипка и смычок. Он приложил скрипку к плечу…

Музыка подхватила Служанку.

– Иди, – сказала она ей, – иди. Это та самая единственная в жизни ночь, когда Золушка становится принцессой. Танцуй.

Из тьмы коридора вышел заворожённый музыкой Мышелов. Он склонился перед Служанкой, приглашая её на танец. Она нерешительно оглянулась на Казанову, и тот кивнул ей. Пальцы Служанки легли на ладонь призрака.

К ногам Казановы подбежали Шесть Грустных Мышек. Они поднялись на задние лапки и достали флейточки. Питер неслышно застонал: нужно было нарисовать их именно так! Крохотные пальчики Мышек проворно бегали по дырочкам, и мелодия, печальная вначале, становилась всё веселее.

А когда по венам побежал белый лунный огонь, в зал вошла Плясунья. Повела плечами – и Питер вышел из-за портьеры, будто так и надо, и две пары закружились в танце.

Вероничка услышала вздох за спиной.

– Умру от любви и стану призраком, – сказал Учитель. – Или уеду в Венецию.

*

А потом было утро. И Вероничка спала допоздна, а Служанка, зевая, накрывала на стол. Старому Дворецкому пришлось исполнять обязанности коллеги – того нашли в мастерской мертвецки пьяным, и тётушка не переставала возмущаться и негодовать.

– Мы должны немедленно уволить его! – заявила она дядюшке. – Недопустимое, чудовищное поведение!

– Мгм! – отозвался дядюшка.

– Как ты думаешь, Старый Дворецкий согласится обслуживать весь дом за то же жалование?

Старый Дворецкий, подслушивающий под дверью, молитвенно сложил ладони и возвёл глаза к небу.

– Жалование нужно повысить, – Питер, подслушивающий под другой дверью, вошёл в комнату без стука. – Доброе утро, тётушка. В сложившихся обстоятельствах я, пожалуй, могу уступить вам первый этаж по сходной цене.

– Ах! – всплеснула руками тётушка. Дом довольно кивнул – раз Питер снова при деньгах, уцелевшие монеты можно пока не вынимать из тайника.

– Плюс Вероничка позирует мне для портрета… вернее, серии портретов.

Ликование тётушки слегка утихло, но… первый этаж!

– Что ж, – нерешительно промолвила она, – раз так… А может быть, заодно уступишь и второй?

– Не сейчас, тётушка, не сейчас, – рассеянно отозвался Питер.

Художник уже видел эту серию портретов. На каждом маленькая девочка склонилась над тетрадкой – задумчивая, азартная, грустная. И толстая-претолстая тетрадь на столе перед ней постепенно подходит к концу…

Щель-в-Полу вздохнула и горестно захрустела оброненным карандашом.

Психология творчества

Мальвина идёт по улице и мечтает, что хорошо бы, пока каникулы, выкрасить хоть одну невзрачную русую прядку в голубой цвет. К осени, к институту, как раз вылиняет.

Мальвина думает, что надо срочно спросить дорогу: похоже, что она уже заплутала и идёт не туда. Людей, как назло, нет – только слева, по раскалённой от солнца кольцевой, несутся горячие машины, да впереди бодро шагает парень с рюкзаком на плече. И значит, придётся ускорять шаг и догонять парня, единственную её надежду найти Центр.

Мальвине хочется пить, а в сумке, в ярко-оранжевой треугольной бутылке, плещется холодная вода. Но лезть за ней сейчас означает упустить парня с рюкзаком, и потому придётся потерпеть. Она щурится от солнечных бликов, пробивающихся сквозь пыльную листву чинар, и представляет, как апельсиновое свечение мерцает в полутьме сумки.

Оранжевый треугольник – новая серия, появилась буквально на днях. «Илхом» начала наступление на город с простой синей бутылки, которую оценили только читатели Бредбери. Однако уже через пару недель вода стала продаваться в четырёхгранных бутылках из красного пластика. Затем появился лимонно-жёлтый восьмигранник, и все словно сошли с ума. За новинками охотились, а то, что найти эту марку можно было не везде, только подогревало интерес. Мальвина, конечно, начала покупать «Илхом» сразу, с той самой синей бутылки.

Она сжимает зубы и решительно преодолевает последние несколько метров. Мимоходом удивляется совпадению: из рюкзака торчит знакомое оранжевое горлышко.

– Извините, вы не знаете, где тут научный центр?

Симпатичный темноволосый парень широко улыбается и наконец-то замедляет шаг.

– До светофора, потом направо. Тоже на исследования? Пошли, провожу.

Мальвина с облегчением кивает, поспешно вытаскивая из сумки бутылку – горло уже окончательно пересохло. Делает большой глоток. На секунду становится прохладнее, но жаркий ветер с трассы снова ударяет в лицо.

– Меня Азим зовут, а тебя?

– Марина, – она вытирает рот и убирает оранжевую бутылку обратно. – Но вообще-то лучше Мальвина.

У Азима смешные глаза – круглые и удивлённые. Приятно, когда люди умеют удивляться.

– Сестрёнка в детстве зелёнкой намазала, пока я спала. Потом волосы месяц не отмывались, светлые же. Вот и приклеилось: Маринка-Мальвинка.

– А, ну тогда понятно. Будешь участвовать, да?

– Если возьмут…

– Да они всех берут, – Азим беспечно машет рукой. – И платят на самом деле, представляешь?

– Копейки же выходят…

Азим довольно ухмыляется.

– Это в час копейки. А в месяц – почти как стипендия.

– Все равно мало, – Мальвина настроена скептически.

– Мне нормально, – парень сворачивает направо, на тихую улицу между типовых четырёхэтажек. – Главное, что у родителей просить не надо. А то сразу начинается: иди работай, то-сё…

Мальвина молчит, но довольно выразительно.

– Я сценарий пишу, – сообщает Азим, правильно истолковав её молчание. – Фэнтези хочу сделать, да? Чтобы как за границей, но узбекское. Потом режиссёра найду, сценарий продам, деньги будут. Лишь бы не мешали пока. А дома же не дают.

– Это точно, – признаётся Мальвина. – Я вообще тоже что-нибудь написать собираюсь. Только пока ничего не написала. Думала, на каникулах, а у сестрёнки то музыка, то подружки, не сосредоточишься. Может, тут получится.

За домами тянется высокий забор, огораживающий какие-то цеха. Азим показывает на вход, над которым горячий ветер хлопает оторванным углом баннера со знакомым по рекламному объявлению логотипом – НИЦ «Психология творчества».

– Вон оно, пришли. Тебе в приёмную, направо.

*

Жара и пронзительная перебранка майн остаются снаружи. В приёмной прохладно и тихо, только чуть слышно гудит компьютер. После солнца, бьющего прямо в глаза, кажется, что здесь царит полумрак. Мальвина скользит взглядом по табличке с именем. Буквы сливаются и мерцают. Подождать, пока глаза привыкнут, не выходит – топтаться под дверью на виду у секретарши как-то неудобно.

В кабинете обнаруживается невысокий мужчина в белом халате. Он помогает Мальвине заполнить анкету: скучные стандартные вопросы, никаких психологических тестов, которые ей почему-то представлялись. В графе «Специализация» – чванливое слово «писатель». Мальвина настороженно косится на него, вертит ручку в пальцах.

– Поймите, нас не интересует качество текста, – устало объясняет мужчина. – Мы исследуем процесс творчества, а не результат. Всё, что от вас требуется – это непрерывно творить в то время, пока вы находитесь в нашей лаборатории.

– А как это происходит? Подключаете датчики? – Мальвина в очередной раз жалеет, что не успела прочесть имя на табличке. Обращаться без него неудобно – словно спотыкаешься среди фразы.

Мужчина привычно улыбается.

– Все приборы работают дистанционно, они улавливают волны, излучаемые мозгом, и датчики им не нужны. Ничего к вам подключать не будут.

Он отходит к шкафу – на белый пластиковый бок падает одинокий луч из окна, прилипает к сетчатке жёлтым пятном. Мальвина моргает.

– Условия работы простые. В лаборатории можно заниматься только творчеством, за этим следят наши сотрудники. Если хотите выпить кофе, рядом есть комната отдыха. При входе и выходе из лаборатории используйте карточку, её вы получите в приёмной у Мадины. Закончив работу, возьмите у неё чек, деньги получите в кассе. Всё понятно?

Мужчина просматривает анкету, не вчитываясь в кривоватые буквы, и придвигает её к Мальвине. Сверху шлёпается паспорт.

Секретарша Мадина дремлет, уронив голову на стол, но, услышав шаги, открывает глаза.

– Вам карточку, да?

Мальвина кивает, оглядываясь на табличку на двери. «Мельников Олег Владимирович, психолог». Лучше поздно, чем никогда…

Потом, зажав в руке белый пластиковый прямоугольник с номером 1184, она идёт по короткому коридору. Слева мелькает та самая комната отдыха (светло-зелёные стены, смех, разговоры). Возле турникета стоит серьёзный молодой человек в белом халате. Мальвина прикладывает карточку к окошку. «Не так», – поправляет молодой человек, турникет отзывается тихим щелчком.

И Мальвина наконец попадает в лабораторию.

*

«Неподалёку от меня сидит парень, который мне сегодня приснился.

Кажется, он был друидом или кем-то вроде. Может быть, даже Мерлином. Творилась какая-то волшба, дубы скрипели и качались, а посередине стоял он, весь прекрасный и загадочный.

Наяву мой Мерлин, между прочим, тоже ничего. Стройный, темноволосый, в стильно-чёрном и с длинным хвостом. Хвост на голове, конечно, а не в ином месте. Хотя было бы забавно.

Он сидит и рисует (на бумаге, карандашом), совершенно не подавая виду, что знает о нашей встрече во сне.

Вокруг все честно творят, отрабатывая плату. В основном за компьютерами – пишут или работают в фотошопе. Клавиши стучат, мышки пощёлкивают. По проходам между рядами столов ходят две тётки. Интересно, а если кто-то будет сачковать, они его насильно выведут?

Кроме столов, в обозримом пространстве имеются серое ковровое покрытие и жалюзи на окнах. На вид – обычный офис. Разве что под потолком что-то странное – толстая прозрачная труба, не то из стекла, не то из пластика. Кажется, пустая. Или нет, не пойму. Техники никакой не заметно. Наверное, она вся спрятана в стенах. Или вмонтирована в столы. Или тут вообще нет никаких датчиков, а лаборатория – только прикрытие для подпольных наркодилеров. Может, детектив написать?

Ага, Азим встал и машет рукой. Пойду исследовать курилку. Кстати, про Мерлина я всё придумала, вовсе тот мне не снился. А жаль – он симпатичный».

*

Этим летом дни мелькают так, что поневоле вспоминаешь школьный курс физики. Скорость зависит от температуры, молекулы при нагревании двигаются быстрее… Раскалённые солнцем числа текут сквозь календарь, как расплавленное золото.

Июнь исчез неизвестно куда. Мальвина обжилась в центре, завела приятелей среди таких же завсегдатаев и многих знает по именам. Только нелюдимый Мерлин держится особняком.

Она приходит с утра, прилежно стучит по клавишам крошечного нетбука, в обед выбегает перекусить прихваченным из дома интернациональным бутербродом (армянский лаваш, корейский салат, грузинский сыр сулугуни). Вечером, когда становится чуть прохладнее, идёт до метро в компании новых знакомых. В нетбуке множатся файлы с набросками сюжетов, первыми кривобокими рассказами и зарисовками с натуры.

*

«Вчера по дороге опять поспорили о фантастике и реализме. Саша сказал, что это эскапизм, а писать нужно о том, что на самом деле существует, не выдумывая сказок.

– Реализм – это и есть самая махровая фантастика, – возразила я и замолчала, чтобы все успели произнести «Как?», «Почему?» и прочие подходящие междометия и наречия.

– На самом деле копни любого, и у него найдётся в запасе сверхъестественная история, которая приключилась если не с ним, то с близким родственником или знакомым. Вокруг всегда творится что-то волшебное и странное. А реализм исключает его из искусства, превращая жизнь в расколдованный круг. Так не бывает, отсутствие магии – это выдумки.

И снова все стали восклицать разные междометия, кроме Саши, которому ответить было нечего.

Вообще-то всё было не совсем так. Даже, пожалуй, совсем не так (вроде бы всего-навсего перестановка слагаемых, а как меняется сумма!). Ничего внятного я не сказала, и отбиваться пришлось Азиму, как главному поборнику фэнтези. Но это не страшно – скажу в другой раз. Что я поделаю, если умные мысли приходят в голову слишком поздно?».

*

На этот раз Мальвина опаздывает – городские службы, обуянные желанием масштабных перемен, внезапно пустили под снос ряд придорожных магазинчиков, и дорога за одно утро превратилась в суматошную стройплощадку. В воздухе пыль, на земле мусор. Добираться до метро пришлось в основном по обочине проезжей части.

В десять утра воздух уже обжигает, и Мальвине кажется, что она плывёт в тигле алхимика – вот-вот растворится.

Приёмная – как тенистый, сумрачный оазис посреди асфальтной пустыни. Мадина, привычно невыспавшаяся, стучит на компьютере. Дверь, едва успевшая закрыться, растворяется снова, и Мальвина поспешно отходит с дороги, пропуская Олега Владимировича с бутылкой воды в руках. Удивлённо распахивает глаза: это совершенно новая серия «Илхом», шестигранник цвета морской волны. Где он такую взял? Но спросить, конечно, стесняется.

Психолог, приветственно кивнув головой, исчезает в своём кабинете. Надо же, и он коллекционер... С другой стороны, «Илхом» как раз означает «Творчество». Что ещё пить сотруднику центра, который это самое творчество исследует?

Мальвина минует коридор, почти не глядя прикладывает карточку к турникету и успевает заметить, как хвостатый Мерлин отходит от мусорной корзины. Это значит, что он опять выкидывал неудачные рисунки. Мальвина пока не видела никаких – ни удачных, ни неудачных. Поэтому она замедляет шаг возле корзины, наклоняется, делая вид, что вытряхивает в неё что-то, и хватает один из смятых листов. Белый комок исчезает в сумке.

Девушка как ни в чём не бывало идёт к столу, вынимает и включает нетбук. Открывает вчерашний файл, принимается за работу. И только через полчаса поднимается с места и выходит, держа сумку в руке.

В кабинке туалета Мальвина расправляет лист. На рисунке – странное, но симпатичное существо. Остроухое, растрёпанное, темнокожее, с круглыми глазами и широким улыбающимся ртом. Почти человечек, но есть в нём что-то лягушачье, а ступни и кисти намного крупнее, чем должны быть.

Мальвина аккуратно складывает лист и убирает в сумку. Пусть останется на память…

*

Вечером они идут к метро недавно открытой дорогой между домов – компания молодых, не слишком уставших за день творцов прекрасного. Хозяева поливают из шлангов чахлые садики, а заодно и горячий от солнца асфальт, и в воздухе стоит пьянящий запах прибитой водой пыли.

Есть ещё два запаха, от которых так же кружится голова, думает Мальвина. Горячих лепёшек из тандыра и влажных от дождя осенних листьев. Все остальные – просто запахи.

– Вот делать мне дракона или нет? – вопрошает Азим. – С драконом сейчас модно, а вдруг потом он всем надоест?

– На дракона у твоего режиссёра бюджета не хватит, – смеётся Нинка-художница.

– Дракон фигня, – морщится Равиль. – Ты же, блин, узбекское фэнтези делаешь, не так, что ли? Сделай какого-нибудь дэва, только чтобы жуткий был, с когтями там…

Через двадцать лет город изменится до неузнаваемости, думает Мальвина. Через десять лет. Через пять. А я останусь прежней, точно такой, как сегодня. И через десять лет. И через двадцать.

Полупрозрачная половинка луны леденцово просвечивает в бледном ещё вечернем небе.

*

«Лист с рисунком я оставила на столе. Придавила телефоном, чтобы не сдуло сквозняком из открытого окна. А утром, проснувшись, рисунка не нашла.

Как ни странно, лист был на месте. Со всеми сгибами, с сероватым грифельным пятном у правого края. Лохматый человечек же исчез без следа.

Накануне я допоздна сидела в интернете, пытаясь понять, что это за существо. Пришла к выводу, что мой Мерлин изобразил брауни. И даже порадовалась: польза в хозяйстве от него немаленькая. От настоящего, конечно, не от нарисованного. Но всё равно, даже на бумаге полезный брауни лучше, чем какой-нибудь бесполезный дракон. Знаю, я меркантильная.

Тем не менее, брауни не было на листе, под листом, под столом, под ковром – список продолжать по желанию, пока не надоест. Потом махнуть рукой в отчаянии и недоумении, бросить взгляд на часы, схватить сумку, выбежать из дома. Безумные предположения и дикие фантазии добавить по вкусу.

Ну, или не добавлять. И так всё странно и непонятно».

*

Азим поднимает взгляд от экрана и смотрит на Мальвину с сомнением.

– Ты это придумала, – говорит он скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Ничего подобного! – Мальвина упрямо мотает головой, и голубая прядка падает ей на глаза. – Так и было! Хочешь, завтра лист покажу?

Парень хмыкает.

– Ну да, пустой и мятый. Выдумщица ты, Мальвинка.

– Так я писательница, мне положено, – пожимает она плечами. – Не хочешь – не верь. А вообще можно стащить у Мерлина ещё один рисунок и посмотреть, что будет.

Азим хочет что-то ответить, но тут же закрывает рот, стрельнув глазами Мальвине за спину. Та оглядывается: хвостатый парень отходит от кофейного автомата с бумажным стаканчиком в руке, подозрительно косясь в их сторону. Мальвина краснеет и поспешно захлопывает нетбук.

*

Когда в распахнутые окна влетает первый вечерний ветерок, она принимается за выпечку.

– Что это с тобой? – удивляется мама.

– Да так, – отмахивается Мальвина. – Друзей в центре угощу…

Запах горячего печенья течёт с восьмого этажа вниз, на пыльную листву тёмных деревьев, приткнувшиеся у подъезда машины и площадку, где допоздна гомонит ребятня.

Ночью Мальвина мечтательно глядит в потолок. На краешке стола, словно бы случайно забытое, стоит маленькое блюдце с печеньем для брауни.

*

«Увидела у Мадины на столе какую-то совершенно инопланетную бутылку «Илхом» – насыщенного фиолетового цвета, закрученную спиралью.

– Откуда это?

Мадина поспешно свернула текст, который набирала. Роман она строчит, что ли?

– Олег Владимирович принёс.

Я заколебалась, но желание немедленно заполучить такую же красоту оказалось сильнее стеснительности. И я отправилась донимать Олега Владимировича расспросами.

Понятия не имею, почему он мне всё рассказал. И можно ли об этом писать, и не наврал ли он – просто для развлечения или ради какого-нибудь психологического опыта.

– Взял в соседнем цехе, – он протянул мне такую же невероятную фиолетовую спираль. – Держите, это вам в подарок. Собственно говоря, вы ведь тоже участник производства.

– Как это? – не поняла я. Психолог окинул меня оценивающим взглядом.

– Вы когда-нибудь слышали о том, что вода способна сохранять и передавать информацию?

– Конечно! – я кивнула, прижав к груди бутылку.

– Тогда вы поймёте. В цеху справа – артезианская скважина, откуда выкачивают воду. В цеху слева – разливочная линия. А посередине находится лаборатория.

– Труба под потолком! – осенило меня.

– Именно, – кивнул Олег Владимирович, довольный моей сообразительностью. – Вода медленно идёт по широкой стеклянной трубе и по пути пропитывается энергией творчества. В том числе и лично вашей. А люди, пьющие воду, получают вместе с ней творческий импульс, который, скажу честно, не так уж слаб. И многие из них сильно меняются – особенно те, кто пьёт «Илхом» постоянно. Проект серьёзный, что и говорить. Нас поддерживают люди, заинтересованные в развитии культуры в республике, и результаты очень и очень неплохи.

В приёмной я размотала голубую прядку, которую машинально накрутила во время разговора на палец, и сунула бутылку в сумку. Подумав, вышла на улицу. В пятидесяти метрах справа виднелась приоткрытая дверь. Я осторожно заглянула – внутри что-то двигалось и шумело, вокруг не спеша прохаживались двое рабочих. Впрочем, я вряд ли отличу насос от токарного станка, так что особых результатов моя разведка не принесла.

Слева тоже имелась дверь, но перед ней сидел охранник больших габаритов, особенно в области пуза, и зыркал неприветливо. На вопрос о том, какая фирма тут находится, буркнул что-то восьмисложное. И я вернулась к увлечённо печатающей Мадине, к прохладе приёмной и нежному щелчку турникета на входе в лабораторию».

*

Азим прибегает позже, чем обычно, и спешит не к своему любимому месту, а прямиком к Мальвине.

– Выйдем в курилку, поговорить надо! – взволнованно шепчет он. Тётки-смотрительницы недовольно хмурятся, и Мальвина поспешно выскакивает в коридор.

– Ты не поверишь! – говорит Азим. – Вот точно, не поверишь!

– Ну хоть расскажи сначала.

– Дракон! Только маленький, с сигаретную пачку. Но совершенно настоящий, живой. Шипит даже!

– Да что за дракон, откуда?

Азим выставляет перед собой рюкзак с ноутом.

– Вот отсюда! Утром вылез, сбежать хотел. Но я его в баллон поймал.

Мальвина хлопает глазами.

– Ты это придумал.

– Ничего подобного! Хочешь, показать могу, только дома.

– Надо было сразу принести.

– Я же на метро еду. Милиция отберёт. Ты мне лучше скажи, откуда он взялся?

Мальвина выхватывает у Азима рюкзак.

– Доставай ноут! – командует она. И затем вытряхивает на стол все, что осталось внутри – ручки, какой-то мусор... Белый бумажный комок катится к краю стола, но Азим подхватывает его и разворачивает. На листе ничего нет.

– Мерлин, – говорит Мальвина, – ну точно. Подслушал нас вчера и подбросил… Ох, а у меня тоже дракон?

Она бросается в лабораторию, кое-как справившись с заупрямившимся турникетом, хватает сумку. Выбрасывает на стол косметичку, расчёску, пачку салфеток… В углу затаился бумажный комок. Мальвина с опаской достаёт его – развернуть? выбросить?

Чьи-то пальцы вынимают смятый лист из её рук. Мальвина вскидывает глаза – перед ней стоит смущённый Мерлин.

– Извини, – говорит он, – глупая была шутка.

Мерлин нерешительно улыбается. Мальвина хмурится, наматывая на палец голубую прядь. Затем не выдерживает и улыбается в ответ.

*

Над городом вызревает, неспешно раскаляется тяжёлое солнце. Плотные потоки света и жара льются на асфальт, по которому пробегают горячие машины. Где-то среди них затерялась пыльная «газель», на кузове которой виднеется знакомый логотип «Илхом».

Дома, стоящие вдоль дорог, только что покрашены в бежевый цвет. Рабочие заняты креплением белых ажурных конструкций. На торцах зданий мало-помалу прорисовываются орнаменты, у каждого дома – свой. Геометрический узор – гирих – объясняет сущность божественного закона, растительный – ислими – говорит о его проявлениях.

На площади мастера выкладывают из мелкой плитки сложный круговой рисунок.

Автобусы заполнены трепещущими крыльями вееров. Ниже, в прохладных тёмных тоннелях, летят поезда метро. Пассажиры лениво поглядывают на пластиковые щиты над сиденьями, где вместо рекламы за ночь появились стихи.

Многим кажется, что в городской гул вплелась тихая, почти неслышная мелодия. Смутное предчувствие течёт по электрическим проводам, копится в воздухе, ускользает от взгляда. Город живёт, как обычно, но иногда замирает на секунду, прислушиваясь. Ему кажется, что он вот-вот вспомнит что-то важное.

Сказка о кофейных зёрнах

Кофейных зёрен она взяла вполовину меньше, чем нужно. Но, пока варила кофе, думала такие чёрные мысли, что тот всё равно стал в два раза горче. Тогда она добавила кусочек сахара, вспоминая о долгих осенних ночах, когда шелестит дождь и кошка поёт под тёплым одеялом – нет ничего слаще сна под эти песни. В конце концов, в кофейной чашке воцарилось равновесие, и она вышла с нею на балкон – послушать, что скажет мир, и пожелать ему доброго утра. Как всегда.

В маленьком чёрном зеркале, танцующем в чашке, отражались редкие облака. Можно было заглянуть в него и узнать будущее, но по утрам человеку надлежит интересоваться настоящим.

Она посчитала улыбки на лицах прохожих: ни одной. Тогда улыбнулась сама, широко и радостно, за двоих или даже за троих. Закинула голову и увидела улетающий в небо белый воздушный шар.

Тому, кто способен искренне поверить в свою улыбку, легко почувствовать себя счастливым. В то весеннее утро она почти не касалась земли. И улыбалась всем – даже случайно встреченному на выходе из метро человеку, из-за которого горчил её кофе.

*

Он привык жить среди странных женщин. И даже выучился их понимать – иногда больше, чем они понимали самих себя. С ними было забавно. И с адептками ведической астрологии, и с кришнаитками-вегетарианками, и с позитивными викканскими ведьмами (цыпочки-лапочки, кошачьи черепа в сумочках, но все кошки умерли естественной смертью и без страданий). Возможно, женщин приманивал фотоаппарат. Поблескивал гипнотической линзой, сулил цифровое бессмертие, щедро сдобренное восхищением зрителей. А модели летели сами, как мошки на свет.

Но с ней не получалось ничего. Она ускользала из кадра, заворачивалась в семь покрывал теней и рваных бликов, сгорала в луче, внезапно ударяющем прямо в объектив. Отказывалась позировать – а поймать её в движении было невозможно.

В вагоне, и в толпе на станции, и в солнечном дне, где свет был слишком ярок и резок, он пытался вспомнить эти неудачные снимки. Но видел только один: смазанный контур руки и тёмные, чёткие кофейные зёрна, рассыпанные по столу.

*

Одна из её подруг умела гадать на картах Таро, а другая – на холодной воде, налитой в чашку. Сама она поступала иначе. Брала жестянку с кофейными зёрнами и встряхивала её, нащупывая ритм, звучащий во Вселенной прямо сейчас. Стоило только поймать его – и становился ясен язык совпадений, удач и неудач, на котором мир обращается к человеку.

Две линии жизни тянулись рядом, симметрично сходились и расходились, рисуя осмысленный и совершенный узор. Этого понимания хватало только до следующего вдоха, оно распадалось в пыль от движения ресниц. Но его было достаточно, чтобы прожить ещё один день. Чтобы смолоть и сварить кофе, выйти на балкон; чтобы в шагах звучал тот же ритм, в котором мир танцует сегодня.

Иногда он знал об этом её умении твердо, иногда просто помнил, как чьи-то чужие слова. Но всегда, полностью и неизменно, полагался на неё. Пока она рисует свою часть узора, точно и чутко отзываясь на почти неслышную музыку, его линия, симметрично отражённая, будет тянуться следом. Сквозь безумную суету и блики, слепящие глаза, сквозь нелепые чувства и смешные дела – поверх всего, такая же точная и совершенная.

О людях и других одиноких существах

– Я принёс тебе подарок.

Вынимаю из кармана носовой платок с пёстрыми цветами, отковыриваю ногтём бирку. Старая кукла глядит на меня круглыми глазами, спрятав ручки за спину.

– Бери, не оказывайся. Он стоит копейки, правда. А мне приятно.

Она вздыхает, признавая своё поражение. Протягивает руки.

– Спасибо…

Аккуратно складывает платок по диагонали, завязывает неловкими пальчиками на лысой голове. Волосы выпали давным-давно.

У Малики одна нога короче другой: своей она лишилась в незапамятные времена, а когда ожила, пристроила на её место ногу от другой куклы. У Малики круглые голубые глаза, нежнейшая улыбка и сложный характер. Одевается она в самые пёстрые тряпочки, какие только удаётся найти. Так что мой платок вполне гармонирует с её нарядом.

Малика живёт в том самом гараже, возле которого мы сейчас сидим. Выбирается наружу через подкоп в углу – в гараже, как ни крути, скучно. А тут всё-таки компания.

– Хороша, – цокает языком Окунь. – Тебе бы ещё на платье такой платок… Жень, купи ей, а?

– Нет уж, – топает ножкой кукла, – не смей! Мне ничего не надо!

Самостоятельная. И людям не верит совершенно. Ещё бы: любили, играли, называли принцессой, а потом отправили в гараж.

Мы с Марсиком смотрим на это меланхолично и занимаемся своими делами. Я его глажу, он лежит у меня на коленях и урчит. Малика, успокоившись, садится рядом с нами на бревно, болтает босыми ножками. Ночью в марте зябко, но холода она не чувствует. А я поёживаюсь.

– Хотите, свой новый рассказ почитаю? – предлагаю я, пытаясь нащупать под Марсиком карман джинсов и выудить оттуда телефон.

– Опять страшный? – хмурится Малика. – С убийствами?

– Ну так! – гордо отвечаю я, выводя текст на экран. – Дарк фэнтези, однако.

– Читай, – разрешает Окунь, принимая в воздухе горизонтальное положение. – Что мы, убийств не видели?

*

Познакомились мы зимой. Я разыскивал Марсика – этот серый уличный кот, исправно приходивший за едой утром и вечером, вдруг пропал. К ночи я забеспокоился и отправился обшаривать окрестные подвалы.

– Марсик, Марсик, – неубедительно взывал я в темноту. – Кыц-кыц-кыц!

– Здесь твой Марсик, – отозвался очередной подвал. – Лежит вон.

По ту сторону зарешёченного окна стояла кромешная тьма. Моя писательская фантазия поочерёдно нарисовала в ней образы вампира, клыкастого монстра и призрака невинно убиенного сантехника. Здравый смысл предпочёл остановиться на бомже.

В таких ситуациях мои герои мужественно расправляют плечи, нащупывают за поясом холодное или огнестрельное оружие и говорят короткими, решительными фразами. Я же судорожно шмыгнул носом – это, как ни странно, меня приободрило.

– Он умер? – осторожно поинтересовался я.

– Зачем сразу умер? Болеет. Похоже на пневмонию.

Я помянул про себя недобрым словом Марсиково нежелание ночевать в квартире. Догулялся, идиот…

– Мне бы его забрать. Полечить.

Изнутри подвала хмыкнуло.

– Ну тогда ты это, не пугайся. Сейчас вынесу. Ты бы лучше погулял пару минут, чтобы на меня не смотреть, а? Я кота прям тут положу, чес-слово.

– Неси, я не боюсь, – соврал я на удивление бодро. – Ты кто вообще?

– Сосед, – ухмыльнулась темнота.

Из-за решётки выплыло серое пятно – Марсик, окружённый мутноватой дымкой. Я моргнул и понял, что туман имеет антропоморфные очертания. Кота тащил на руках маленький полупрозрачный человечек. Лапы Марсика вяло болтались – похоже, что ему было совсем худо.

У меня одновременно отнялись и язык, и коленки. Поэтому я не убежал и даже не заорал. Просто стоял и смотрел, как человечек аккуратно просовывает Марсика сквозь решётку. Наверное, со стороны я выглядел очень мужественно.

Наконец человечек выбрался из подвала и протянул кота мне.

– Держи, чего застыл?

Я принял холодную тушку и сунул под куртку, придерживая обеими руками.

– Спасибо, – машинально сорвалось с языка, и мне сразу полегчало. Вот она, великая польза вежливости. – А как звать-то тебя, сосед?

Так мы и познакомились с Окунем, крышевым.

*

Окунь был из бывших наркоманов. Залез на крышу в поисках уединения и не рассчитал дозу. Тело нашли на пятые сутки. А сам Окунь так наверху и остался.

Поначалу он ещё мог спускаться погулять через люк с лесенкой в третьем подъезде. После того случая его, конечно, заперли, но крышевому замок не был преградой. До тех пор, пока управдом не устроил разнос каким-то техникам, тянувшим на крышу провода и позабывшим закрыть люк.

– Чтобы без моего ведома никто не смел тут ходить! – буйствовал управдом, приправляя свои слова крепким матом. Который, как известно, обладает мощным магическим эффектом. Как управдом сказал, так и вышло – больше Окуню через люк хода не было.

Года три он просидел наверху безвылазно, а на четвёртый к нему присоединилась рыжая кошка Марыська, отчаянно вопящая с перепугу. Окунь кинулся искать дорогу, по которой она пробралась, и обнаружил, что верхние ветки одного из деревьев, незаметно подросшего за эти годы, находятся в метре от крыши. На них, страстно завывая, покачивался чёрный кот, плотоядно глядящий на Марыську. Крышевой швырнул в него горстью гравия, взял кошку под мышку и прикинул расстояние для прыжка…

*

Когда Марсик выздоровел и мы с ним начали гулять по вечерам, Окунь познакомил меня с Маликой. У куклы были жилищные проблемы: как раз в это время на нашем квартале сносили гаражи, и она рисковала остаться без убежища.

– Вот я и подумал, – объяснил нам крышевой, – может она, в случае чего, у тебя поживёт?

Ответом ему были два «нет» – возмущённое Малики и испуганное моё.

– Ну, принцесса у нас самостоятельная, – пожал плечами Окунь, – а ты-то что?

– А я боюсь, – честно признался я. Для этого, между прочим, тоже нужна смелость.

– Меня? – польщённо склонила лысую головку набок Малика.

– Читала бы столько ужастиков, как я, сама бы себя боялась. Живая кукла – это же классический монстр-убийца.

– И что она может сделать? – скептически хмыкнул крышевой.

Я начал загибать пальцы.

– Задушить меня своими маленькими, но сильными ручками – раз. Воткнуть мне в глаз спицу – два. Бросить в ванну включённый фен – три, только фена у меня нет…

– Ой, всё! – замахал он на меня руками. – Писатель, блин…

Малика выглядела довольной. Впрочем, решения она не изменила.

– Не хочу ни от кого больше зависеть, – отрезала она. – Не надо мне жилья из милости. В крайнем случае, в арыке буду жить. Или норку вырою.

В итоге гаражи возле моего дома так и не снесли, принцессе повезло. Да и нам, в общем-то, тоже: есть куда пойти вечером. Прямо по Достоевскому.

*

– Ну как? – с надеждой спрашиваю я, поднимая глаза от светящегося экрана. Перед глазами моментально пускаются в пляс цветные пятна, не позволяя увидеть в темноте хоть что-нибудь.

– Жуть, – доносится из-за пятен голос Малики.

– Ага, – одобрительно добавляет крышевой, – очень жизненно получилось.

Некоторое время мы молчим.

– Слушай, Жень, – нерешительно начинает Окунь, – тебе не кажется, что это неправильно?

– То, что труп Алламриэля съели крысы? – мысленно я всё ещё в рассказе. – Да уж, светлым будет тяжело его опознать. Надо хоть кусочек оставить…

– С тобой неправильно, балда! – рявкает Окунь. – Ты на себя посмотри! Молодой парень, а сидишь сутками дома, даже девушку не завёл. Общаешься только с куклой, котом и со мной. Это же ненормально!

– Ну, во-первых, я постоянно разговариваю с людьми на форумах, – обижаюсь я. – И каждые две недели к шефу за зарплатой езжу. А во-вторых, если я вам надоел со своими рассказами, так и скажите.

– Да нет же, – подаёт голос Малика, – ты чего? Отличные рассказы, и ты нам вовсе не надоел. Просто мы за тебя переживаем.

– Всё со мной в порядке, – отмахиваюсь я.

– А нам кажется, что тебе одиноко, – говорит она, склонив головку в платке набок. – Я не знаю, во что играют взрослые, но, может, тебе стоит попробовать? Вдруг понравится…

– Во что они играют, мне известно, – начинаю злиться я. – В алкоголь и дурацкую болтовню – в лучшем случае. А про то, что бывает в худшем, пусть тебе Окунь расскажет. Ты думаешь, с ними страшно интересно? У большинства разговоры про девчонок, или кто какое кино посмотрел, или кто что купил. А когда встречаются умники, то ещё хуже. Затеют философский спор на три часа, а потом выясняется, что они просто одну и ту же вещь называли по-разному. Вот ништяк, да?

Я раздражённо спихиваю с колен Марсика, который как раз в этот момент вздумал выпустить когти.

– Ты понимаешь, что я в принципе так не хочу? И не могу. В то время, когда они пьют пиво, я работаю. Может быть, то, что я пишу – ерунда и никому не нужно. А может, у этого есть будущее. Откуда мне знать? Я всё равно буду это делать, просто потому, что оно у меня получается. И я ни о чём не жалею. У меня нет друзей, зато есть миры, созданные мной…

Внутренний редактор укоризненно качает головой, и я смущённо замолкаю. Действительно, пафос зашкаливает. Писатель, называется…

Окунь и Малика тоже молчат, отводя глаза. Всем неловко. Только Марсик плевать хотел на наши высокие чувства – развалился под бревном и вылизывает заднюю лапу, задрав её над головой.

– А хочешь, я тебе запятые правильно расставлю? – робко предлагает кукла, и я понимаю, что это разновидность извинения.

– Хочу, – отвечаю я, потому что после такого разговора нельзя взять и сказать «нет». – А ты умеешь?

– Получше, чем ты, – фыркает Малика. – У меня в гараже полно старых учебников. Я и английский знаю, между прочим.

– Слушай, – у меня в голове зарождается и начинает набирать обороты безумная мысль, – а ты переводить сможешь? С английского?

– Смогу! – храбро отвечает кукла.

– Давай тебе работу найдём? Через Интернет?

Окунь одобрительно кивает головой – Интернет он ещё застал. Принцесса понимает куда меньше.

– Будешь переводить всякие тексты и получать за это деньги, – объясняю я. – На дому, как инвалиды и хикикомори. Заказчики даже не узнают, что ты не человек.

– Какие кикиморы? – не понимает крышевой. Малика более практична:

– Зачем мне деньги?

– Ну как зачем, – я вдохновенно взмахиваю рукой. – Сможешь снимать у меня комнату, как квартирантка. Ты же просто так жить всё равно не согласна. Интернет оплачивать, опять же. Нетбук я тебе отдам для работы, как раз будет по размеру. А на остатки станешь покупать платьишки на «Алиэкспрессе». Там и кукольные наверняка есть.

В круглых голубых глазах зажигается огонёк. Удачно я ввернул про платьишки.

Кукла неуверенно оглядывается на крышевого.

– А ты что думаешь?

– Что тут думать, прыгать надо, – пожимает тот плечами. – В смысле, пойди да попробуй.

– Пошли вместе, – я поднимаюсь с бревна и подхватываю пыльного Марсика, отряхивая его от налипшего мусора. И зачем, спрашивается, вылизывался?

Кот лениво отбивается. Малика уже топает к моему дому, крышевой летит следом. Я смотрю на них и невольно улыбаюсь. Нет, друзья у меня всё-таки есть.

Разноцветные прямоугольные крылья

– Это даже неуверенностью нельзя назвать, – задумчиво говорит он. – Это какая-то следующая её ступень, где нет никаких критериев успеха. То есть вообще ни на что нельзя положиться, понимаешь?

Киваю на ходу, не поворачивая головы, реагируя скорее не на смысл, а на вопросительную интонацию. Социальный договор обязывает делать вид, будто чужие проблемы мне интересны, так что приходится его выполнять.

Повсюду метут, красят и сажают цветочки – скоро Навруз. По поводу праздника фонарные столбы украшены флагами, по две штуки на каждом. Они воткнуты рядышком, и оттого разноцветные прямоугольные лоскуты похожи на нелепые крылья. Мрачная, на самом деле, картинка – серые бетонные дылды с уныло повисшими головами и куцыми крылышками, которые никого не поднимут в воздух. Само собой, столбы в этом плане похожи на нас. Само собой, меня это мало трогает – видал я метафоры и пожёстче.

– Читательское признание отпадает первым, – продолжает мой спутник, которому до столбов нет никакого дела. – Они такие рассказки хвалят, что дыбосы волом. А хорошие вещи ругают за сложность. В конкурсах то же самое. Победил – повезло, вот и всё. Сам побеждал, а тексты в разы сильнее моего даже до финала не добирались.

– А публикации? – лениво спрашиваю я, не особо скрывая равнодушие.

– Тоже ничего не доказывают. Даже если взять то, что отдельными книжками выходит. Есть хорошие авторы, а есть такое, что читать невозможно. Я, конечно, рано или поздно тоже выпущу книжку. Но уверенности, что хорошо пишу, от этого не прибавится.

Неуклюжие саженцы с обрубленными ветками, воткнутые в землю вдоль улицы Мукими, пока и не думают оживать. «Лола дарахти» – сообщали таблички, занимавшие место саженцев прошлой осенью. Тюльпанное дерево. До тюльпанов, впрочем, ещё далеко, на ветках – ни единой почки. Но кора свежая, чуть зеленоватая. Примутся, никуда не денутся. Отвертеться от жизни не так просто, как кажется.

Замечаю, что мой спутник уже некоторое время идёт молча. Видимо, тяжесть неуверенности придавила его окончательно – так, что даже голоса не подать.

– Единственный выход – спросить мнение любимого писателя, – говорю я.

Он удивлённо поднимает глаза. Сам бы не додумался, однозначно.

– Найти того, чей авторитет ты признаёшь, дать ему что-нибудь почитать, – поясняю на всякий случай. – Выслушать его и успокоиться.

– А это идея! – он останавливается, энергично кивает, смотрит на меня с такой гремучей смесью восхищения и признательности, что немедленно начинает свербеть в ухе. Надо полагать, на восхищение и признательность у меня аллергия.

– Хотя он может похвалить твои тексты просто по доброте душевной, – добавляю я. Так уж я устроен – ложка дёгтя выдаётся на бонус всем и всегда.

– Не может, – беспечно отмахивается мой спутник. – Я же не кого попало выберу в любимые писатели. Честность вообще важнее всего.

Максималист.

– Слушай, – вдруг говорит он, – какая классная метафора эти смешные флаги на столбах. Будто крылышки, да?

С недоумением приподнимаю бровь. Прежде за нами таких совпадений мироощущения не наблюдалось.

– То есть понятно, что эти фонари никуда не взлетят, – продолжает он, – но зато они могут помнить о самой возможности полёта. И к нему стремиться – в следующей жизни, например. Ну и потом, бывают же в мире чудеса. Наверняка фонарь с крыльями чувствует себя более счастливым, чем без. И даже светит ярче. Здорово, правда?

Ветер треплет куцые разноцветные прямоугольники.

Рыба

Ходить по улице неприятно. Твёрдая земля давит на подошвы, и хочется поджать ноги, чтобы её не чувствовать. Сразу обе. Поэтому походка у меня шаткая, неуклюжая. Так и не научился.

Ещё на улице всё двигается. И надо правильно реагировать на разное движение.

Тени и отражения – не замечать. Даже наступать на них. Машины бегают сбоку – их можно не бояться, пока не подойдёшь близко. Но я всё равно боюсь. Есть ещё люди, но с ними совсем непонятно.

В океане проще: там замечаешь всё, что есть вокруг, не выбирая важное и неважное. Всё может оказаться едой или врагом. Увидишь и поймёшь. А здесь надо заранее помнить, что важно.

Ещё здесь бывает жарко и холодно. Я плохо различаю, когда жарко, а когда холодно. Чувствую неудобство.

Когда ты рыба, тебе бывает только свободно и медленно. Если совсем медленно, то ложишься на дно и спишь. Ещё бывает тяжело, если спуститься ниже, чем обычно.

Глядишь по сторонам, чувствуя всем телом ровное течение воды. Раздвигаешь стебли водорослей, и листья вздрагивают у самых глаз, медленно уплывая назад. С них срываются воздушные пузырьки, пропадают вверху.

В полумраке видно только то, что рядом, и мир кажется небольшим.

Океан тихо, неслышно гудит, и этот монотонный ритм успокаивает. Тот же звук издаёт и твоё тело, потому что оно – часть океана.

А здесь звуков много, и их ритмы мешают друг другу. Словно волны плещут сразу во все стороны. Я среди них теряюсь.

Раньше я ложился на землю и начинал гудеть сам, чтобы сделать правильный ритм. Но теперь я помню, что так нельзя. Иначе будут разные люди, острые иглы и все станут кричать.

Ещё помню, как меня поймали в сеть и поднимали вместе с другими: одновременно становилось тесно и легко, а потом – очень светло, больно. Рыбы не умеют закрывать глаза.

Людей очень много, но им кажется, что надо ещё. Тогда они ловят рыбу и делают из неё ребенка.

Мне сказали, будто рыб едят. Даже показывали эту еду – куски из мягких и твёрдых частей. Обманывали.

Когда ты рыба, у тебя нет никаких частей, ты целое. Иногда быстрое, скользящее. Иногда неподвижное, лежащее на песке, который мягко проседает под твоей тяжестью. Над тобой мелькают другие рыбы, серебристо вспыхивая на краю сумрака, и океан ритмично гудит.

Я пытался дойти до океана на своих неудобных ногах. Меня ловили и везли обратно в страшной машине. Кричали. Сказали, что океана здесь нет, что я до него не доберусь даже за много дней.

У них было маленькое море, но оно высохло. У них пыльный воздух, город без воды, солнце бьёт в глаза, и я дрожу, не понимая, жарко от него или холодно.

И я снова иду домой, к океану.

Белые тени, прочные корни

…Мощный, неохватный ствол, вертикально уходящий вниз, и разлетающиеся от него безлистные ветки, белые, нежные – так должен выглядеть корень чинары. Словно дерево, которого уже нет, оставило светлую тень в глубине земли.

*

Я поднимаюсь в автобус, но взгляд оставляю снаружи. Пусть бежит по примятой траве, по мутным лоскуткам неба.

Этой осенью на обочинах появились круги из молодых ростков. Кто-то обводит зелёным карандашом точки на невидимой карте: здесь было дерево. Срубили под корень, стыдливо присыпали спил землёй, вывезли бьющиеся в кузове ветки. Думали, не останется следов. А ростки рванули вверх, обступили засыпанный пень, хватают ладошками воздух. Как его, должно быть, мало для огромного подземного ствола!

По всему Ташкенту задыхаются корни деревьев.

Уцелевшие чинары вдоль дорог – серые. Пока автобус едет, я могу их рассмотреть. Это не скопившаяся за лето пыль, не сухие листья. Что-то другое. Словно они готовятся уснуть к зиме – и не проснуться уже никогда.

Представляю в земле их отражения, прекрасные, не изуродованные спиленными ветками и вершинами. Может быть, там, под землёй, оставляют свои следы и старые здания? Призраки снесённых домов висят между белых корней крышами вниз. А люди? Есть ли там люди?

Весёлый мальчишка-контролёр забирает две мои смятые бумажки, взамен даёт одну. Прячу неровно оборванный билетик в карман куртки. Может быть, мы с мальчишкой тоже отбрасываем вниз, под асфальт, белые тени – и они совершенны и прекрасны, словно и мы деревья.

*

Возвращаясь, долго жду автобуса на остановке, смотрю в бледное небо с неровно обрезанным краем.

Рядом сидят две женщины. Одна показывает другой фотографии.

– Только что делала. Хорошо вышла, да? У него какая-то программа стоит, всё автоматически обрабатывает. Раз – и лицо, как с обложки.

Недоуменно гляжу на неё. На обложку вряд ли потянет: обычная уставшая женщина, измученная годами бессмысленности. Второй взгляд достаётся снимкам, которые перебирает её подруга.

Господи, это ни с чем не спутаешь.

Несколько раз я уже видела этот свет, согревающий лица изнутри, наполняющий их собственным сиянием и смыслом. Словно луч, прорвавшийся откуда-то, высветил в человеке его же, но настоящего. Стряхнул чужие, навязанные страхи и желания, стёр всё ненужное, оставил только любовь. То самое белое отражение, подземная тень – прекрасная, совершенная.

Ни одна программа такого не умеет.

– Извините, – улыбаюсь я женщинам, – но какие чудесные снимки! Где вы такие сделали?

– Да вот тут рядом, через дорогу, – владелица лица-с-обложки отзывчиво машет рукой в сторону Бешагача, объясняя мне, как пройти и где свернуть, чтобы обрести такую же красоту.

Игнорируя подошедший автобус, перебегаю на другую сторону. В конце концов, мне тоже интересно, как выглядит моя сияющая тень. Тем более, что фотограф с чудо-программой действительно совсем рядом…

*

Бешагач – худший из ташкентских базаров. Здесь и продавцов всегда мало, не то, что покупателей. Но сегодня ряды совершенно пусты. Неподалёку возятся рабочие, ломая асфальт каким-то небольшим, но шумным аппаратом.

– Сносить, что ли, будут? – интересуюсь у торговца из крошечного цветочного киоска, притулившегося у входа. Тот утвердительно кивает.

– Какой-то центр построят…

Огибаю ряды справа, скользя взглядом по давным-давно закрытым магазинам, взявшим базар в кольцо в далёкие девяностые. Они и тогда-то не все работали. А сегодня открыт только один. Как и говорила та женщина – последний, почти у самых ворот в облупившейся синей краске, что ведут в переулок за базаром. На стеклянную дверь приклеен скотчем лист бумаги с надписью «Фото». Ветер уже отодрал оба нижних угла и теперь дёргает лист, проверяя на прочность верхние.

Захожу в грязную комнату с потёками на потолке и стенах. Стол с компьютером и принтером, пара старых стульев, на стене – рама с натянутой голубой тканью, такой же замызганной, как и всё остальное. Любопытно, а фото на паспорт тоже пропускают через волшебную программу?

Из-за стола мне кивает маленький старый человек, невероятно красивый, почти светящийся. Такие люди бывают только во сне – наяву им, собственно говоря, совершенно нечего делать. Очень белые волосы, очень синие глаза, очень тонкие руки – всё прекрасно, как музыка.

Каким-то образом умудряюсь договориться с ним о паре снимков, практически не приходя в себя от изумления. Даже забываю стесняться, пока он меня снимает – снаружи, на фоне кирпичной стены. Пользуюсь возможностью, пялюсь на него во все глаза.

Под конец вдруг понимаю, что с камерой что-то не то. Она перевёрнута. Фотограф держит камеру вниз головой: так, что нажимать на кнопку ему приходится большим пальцем левой руки.

Но всё уже готово, он ведёт меня обратно в темноватую комнату, усаживает на стул под грязной голубой тканью. Возится со шнурами, отправляя снимки в их короткое, но насыщенное событиями путешествие: компьютер-принтер-бумага, как жаль, что не захватила флешку…

Фотограф поднимает глаза и пристально смотрит на меня, затем – снова на экран.

– Не понимаю, – бормочет он, – ты не меняешься. Что за ерунда?

Обхожу стол, без спроса заглядывая в монитор. И вправду ерунда, если честно. Обычная я, в формате «сойдёт, если не приглядываться», безо всякого сияния и смысла. Никаких волшебных теней. Обидно.

Красивый старый человек хмурит брови.

– Но ты же не… оттуда?

– Откуда?

– Да нет, не может быть. Ты бы тогда…

Он политкорректно замолкает, предоставляя мне заканчивать фразу самой. Вот спасибо.

– Я – отсюда, – сообщаю фотографу. – Можно сказать, вообще с Бешагача. И почему, спрашивается, ваша чудо-программа на мне не работает?

Он качает головой.

– Не знаю. Так не должно быть. Мои снимки никогда не повторяют лица в точности. Обычно люди получаются другими – правильными, настоящими. Что с тобой не так? Где твоя правильная половинка?

Люблю хорошие формулировки.

– Послушай, – он замирает, склонив голову набок, и пристально глядит куда-то внутрь меня невероятными, ярчайшими синими глазами. Сердце шарахается от его взгляда и налетает на рёбра. – А ты в детстве не терялась? Где-нибудь под землёй, например? Не тонула в ночной воде? Нет? А в зеркалах?

Я мотаю головой, слабея от накатившего необъяснимого ужаса, и когда дело доходит до зеркал, уже не могу сопротивляться.

– Один раз, – голос не слушается, и я начинаю сначала, – один раз я вошла в зеркало, когда мне было четыре года. Но сразу же вышла обратно, и больше ничего не было!

Красивый старый человек глядит на меня с печалью и тихо кивает.

– Тогда всё ясно, – говорит он, – тогда всё ясно…

*

– Ты вовсе не вышла, – объясняет он мне позже. – Тебе показалось, а на самом деле ты так и осталась на этой стороне. А та, вторая – у нас. Просто ты была совсем маленькой, а дети все красивы, вот вас и не различили. А потом, конечно, они тебя изменили…

Вместо мягкого, текучего «изменили» мне почему-то слышатся другие слова – железные, колючие и неотвязные, как долетающий до нас звук аппарата, ломающего асфальт. Я улыбаюсь так беззаботно, как только могу.

– Жалко. А то была бы такая же, сияющая.

– Ну, кое-что всё равно сохранилось. Ты же не на свои годы выглядишь, верно?

Я киваю.

– А вы как сюда попали?

– Снимал отражения и зашёл, куда не надо, – фотограф машет рукой. – Ночью, как дурак. Теперь, похоже, не выберусь, совсем заблудился. А ты, конечно, дороги не помнишь... Как тебе тут жилось-то?

– Первые тридцать лет – паршиво, – признаюсь я. – Зато теперь уже всё хорошо.

– Тридцать лет я не протяну, – говорит мой собеседник. – Оно и к лучшему.

И улыбается беззаботно, глядя сияющими синими глазами в бледное, мутное ноябрьское небо.

Сказочник

– Это! Не! Дерево! Сколько раз тебе повторять? Где ты тут вообще видишь дерево?

От злости перехватывает дыхание, и дальше я пинаю бетонный столб молча. На линялой побелке остаются грязные следы от кроссовок. Какой идиот вообще придумал белить столбы?

Наконец я устаю и поворачиваюсь к нему. Он всё так же сидит на скамейке, опустив голову. Крупные кисти рук в голубых прожилках безвольно свешиваются с колен. Молчит.

Я присаживаюсь перед ним на корточки, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Ты вообще в курсе, что такое дерево, а, Ганс? Ты знаешь, что у него листья должны быть? Или ты не знаешь? Где ты тут видишь листья?

– Наверное, сейчас зима, – тихо отвечает он, не поднимая глаз.

Я хватаюсь за голову и какое-то время раскачиваюсь из стороны в сторону.

– А ветки, блин? Должны быть у дерева ветки?

– Наверное, сейчас очень холодная зима, – шепчет Ганс.

Меня охватывает какое-то усталое безразличие. Я плюхаюсь на скамейку рядом с ним, выуживаю из пачки сигарету и закуриваю. Нет, ну надо же! Только он мог додуматься, будто столб у нас во дворе – это дерево, которое выросло посреди пустыни. И вот ему, значит, одиноко и не с кем поговорить. И от этого оно тянется к звёздам. Потому что больше вокруг всё равно ничего нету. Ништяк.

И такие истории – каждый день. Про что попало. А я ведь тоже не железный.

Сигарета медленно дотлевает, но лучше мне не становится.

– Ганс, – говорю я безнадёжно, – сейчас вообще-то лето.

Он молчит.

Выбрасываю окурок, пытаясь попасть им в столб. Мимо. Струйка дыма тянется вверх. Если Ганс и про неё скажет, что она собралась разговаривать со звёздами, я его убью. Всякому терпению есть предел.

Мне вдруг становится тоскливо – хоть волком вой. Почему, спрашивается? И столб этот проклятущий маячит перед глазами, сил уже нет на него смотреть. А всё остальное надоело ещё хуже. Кто бы знал, как оно мне всё надоело.

– Ганс, – толкаю я его локтем в бок. – Слышь, Ганс? Что там дальше-то с этим деревом было?

Поэты посёлка Лоо

Место, где удачливый путник может быть посвящён в заговор детей и поэтов, моря, лесных орехов, узких дорог и речек – вот что такое Лоо.

*

Поэты, живущие в посёлке Лоо, считают, что стихи – предмет самодостаточный. Признание публики не делает их ни лучше, ни хуже, да и вообще ничего не делает. А потому, говорят поэты, незачем суетиться.

Именно по этой причине ни одному читателю не доводилось увидеть их стихов. Лишь редким счастливцам, поднявшимся на самый верх холма, к серым развалинам византийского храма и синему небу, случалось расслышать голоса, доносившиеся издалека. Рассказывают, что отдельные строки, которые удавалось разобрать, были дивно прекрасны, запомнить же ни одну не сумели.

Но добраться до разрушенного храма непросто. Сначала нужно подняться по узкой, петляющей асфальтной дороге, за ней – по грунтовой, а та уже выведет путника в лабиринт юрких тропок, ведущих всё выше и выше, пока не собьётся дыхание. И многим, прошедшим и эти последние тропки, наградой послужит лишь пенье неведомой птички – звенящей, невидимой птички. Что, в общем-то, тоже неплохо.

*

В конце ноября, когда даже у самых закалённых пловцов из Сибири заканчиваются отпуска и те покидают пляж, к морю спускаются поэты посёлка Лоо. Они тащат мешки, доверху наполненные пустыми бутылками. Полные же бутылки поэты несут в руках.

За долгое южное лето дети, купающиеся в Чёрном море, успевают выбрать из песка все гладкие, драгоценные стёклышки, обкатанные морем – зелёные, жёлтые, белые. Уносят морские сокровища в грязных солёных ладошках, в карманах, где в швы забивается крупный песок. И к осени грустно на пляже без солнечных стёкол.

Тогда, накануне штормов, поэты выходят на берег. Бросают в море бутылки, чтоб те разбились о камни, сточились за долгую зиму до матовой гладкости, к которой потянутся пальцы. Поэты посёлка Лоо бредут вдоль кромки прибоя, где волны нетерпеливо толкают пологий берег. Делятся с морем вином, мечтают, что через год заработают денег, накупят стеклянных уродливых вазочек, которых не жалко. Всяких цветов – оранжевых, красных и синих, лимонных, лиловых. Забросят их в бурное море, на радость детишкам, которые летом приедут.

Но денег у поэтов как не было, так и нет. И потому всякий раз в мутные, пенные волны летят всё те же осколки – зелёные, жёлтые, белые.

*

По вечерам поэты посёлка Лоо любят блуждать в одиночестве вдоль узких местных дорог. Жилые дома здесь взбираются на холмы, асфальт лежит серпантином – вокруг одни повороты, подъёмы и спуски. Водители мчатся, бесстрашные, как самураи, едва разъезжаясь друг с другом.

На этих дорогах поэты, когда неожиданно их настигает машина, норовят обернуться через левое плечо – взглянуть на свою смерть. Она, сияя огнями, мчится по тихим холмам, сигналит встречным водителям, объезжает путников, бредущих по обочинам. Объезжает до времени и поэтов – а тем только того и надо. Писать стихи легче, если чувствуешь свет этих фар за левым плечом.

*

«Мы похожи на лесные орехи», – говорят поэты посёлка Лоо.

Леса покрывают здесь вершины холмов, редея по мере спуска к морю, сменяясь пёстрыми разномастными домиками в один, два, три этажа. Орехи падают на землю и катятся вниз – по лабиринту юрких лесных тропок, по грунтовым дорогам. А дальше, на узкой, петляющей асфальтной дороге, где водители мчатся, бесстрашные, как самураи, колёса машин подхватывают их и начинают швырять туда-сюда.

Но орехи, как бы их ни бросало, катятся вниз и вниз – к трассе, идущей вдоль моря, по которой день и ночь несутся грузовые ревущие фуры, и дальше, за эту трассу. Ныряют в узкие спуски, весной проплывают вдоль переулков с потоками дождя, летом путаются под ногами идущих на пляж, соблазняя поддеть носком босоножки.

Никто не знает, как орехи перебираются через железнодорожную насыпь – это их главная тайна. Может быть, их переносят дети в грязных солёных ладошках, в карманах, где в швы забивается крупный песок. Может, утягивают под насыпь мелкие речки.

И некоторым лесным орехам – не самым лучшим, не самым храбрым, – удаётся попасть на пляж. Там они лежат в зернистом песке, среди цветной гальки, как странные, неведомые раковины, и ждут, не подхватит ли их приливом.

«Так и мы», – говорят поэты посёлка Лоо, не объясняя, что они имеют в виду. Кто знает, тот знает.

*

Море любит очерчивать свои границы. Иногда прибрежные камни словно облиты стеклом – прозрачными, плоскими телами мёртвых медуз. Иногда по камням пролегает бурая, влажная полоса осенней листвы, принесённой ветром с окрестных холмов. А после шторма пляж пересекает линия брезгливо отброшенного мусора, оставленного глупыми людьми у моря.

Волны плещут лукаво, уверяют, что не заденут сухой гальки, не выйдут за полосу мёртвой листвы и мёртвых медуз.

Но поэты посёлка Лоо знают, что никаких границ у моря нет.

*

Между холмами к морю сбегают мелкие речки – узкие, захламлённые глупым человеческим мусором. Не спеша пробираются между камнями, унося с собой мёртвые листья и лесные орехи. Подолгу застаиваются под мостами, по которым бредут путники и мчатся водители, бесстрашные, как самураи. И, наконец, попадают на пляж.

За два шага до кромки прибоя мелкие, пёстрые речки вдруг пропадают. Уходят в цветную гальку, в крупный зернистый песок. И никто не видит, как эти речки впадают в своё долгожданное море.

«Так и мы», – говорят поэты посёлка Лоо. «Так и мы».

*

После шторма ветер уносит последние облака и сам пропадает, вода становится прозрачной. Над морем стоит лёгкая туманная дымка, и оно кажется белым. Небо над ним тоже белое. Только если запрокинуть голову, увидишь, как проступает синева, сгущаясь над холмами, над пёстрыми домиками.

Та половина мира, где суша, чиста и умыта дождём, та половина, что море – затоплена белым сиянием.

Поэты посёлка Лоо идут вдоль берега, между сиянием и землёй. Пёстрые камни пляжа сдвинуты с места волнами, тут и там расстелены ровные скатерти крупного, зернистого песка. На нём поэты пишут свои стихи – кто тонким, нежно-оранжевым обломком раковины рапана, кто просто пальцем. Щурятся от белого сияния, затирают ладонью чаячьи следы на песке, если строка их пересекает.

Но почерк их столь неразборчив, что этих стихов не прочесть.

День перед дождём

Пытаться заснуть не было смысла. Виктор вышел на балкон, закурил. Уже рассвело, в ветвях перекликались майны, город успел остыть за ночь и воздух казался почти прохладным. Никого не было, только на бывшем пустыре, лицом к деревьям, стояла женщина.

Деревья за последний месяц вытянулись так, что совсем закрыли соседнюю четырёхэтажку – женщина запрокинула голову, глядя на зелёные пышные кроны. В сероватом линялом платье или халате, с серым узлом волос на затылке… Она просто стояла и смотрела, но Виктору почему-то казалось, что она плачет. Наконец женщина шагнула ближе к деревьям, подняла обе руки.

Виктор затушил сигарету и ушёл на кухню. До работы оставалось ещё часа два, можно было не травиться растворимым. Он сварил кофе, стараясь не шуметь – Маринка ещё спала. С чашкой в руках вернулся на балкон.

Женщины уже не было. Виктор долго смотрел на деревья, пытаясь понять, стало ли их больше. Так и не понял. На пустыре теперь поднималась целая роща – чинары, ясени, даже пара берёзок. Деревом больше, деревом меньше…

*

Дальше день катился по накатанной – метро с неизменной книжкой, работа с неизменными пустыми разговорами. Виктор уже приспособился не слишком внимательно вглядываться в редактируемые тексты, чтобы они менялись ровно настолько, насколько нужно. Не травмировал авторов, соблюдал умеренность.

В обед вышел во двор, где приткнулось одноэтажное белёное здание издательской столовки. Выбрал пустую скамейку, сел, закурил. Половина жизни проходила на работе – и ладно бы вторая половина того стоила. И началось всё тоже на работе, в конце весны.

*

Первым звоночком, конечно, были тексты. Виктор тогда ни о чём не подозревал, списывал их явное улучшение на свой возросший профессионализм, на опыт – стыдно вспомнить теперь это ребяческое самодовольство. Но никто же не догадывался. Авторы были в восторге, старика Котовского даже пришлось отпаивать корвалолом. А вот когда дело дошло до вещей…

Когда карандаш вдруг перестал стачиваться, а потом и вовсе вернулся к первоначальной, непочатой длине. Когда исчезли знакомые царапины на столе, пятна осыпавшейся штукатурки на стенах, прорехи на линолеуме. И дальше – больше. Когда коллеги за соседними столами похорошели, помолодели и перестали жаловаться на болезни – вот это было уже серьёзно, это были уже не вещи и не тексты. Здесь уже настало время делать выводы.

А выводы Виктор, естественно, сначала сделал совершенно неправильные, хотя и понял, что причина – в его взгляде. Современному человеку, выросшему на обильной и многообразной фантастике, такую версию принять несложно, картина мира допускает. Виктор начал с гипотезы, что всё, на что он пристально смотрит, возвращается понемногу в своё исходное состояние, становится новым, целым, молодым, здоровым и т. д. Неизвестное излучение из глаз, генная мутация, суперспособность или благословение залётного Гэндальфа. А может, проклятие – пока неясно.

Версия продержалась почти неделю, пока до Виктора не дошло, что по этой логике авторские рукописи должны превращаться в чистые листы бумаги. А отнюдь не становиться на порядок качественнее и даже самостоятельно обрастать запятыми в нужных местах.

Виктор взялся за эксперименты. Дома ему никто не мешал – Маринка жаловалась на усталость и сразу после ужина уходила в спальню, закрывала дверь. Виктор гипнотизировал взглядом книги любимых классиков, выбирая те места, которые знал наизусть, складывал кривые бумажные самолётики, разбирал хлам на антресолях. Классикам было хоть бы хны, а вот самолётики не подвели. Мятые и неуклюжие, через пару минут пристального разглядывания они, вместо того, чтобы вернуться в состояние листа бумаги, становились идеально ровными, радующими глаз прямизной и жёсткостью линий. Так и хотелось запустить их с балкона.

Достав с верхней полки пыльного Платона, Виктор перечитал отрывок про пещеру и решил, что новая версия больше похожа на правду. То, на что он смотрел, становилось не новее, а правильнее, приближаясь к архетипу. Классикам, естественно, приближаться было уже некуда, а вот Котовскому – очень даже. Про людей Виктор думать боялся.

В экспериментах и гипотезах прошёл первый месяц лета, на город навалилась тяжёлая туша жары, даже авторы присмирели и набегали в издательство только до обеда. Виктор завёл привычку подолгу сидеть по вечерам с книжкой на балконе – там хорошо думалось. Этап сомнений в своей нормальности у него уже прошёл, теперь надо было решать, как жить дальше.

*

– Пообедал уже? – к скамейке, облюбованной Виктором для раздумий, направлялся Равиль. – Закурить есть?

– Не успел пока, – Виктор подал ему пачку, тут же отвёл взгляд. Теперь он старался не смотреть на сослуживцев – так, на всякий случай. – Как жизнь?

– Нормально, – Равиль нетерпеливо прикурил, откинулся на спинку скамейки и вытянул длинные худые ноги в бледно-голубых джинсах. – Новый ролик в фейсбуке видел?

– Снова небось чиновников в арык поставили? – усмехнулся Виктор, чтобы скрыть нервозность. Ролики в последнее время в сети появлялись неоднозначные – то на грани фантастики, а то и за гранью.

Равиль только презрительно фыркнул, настойчиво тыча в экран смартфона пальцем с грязноватым ногтём. Смартфон его тычки игнорировал, выдавая крутящийся значок ожидания. Наконец Равиль сдался.

– Не откроет, зараза – у меня дома прокси, а на телефоне нет. Короче, там мужика на улице нехило колбасит – руками машет, сам с собой разговаривает. И тут раз – и нет мужика, а есть столб света, белый такой, аж в синеву. И этот столб, как прожектор, начинает по всему вокруг шарить – по зданиям, по людям… А потом – прямо в камеру. Я аж дёрнулся.

– И что дальше? – поддержал разговор Виктор, разглядывая асфальт под ногами.

– Да ничего. Конец. А ты чего хотел?

Виктор пожал плечами.

– Не знаю. Чего-нибудь эффектного. Могли бы получше сюжет закрутить.

Равиль посмотрел как-то странно: задумчиво, с сомнением в глазах.

– Думаешь, фейк, да?

– А что ещё? Вроде у нас столбы света по улицам пока не ходят, – Виктор поднялся со скамейки, удерживая на лице скептическое выражение. – Ладно, бывай. Пойду обедать.

*

День, растекающийся от жары, выматывал. От яркого солнца в глазах стояло красное марево, и люди тоже плавились, теряли форму, контроль и здравый смысл. Пыльное, липкое лето набросилось на своих обитателей особенно яростно, и оттого в метро Виктор допустил оплошность.

Ожидая поезда на новой линии, он не то чтобы задремал, а так – завис с открытыми глазами, впитывая в себя жиденькую подземную прохладу, нежно пахнущую дёгтем. Однородный гул станции, где переговаривались люди и оптимистично напевали рекламные экраны, перебивал нагревшиеся за день мысли, оттесняя их куда-то в необязательное завтра.

Прислонившись к мраморной колонне, приятно холодившей плечо, Виктор бездумно разглядывал зубчатое бронзовое кольцо, опоясывавшее её понизу. Зубцы уже изрядно потёрлись, и на сколах проглядывал алебастр. Фондов на цветмет, надо полагать, не хватило. Это на двух старых линиях всё было без обмана, а тут – как везде. Спасибо ещё, что алюкобондом не отделали.

Зубец внезапно поехал вниз и мощно, тяжело грохнулся о гранит пола, выбив мелкую каменную крошку и даже, кажется, искры. Крепления, рассчитанные на алебастр, не выдержали веса металла – Виктор едва успел отскочить.

– Досмотрелся, идиот! – выругал он себя шёпотом.

Рядом кто-то расхохотался, и Виктор шарахнулся в сторону, натыкаясь на любопытные взгляды стоящих на платформе людей (кто-то даже подошёл поближе, чтобы посмотреть на отвалившийся кусок бронзы). Смеялась совершенно седая старуха в драных джинсах, уставившись на Виктора в упор.

– Пришло ваше время-то, – крикнула она сквозь шум приближающегося состава. – Сколько ж можно терпеть? Теперь всё, теперь начнётся!

Виктор быстрым шагом, расталкивая выходящих из поезда, двинулся вдоль платформы – в другой вагон, подальше от старухи.

*

На бывшем пустыре толпились люди – Виктор сначала глянул на них мельком, шагая к своему подъезду, потом не выдержал и подошёл. Похоже, заявилась какая-то комиссия. В центре композиции возвышался холёный мужчина средних лет в белой рубашке и умеренно либеральном галстуке. За ним кучковались чиновники помельче, с портфелями и папочками в руках. Напротив мужчины суетливо размахивала руками незнакомая Виктору тётка с неудачной короткой стрижкой, что-то ему втолковывая. Остальные жильцы помалкивали и соблюдали дистанцию.

Виктор приметил среди них кошатницу бабу Зулю со второго этажа, опирающуюся на палочку, и подошёл к ней.

– Что за митинг? – спросил он вполголоса.

– Да деревья пилить хотят, – звонко пояснила баба Зуля, не смущаясь тем, что на неё оглянулись все соседи.

Мужчина в белой рубашке отвлёкся от тётки и переключился на остальных.

– Уважаемые жильцы, мы заботимся исключительно о вашем же благе! – доверительно произнёс он хорошо поставленным баритоном. – Сейчас здесь пустырь, а мы построим детскую площадку, махаллинский комитет, поставим скамейки для отдыха…

– И автостоянку! – влез один из жильцов. Виктор немного знал его – в прошлом году, когда деревьев ещё не было, а гаражи уже снесли, он ставил машину на пустыре. Многие ставили. К середине лета колёса растёрли пересохшую глину в двадцатиметровый слой пыли, которая утром и вечером стояла над пустырём белёсым облаком.

– Конечно, и автостоянку, – с готовностью подтвердил мужчина в рубашке. – И…

– Да нельзя их рубить! – закричала тётка, и глаза у неё стали совсем бешеные. – Как вы не понимаете? Это же люди! Это всё были люди!

Мужчина на всякий случай отступил подальше, но тут к его уху подскочил один из чиновников и что-то зашептал, нервно прижимая к себе портфель. Лицо мужчины прояснилось.

– Народный фольклор! – с облегчением сказал он, улыбаясь тётке. – Поэтическое осмысление действительности! Люди превращаются в деревья – это же прекрасно. Мы восхищаемся творческим духом нашего народа и всячески его поддерживаем. Предлагаю провести осенью фестиваль современного фольклора, по всем районам. Записали?

Чиновники, склонившиеся над блокнотиками, поспешно закивали головами. Виктор развернулся и пошёл домой.

*

Пока Маринка мыла посуду после ужина, Виктор направился в комнату. Постоял напротив выключенного телевизора, глядя на своё смутное отражение в экране. Так и не включил, вернулся на кухню.

– Марина, мне тебе надо кое-что сказать, – неловко сообщил он, садясь к столу.

Жена повернулась к нему от мойки, взглянула тревожно, но ничего не сказала. Выключила воду и, вытирая руки полотенцем, села напротив.

За последнее время Маринка похудела, осунулась. В её чёрных глазах горел какой-то лихорадочный огонёк – заболела? Виктор чувствовал, что ей хочется уйти в спальню, закрыть дверь, как она делала всякий вечер, и потому торопился с разговором. Надо же хоть когда-нибудь поговорить.

– Со мной творится что-то странное, – ляпнул он безо всяких предисловий, а дальше было уже проще. Виктор выложил всё: и про асфальт, и про метро, и про Котовского, и про Платона. Маринка не перебивала – молчала, смотрела в стол, только пальцы крутили краешек полотенца, нервно дёргали, растягивали.

Наконец Виктор выдохся и перестал говорить. Маринка всё молчала. «Не поверила, – понял Виктор. – Зря рассказал, дурак. Теперь по врачам же затаскает…»

Наконец Маринка подняла на него глаза, и Виктор отшатнулся, такая в них была ненависть.

– Сволочь, – сказала она.

Встала, машинально повесила полотенце на крючок, снова села. Потом вскочила, грохнула по столу двумя кулаками.

– Так это из-за тебя?! Сволочь!

*

– Да ты же себе представить не можешь, что это такое, – говорила Маринка, затягиваясь и кашляя не то от дыма, не то от слёз. Они курили прямо на кухне, Маринка промахивалась мимо пепельницы, и пепел сыпался на стол, который она так и не успела вытереть. – Как будто всё тело выламывает или зудит, а надо идти мимо и делать вид, что ничего не видишь. А они же повсюду! И на работе весь день, и в метро их проезжаешь десятками. И каждый раз схватывает, не успеет отпустить – уже снова начинается. Дома та же дрянь – до чего дотянулась, я связала, так от соседей долетает! Некуда уйти, ты вообще понимаешь?

Виктор растерянно кивал. Сказать ему было нечего, а помочь – тем более нечем.

Маринка видела вокруг какие-то порванные нитки. Целые, впрочем, тоже – бесконечные, разноцветные, тянущиеся во все стороны, как в многомерной сети. Идти сквозь них было страшновато, но на самом деле можно – нитки были неосязаемые. И всё-таки что-то их рвало. Обрывы нитей попадались то и дело – концы беспомощно трепыхались в воздухе, но расходились всё дальше друг от друга, словно их разносило медленным течением.

Каждый раз Маринку скручивало – ещё издали, прежде, чем она увидит место обрыва. И можно было связать, срастить концы, загладить их ладонями в цельную, прочную нить. Дома – можно. А как взрослой женщине стоять посреди улицы, делая руками странные жесты, выправляя то, что никто не видит?

Начнёшь чинить – примут за сумасшедшую, будешь терпеть – и вправду сойдёшь с ума. Не сегодня, так завтра.

– Я-то думала – что за беда такая, откуда? А это, оказывается, ты досмотрелся! Мало тебе твоих графоманов, так ты меня превратил чёрт знает во что! – Маринка со злостью вдавила окурок в пепельницу.

– Марин, так ведь, может, это не я, – неуверенно возразил Виктор. – Ты же знаешь, какие слухи ходят, с людьми странное творится. Деревья вон… Может, нас всех чем-то накрыло?

– Может, – Маринка резко встала, допила остывший чай. – Пошли, я тебе покажу эту дрянь. Будешь на неё смотреть, экстрасенс чёртов. Не всё же мне одной страдать.

Она бросила взгляд на свою одежду: мятая домашняя майка, старые шорты. Махнула рукой, видимо, раздумав переодеваться, и решительно направилась к двери. Виктор поплёлся следом.

*

От подъезда Маринка уверенно свернула налево и через несколько шагов остановилась посреди дороги.

– Вон он, обрыв, – ткнула она пальцем в воздух на уровне головы с каким-то мстительным удовлетворением. – Синяя нитка. Сейчас я его…

Она ухватила что-то разведёнными руками, потянула их друг к другу – и принялась вертеть пальцами, потом заглаживать что-то невидимое, старательно, нежно и сильно. Виктор неловко, украдкой оглянулся – Маринке всё равно было не до того, она сосредоточенно смотрела на свои скользящие в пустоте руки. Вокруг никого не было, только какая-то из кошек бабы Зули, белая с рыжим и чёрным, равнодушно смотрела на них с козырька подъезда.

– И всё! – победно заявила Маринка, опуская руки. – А сколько я мучилась… Давай дальше.

Возле угла дома она придержала Виктора за локоть.

– Смотри вверх! – скомандовала Маринка. – Примерно посередине между тем деревом и столбом, на уровне третьего этажа. В воздух смотри, не на окна!

Виктор послушно стал смотреть, чувствуя себя полным идиотом. На всякий случай он засунул руки в карманы и придал лицу отсутствующее выражение – дескать, человек задумался и стоит. Смотрит.

– А ведь идут нитки, – недоверчиво сказала жена через несколько минут. – Там обрыв был – метра на три, а сейчас уже в два раза меньше. Смотри дальше.

И он смотрел и смотрел в горячий летний воздух, а сквозь его взгляд пролетали майны и падали пыльные, не выдержавшие жары листья. Наконец, Маринка подтвердила, что всё срослось. Виктор с облегчением опустил голову, покрутил затёкшей шеей и увидел, что от пустыря в их сторону идёт давешний проповедник вырубок и детских площадок.

От прежней солидности в нём ничего не осталось – мужчину шатало, он то и дело проводил руками по щекам и нащупывал ворот рубашки, но никак не мог его расстегнуть. Галстук уже куда-то исчез. Но самым странным было то, что лицо мужчины с выпученными глазами и ртом, хватающим воздух, ежесекундно меняло цвет, становясь то багровым, то бледно-серым. Потом Виктор увидел, что то же самое происходит и с руками, шарящими у горла.

– Что с ним? – испуганно спросила Маринка. – Скорую вызвать?

– Не надо скорую, – Виктору тоже стало страшно, но не от дикого вида задыхающегося мужчины, а от мгновенного точного понимания, что с тем происходит. Виктор вдруг просто стал знать то, чего не знал минутой раньше, а само знание напоминало электрический разряд, прошедший сквозь тело. – Он так дышит. Он вот так теперь будет дышать – как листья, всем телом.

– А почему лицо?.. – прошептала Маринка в ужасе.

– Это пыль. Оседает на вдохе, а на выдохе снова поднимается, – Виктор объяснял это жене чужим спокойным голосом, а мужчина, шатаясь, брёл уже мимо них. Ему удалось наконец нащупать воротник, и он рванул его в сторону, обрывая пуговицы, потом стал выпутываться из рубашки.

Тогда Виктор с Маринкой взялись за руки и пошли.

Рядом с гигантскими деревьями, выросшими на бывшем пустыре за это лето, появилось несколько новых – маленьких, чахлых, варварски обрезанных до одной-единственной ветки. Под ними на пыльной земле валялись потерянные портфели.

В небо, двигаясь напряжёнными рывками и неловко растопырив ноги, поднимался какой-то человек. Он держал руки ладонями вниз, словно опирался на них, и влезал таким образом всё выше и выше. Вокруг него голосили майны.

Потом из подъезда вышла девочка лет восьми в розовом платье. Засмеялась, закружилась, и из её рук потянулись вверх серые, дымные ленты. Поплыли вверх, закручиваясь, утолщаясь, сливаясь в слоистое, тёмное облако. Застелили всё небо, в котором летели люди и птицы, скрыли заходящее солнце. И начался дождь.

Девочка всё смеялась и кружилась, и из всех подъездов выходили на улицу жильцы, поднимали к дождю лица.

– Теперь всё будет правильно, да? – спросила Маринка.