Бабушки - не то, чем они кажутся

Сынок, не томи тетю Розу!

СевКабель. Вход. Направо. Цех. Хипстеры кофе пьют, бабушкин скарб продают, новый дизайнерский шмот и винил. В общем и целом — уют. Вполне. Теплая атмосфера в прохладном ангаре, раф банановый с примесью шоколада и масляной гари, у парочки сладких мальчиков в красных штанишках, с парными татуировками бабочек. Тян пьют винишко. Отклячились и закрякали губки у барышень, одетых в Vans и Ray Ban. Ди-джей ведет себя, как местный бог и фронт-мен. Долбит на 104-ых и 808-ых, ему весело и лохмато, просто писец. Но не прёт местных сударей, да и барышень, вроде. Дело тут в смене эпохи и новой моде.

Настал век мета-модерна. «Это слишком жестокая музыка, #мы хотим чувств. Мы — новые и не такие, как все. Да-да-да, вот мы все не такие, как все… особенно я». Последнее местоимение необходимо произносить с московской протяжностью и гнусавостью, чтобы город дохлых поэтов, и все его приезжие колхозники, захлебнулись твоей важностью, особой эстетикой и чувством стиля. Если из общего гула в цехе убрать слова, почерпнутые из Википедии и модных пабликов про популярных писателей и выдающихся художников, останется лишь это гнусавое протяжное «я-я-я». Три сотни человек якают в помещении с овальной крышей, пока их латте и карамельные рафы скапливаются в десятках уголков ртов. (Причинным местом тебе по губам, а не латте!). Оценочное суждение, явно, но отвратительное столпотворение яков. Через одного в бабушкиных пальто и подкатанных брючках, ищущие только повода, выжидающие секунду тишины в диалоге, лишь бы рассказать про свою важность и значимость. И ладно бы образованы были, знали чужих языков штук по семь, и столбовые дворяне по батюшке восемь веков подряд, или, на худой конец пэрство в Англиях. А ты приехал на метро в рваных джинсиках старшей сестры. Что можешь ты мне рассказать про культуру и чувство эпохи? Пока ты несешь эту дичь, через каждые два-три слова мычишь, ища в вокабуляре слова, значения которых не знаешь, но знаешь что они стильные, я постепенно старею. Тем временем «солнце» и «луна», сейчас бы их звали Алехандро и Алехандро, потихоньку вырабатывают подземное электричество от доносящихся с Versus’а глагольных рифм. К сожалению, так и живем.

— Чувак, пойдем покажу тебе кое-что! Тебе понравится.

— Может не надо?

— А может, ты заткнешься, и просто пойдешь со мной?

Комната заперта изнутри, но бас пропускает легко. Два стука, и двери открылись, за дверью бугай.

— Хай.

— Ага, хай. Вы к кому? Вам назначено?

Мой провожатый отталкивает бугая локтем, куда-то вправо.

— К Герингу мы, отдыхай, боец. Всё О. К. Это со мной — и кивает, с важностью депутата, что знакомится с престарелым электоратом.

Мы проходим в еле освещенное нечто, то ли комнату, то ли цех.

— Наливай на всех! — гаркнул дядечка с сигаретой и пустым стаканом. Сигарета не зажжена.

Картишки, всё скромно. Вискарь бармен налил, отпил, выпил залпом, все ожидаемо. Не возьму только в толк. Пардон, а что мне должно тут понравиться? Хамоватые тетки, не первой свежести, да щетинистые на костюмах, по крою прошлого века. Того, что кричал про виски звали Батыр, и как я успел уследить, среди местных проныр он слыл заводилой. Туда вот налить, и тех вон послать. Распоряжался делами, и весь из себя деловой, но болтливый до одури. Весь постоянно подрагивает, как под чем-то. Смотрю на него, и вижу старый мультфильм, из психоделических восьмидесятых. Слов ненужных насыпал, как азбукой Морзе. Костюмчик в полоску частую, сидит, не подкуривает. Рубашка у карт покраснела — блефует.

А справа сидела дама, чернее, чем жизнь моя, но не то чтобы пик, и не то чтобы афро. Просто бывают такие. Достоевский их называл «инфернальные женщины». Волосы — смоль, да платье чуть выше колена, вечно мертвенный, хладный, голубо-бледный взгляд. Имя умалчивает, но пока, и лишь от меня. Ничего-ничего…

Уоу! А слева у парня измена. Рубашка накалена докрасна, слилась с рубашками карт, поглядывает на Батыра, и имя ему Семен. Глазки бегают вечно, руки дёргают дуновения ветра. Диагноз такой есть — отморожен на 360. Сёмка-холодок. Такой вот типаж: то ли урка, то ли нарко, то ли всем вашим наш, то ли всем нашим ваш. Не вписывается в коллективы субъект, зато фишек в его углу больше всех. Видит нутро насквозь, в том его суть. А нервы шалят — привет из Сургута, от братьев чеченских, Багира с Тимуром. Как сейчас картинка перед глазами: домик в лесу, стульчик, веревка «на мыле», стульчик выбили.

— Где деньги, *собака ты женского пола*!? Мы тебя здесь оставим кормить волков, иншалла!

С тех пор Сёмка точно знает, где прикупить, где промолчать, и что ты думаешь о нем прямо сейчас. Такая вот сверхспособность, такой вот «человек-ХЭ».

Мы с провожатым сели за барную стойку, поодаль от карт и красного абажура. Инфернальная женщина задымила, и губки сложила так мило. И да, ей всегда было мало всего и всех, потому на ее краю было всего три фишки. Эта та еле видная грань, что отделяла ее от сонных чаек, что ходили тут полуголые, подавая напитки. Может быть еще анемия, и крадущаяся эмфизема… но они давали нужный окрас, говорили: «Смотрите, аристократия! Гляньте, богема!»

— Флэш-рояль, господа. Было приятно иметь с вами дело. — Сема в ударе.

— Да сколько можно!? Да быть не может такого! У него уже третий раз флэш-рояль! — воскликнул Батыр. — Ты-то чего молчишь, Оксана? Ты ж не мойва, и все понимаешь.

— Нормально все, Бат, остынь. Не тебе же сегодня пешком на Московскую топать, и тем более на каблуках.

— Ой, и когда это мы пешком ходили? Только плачешься. Подцепишь опять дебила, и уедешь к нему на флэт. Хотя, может сегодня и день не твой, а может и год. Геринга кто-нибудь разбудил?

Последнюю фразу он обращал, мысленно взором ища, кого за нее зацепить. Чайки кружили вокруг с подносами, шмыгая носами, в поисках что сказать. Но бармен ответил:

— Нормально. Разбужен. Едет.

И только закончилась фраза, дверь чуть отворилась, чуть выпустив смога, запустив басы внутрь. Там стояла фигура, с осанкой и выправкой. В воздух влились пары гари и спирта.

— Салют, терпилы. Сегодня настал тот день, когда кто-нибудь нас покинет, надеюсь, что навсегда.

На этих словах сидящие за столом оживились, насколько могли. Никто не повел себя настороженно, хотя даже у меня пробежал холодок по спине, а уж видывал я всякое. Это была угроза, явная и неприкрытая. Вечер переставал быть томным, так мне подумалось. А следом, как оно часто бывает, пришло осознание, что я никогда не бывал на «томных вечерах». Трэша и угара было достаточно, было много постыдного и угнетающего. Было много веселого, как шизанутый клоун, и печального, как его жена, получившая вместо алиментов клубничный торт в лицо. Но вот, чтобы томный вечер — не припомню. Вероятно, вся томность осталась с плакучими поэтессами, и суицидально настроенными поэтами, на душных и вальяжных вечерах начала прошлого столетия. Оживление среди присутствующих явно было, но оно носило иной характер. Чудилось, или взаправду, но они были искренне рады угрозам смерти, а их улыбки изображали умиротворение, с небольшой щепоткой расслабленности.

Карты были сброшены со стола полосатой рукой, сонные чайки испарились в поисках своих гнезд, где-то в подсобных помещениях. Геринг, неспешной костлявой походкой, проследовал к заготовленному стулу с бежевой обивкой. Запах проспиртованной кожи и застарелой гари тянулся за ним вязким шлейфом, перемешиваясь с папиросным дымом.

Так пахнет от кочегаров в старых котельных, что всю свою жизнь только и делали, что жгли и пили, все в саже и пыли. Но Геринг — он не похож на таких. Выправка слишком струнная, речь — слегка странная, чуть иноземная, но она добавляла мужчине аристократии. Он не производил впечатления, будто может послать кого-нибудь к сучьей матери старой собаки, как это принято в обиходе у кочегаров, когда они дома, в угаре, и руки так чешутся… и мысли… и мысли… то ли выпить, то ли повеситься. Нет, господа. Тут были ливреи, лакеи и рестораны. Матроны, мадамы, беседы о душной эстетике, за чаем из гордых запасов Цейлона, что не рассыпают в пакетики.

Додумывание — враг мой. Действие началось. Бармен обновил, Батыр — захлебнул залпом.

— Господа-заседатели, обитатели душных коробок — затеял высокопарно Геринг. — Сегодня настал тот знаменательный день, когда любой ублюдок, из здесь присутствующих, — он сделал паузу, оглядев игроков — может вернуться, так сказать, в лоно. Я принес вам занимательную вещицу, на которую мы все возлагаем большие надежды.

И тут он достал из потайной кобуры за ремнем револьвер системы «Наган», и видимо, очень старый. Видно, приглядевшись, по потертостям на рукояти и царапинам явным, на стреляном дуле. И как самурай, аккуратно и с уважением, возложил он его на зеленый игральный стол.

— Это он?! Это точно он? Ты не шутишь? — воскликнул Батыр, не решаясь, но очень желая коснуться.

— Будь уверен, мой друг. Ты надпись на рукояти прочти.

— «Майору НКВД, товарищу Семагину, за заслуги перед народом и партией». Ети ж твою! — на этих словах Батыр потерял дар речи.

Семка-холодок, схватился дрожащей рукой за влажные волосы, чуть дернул, будто проверяя, не спит ли он. Но нет. Он в сознании. Все в точку. Семагин, тот, из Англетера, удавка бессмертия. От этих мыслей подкашивались ноги, руки сами тянулись к стволу, но он вовремя осекся. Рано…

— Как мы это сделаем? — вступила в беседу Оксана. В ее глазах слезилось нетерпение, губы чуть подплясывали.

— Думается мне, что по-старинке: крутим пистоль на столе, на кого дуло укажет — кружит барабан, и к виску — Геринг говорил без вспышек. Он единственный, среди игроков, уже видел все вспышки, и ни раз их сам разжигал.

— А не скучновато ли будет, херы? — вставил свои пять копеек Семка. Ехидная улыбочка не слезала с его лица. Это нервное. Сам пошутил — сам подхихикнул, проглотил смешок, и черт с ним.

— А что ты предлагаешь, смехопанораму на фоне включить?

— Да не о том я… мрачняк, какой-то. Я уже видел подобное в кино, выглядит тупо. Вот не хотелось бы выглядеть идиотом, тем более перед смертью.

Губки Оксаны ускорили свой забег, то за белоснежные зубки, то наружу, то будто пускали волну. Нетерпение…

— Что может быть глупого в столь возвышенном порыве, по своей воле отправиться в Вальхаллу? Вот сколько ты уже здесь маешься сверх срока? Сорок? Пятьдесят? Шестьдесят лет? А ты не думал…

— Господа, давайте уже начнем? — сказала робким голосом Оксана, но не была услышана.

— Не-не-не, подождите. Все должно быть обставлено правильно, не спорю, — ввязался в разговор Батыр. — Но вот не хочу, чтобы все было настолько по-немецки.

— Что ты имеешь ввиду?

— Я — татарин. Мне не с руки уходить в ваши Вальхаллы, Аиды, Мордор, или как вы их там зовете. Я вот вообще не верующий. Просто понимаю, то, что со мной происходит — противоестественно, и хочу это закончить. Полицай — не полицай, а цай-цай, и все отрицай. Так у нас в отряде говорили. Короче, меня не устраивает.

— Мужчины?

— Что значит «отрицай»? Это как понимать? Ты по миру бродишь уже почти сотню лет, а выглядишь на тридцать. Как ты можешь отрицать Вальхаллу и божественный промысел? Да и вообще, уходить по собственной воле — это честь и чистой воды искусство, и не только в Германии. Вспомним хоть римлян, или тех же самых японцев. Почитай Юкио Миси…

— Давайте начем уже, а?

— Книги на то и книги, чтобы обычное делать историческим, убогое — делать искусством. Сплошное самооправдание.

— Нет, давай все же вспомним Юкио Ми…

— Мужчины, хватит, я про-шу-вас — Оксана дрожала. Ее руки задвигались, как на пружинах. Она переминалась с ноги на ногу, как боксер на ринге, отчаянно ожидая ту решающую долю секунды для идеальной атаки. Она готова. Готова! Прямо сейчас! В этом раунде! Прямо тут упасть в нок-аут, выпустить последний пар из ноздрей в пыльный пол. — Я не могу уже! Дайте сделаем! Ну что вы за вурдалаки-то такие!?

— …симу. В его повести «Патриотизм» все подробно описано. Все противоречия и терзания офицер оставляет за дверью, и все что у него есть — его честь и долг. И именно таким он и уходит в иной мир.

— Я же тебе говорю, это все книги. В реальности так не…

— Не могу я больше! Да пошли вы!

На этой фразе Оксана издала истошный крик, как в лучших классических скримерах, схватила наган, вставила дуло в еще визжащий рот, слегка провела по отверстию мокрым языком, и, в долю секунды, ее мозги разлетелись на стене за ее спиной. Несколько ошметков ее плоти долетело до бара, и приземлилось на стойку. И, конечно же, огромное спасибо ей за испорченные джинсы.

— …бывает. — Батыр снизил свой темп и вытаращил глаза от неожиданности.

В комнате воцарилась гробовая тишина, и краски перешли в ч\б. Все присутствовавшие находились в крайне кинематографичном оцепенении. Я будто попал в стоп-кадр, но не мог прекратить ёрзать на стуле. Да-да-да… как всегда порчу искусство. Но, спустя несколько мгновений, динамика вернулась, мир расцвел, как мог, теми оттенками, которыми пришлось.

Геринг улыбнулся первым.

— Ну что, я думаю встретимся в следующем году? Может, удастся раскопать еще один патрон, у какого-нибудь коллекционера.

— Будем надеяться. Я по своим тоже поспрашиваю. Где-то они должны еще остаться, — ответил Батыр.

— Я слышал, в Будапеште есть один хер доктор, который коллекционирует маузеры, — Сема уже не мог ни вставить это излюбленное немецкое обращение, но Геринг снова пропустил шутку мимо ушей.

— Тогда, ауфидерзейн, дорогие мои упыри. Встретимся в следующем году, — сказал он. На том мужчины спешно пожали друг другу руки.

И тут пространство вновь наполнилось сонными официантками, но на этот раз без подносов с алкоголем. В их хрупких анорексичных ручках были молотки и большие гвозди. Все в рабочих робах, как с агитки завода «Красный путиловец». В секунду из под стола достали гроб на колесиках, ярко красного дерева. Было отчетливо видно старание мастера, изготовившего сей скорбный саркофаг. Величавые металлические орлы, две блестящие молнии на крышке, литое обрамление. Стильно. Геринг не лег, он впрыгнул в гроб, и его тут же накрыли крышкой и заколотили ее гвоздями, по два по углам, и два в середине. Не успел я опомниться, как его уже подкатили к входной двери и упаковали в большой деревянный ящик с пенопластовым наполнителем и штампом «Верх здесь. Не кантовать. Антиквариат». Его подкатили к трем другим уже упакованным ящикам. Оксаны, как след простыл, только требуха ее по стенам, да на мне. Знакомец мой тоже куда-то испарился, и бьюсь об заклад, теперь я знаю куда.

— Распишитесь. С.Д. Э. К. Все оплачено.

Я машинально поставил закорючку на бланке. Не уверен, что свою. Краем глаза увидел пункт назначения «Будапешт». Все произошло так стремительно, больше ничего не уловил.

И вот, сижу, значит, на высоком барном стуле, слушаю басы из-за стены. Пытаюсь привести все произошедшее хоть к одному логическому знаменателю, за который не забирают в специализированные больницы. Алкоголь весь прихватили чайки, и упорхнули вдаль, оставив мне лишь то, что плескалось в стакане. Спустя пять минут самого длительного замешательства в моей жизни, в дверях появилась фигура бабули с ведром и шваброй. Напевая что-то себе под нос, абсолютно не в такт доносящейся музыке, она проследовала к месту, где у Оксаны снесло крышу. Прислушавшись к ее мычаниям, я смог разобрать старый джингл из рекламы «mr. Proper». У бабули был орлиный нос, и темные волосы, пробивающиеся через пыльную седину.

— Мил человек, не подскажешь, кто сегодня? — обратилась ко мне старушка. Я все еще находился в некотором оцепенении.

— В смысле? — я запаниковал, что она вызовет полицию, и меня обвинят в убийстве, или в доведении до самоубийства, или чего-то там. Еще пару висяков на меня повесят, и в долгий путь на севера. Мысленно, я уже был на лесоповале и «рубал хозяйские харчи». — Я только зашел, мать. Не в курсе о чем ты. А что случилось? — паника….паника… паника…

— Да ла-а-адно! Не в курсе он — она махнула рукой в мою сторону. — Это они тебя за синьку купили, что ли?

— Кто? Э-м-м. Что?

— Не томи тетю Розу, ей недолго осталось. Немчура поганый откинулся, да?

— Нет. Девушка, — ответил я нерешительно. — Оксана, как я понял.

— Да где ты там девушку увидел!? Прошмандэ она власовская, а не девушка! — крикнула бабуля, но тут же осеклась, плюнула, и ушла мыть кровавый пол, бурча себе под нос. — Ну, ничего, Розочка. Ничего. Будет и на нашей улице праздник. Ты сказала, что переживешь этого изверга, и у тебя таки нету другого выбора. Сколько боли? Сколько ужаса ты натерпелась? А Сенечка? А Яша? Ты пообещала, что умоешься кровью этого супостата. Кровью умоешься, так ты сказала, — она горько вздохнула, выжимая красную жижу в ведро. Вокруг пахло весенними цветами и скотобойней. — Ничего, Розочка… скоро уже…

2.УСТУПАЙТЕ МЕСТА БЕРЕМЕННЫМ ЖЕНЩИНАМ, ПОЖИЛЫМ ЛЮДЯМ, И ПАССАЖИРАМ С ДЕТЬМИ

Одним жарким июльским утром, Глафира Семеновна Воскресенская проснулась, как всегда с неописуемым чувством тревоги, и ломоты в суставах от предстоящей ей суеты. Опять необъяснимо жгуче кололо в груди, и отдавало куда-то под лопатку. В утренние часы, она по обыкновению переживала о том, что же случится с ее особыми закатанными баночками в летнем холодильничке под окном, если ее вдруг не станет на этом свете. Глафира Семеновна с таким трудом добывала компоненты, стояла в бесконечных очередях, впитывая негативную энергетику, заливалась астматическим кашлем каждый вечер, но все же, ей удавалось расфасовать все по баночкам. Она клеила на них маркировки в виде лейкопластыря с именами. Среди них были, в числе прочих, подписанные красной пастой баночки «Порфирий Иванович», которых было большинство. Они были вместительны, проверены временем, чему соответствовала советская цена на донышке «3 коп». Глафира Семеновна каждое утро, перед тем как покормить Мусю (кошку средней полосатости, но высокой степени жирности) и Васю (рыжеющую болонку без левого уха, со склочным характером), всегда просматривала свои баночки под окном, и вела им учет.

«Порфирий Иванович» — тридцать штук. «Зинаида Семеновна Рейх» — пятнадцать штук. Степан Губерман, юрист — три штуки. Степан, как мы можем предположить, исходя из познаний в арифметике за первый класс, был ей нужен менее всех, да и наружности был неприятной. Но, юридическое образование, полученное еще при Брежневе, делало его, в глазах старушки, специалистом высочайшей категории. Ему уже немного осталось, скоро уже… но никуда не денется, напишет еще ей завещание. Есть у бабушки пара способов убедить.

Только бы все успеть, только бы внучке передать, думалось ей. Но что ж она не приедет никак? То сессия, то отпуска какие-то выдумала, будто есть от чего отдыхать. За всю жизнь палец о палец не ударила, а уже на юга собралась. Кому я наследие передам? Ничего… приедет…

Затем, после ежедневного подсчета, она начала наваливать склизкую манную кашу, что наваривала специально на говяжьих костях для своих муси-пусек, попутно поглядывая на настенные часы «Чайка». Рядом с часами неизменно висела карта ленинградского метрополитена с обведенными на ней станциями, на которых она ранее осуществляла самые выигрышные пересадки. Та-ак, значит, в семь утра тридцать первый троллейбус привозит меня на Лесную, надо доехать до «Техноложки», там перепрыгну на Московско-Петроградскую ветку, и на север. Таким образом захватываем тех, что с восьми, проговорила она вслух. Потом с проспекта поеду на юг, переход на Гостиный двор, и до Площади Восстания, и снова на юг — это те, кто с девяти…

Она водила пальцами по схеме, будто дирижер ведет свой оркестр к финальной, самой черной, ноте. Будто полоумный диктатор, гоняющий своих адептов по распростертой перед ним площади, мысленно давя каждого пальцем. Это утреннее планирование не было для нее рутиной, это была ее ода жизни. Единственное, что заставляло ее вздрогнуть, это внушительная вмятина на стене у схемы, пробитая молотком. Чем дольше она здесь живет, тем глубже эта вмятина становится.

Утро было влажным, и слегка душным. Глафира Семеновна решила надеть поверх серого скатавшегося платья, что помнит еще те прекрасные танцы в колпинском клубе в 65-ом, теплую шерстяную кофточку. Запах этой самой кофточки был ее фирменным знаком, ее своеобразной визитной карточкой, и одновременно — самым коварным оружием. Старческий пот, отдающий могилой — это тот парфюм, которым будут пользоваться все. Тут уж ничего не попишешь. Хорошо хоть сами чувствовать его не будут. Но это не отменяет того факта, что ты будешь наводить подсознательный, неосознанный ужас на окружающих.

Это смерть. Смерть будет сидеть рядом с каждым повстречавшимся тебе.

— И вас это ждет. И вас. И вас — будет говорить твое амбре всем в радиусе метра.

Вот, что на высочайшей громкости транслировали обонятельные рупоры в 31-й троллейбус, идущий с Гражданки в сторону Петроградки, стоя в мертвейшей пробке в утреннем СПб, уже десять лет кряду.

А люди что? Что они скажут? Люди склонны проявлять агрессию в сторону объекта своего страха, но выглядят они при этом, как пинчеры у подъезда. Тяф-тяф! Тяф-тяф!.. Им стыдно показать страх, но и в грязь лицом окунаться нет никакого желания. Этот-то эффект Глафире Семеновне и нужен. Концентрированная ненависть, которой нет выхода — самая сочная, и самая жирная. Многие люди очень легко выходят из себя, дают возможности себя расшатать. Социальные рамки. Нормы приличия, необходимое уважение к старшим. Есть свод неписаных строгих правил и ограничений. И плевать, была ли ты потаскухой или монашкой, честной и доброй, или алчной и двуличной. После шестидесяти все спишется, все забудется, и ты автоматически становишься лицом неприкосновенным. Для всех, конечно, кроме таких же, как ты. Глафира знала и это, и была начеку. Она накинула на голову платок, и по-самурайски, выключив внутренний диалог, двинулась на поле боя.

На выходе из парадного ей встретилась дочка школьной подруги, Танька.

— И в детстве была, как глиста, и сейчас. Лосины она натянула, видите ли! С шавкой своей шляется плешивой, жопами обе виляют. Мужика себе ищет богатого, курва такая! — проговорила старушка, где-то в голове.

— Здравствуйте, Глафира Семеновна. Ну, как вы поживаете? Как здоровье?

— Да, здравствуй, моя хорошая. Нормально здоровье, не жалуюсь. Ты-то как? Как детки твои?

— Ой, знаете, спасу от них нет. Сережка хулиганит в школе, меня даже к директору вызывали, представляете? Позор какой. Хотя, какой позор? Мальчишки, есть мальчишки, правильно? И вот, прихожу я к этой директрисе, а она, значит такая… бла-бла… бла-бла-бла… бла-бла-бла-бла…

Глафира Семеновна не слушала. Просто кивала и мотала головой в такт беседы, а сама думала, что курвам так и надо по жизни мучиться. Не зря ж ее мужик бросил. По углам, поди, с кем попало сапог морщила, а сейчас вон, жалуется. Ишь, какая выискалась. Профурсетистая все-таки молодежь пошла. То с одним, то с другим, то наркотики, то музыка это долбежная с утра до ночи, покою нет.

Интонационно поняв, что монолог движется к концу, она сказала что-то вроде «храни тебя бог, деточка», и незамедлительно двинулась в сторону остановки, стараясь совершать как можно больше движений руками. Добротный пот — половина успеха.

Троллейбус пришел точно по расписанию. Глафира Семеновна дождалась на тротуаре именно того момента, когда народ перестал беспрепятственно проходить в узкие двери, и только тогда начала протискиваться в самую гущу, аккуратно расталкивая и лысого мужичка лет сорока, и студентку, что уже и так вжало в поручень, навалившимися на нее потными телами. Старушка двигалась по проходу как можно медленней, останавливая взгляд то на молодом человеке, что в наушниках слушал гитарное соло, то на тетке, хабалистой внешности, в бежевой мятой юбке. Большая часть сидячих пассажиров прикрывала глаза с ее приближением, притворяясь спящими. Отчасти, это было правдой. При работе «пять на два», дни сменяют друг друга в постоянном круговороте стресса и отчаяния, и если у тебя есть двадцать минут на то, чтобы посидеть и подумать о своем — это успех… это добыча, которой ты не хочешь делиться ни с кем. А тут, по громкоговорителю тебе каждое утро твердят: «Уступайте места… старость достойна уважения».

Наша бывалая Глафира Семеновна несколько минут побродила по салону, тактично и не очень, расталкивая повисших на поручнях, пока кто-то из старых работяг не пристыдил молодого парня в наушниках: «Уступи, рожа наглая!» Что примечательно, сам работяга даже и не думал поднять свою задницу. Есть такой хитровыдуманый типаж человека. Не уверен, есть ли необходимый термин в социологии, потому будем называть его просто мудаком.

Бабушка села. Бабушка улыбнулась на сонного паренька. Вот и первая доза задавленной агрессии. Она взирала на него с навязчивой пристальностью, отчего уши его покраснели, а взгляд не знал, куда деться. Ну, нет, ребятушки. Это как-то хило. Так думалось ей. Глафира Семеновна не растерялась, и показала парню свой синюшный слюнявый язык. Эту дразнилку она выучила в старой доброй советской школе, будучи примерным пионером. Пионерам было не положено ругаться матом, потому исхитрялись как могли. Но это отлично сработало и сейчас. Вместе с ушами, у паренька начали багроветь и щеки. Он уже был готов сорваться с этой наглости, наорать что-то вроде: «Да ты совсем страх потеряла, карга старая!» Но в этот момент она сделала то, чего он совсем не ожидал, и в один миг вся злость куда-то улетучилась. Она чуть слышно чавкнула ему в лицо, будто котлету скушала.

— *Чавк*

Нет, парню не стало легче. Просто он вдруг устал. Сразу же. Стоя на одном месте. Он слишком устал для внезапного всплеска агрессии в общественном транспорте. Сейчас он на старуху накричит, кто-то из пассажиров за нее впишется, ругайся еще и с ними, морды бей. Кому это надо? Зачем? Лучше отвернуться в окно, спокойно мечтать о стаканчике кофе из вендинга на первом этаже. Ноги ватные, веки — тяжелые. Наверное, нужно больше спать. А старуха? Что старуха? Ей недолго еще осталось по земле бултыхаться, вот ее наказание.

Глафира Семеновна сидела довольная-предовольная. Даже румянец на щеках появился. Но всё-таки, чего-то не хватало. Она начала ёрзать на кресле, якобы, поправляя платье на сморщенных бедрах. На самом же деле, ее привлекла пухленькая гражданка с соседнего сидения, и старушка не могла упустить возможность невзначай потыкать в нее острым локтем. Пышная девушка долго терпела, но потом всё же вперила свой испепеляющий взгляд в старушку, видимо ожидая увидеть в глазах привычный страх, перед ее крупной персоной. Она не ведала, что творила, это уж точно. В ответ на визуальное испепеление, она получила истинно буддистское выражение лица Глафиры Семеновны. Глаза ее были влажными, полными умиротворения, вперемешку с безмолвным вызовом: «Ну, что ты мне сделаешь, профурсень толстая? А? Что? Ну! Ну! Давай же, смелее!» Вот, что рычалось в голове у старушки, и взгляд ее крайне точно передавал этот посыл.

— Остановка — Станция метро Лесная.

— О, это моя. Позвольте, милочка — сказала Глафира, только начинавшей открывать, рот пухлой гражданке, и тут же, с притворным кряхтением, стала пробираться к выходу, стараясь отдавить как можно больше ног.

У пухлой гражданки случился ступор. Слюна только-только начала собираться, желчь только-только подступила к горлу, и уже была готова изрыгнуться отменнейшими ругательствами, что передавались в ее роду из поколения в поколение, от матери к дочери… из поликлиники в поликлинику. И, на тебе! Карга лишила единственной отдушины.

«Как же могилой пахнет», — подумала гражданка, отстраняя лицо от скатавшейся кофточки, что проплывало мимо.

— Эй, аккуратней, ну! — крикнул мужчина, уже у входа. Старушка, будто случайно, но с таким усилием наступила ему прямо на кончик новых лакированных туфель. Глафира ничего не ответила. Просто спустилась по ступеням, с довольной ухмылочкой и розовым румянцем на щеках. Как только ноги ее коснулись земли, она танцевальным движением обернулась в еще открытые двери.

— *Чавк* — щелкнула она, посмотрев на кричавшего ей мужчину у входа. Колени его слегка подкосились, но он удержал равновесие.

— *Чавк-чавк* — щелкнула она вглубь салона, в сторону пухлой гражданки, что вмиг закатила глаза и покрылась крупной жирной испариной.

— С вами все хорошо? Может… — сказал мужчина с соседнего от гражданки кресла, но продолжения Глафира не услышала, ведь троллейбус закрыл свои двери, и двинулся в сторону новых шведских кварталов.

«А сегодня очень даже неплохо», — подумалось старушке, пока она порхала в сторону метро. Походка стала неизъяснимо легкой и воздушной, как в студенческие годы, когда цветущая акация шептала о ее красоте, всем проходящим мимо мужчинам.

В вестибюле было прохладно и пахло свежим ремонтом, что крайне раздосадовало Глафиру Семеновну. При ее роде деятельности, именно привычный советскому человеку мрак, сырость и облупившаяся штукатурка, — необходимая атмосфера. Это как для хирурга чистая операционная. Но, «бодрость духа, если че, это наш диагноз», а раздражать недоносков — это призвание милой нашему сердцу пенсионерки. Для начала, она заняла очередь к автомату для пополнения БСК. В очередях, причем при любых дизайнерских решениях по интерьеру, жизнь ощущается утекающей, как пот в подмышки, а тут еще старушечьи ножки впереди еле двигаются. Стратегия психологического изнурения, проверенная годами. Нет, поймите верно. Всяческие проявления старости — это обыденность. Все такими будем. Да и люди в Ленинграде понимающие и снобистски терпеливые, но не будем забывать, что сейчас мы имеем дело с профессионалом.

Сначала она ткнула в экран, и переключила язык на немецкий. И тут, началось внимательнейшее чтение, которое без очков, конечно же, не осуществить. 20-й шрифт на экране — это очень мелко. Она эти очки искала-искала, пыхтела и вспоминала боженьку. Затем всё же нашла. Насколько это было возможно медленно, она протерла очки носовым платком, и уместила их на переносицу. Уж как старушка этот немецкий читала и читала, изучала и разглядывала… о-о-о… это искусство. Очередь за ее спиной начала ломаться под издевательским психологическим давлением. Кому нужно на работу, кому — на учебу, а тут — бабушка решила вспомнить детство, думая, что 5 слов выученных в возрасте шести лет, дают ей уровень языка intermediate.

Первым сломался мужчина с кожаным кейсом, в рубашке с затершимся воротом. Сначала он начал громко вздыхать, так что слышно было даже в конце очереди. Бабушка сделала свой ход незамедлительно, как бывалый шахматный гроссмейстер. Язык на табло терминала стал итальянским. Она стояла и смотрела на табло терминала, сама удивляясь своей изобретательности.

— Может вам помочь? — максимально сдержанным тоном произнес мужской голос у ее правого уха.

— Себе помоги, — отрезала Глафира Семеновна, с такой выверенной интонацией, которой не хватает выпускникам Щукинского училища. — Ишь, выискался, рыцарь. Мальчик, я сама знаю как мне, и что делать. Учить он меня вздумал. Да я целину поднимала, пока ты пешком под стол ходил…

Далее шел монолог на тему сельскохозяйственных прорывов СССР, с элементами соцреализма и пролетарского БДСМ. Про энтузиастов, которым не нужны были школы да институты, ведь они проходили суровую школу жизни. Про то, как она научилась чинить трактора (что, конечно же, было мастерской фикцией), и что уж с такой примитивной техникой как терминал оплаты, она справится без сопливых. Тут решительная студентка решила воспользоваться тем, что старушка отвлеклась, и уже пополнить свою карточку. Ошибка новичка налицо.

— Куда прешься, сопля!? — получила она резкий ответ. — Я тебе что, мебель? В очередь становись!

— Но вы…

— Что я?! Ты за собой смотри, а не за мной! Учить они меня вздумали, ишь какие!

— Но я…

— Молчать!

На последнем слове Глафира Семеновна решительно отвернулась к терминалу, и положила вместо проездного свое пенсионное удостоверение. Это был штрих ювелира. Это была грация и простота настоящего искусства. Любые надежды очереди начать двигаться вперед были стерты в порошок, а пристыженный мальчик, с кожаным портфельчиком, сорока лет отроду, от абсурдности происходящего чуть не сошел с ума. Это подтверждалось широко раскрывшимися глазами, и неосознанно отвисшим подбородком. Все действия старушки были максимально ме-е-едленны, с театральными вставками «да что ж это?», «да как это?», «у-у-у, антихристово семя». От безысходности, люди начали перемещаться в еще более длинную очередь, что сформировалась в кассу. Второй терминал, по стечению обстоятельств, не работал. И тут, Глафира Семеновна сделала то, чего уж точно никто не ожидал. Ничего не пополнив, старушка просто вытащила пенсионный, и прошла вдоль строя вымотанных ее спектаклем граждан, ехидно улыбаясь. В конце своего триумфального шествия она сделала свой коронный *чавк* ровно 11 раз, поочередно смотря в затылки каждому в очереди. Последний *чавк* отлетел эхом от стен, сделал пируэт у каменного потолка, и будто упал на голову сорокалетнего мальчика с кожаным портфельчиком, отчего ноги его подкосились, и он рухнул на холодный и грязный пол. Он просто упал и начал биться в эпилептическом припадке, брызгая белой пеной изо рта.

— *Чавк*

— А-а-а, врача срочно! У него приступ! Срочно врача! Тут есть врач? — раздался женский голос.

— Да чего ты орешь? Не дай ему голову запрокинуть, а то язык проглотит! В скорую звоните!

— Уже вызвали! Скоро будут!

— Ну-ну. В прошлый раз час добирались.

По правде сказать, скорая в этот раз смогла оправдать свое название. Долго врачи искали причину, вызвавшую приступ у абсолютно здорового человека, да только не смогли, со всем своим багажом знаний и многолетним опытом. Не учат в медах, что причина внезапной хвори может уехать на эскалаторе с довольной улыбочкой.

В городской суете день пролетает незаметно. С виду худенькая и сухая бабушка, что выходила сегодня из парадного на Гражданском проспекте уже не была похожа на саму себя. Взгляд, что плавал во влаге, как в трясине, стал выразителен и светел. Руки перестали напоминать жерди из клеток в зоомагазинах, налились здоровьем, силой и полнотой. Живот разбух, раздулся, как на дрожжах. И эта улыбка…

Глафира Семеновна стала постоянно улыбаться, причем искренне, а не наигранным утренним оскалом. Она переходила из вагона в вагон, от станции к станции. Чавкала направо, чавкала налево. Кому просили врача, кто начинал задыхаться. Кто поздоровее, просто мечтали о чашке кофе и слегка качались на онемевших коленях. Бабушка втискивалась в переполненный вагон в самый последний момент, когда двери уже «вот-вот», будто кошка, сквозь старые подвальные решетки. Старая скрипучая кошка, сквозь старые скрипучие решетки. В вагоны, что в её юности были супер-современны и считались безумно комфортными для перевозки строителей коммунизма. А сегодня, день был душным, вагоны — ветхими, потными и влажными. Работать. Надо работать.

И вот он, долгожданный последний вагон запланированного маршрута. Через дверной проем подземной кареты вползает, подобно пьяной актрисе из-за кулис новогоднего спектакля, она — Глафира Семеновна Вознесенская. Звезда на небосклоне разбитых надежд и всеобщего отчаяния. Графиня косых коленей, и внезапного приступа тошноты.

Но что с ней случилось? Её совсем не узнать. Может прическа? Может искра Христова? Да нет, всё гораздо прозаичней. В ней лишних килограмм пятьдесят. Она шла по вагону, грузно, с неимоверным усилием переставляя ноги. В хорошенько раздобревшем с утра животе плескалась жидкость, и этот плеск доносился до каждого уха в радиусе трех метров. «Я — водяной, я водяной. Никто не водится со мной…» Эта песенка из советского мультфильма неосознанно отдавалась в ее голове, да так, что она чуть не запела. Вместо этого, бабушка остановилась, подхихикнула, и продолжила движение.

Нет времени развлекаться. Глафира Семеновна наметила свою последнюю жертву, как только зашла в вагон. Вид этой школьницы сразу определил ее положение в пищевой цепочке, как плавучую амебу без каких-либо целей, и уж тем более мозгов. А амебы, по мнению нашей пенсионерки, должны плавать. И они плавают. Они все там плавают.

Старушка встала рядом с сидящей девочкой, и вцепилась в поручень. Школьница не отрывала глаз от своего мобильного, свайпая и свайпая большим пальцем. Девочка, как девочка, и что Глафира Семеновна в ней подметила? Джинсики подкатаны, волосы — синие, взгляд — неосмысленный и безразличный. Ничего особенного. Пенсионерка психологически давила, пристально всматриваясь неодобрительным взором — ноль эмоций. В ход пошла тяжелая артиллерия.

Сжав губки, как для свиста (свистеть она так и научилась, да и зубов своих почти нет), старушка стала делать целенаправленные выдохи на школьницу. Запах малочисленных, но грязных и больных зубов, вперемешку с булькающим содержимым нутра дал необходимый результат. Девочка взглянула наверх, чуть сморщившись, на нависающую над ней гору. Забитая носоглотка создавала нужное музыкальное сопровождение всему шоу. Школьница, не раздумывая, уступила место. Пусть, рядом было несколько свободных мест, но лучше уж пересесть самой, чем терпеть это неизъяснимое зловоние гнилого супа и смерти. Но бабушка и не думала садиться. Сначала она просто перевела свой взгляд на пересевшую девочку, затем медленно обернула к ней всю голову. Пару минут школьница пыталась не обращать внимания на полоумную. Пыталась закрыть глаза, отвлечься на музыку в наушниках. Нет. Этот взгляд сверлит даже сквозь веки. Пыталась почитать рекламу о самых недорогих апартаментах из разряда «лухари вилаж», конечно же, всего в ста километрах от городской черты. Сверлит. Да-да-да, всего четыре часа в обгаженных пригородных электричках, с пересадкой на маршрутку с Урулбеком, и вы счастливы. Сказка! Чудо чудесное… нет… не помогает… сверлит.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — не выдержала школьница, и всё-таки обратилась к старушке.

Молчание.

— Может вам скорую вызвать? С вами все в порядке?

Молчание.

Девочка решила выйти на ближайшей станции, ибо происходило что-то не очень приятное. Благо, до дома от Выборгской было минут двадцать пешком. Как только двери открылись, она вышла из вагона, заставляя себя не оглядываться. Поезд с противоположной стороны платформы тоже только что прибыл, и из вагонов на станцию вывалилось несколько человек. Не сказать, что многолюдно, но некое спокойствие пришло. Жителю мегаполиса всегда становится комфортней и спокойней в людском массиве, в потоке. Он перестает чувствовать себя таким маленьким, в сравнении с каменными истуканами домов, что наваливаются на тебя всем своим объемом и значимостью. Людям из мегаполиса всегда будет не по себе, окажись они вдали от городского шума и неоновых витрин надолго. Они не переносят звука своего дыхания, которое не будет отражаться от шагов прохожих на оживленном проспекте. Эти звуки всегда возвращаются густым шматом энергии, и бьют куда-то в область солнечного сплетения. Долбаный вампиризм. Долбаные зайчики-энерджайзеры на биологической подпитке. Стук-стук в барабанные перепонки, стук-стук, стук-стук! И дыхание… дыхание. Без людского трафика, дыхание — это просто движение воздуха, но без ощущения близости. Без того чувства, что когда-нибудь мы будем все, как одно. Как в начале времен. Будем также летать под землей, снуя от станции к станции, с единственной целью — быть в движении. Мы — это вереница огней, что загораются от дальнего света поездов в метро. И этот свет загорелся сейчас. На секунду. В той школьнице на станции, что была так рада не остаться с маньячной старухой наедине. Она поднималась по эскалатору, сотни раз проклиная себя за симуляцию болезни в кабинете школьной медсестры.

И вот, еще одна вспышка. Доля секунды. Дрожь по телу и слабость в коленях. К горлу подступило что-то горькое.

— *Чавк* — раздалось откуда-то с нижних ступеней эскалатора.

На станции, уже наверху, засуетились бравые охранники. Вызвали скорую, которая на этот раз не факт, что приедет быстро. Оттого начальница станции содрогнулась в коленях, судорожно вспоминая, куда же запрятали их местную аптечку. А еще, в голову ей навязчиво лезли эфиры с Малышевой, но как всегда не те, что нужно. В голове шел видеоряд, с танцующей красной маткой, и слова ведущей, о том, что детки — это счастье, а менструация — это прекрасно. Подобные мысли проблему не решали. Девочка лежала, погоны мысленно облетали, словно сакура по осени. Кошмар.

А вот цветущая Глафира Семеновна Возесенская, 19… (не удобно даже сказать какого) года рождения, уроженка города-героя Ленинграда, уже заняла место в троллейбусе, по направлению к Северному проспекту.

Дверь квартиры слегка щелкнула, а потом стремительно подалась вперед, освещая подъездным сиянием темную прихожую. Эти некогда белые обои приняли в себя душные запахи метрополитена и грязное дыхание своей хозяйки. Комнатная собачка виляла хвостом и подпрыгивала на месте, пока кошка Муська равнодушно поглядывала на разувающуюся старушку. Движения ее были медленны и неказисты, но не лишены решимости к действию. Не в первый раз. Надо только сделать все правильно, и не забыть убрать молоток из кладовой. Все будет хорошо.

И вот, кухня зашипела и зашкворчала в полный голос, наполнившись звуками брызжущего из сковороды масла и Хворостовского, исполняющего старый романс «Я встретил вас, и все былое…», так там пелось. Певец пытался максимально походить на Шаляпинский оригинал начала прошлого века. Порфирий Иванович Воскресенский очень любил Шаляпина. Много лет назад он рассказывал молодой жене, как отец водил его послушать народное достояние. И Проша, будучи обычным деревенским мальчишкой, сидел с открытым ртом в абсолютном бессилии оторваться. Именно из-за того огня, который Шаляпин смог зажечь в мальчике, он и выжил в гражданской, а потом и на фронте. Всю свою жизнь оставаясь беспартийным, он прекрасно жил в насквозь пролетарской стране, и даже умудрился найти себе место преподавателя в ВУЗе. Он пережил многих именитых вождей, а на склоне своих лет, смог растопить сердце юной студентки, что слушала его лекции об этике и эстетике в социалистическом обществе. Слушала она их с таким же открытым ртом, как он в свое время Шаляпина. Она непременно вздыхала каждый раз, как вспомнит себя в этом ситцевом платье в белый горошек, стройную себя, молодую себя… И он, такой статный и мужественный, с сединой на висках и атлетическим складом. Как он укрывал ее от дождя своим бежевым пиджаком, пахнущим еще фронтовой гарью и одеколоном «Шипр». Но сказки не длятся вечно. Случились тучи и гроза. Он вышел в ближайший продмаг за папиросами, пока пыльные вихри гнули деревья, и рвали листву с дворовых берез. Глафира видела своего мужа сквозь вот это кухонное окно, под которым она хранит свои особые закатки. Она готовила его любимые оладьи, чайник рвался к последнему свистку. Но вот, нелепая вспышка. Небесный вдох. Яркая кривая стрела разрезала небо, и с треском рванула к земле, упав в метре от ее супруга. Она вскрикнула, потеряла дар речи и памяти. Просто встала, как вкопанная, выронив из рук замусоленное вафельное полотенце. В этом оцепенении она простояла несколько минут, пока не услышала привычный щелчок входной двери.

— Проша! Проша! Живой! — она ринулась в прихожую, и повисла а его шее. А Порфирий Иванович, вроде и не понял, чем вызвано такое беспокойство.

— Чего разгонашилась-то? Есть хочу. Скоро там у тебя?

— Да, готово уже, — Глафира улыбалась сквозь слезы, утирая их рукавом домашнего халатика.

— Ну, так накрывай. Давай бегом, как зверь голодный, говорю же. А я пока вешалку в прихожей приколочу. А то, сколько можно на этот гвоздь гнутый всё вешать?

Глафира Семеновна, в своем домашнем халатике, чуть перепачканном мукой, вспорхнула в кухню, пока Порфирий полез за скрипучую дверь кладовой. Она была вне себя от счастья. Все обошлось. Все хорошо. Целехонек, думала она.

Этот случай дал девушке понять, и понять уже окончательно и бесповоротно, насколько этот мужчина дорог ей, и чем ей грозит его потеря. Если его не станет, придет этот бесконечный ступор, вперемешку с ненавистью и замешательством. Если его не будет — это уже навсегда. Она дала себе немое обещание уберечь его любым способом, что бы ни случилось. За этими мыслями, она сама не заметила, как накрыла на стол. Разложила оладьи по тарелкам, налила чаю.

— Порфирий Иванович, вам сахару как всегда? — крикнула она из кухни.

В ответ было молчание.

— Порфирий Иванович, а-у! Сахару сколько, говорю?! — она крикнула громче, но ответа так и не последовало. И тут, до нее медленно начало доходить, что ничего он в прихожей не вешал, ведь стука не было. Точно, не было.

— Проша!

Глафира Семеновна Воскресенская обнаружила своего мужа в дождливый октябрь 1966-го, лежащего в своем мокром пальто, в их тесной кладовой. Ни слезинки… ни единого всхлипа не вырвалось тогда из нее. Только ровное холодное дыхание и стекло в глазах, будто у выброшенной куклы. В голове не было мыслей. Она взяла, и вышла.

В домашних тапочках и халате спустилась по лестнице, толкнула дверь. Прошла по тропинке до остановки, и села в первый подъехавший троллейбус. Когда кондуктор не получил ответ по поводу оплаты проезда, в салоне зазвучал зычный глас пролетариата, в лице того же самого кондуктора: «Бесстыжая! Ишь, какая выискалась, дармоедка! Все платят, а ты не будешь! Проваливай! Слазь, давай! Наглость какая, зайцем решила кататься!» После этих слов, к Глафире вернулось чувство, но пока только одно. Она поняла, что очень голодна, и непроизвольно чавкнула.

Бывают такие состояния, когда ты не понимаешь, чего от тебя хотят, и почему ты едешь в троллейбусе в халате… куда?.. а главное — зачем? Психиатры называют их аффектами, и дают им одни негативные характеристики. Однако, эти состояния являются порой самыми продуктивными, с точки зрения самопознания. Ты полностью отрезан от реальности, твой разум чист, и может дать себе свободу воли, которую отнимает общество, винтиком в котором приходится быть. Ты — гайка, вылетевшая из фюзеляжа Боинга на огромной высоте, и пока притяжение не сделало свое дело и не впилило тебя в грязную землю, у тебя есть время сделать пару кульбитов так, как тебе действительно хочется. Глафира находилась именно в этом состоянии. Но в тот самый миг, как прозвучал громкий *чавк*, голод немного поуспокоился, да и кондуктор прекратил кричать. Он просто взялся за голову, и, видимо от качки, немного покосился в ногах, и присел на ближайшее свободное место.

— Проша! — вскрикнула Глафира, и вылетела в открывшиеся двери троллейбуса.

Она бежала прямо через лужи, омываемая мерзким дождем и слякотными взглядами недоумевающих прохожих. К моменту ее появления в их квартире, она, уже насквозь мокрая и грязная, простучала себе все зубы, и стала отличным претендентом на получение кареты скорой помощи и пневмонии. Но это не было столь важно, как и отсутствие левого тапочка. Это был не сон, не сказка про Золушку, где все будет замечательно. Порфирий Иванович лежал на прежнем месте, обняв ящик с инструментами. Осознание потери пришло.

Все, чего ей хотелось, это поцеловать любимого в последний раз. Девушка шагнула вперед, наклонилась, с трудом перевернула мужа на спину, уложив его голову к себе на колено. И тут слезы забили из глаз с небывалой силой. Она кричала, била его по щекам, но не получала никакого отклика.

— Очнись же! Очнись, ублюдок старый! Очнись! Ну, как я без тебя!?

Она рыдала, уткнувшись в его шею, кричала ему в ухо, погрузившись с головой в запах гари и Шипра. Муж ее ушел. Ушел навсегда. Глафира только коснулась своими губами его губ, отправляя его в светлый путь, и тут же почувствовала, как что-то горькое рвется у нее из груди, прорывая пищевод, поднимается к горлу и вырывается наружу. В ту же секунду, Порфирий Иванович со звериным криком вскочил на ноги. В руке он держал молоток, которым он размахивал во все стороны. Складывалось впечатление, что он ничего перед собой не видит, и не понимает, что с ним происходит. Глафира молчала, а ее мычащий и рычащий супруг Проша продвигался от прихожей в сторону кухни. Секунд через двадцать она услышала удар молотком в стену, а затем звук глухого падения. Той ночью она не могла уснуть, но эти часы не прошли даром. Она поняла, что ей делать, и как не нарушить данное самой себе слово.

И вот, сорок пять лет спустя, она также накрывает на стол, но надевает уже парадное платье. Разливает по кружкам индийский чай «со слонами», как любит ее Проша. Проведя свой ежедневный ритуал в кладовой, она заметно постройнела, и будто выглядеть стала моложе лет на десять, хотя, что тебе семьдесят, что восемьдесят — отличить трудно. С годами она поняла, что время и качество возвращения в себя ее суженого, напрямую зависит от количества горькой жижи, а сегодня у нее был отличный «улов». В эру отстраненности и социальных сетей выводить людей из себя стало куда проще, и ненависть брызжет из людей куда мощней. Вот и Порфирий Иванович явился к ужину уже минут через десять. Сел на свое любимое место у холодильника, и налил чайку.

— Глаша, у нас чего, сахар закончился, ёж твою мать?! До которого часа продмаг?

— Есть сахар, милый, есть, — она пододвинула к нему сахарницу с рафинадом. В одно из прошлых пробуждений она разбил прошлую молотком. Эту пока не узнавал. — Ты кушай, давай. Остынет.

— Чем занималась сегодня? — спросил Порфирий, только что вернувшийся с папиросами из продмага в 66-ом.

— Да, какие у меня дела? Как обычно всё. Вот, оладушек сделала. Ты-то как?

— Продавщица мне опять глазки строила. Ну, помнишь, рыжая эта? А я ей, значит говорю: «Гражданочка, встретил бы я вас лет двадцать назад…» — тут он зашипел хриплым смехом, и толкнул жену локтем под бочок.

— Я тебе встречу! — при этих словах она вновь расцвела, посмеялась, не забыв шлепнуть его по лицу кухонным полотенцем. Эта шутка смешила ее каждый день, как в первый раз.

Они еще некоторое время похихикали под чай с оладушками, беседовали по душам обо всем на свете, несущественном, и в то же время безумно важном. Когда время подошло к часу ночи, в квартире раздался хлопок, будто на пол упал старый пыльный мешок. В кухонном кране зажурчала вода, и было слышно, как ставится в накопитель чистая посуда. Свет еще долго горел в том кухонном окне. Сколько это самое «долго» длилось — определить сложно, да и не нужно. Главное — он было, они были. Есть и будут. Пока стучат на стене часы «Чайка», и дождь моросит в Ленинграде, соседям снизу будет слышен звук падения посреди ночи. Не ругайтесь, дорогие соседи. Уж так заведено, и заведено не нами. Вам на работу к восьми, а им — хоть чаи почаевничать.

3.МУХИ

Веселая история про мальчиков и девочек, в лицах, флэшбеках, сюжетных дырах и прочем наполнителе.

Мария Сергеевна Скряжнова всю свою жизнь мыслилась окружающими крайне бережливым человеком, если ни сказать что жадным. Хотя, почему бы и ни назвать вещи своими именами? Полезная практика. С молодых ногтей ее воспитывали в строгости, и, по старым традициям ее далекого цыганского предка, эта строгость воплощалась в хлестких ударах совсем не фигурального кнута. Физически, находясь в городе, довольно сложно быть аутентичным цыганом с заборами и конями, потому-то и обходились шнуром от сломанного радио. За годы воспитательных работ, с младенчества по отрочество, спина ее превратилась в сплошные неравномерные борозды, будто вспаханное бомбами поле. А лопатки ее — крылья журавлей над всем этим ужасом.

Колорит. Страшный, средневековый, но ничего не попишешь, и целый народ не перевоспитаешь.

В свои семнадцать она упорхнула из родительского дома в ночь с одним миловидным, но весьма и весьма слабовольным актеришкой, Изей. Ожидаемый и очевидный шаг, на который жизнь толкает всех, а ее она просто швырнула за дверь родительского дома, минуя ступени крыльца. До встречи с Машенькой, Изя подавал большие надежды на своем театральном поприще, но новая суровая жена смогла-таки перекроить их совместную судьбу, убедив его найти более высокооплачиваемую работу. Она не мыслила себя тираном, или деспотом, просто жить хотелось по-людски. Чтоб на плечиках манто, а под крылышком детки-лапушки, накормленные, напоенные, бегают по лужайке, как бычки перед забоем.

Изичкины родители, к слову, прямо нарадоваться не могли: их сыночка приобщился-таки к их семейному делу, и забросил свои юношеские порывы на полку благочестия и честного счетоводства. Изя стал бухгалтером, и мамочка пристроила его считать к одному зажиточному, сейчас бы сказали «владельцу крупной торговой сети». Тот факт, что жена у него из гоев старательно скрывался от всех знакомых семьи, но лишь из благодарности за то, что сыночек теперь шел по пути истинному, и не убоялся зла, и обновленной системы налогообложения.

И, надо признать, Изя работал самоотверженно и честно, столбик к столбику, циферка к циферке, несколько лет к ряду. Но вот, Мария сообщила, что скоро разродится. Подобные новости в момент переворачивают моральные устои любого мужчины, не то что бухгалтера — там вообще, пиши пропало. Изя был морально готов к злодеяниям и махинациям, мало того, он чувствовал талант к этому делу, но не было, знаете ли, того самого оправдательного фактора, который ищет любая персона в момент потирания потных ладошек. А с появлением Семушки столбцы с пометкой «расходы» по всем торговым лавкам стали стремительно увеличиваться, пусть и незаметно взгляду обывателя. Возвращаясь домой, в свою серую комнату с подержанным бежевым комодом, он как можно скорее передавал свое «заработанное» женушке, которая только и умела в последние месяцы, как прятать всё по углам да по секретным баночкам. Ему ничего особо не надо было, кроме как подойти к резной люльке, да посмотреть на сына. А Сема улыбался ему слюнявым беззубым ротиком, да лопал пузырики из носика. А Изя качает люльку, да не нарадуется. Стоит имбецилен, лицо коровье-индийское, и думать не о чем. И вроде бы, идиллия. Сундучки по квартире, жена суетится, Семушка накормлен одет и обут. И да, квартирка не из лучших, и стены тонковаты. Еще соседи щенка завели осоловелого, что только и знает, как тявкать. Но, не стоит его винить. Он просто не понимает, что ему охранять в соседской квартире, состоящей из трех табуреток и двух алкоголиков.

Через пару лет жизни такой, успел только Сема произнести свое первое беззубое «дай», Мария Сергеевна снова утяжелилась. Тут же и столбик «доходы» в записях Изички стал уменьшаться. Уменьшаться стало и уважение в семейном кругу, в котором он теперь воспринимался только лишь, как добытчик условных мамонтов.

— Деньги-то где, остолоп проклятый?!

— Да вот тебе! Вот! — Изя, по уже приевшейся привычке стремился поскорее отдать Марии Сергеевне все, что ему удалось раздобыть, лишь бы она его не трогала, и побыстрее прокрасться к резной люльке в бежевом углу. Там его ждал Игорек, а Семушка ожидал внимания неподалеку.

Игорек, к слову, оказался куда капризнее своего предшественника, и зубы от этого вырастил раньше. А наш бухгалтер каждый день улыбался в люльку, гримасой все более походившей на усталого моржа, а потом шел возиться с Семушкой, объясняя что солдатики стреляют, а не бьются друг об дружку головами. Затем читал сыну сказку, и шел на кухню, где выслушивал от жены, какая же он а самом деле сволочь, и как мало он приносит в дом. Какие дети у него непослушные крысята, и вообще, дегенераты растут. Так случалось почти каждый вечер, и именно таким видом сношений ограничивалась половая жизнь относительно молодой пары. Но вот, как-то в солнечную июльскую пору, Мария Сергеевна пол дня наблюдала в окошко за соседским родственником, что прокачивал свою мускулатуру на дворовых турниках. Тем вечером супружеский долг имел место быть. Гормоны сделали свое дело, а изина плодовитость не заставила себя ждать. Так получилось. Еще раз. Теперь уж дочка. Сонечка.

На этот раз перед Изей встал серьезный вопрос, кто же он больше: хороший отец, или хороший иудей. По привычке были совершены некоторые подсчеты, прикинута вероятность существования высших сил. Итогом подсчетов стало то, что на восемьдесят три, и три четверти процента он все-таки отец. С того момента у славившегося своей стабильностью предприятия по продаже антиквариата внезапно открылось несколько финансовых черных дыр, да таких незаметных и тягучих, что через несколько лет предприятие обанкротилось, и его акции пришлось распродавать за бесценок. И никто его ни в чем не заподозрил. А почему?

А потому что Изя был, как образцовая белка в колесе. Весь день он подгребал под себя орешки, хотя делал вид, что самоотверженно бегает. Потом, под вечер уставший и изрядно поседевший за год, он тащил орешки своей бельчихе, которая и уже и буковый ларчик под них в дупло прикупила.

Изя ушел, когда Сонечке исполнилось шестнадцать. Мария Сергеевна, пусть и не подавала особого виду, не знала что ей теперь без кормильца делать. Но были и плюсы, ведь квартирку кое-где, да обставила. Детей — кое-как, да вырастила, причем крайне консервативно и традиционно, ведь шнур не лежал без дела. Все то время, что Изя бегал в своих бесчисленных колесах и махинациях, дети летали по квартире, в поисках тихого угла. К возвращению мужа они все были умыты, одеты и показательно накормлены. Спины их были всегда закрыты, а через ласковые материнские угрозы о смерти от утюга или крысиной отравы в еде, закрыты были и рты. К моменту отеческих похорон старшие сыновья были уже свободны, как ветер. Семушка улетел учиться на юриста в Москву, а Игорёк служил своей стране в дальних морских плаваньях. Ему предлагали послужить в сухопутных войсках, но он настаивал на море, ведь срочная служба там дольше. Лучше уж подальше, попрохладней, и ну его к черту это материнское гнездо и проклятый шнур. Сонечке доставалось теперь за всех, и до окончания школы она не утерпела.

В один из теплых апрельских вечеров она просто взяла свой ридикюльчик, и убежала в ночь с хамоватым молодым уркой, что гастролировал по ближнему Зауралью и обносил чужие квартиры. О ней не было слышно ровным счетом ничего порядка десяти лет, как раз до той истории, свидетелями которой вам придется побывать.

Миловидная девушка, некоторое количество лет за двадцать, сидит за стоиком уличного кафе. Её южный загар выдает, что она недавно приехала из длительного отпуска, а крой василькового платья говорит, что бывает она там довольно часто. И вроде бы «лухари, грация да шампанское по бокалам»…эм-м-м…а что она здесь делает?

Стоит быть внимательней в наши дни.

Если она на секунду приснимет свои очки, мы заметим глубокие морщины по краям глаз, которые бывают у девиц, путешествующих по местам не столь отдаленным, но весьма распространенным. Эти морщины щурят глаза, что так жаждут забыть эту зыбь северов и неровную строчку казенной швейной машинки. Платье? Да, конечно же из капсульной коллекции азиатского кутюрье со сложной фамилией, но скроено оно не по ее фигуре. Местами на нем виднеется мешковатость, а на подоле имеется еле заметное красное пятнышко. Детали, детали, детали… они просто насилуют наш мозг теми подробностями, которые обещают раскрыть, ведь все мы у мамы сыщики и талантливые психологи. Но то, что случилось с бывшей владелицей останется между ней, и этой миловидной барышней. А она, между делом, все еще сидит, периодически отпивая из идеально белой кружки свой миндальный латте, пытаясь припомнить, сколько же она не была в этом городе.

Десять. Десять лет, не меньше.

Как вы наверняка догадались, это Сонечка. Та самая, что повинуясь цыганским кровям сначала долго терпела, но по итогам-таки убежала с первым встречным-поперечным, что лаской поманил, да сказкой накормил. Сейчас она сидит в попытках выстроить мозаику своей жизни, да так, чтобы она выглядела посимпатичней, и по возможности с яркими кубиками счастливого детства. Но тщетно.

При первом же воспоминании о матери, грубые шрамы на ее спине принялись сначала зудиться, а затем неимоверно быстро нагрелись. Этот провод. Эта черная тонкая змея, жалящее и отравляющее жизнь нечто, перекраивающее Сонечкину личность из жизнерадостной девочки в забитую тупую куклу. Мешок для битья. В подобие человека, на котором можно сорвать материнскую злость и обиду. Соня была уверена, что провод еще на месте. Там. В верхнем ящике пахучего комода из дешевых крашеных желтой краской досок. А у комода, в двух шагах спальня с кроватью, где скрип и стук, а под ней буковый сундук, а в сундуке… Папа… бедный папа… натерпелся же ты от этой гарпии. Ты ведь не знал, папа? Конечно же, не знал. Ты бы не позволил. Так ей думалось. Она, в сущности, вытерпела куда больше. Вспомнилась тут же потерянная помада. Мария Сергеевна долгие годы обвиняла девочку за то, что та была девочкой, и то и дело подводила себе то губки, то глазки. Косметика в их доме стабильно исчезала и пряталась. Всё по канонам католических монастырей, века эдак шестнадцатого.

В день очередной пропажи помады, Сонечка обыскала весь дом. Все излюбленные матушкой места были предательски пусты, и последним местом мыслился буковый сундук. Девушка набралась решимости, и как только мать вышла из дома, тут же вбежала в спальню, вытащила из под кровати буковый сундук. С замком пришлось повозиться, но ее новоявленный дружок хорошо ее обучил, и замок поддался девичьим рукам. Поддался, да не вовремя. Ровно в тот момент, когда крышка сундука начала открываться и озарять лицо Сони золотом света, в комнату влетела Мария Сергеевна. Как сердцем чуяла, что кто-то покушается на ее добро. Она мертвой хваткой вцепилась дочери в волосы и оттащила ее в другую комнату, будто это не дочь, а нашкодивший будочный пёс. Свободной рукой Мария Сергеевна открыла ящик комода, выхватила вылетевший шипящий провод, и приступила.

В каждый удар вкладывалась такая звериная ярость, какую не видывали и бывалые римские ланисты, воспитывавшие из рабов машины для пролива вражьей крови.

— Мама! Мамочка! Пожа-алуйста!

*Удар! Удар! Хлест!*

— Мама, что я сделала?!

*Удар-р! Р-рассечение! Кровь впитывается в ковер-р!*

— Мамочка, прости! Я больше так не буду-у!

*Удар-р-р! Без жалости! Хлёст! Глухо… глухо… кр-р-ровь впитывает ковер-р-р!*

— Ма-ма-а-а-а!

*Удар-р-р-р! Кр-р-ровь! Крр-р-ровь! Ковер…*

Всё потемнело в глазах.

Потемнело тогда, в детстве. Или в его подобии. Сейчас же, всё видится очень ясно. Сонечка дрожащей рукой отпивает немного латте на открытой веранде летнего кафе. И всё снаружи столь безмятежно, и облака плывут к перьевым окантовкам неба. Да вот только тр-ремор-р не позволяет поставить чашку на стол, ничего при это не разлив. В эту минуту жирная муха вылетела из глубин кафе и приземлилась на стол, прямо разлитый миндальный латте. Сонечкина спина стала влажной. Создавалось четкое ощущение, что шрам у правой лопатки приоткрылся, и растекся давно кровью старого-доброго детства.

— Тварь! Грязная тварь, — думалось ей. — Ненавистная старуха, изгадившая своим существованием столько жизней. Папочка всю жизнь работал, чтобы прокормить нас, одеть и обуть, а она только и делала, что пила свой пахучий херес и жаловалась на жизнь. Она вечно его пилила. О, да! Пилила и пилила, пилила и пилила. До смерти пилила. Из братиков моих сделала подобие жалких крыс, и меня унижала лишь потому что сама старуха, и молодости моей ей уже не видать. Ну, ничего… ничего… папа оставил нам целое состояние. Как знал, что нужна будет компенсация за все эти годы. Но эта сука забрала и его. Спрятала в сундук, дрянь такая. Видимо, на тот свет утащить хочет, как и всё, чего касается. Как всё, что мне дорого. Ну, нет, ма-моч-ка! Не выкрутишься на этот раз! Ты ответишь за все, тварь мерзкая!.. А на эти деньги я уеду в Канну, и забуду навсегда этот кошмар. Я это заслужила… ну, где же они?

Как только Сонечка завершила свой внутренний монолог, из-за угла появился Игорь. Это был уже не тот забитый парнишка в растянутой футболке старшего брата, что прятал украденное из аптечки успокоительное в старой наволочке. Он был силен и свеж, сиял, озаряя перистые небеса. При параде, весь в белом, плечист и строен, с кортиком сверкающим на солнце. Выправка истинного военного, глаза орлиные, и в их бирюзовых переливах плещется море, дикое, но податливое. Но море на то и море, что оно всегда неожиданно глубоко. Где-то там, под коркой суровой армейской муштры и показной лакированности, сидел тот самый мальчик, который боялся темного чулана, и заикался до семнадцати лет. Именно этот мальчика видела Соня.

— Ну, здравствуй, сестреныш — выпалил Игорь не запнувшись ни на одном слове. — Похорошела, смотрю.

— Ой-ой! На себя посмотри — она подхихикнула. — Адмирал, не меньше!

Дальше пошли разговоры. Они общались живо и весело, как когда-то давно, пока матери не было дома. Непринужденно, периодически друг друга подтрунивая, по поводу и без. Где-то в моменте возник и Сема, по лицу которого читалось, что он не ждет от встречи ничего хорошего. Он спокойно подсел, молча кивнул, заказал у подлетевшей официантки черный кофе, предварительно скинув синий пиджак на пустующий стул. В разговорах он принимал посредственное участие, отделываясь дежурными фразами и натянутой улыбкой. Для Игоря и Сони все происходило, словно и не было никогда этого многолетнего расставания, для него, — будто он снова тот, кто будет огребать все шишки за своих нерадивых младших. И вот, прямо посреди десерта, отгоняя назойливое насекомое от своего сладкого кофе, он высказался.

— И зачем ты приехала? — спросил он понизив голос и убрав привычную вежливую улыбку. — Уж явно не с нами потрепаться, а?

— Зачем-зачем… я вас тысячу лет не видела. Не нуди — ее голос стал более серьезным, но манера разговора оставалась щебечущей. — Да и потом, куда ж вы без меня, пропадете ведь? — Соня дружески ткнула Игоря локтем, и тот улыбнулся.

— Это все понятно — начал снова Семен, — и все-таки? Давай, выкладывай.

Брови у Сонечки на секунду образовали умилительный домик, но как только она поняла что ее игра не дает нужного эффекта, на ее лбу прорисовалась суровая морщина. Голос ее стал ниже, и в нем можно было уследить легкую северную хрипотцу.

— Я за наследством.

Повисла тишина, но ненадолго.

На этот раз брови изменили свои формы у братьев. Эти изгибы обозначали смесь недоумения и усмешки.

— У тебя тут дядюшка богатый объявился? Скрудж МакДак? — Игорь слегка усмехнулся, немного нервно. — Я ж говорил, что она приемная, а ты не верил.

Перевести в шутку не удалось. Еще несколько секунд тишины.

— Та-ак. Значит не один я мыслил, что старик нам что-то оставил?

— Как видишь — правая бровь у Сонечки рванула наверх, а затем вернулась в исходное положение.

— Знаешь, где лежит?

— Да, братец — она сделала театральную паузу, закурила сигарету.

— Ну?!

— Помнишь, старуха буковый сундук купила? Ну, тот что на гроб похож. Так вот, бьюсь об заклад, все там. Замок я вскрою.

— Ладно. Допустим. Надо момент подгадать, чтобы ее дома не было.

— К сожалению, братец, таких моментов нет. Иначе бы я с вами тут не сидела. Она сейчас дома безвылазно. Технологии, мать их. Она все на дом заказывает. Жирует, заметь на наши деньги, зараза такая.

— Как тогда? — спроси недоумевающий Игорь. Он не совсем верил в то, что они сейчас обсуждают.

— Как-как?! Совместными усилиями. Вас, мальчики, она больше любит, ведь вы от нее «упорхнули», голубки сизокрылые. Таких мамы с папой всегда больше любят. А я осталась в виде бестолочи, которая ничего в жизни не стоит и никогда ни кем не станет — она замолкла, но только на пару секунд. По виску побежала капля. — Придем, позвоните в дверь. Завтра. Ночью. Годовщина смерти отца, если кто забыл. Скажете, что мириться пришли, — она вас и впустит. А я уж там следом как-нибудь проскочу. Как в квартире окажусь, уже мое дело будет. Отдаст всё, как миленькая. Не захочет — у меня есть проверенная метода.

— Я те дам! Метода у нее! — вскрикнул Семен. — Сонь, ты совсем шижней потекла со своими уголовниками, а? Какая-никакая, она всё же, наша мать.

— Вот именно! Ни-ка-ка-я! Хм… Мать нашел, вы посмотрите на него! Святой, блин… крылышки сейчас прорежутся, смотри рубаху свою фирмовую не замарай. У кого вся спина в рубцах, что ни на пляж не выйти, ни в приличном обществе показаться без стыда нельзя? У меня одной?! Что она с тобой делала, пока мы в углу, как шавки со страха дрожали, а?! Вспомни! — она попыталась перевести дух, но ярость буквально окрасила ее лицо, и краска вырывалась из гортани на всех присутствующих. — Вспомни, гиббон ты терпильный… смотреть на тебя противно. Завтра, жду вас в полночь у нашей парадной. Приходите, если вы еще мужчины — на этой фразе Соня встала из-за стола, порывшись в сумочке нашла там мятую банкноту, и презрительно бросила на стол.

— Я не подписываюсь — резко возразил Сёма, но Сонечка уже развернулась к нему спиной, в направлении к ближайшему переулку, всем своим видом показывая, что его отказ не принят.

В это время Игорь пытался максимально абстрагироваться от происходящего, уткнувшись в свою чашку с отсутствующим кофе, про себя напевая старую казачью песню. Над остатками торта жужжали и поблескивали прозрачные крылья. «Раскудрявилась, распустилась весной…» Так он делал каждый раз, когда ему хотелось находиться где-нибудь в другом, боле благоприятном месте. Это был способ сбежать, скажем, из того темного чулана… прямо из детства. В этот самый чулан Мария Сергеевна запирала его в наказание за малейшие провинности. «Срок отсидки» устанавливался ей же, а тяжесть великих преступлений маленького мальчика — её прихотью и определением слова «неправильно». Вот и сейчас, чувствуя что вокруг назревают истово неправильные вещи, в голове его затикали социофобные часики, и включился режим мычания.

С уходом Сони разговор у братьев не клеился. По крайней мере, родственный. Чужие люди с общим прошлым просто выбрасывали в воздух факты из своей жизни за прошедшие десять лет, получая в ответ не очень-то желанный, односложный отклик. Так часто бывает с близкими людьми, что были близкими не по своей воле, а по воле обстоятельств. Тебе просто не о чем говорить со своими братьями, школьными друзьями, сослуживцами и со всеми теми, с кем вас связывал лишь факт принуждения. Тебе нечего сказать человеку, который не живет твою жизнь, кроме банальностей или прогнозов погоды. Исключения крайне редки, а в кровном родстве — почти невозможны. Повинуясь этой негласной аксиоме братья тоже разошлись, не прошло и тридцати минут. У каждого в груди остался липкий кофейный осадок, а в мыслях — по жужжащей мухе.

***

— Вы любите истории, дети?!

— Да, капитан!

— Так рассказать вам историю, дети?!

— Да капитан!

— Я вас не слы-шу!

— Да, капитан!

— Кто проживает на дне океана?..

— Ил.

Семен, многими годами ранее, после возвращения с московской учёбы, устроился инженером в одну крупную фирму. То ли память об отце в определенных кругах повлияла, то ли действительно был толковым, — не ясно. Важно подметить, что за десять лет в этой фирме сменился весь состав, а он держался на паву бравым борцом за дело компании. И мало того, что держался, так еще и поднимался по карьерной лестнице.

Пост главного инженера и отца двоих детей был ему наградой за долгие и мучительные часы кропотливой работы. Не нам судить, равноценна ли награждать за работу работой, и всё же он был собой немного доволен. Всего добился сам, за всё и всех был в ответе. За то его и ценили. Проектировал целые жилые кварталы окраинной застройки, мог описать всё, от маленького поребрика, до системы вентиляционных шахт на память. Сам жил в комфортабельном доме премиум-класса. И обойки белые, и жизнь, и дети, и жена. Всё по заветам братства в капюшонах.

После всего, что ему приходилось терпеть в детстве от своей дорогой матушки, стрессоустойчивость стала девизом его жизни. За это каждый новый начальствующий, и указующий перстом, с лихвой Сёму одаривал. Но вот, один лишь разговор с сестренкой породил дрожь в кадыке, которая не появлялась уже много лет. Это именно те ощущения, которые посещали его при каторжном шествии на коричневый ковер. Он шел сознаваться за какую-нибудь разбитую кружку или царапнутый паркет. Семен с детства был крайне аккуратен, если ни сказать, что педантичен. А вот Игорек такими качествами не обладал. Ему-то что?! Главное, чтобы эта старуха в очередной раз не заперла брата в этой пахучей кладовой.

Сема ясно видел каким оттуда выходит Игорь, пропахший нафталином, слезами и отчаянием. С каждым новым наказанием, младший терял часть себя, всё больше замыкался за приспущенными веками, и в конечном итоге был близок к тому, чтобы слететь со своей мозговой орбиты. Он ёрзал в своей кровати до трех-четырех ночи, шептал что-то невнятное, или в сонном бреду распевал песни.

К Семе же эта женщина была более благосклонна. Хлестала она его черным шнуром от старого радио, да так, что с пяти лет он перестал относиться к физической боли, как к чему-то страшному и из ряда вон выходящему. Больно только первые несколько ударов, далее, на адреналине, уже не так всё и сильно чувствуешь. Потому, когда в зрелом возрасте ему грозились морду набить, он даже бровью не вел. После мамаши — всё детский лепет и страшилки для пионеров. Но вот что он для себя понял, так это суть своего истинного страха, и имя ему — изоляция. Это ощущение гнева, криков и битья стен. Оно сменяется смирением и попытками договориться, в первую очередь, с собой. Убедить себя, то все не так плохо, и все скоро кончится. А затем всегда идет это жалящее чувство собственной ничтожности и беспомощности. Одиночество. Страх и грязь копятся под ногтями, час за часом превращая тебя в животное, ожидающее долгожданный убой.

Тут он отпил чаю, и только в этот момент осознал, что в последние пару часов голова его где-то отсутствовала. Гильотина детских воспоминаний отсекла ее. Та, пролетела с эшафота через весь город, с его загаженными улицами, гудящими светофорами и мокрыми крышами, и кинула в ветхую парадную. На четвертый этаж, на пыльный коричневый ковер его детства. Перед его глазами, пусть чуть туманно, но стоит Игорь. Его младший братик, сидя на старой отцовской фуфайке, мычит и покачивается в темноте. Мать не приходит… мать не открывает скрипучую дверь… она про него забыла. Эта чужая женщина — тюремщик, от которого не дождешься ни пощады, ни хоть бы чего-нибудь человеческого.

«А, может?..»

С этим «может» Сёма просидел на кухне всю ночь, пока его ни о чем не подозревающая семья гостила у тёщи в Саратове. Пока они далеко от всего этого, нужно было ставить жирную точку. Решение было принято.

В другой, более тесной части города, в съемной комнатушке ворочался молодой моряк. Всё его тело пронизывало мычащее и ноющее ощущение. Игорь лежал в темноте, пытаясь сделать так, чтобы стены перестали сближаться, а потолок не опускался так быстро. Давка не прекращалась ни на минуту, мысли никуда не уходили из сознания, а просто висели склизким спрутом в глубине, и пинали в глаза изнутри.

Вокруг пахло старостью.

В голове у Игоря непрестанно звучала казачья песня, которую он слышал когда-то, сейчас даже трудно припомнить год. Он был очень мал… хотя… припомнилось, что матери не было дома. Он, бравым скалолазом залез на шкаф и стащил с него завернутый в покрывало проигрыватель. Сейчас он мог поклясться, что слышал как та ржавая игла бегала по дорожке на пластинке. А на дорожку ее точно опускал отец, будто старую, но верную ржавую лошадь. А лошадь иглы в свою очередь начинала отбивать ритм, что становился в мгновение сердечным. Да… точно… там и тогда Игорь впервые услышал эту песню. И песня успокаивала… она лилась… она била копытами ритма… она сверкала в темноте кладовой, когда уже не было сил терпеть.

Пардон, а как там пелось?

— Тиши… тише, дружок — прошептал вдруг мужской голос в темноте. — Не плачь. Не надо. Мужчины ведь не плачут.

До боли… до скрипа знакомый голос. Отец… он говорит… уже не в первый раз. Всегда одно и то же. Пластинка не сменится никогда, ведь люди не меняются.

— Мама, не надо! Это я сделал. Игорька тут не было, он в другой комнате играл — прозвучал звонкий детский голос брата.

— Стервец! Вот стервец-то! Как отец, один-в-один. Знает же, что нельзя чужие вещи трогать! Это твоё?! Ты его покупал?! — раздался в ответ женский хриплый вопль. — Марш в комнату, и шнур с собой бери!

Узловатый палец указывает направление маленькому Сёме.

А тут, как всегда зазвучало.

«Зацвевела… распустилась да раскудрявилась… тра-та-та-та-та».

*Хлыст из старого провода с треском встречает кожу в соседней комнате*

«Зацвела… распустилась да раскудрявилась… тра-та-та-та».

*Хлыст*

«…ве-е-есной…»

*Хлыст. Сдавленный всхлип.*

Удары прекратились быстро. Видимо, уставшая пришла.

А песня? С этой песней можно было выключить весь мир, сделав его тем самым более пригодным для жизни. В детстве Игорь жил лишь этой песней, но каждый раз, когда хлыст падал Сёме на пятки, он чувствовал жжение на своих. Может ему и казалось, сейчас сложно разобраться. И он бы многое сказал этой старухе, но важно то, что тогда он молчал.

— Эх, Сёма-Сёма — думалось Игорю. — Сколько раз ты брал на себя мои проблемы, пока я как девчонка хныкал в углу… ты повзрослел уже тогда. Ты вел себя, как мужчина. А я-то кто? Кто я? Трус? Нет. Нет… нет! Всё дело в этой карге! Это она тварь! Нет-нет-нет… не-туш-ки… не на того напала! Офицер не имеет права на трусость! По уму всё должно быть… эм-м-м… по справедливости, что ли. Это неизбежно. Да. Это уже свершившийся факт. Завтра мы все решим. И пусть сестренка хоть всё забирает. Сонька права. Мне бы хоть честь свою отмыть. Решено. Завтра одной старухой в этом городе будет меньше. Я смогу… смогу-у…

В назначенный час все прибыли на место, к дверям той самой квартиры, из которой каждый из них смог сбежать. Деревянная дверь пожухла, обветшала, но всё так же вселяла вязкий ужас. Нечто, похожее на комья мокрого дерна скопилось в гортанях. Забытое ощущение. Одна лишь Соня тряслась не от омерзения, а от нетерпения, отчего на ее виске вздувалась синюшная вена. В подъезде явственно разило дешевым портвейном, а с верхних этажей доносился глухой храп бездомного, сопровождавшийся гулом прозрачных крыльев.

Назад пути нет.

Чуть «до»…мы спешим, как всегда.

Этот вечер давил навязчивой томностью и неприкрытым символизмом. Всё, что видел Семён, пробираясь по старым сквозным дворам за несколько минут до встречи, — это детство, которое уже не выглядит таким воодушевляющим и живым, как много лет назад. Детство было на старых качелях. Во-он там. Двор-колодец создавал своими сводами подобие замковых стен, которые способны защитить от любых невзгод, а отец виделся грозным и справедливым правителем этого маленького королевства. Сейчас на месте старых качелей импровизированная песочница. Страна у нас бедная, потому без оградки. По факту, это просто куча песка, которую кинули местным детишкам, чтобы они с молодых ногтей привыкали к своей ущербности и учились благодарить за любые подачки. Метрах в двадцати компания бездомных расположилась на трубах, отпивая по очереди из маленькой зеленой бутылочки. В детстве Семен не придал бы этому значения, хотя и тогда ханурики были частыми гостями этой местности. Просто когда отец был рядом, они выглядели менее устрашающими. Бездомные были не просто бомжами, но приветливыми крестьянами, которых отец всегда мог куда-нибудь послать. Куда посылал отец? Наверное, думалось малышу Семе, послами в далёкие страны. Чаще всего в страну «Ху» (или как-то так). Сема не знал, где она находится, но понимал что туда отправляют самых отличившихся. В дальнейшем, он стал специалистом в выписке подобных командировок, но это случилось лишь многие годы спустя.

В тот день машину Сема оставил поодаль, в нескольких кварталах. Шел крадучись, но проворно. Он спешил закончить эту трагедию длинною в целую жизнь, и его тень за ним периодически не поспевала. Её края пытались ловить бродячие кошки, и у кого-то получалось. Мысли о сладком грядущем, о прекрасном «после», жужжали и зудели, не давая его рукам остановить беспощадный тремор.

*щёлк*

Подъезд… парадный вход, и брат с сестрой. Один не понимает, что здесь делает, вторая — знает точно, но молчит и прячется за тело брата. Поднялись, тихо-тихо, только звук вытекающей… распластованной по квартирам бытовой липкости. Вот в 43-ей звон стаканов, стук и детский плач. Вот в 46 тепло выходит из под скважин, шкварчит на сковородке там… там… там моветонный антрекот, и больше ничего. Толпа в 48-ой, базар. Восток. И слышно, будто стадо щиплет стог. И вот она 50-я… держись…

*Дзынь-дзынь*

— Кто там? — отозвалась за дверью дряхлая старуха.

— Ну, здравствуй, мам. Сегодня годовщина, если помнишь. Открой же дверь, нам надо много обсудить.

Она открыла, и в одну секунду, влетели братья, а затем сестра. Глаза у матери наполнились слезами, и дух ее волненьем орошён. Пусть было всякое. Что было, то пусть было. Но даже звери, хоть рычат, но помнят, что рядом с ними их родная плоть и кровь. А человек? Что человек? Убогая зверушка. Он чует больше страх и бабки, секс и тряпки. Нажива, злость и старые обиды, как вам сказать? Сыграли тут с тюремщиком плохую шутку. Вот Соня, что родима ею, в ответ на влажные от слез глаза, достала нож и с криком зверским, всадила старой женщине перо под бок.

*Удар-р-р! Удар-р-р! Еще!*

— За папу, дрянь последняя! За призрака отца!

Всё было кончено довольно быстро. У Игорька наверх зрачки, а в голове казачья песня про весну и травы. Семен оцепенел, а Соня, отдышавшись, прошла к комоду и достала шнур. С минуту на него она зардев дышала, как-будто отдавая ему всё, что он ей дал. Всю боль, всю кровь, весь яд. И севера, и ту машинку Зингер. Потом смахнула пот рукой в которой нож, и кинула тот хлыст на окровавленное тело.

Вот, к сундуку родня втроем подходит, и каждый мыслит бриллианты и купюры. Сундук открыт, а в нем, средь поклажи, младенческие пряди на резинках. Ещё, там фотография семьи в полном составе, времен когда был Изя жив, и письма… письма… письма… письма…

В одном из них, что было самым мятым и затертым, послание от некой Марты Ф. к их общему отцу, в котором она ярко изливается любовной негой, благодаря его за время с ней. Про то, что ждет она назначенного срока, когда он разведется с гарпией своей, и будет вечно лишь ее одну любить. Я убежден, что мято было мамой, и убежден, что папа всё читал.

Кто звери здесь? Кто есть моральные калеки-человеки? Черт разберет. Мотивы есть у всех, наш мир таков. Как прост был мир, где Капулетти и Монтекки. Как жаль, что не для нас, мещанских мудаков.

4.ЗВЕРЕВО

4.ЗВЕРЕВО

«Разнообразие и диапазон частот голосовых средств волков значительно превосходят возможности абсолютного большинства животных (кроме человека и рукокрылых). Волки издают такие звуки, как: вой, завывание, хныканье, ворчание, рычание, тявканье, визг, лай. Каждый звук имеет огромное количество вариаций.

Реакция волков на эти звуки сознательная. С помощью голоса волки могут передавать очень сложные сообщения…»

Анжела изначально была склонна к полноте. Генетика ли, питание ли — не особо интересно. Интересно, что ее комплекс неполноценности цвел жирным холестериновым бутоном всю ее осознанную жизнь. Взросление в одной квартире с бабушкой, многоуважаемой Степанидой Сергеевной, явно не способствовало разрешению данной ситуации. Старушка любила чтоб всё «впрок», и все «про запас», и лишь тогда чувствовала себя спокойно. Она часто говорила: «Да полно те…» и наваливала в тарелку внучке дополнительную хлебную котлетку. «Расти-расти, да навяливай свой бычий хвост» (*чтоб ему пусто было*)

И Анжела росла-росла. Росла, к слову, во все шесть сторон, набираясь сил и энергии, наполняясь жирами, сложными углеводами и обманутыми ожиданиями. А ей, в пубертатную бытность свою запиравшейся в комнате облупленной девятиэтажки, грезилась диснеевская мозгопромывная классика: принцы да принцессы, и поющие подсвечники. Ей хотелось петь и танцевать, ваять и творить, а не фарш на кухне с бабкой крутить. Она, кстати, неплохо рисовала. Не то, чтобы Лувр, но лучше своих сверстников. Анжелочка неоднократно просила бабушку, и слезно и серьезно, отдать ее в художественную школу. Степаниду Сергеевну ни чем было не пронять. Все, где не присутствовал суровый практический смысл и мещанское понятие пользы, отсекалось ей как ненужное и бессмысленное.

— Что толку-то? — говаривала она, докладывая кусок серой жирной свинины с хрящом в жерло мясорубки — Пошла бы поела, или вон, котлеток покрутила б. Хоть какой-то прок бы с тебя был.

— Ба, подожди, я еще не дорисовала — отвечала ей неизменно Анжела.

— Вот потому-то тебя женихи и не видят совсем. Малюешь тут бестолковщину свою кажен день. Иди, делом займись — на этом моменте пенсионерка неизменно тыкала своим иссохшим указательным в сторону кухни, и Анжеле приходилось подчиняться.

Примерно так, на взаимных ссорах и обидах пролетала юность Анжелы, а старость Степаниды Сергеевны, все так же, ползла.

Со стороны можно и не понять, с чего это старушка так взъелась на ребенка. Она ведь тоже когда-то была тонкой и гордой, невесомой и молодой. Лет за пятьдесят до описываемых событий… эх… вы бы ее только видели! Степанида пела и плясала в пестром сарафане на сцене ДК Советов, в составе 3-го в СССР ансамбля народных песен и плясок «Белая березка». И кавалеров за ней ухлестывало пол Ленинграда, не меньше. В каждом ряду, по пять штук влюбленных, по шесть восхищенных, и по одному, конечно же, сраженному наповал. Разложи их ровными штабелями, так можно по ним на балкон театральный подняться. Но ей все эти чувства были сугубо индифферентны. Репетиции, суровый труд и красные кокошники — вот в чем была ее страсть. Ведь тем, кто выйдет на первое место в Союзе — почет, ленинская премия, а может и квартира вне очереди.

Тем временем, ее парадная наполнялась букетами от поклонников, отчего ее родители не были в восторге. По их коммуналке со временем стали расходиться слухи, что Стеша занимается отнюдь не танцами, что заставило ее мать вставать с рассветом и выносить букеты с лестничной клетки к дверям дворницкой.

Но Стеша не была холодна ко всем, не подумайте. Гормон играет во всех, со всеми и повсюду. Напротив, ей даже льстило это внимание. И та настойчивость, с которой кавалеры добивались ее благоволения, была безобразно приятна, и особенно настойчив был комсомолец Ося. Он читал ей стихи, провожая из Дома Культуры к тем дверям на Большой Пушкарской. В вечной преданности у тех дверей он клялся, прижимая руки к грудинке. Ну, кому это не понравится? И, как же черт был красив! Кудрявые локоны, очерченные скулы, плечи крепкие «в клетку», как с плаката про пятилетку. Ух! И он забирал ее с каждой репетиции, а потом они долго гуляли, петляя проулками и сквозными дворами, дыша осенней невской прохладой, что готова была пообещать отсрочку любых расставаний. Но вот, настал ноябрь, и Осип перестал приходить. Так вышло.

Сказавший раз «люблю», Осип не сказал бы это повторно кому-то еще. Ведь «повторение — мать учения», а Осип был комсомолец. Война. Просто война.

Финны разбушевались не на шутку, и он двинулся в добровольцы. Весь его курс в ПТУ знал, что Их Осип героически сражается на фронте с врагами Родины, и каждый, у кого только пробились белесые усики стремился к нему на подмогу. А Степанида Сергеевна ждала. Ждала, что вернется герой в орденах, да кокарда исписана золотом. Она к тому времени станет первой в Союзе по березовым пляскам, и заживут они душа в душу, и нарожают множество винтиков коммунизма.

Весной сорокового года Осип вернулся. Здорово, замечательно, да не весь разве что. Морда горелая, роба — дырявая, как на последнем зеке, гортань порвана, и сапог в немодную сеточку. От этого зрелища в ПТУ резко понизилось количество одухотворенных борцов за социалистический строй и священную революцию. Говорил Осип с трудом, а каждый раз как пытался, отгонял своим замогильным хрипом всех окружающих. ПТУ пришлось покинуть, и устроиться на стройку разнорабочим. По вечерам, наедине со своей суженой они больше молчали и обменивались неловкостями, вместо жарких признаний и привычных томных вздохов. Он всё чаще приходил пьяным и злым, и, как оказалось, алкоголь творил из него не самое приятное животное. Однажды Ося… ее славный и добросердечный Осенька, изуродованный своей собачьей жизнью, сотворил со Степанидой страшные вещи, о которых из уважения к русским классикам мы говорить не будем, разве что стоит сказать, что Стеша обременилась. Обременилась она в порыве злобы и обиды, под канонаду подъездной известки и перегара. Осип повел себя, как грязный зверь, за что и отправился по этапу, не забыв при этом сгинуть навсегда в бескрайних советских лагерях. Кесарю — кесарево, зверю — зверево.

Степаниду Сергеевну это подкосило. С танцами, ввиду физиологических проблем и косых взглядов из-под кокошников, пришлось попрощаться. Отец ушел в сорок первом, так и не увидев внука. Не ясно, что поспособствовало этому уходу больше: слабое сердце, или что кто-то за твоей спиной тычет в тебя сухим пальцем, шипя, что дочь твоя гулящая бестолочь. Мать покинула мир следом, спустя год, перестирав тысячу пеленок да распашонок, и выдержав примерно столько же кухонных стычек с местными куроподобными хабалками, у которых и язык помело, и варево вечно вонючее на плите. Грязь и быт вокруг, вперемешку с ехидными партработниками, что днем на блузах и пиджаках все из себя интеллигентные, а вечерами пыхтят Казбек с мерзкими комками слюны в уголках ртов. Мать держалась стоически, но инсульт вещь страшная, настигающая внезапно. Ее не стало в первый год ленинградского голода.

Хотелось бы описать то время… зачеркнуто… никому бы не хотелось. Об этом нельзя говорить вот так… просто. При мысли о тех годах в голове только шуршание, в желудке спазм, а в ушах — плачущий голодный ребенок. Копченые стены, снег как вода, и каждый кусочек важен. Каждая крошка в толк и про запас. Плясунья, исхудалая и сухая, сидит в онемевшей квартире, пытаясь поплакать, но глаза пересохли и затуманились. Цвет кожи приобрел землистый оттенок. Она сидит и крутит котлеты из куриной требухи, вперемешку с хлебными крошками. Закончим на этом, пожалуйста… закончим, не начав.

Главное, что потом всё вокруг просветлело. Почти всё.

Дочь подросла и оформилась, так что Степанида и опомниться не успела. Любовь-морковь и прочие сальные штучки. Затерялась дочурка где-то на Урале, а Степанида раз и навсегда забыла ее имя. Но, по соседям домыслы ходили разные, ведь они не по имени помнят, а по своей больной фантазии. По одним слухам дочь вышла замуж за какого-то азербайджанца-водителя, и укатила с ним в Стамбул. По другим, что в секту попала, и укатила в США, где этих сект, как грязи. Глотнула с ними шипучки какой-то, и скончалась на буржуазный манер — с придурью. Ведь все у них не так, как у людей. Долго можно перебирать сплетни, да толку-то в них? Главное, что спустя несколько лет Степанида обнаружила у своей входной двери сверток тряпичный, а внутри девочка маленькая сопельки жует. А на свертке угукающем записочка, в лучших традициях буржуазных романчиков: «Так, мол… сяк, мол… внучка. Не обессудьте, мама-джан. Сложились, мол, обстоятельства. Кровь приюти свою, Анжелой зовут».

И вот что ей было делать? Одну вертихвостку кормила-кормила, поила-поила. Уму-разуму, дуру такую, учила. А теперь — на-те, мама-джан, распишитесь о бандерольке! Выхода нет. Растить надо.

Так вот Анжелочка и росла, в ситуации безвыходности, ненароком обременяя и неудобствуя. Росла в постоянной невесомости собственных мыслей и тягостной прокрутке жирного мяса, через эту гребаную мясорубку. Может, оттого что вся в этом свином жиру поизмазалась, ей так легко удалось выскользнуть из под бабкиной опеки в светлую Москву.

А в Москве-то! Учеба в архитектурном затянула ее с головой, люди закружили хороводом, страсти закипели бурлящим коммунальным варевом. Успешно-таки выскользнула наша Анжелочка. Мечта, одним словом. Пористая и обезжиренная. Но еще долго перед глазами всплывала бабка, с ее сухими ветошными пальцами и жирная мясорубка.

Годы спустя, я увидел ее лицо на заглавной странице «комсомолки». Мы давно с ней не виделись, а тут смотрю: вся из себя… стройная… напористая. Взгляд, как у орлицы, что только что поймала свою добычу. «Открытие года!» Так кричали о ней заголовки. Анжелочка стала самым молодым архитектором в истории, что удостоился чести спроектировать олимпийский стадион, аналогов которому не будет в мире. Какой там Колизей?! Какой там Нотр-Дам?! У Анжелочки выходила махина такая, что ни огнем ее не тронешь, ни временем. Одно слово — шедевр. А тут еще и чемпионат мира не за горами. И «ух!» Мы этим буржуям покажем, как Роисюшка гуляет и денег не жалеет! И нас как «ах!» В Евросоюз возьмут, и «уф!» Заживем тогда всей страной лухари житухой! А всё кто? Правильно. Анжела — молодец.

В общем и целом, статейка вполне привычного имперского содержания, чтобы челядь видела своих героев и могла гордиться ими по полной. Нас же более интересует, а что Анжела?

А Анжела все эти года считала калории и бегала, училась, любилась, расставалась, да продвигалась по карьерной лестнице. И по головам ходила, и по рукам, лишь бы выбить себе финансирование да проект пожирней. И вот, целый стадион! В голове не укладывается! Сколько же ей это стоило? Ответ просчитывается забавной арифметикой: 3 невроза, 2 психоза, постоянный недосып — 1 целая, 612612612 (уходящая в бесконечность) штук, зависимость от разного свойства препаратов — 1 штука. Получите-распишитесь! Иногда Анжела вспоминала своё детство, и даже слезилась. Ей, в детстве этом, виделось, что заселится она в башню, и будет там рисовать красивые закаты над рекой, а потом за ней приедет принц на белой «Победе» и заберет в волшебную страну.

В общем, в башенку на двадцать втором этаже она заселилась, а IKEA помогла с обстановкой, да так, что в чудесную страну уезжать оттуда не хотелось. Разве что в Ниццу или на Бали, да и то на недельку. Внутри есть отличный ремонт, итальянские полы, венецианское стекло и прочие атрибуты помпезного буржуйского счастья. Принц тоже присутствует, правда на белом «Panamera», и приезжает он не в гости. Он эту башенку и организовал, вдали от его семейной пещеры. Комфортный. Приезжает по вторникам и четвергам. А что, пятьдесят пять и седая бородка для мужчины приговор? Штамп в паспорте тоже сквозь карман не видно. И пусть ее шкафчик в ванной напоминает теперь запасник анестезиолога на яркую старость. У девушки ведь должны быть свои секретики, ведь ей как-то нужно решать свои вопросики.

А вопросики копились. В РосПроект ее чертежи уже 3-й раз браковались и направлялись ей на доработку. Эти канцелярские крысы явно ничего не смыслили в высокой архитектуре, да и вообще навряд ли сообразили бы и собачью конуру. Никакие связи комфортного Эдуарда Евграфовича не помогали. То этим роспроектовцам подавай большие балконы для V.I.P., то уберите прожектора, то добавьте колонны, то уберите колонны, то замените материалы, то вырвиглазную скульптуру поставьте, то фонтан было бы здорово… а-а-а-а-а-а!!! Сколько можно?!

За несколько прошедших месяцев к списку неврозов и бессоннице добавились еще и сонные параличи. Причем, они не были надуманны, как у разного рода расфуфыренных особ, что пытаются любыми способами обратить внимание на свою «сложную жизнь» (*#подписывайтесь #ставьтелайки #страданиямоднойтян*). А Анжела ежедневно ощущала себя, как в огромном ментальном аэропорту, в который она прилетела разваливающимся лоукостером, предварительно пережив еще пять-семь таких же перелетов (один из них прямо на крыле аэроплана), и одну поездку в душной электричке, и все, заметьте, по разным часовым и климатическим поясам. А вокруг толпы людей, проходят мимо и агрессивно смотрят тебе, «некормленому», «ненапоенному», «спатьнеуложенному» прямо в оплывшую рожу. И всем не нравится как ты стоишь, как ты сидишь, как чавкаешь бургером, а главное — как ты, бездарность такая, проектируешь стадионы.

На днях, по причине тотального недосыпа и передоза стимуляторами, Анжелочка буквально провалилась глазами в кучу акционных болгарских перцев в одном из супермаркетов.

Девушка несколько минут всматривалась в неприглядную, и эстетически неправильную мохнатую зеленую крапинку плесени на одном из перчиков. Её приводило в отчаяние ощущение, что скорее сего во вчерашнем фахитос тоже могла быть вот такая вот крапина. Ужас…

Потом она подняла голову, и перевела свой взгляд на холодильники с охлажденным фаршем. Над ними располагалась полка с соусами таким образом, что лица человека с противоположной стороны не было видно. Маркетологи — хитрые, черти. Сделают все, лишь бы ты мог набрать самых вреднющих глутаматов и перемороженных наггетсов, и чтоб никто на тебя осуждающе не посмотрел. Анжела могла видеть только лишь морщинистую ладонь, сдвигающую вправо шипящую дверь холодильника. Вторая ладонь, до поры до времени, болталась где-то снизу, и лишь на мгновение появилась в поле зрения. В ней блеснула жиром старая мясорубка.

Нет! Бред полнейший! Зажмурила девушка глаза, помотала головой, и через несколько секунд у холодильника с фаршем уже никого не было.

Нет ничего, чего бы ни поправили стимуляторы или релаксанты. Так Анжелочке думалось. И в тот же вечер аптека пополнилась более мощными препаратами. Как выяснилось в дальнейшем, вложения были бесполезными. Нет, ночью она засыпала, как младенец, но проблема с сонными параличами в течение дня не проходила, хотя и мерещиться всякое перестало. Как-то раз, во вторник, Эдуард Евграфович заехал на обед с бутылочкой вина. И вроде, все было здорово.

— Кто там?

— Это я, Эдичка — раздался привычный голос из трубки домофона.

Поели, распили, легли. Все, как положено в приличном обществе. Но, не тут-то было. Девочка совсем забыла про принятую слоновью дозу успокоительных, и всему виной Шардоне. Ведь Шардоне всегда был ее давней потаённой страстью, которой она с завидной регулярностью не могла сказать нет. Глазки у лежащей нагой Анжелочки закатились со скоростью бури, и она вылетела на волшебных вертолетах, прямо мимо радуги. Снаружи что-то потряхивало, но не то чтоб штормило. Урагана страсти у Эдика не выходило, но ее врожденное чувство такта приказало ей находиться в уважительной нарколептической отключке.

Сначала было темно, но потом зрение просинело, и она поняла, что находится в ночном варианте своей квартиры. И все бы ничего, да выключатели не работали, сволочи такие, сколько ими ни щёлкай. Это настораживало. Но ещё больше насторожил стук во входную дверь. Как давно Анжела не слышала даже звонка напрямую в квартиру, минуя домофон, не то, что подобного стука. От этих звуков веяло стариной, да такой древней, что ещё в первобытно-общинном строе она уже не была новинкой. Это музыка обезьяны, которая бьет палкой по камню, это набат, зовущий на войну. Это панк-барабанщик, появление которого знаменует грядущий беспорядок и жуткие трипы. А по трипам наша девочка была специалистом высокой категории.

Кто стучит? Зачем?

— Кто там? — спросила Анжела, но никто не ответил. Было явственно слышно, что рядом кто-то дышит ртом, слегка похрипывает.

Анжела настороженно посмотрела в дверной глазок, а за ним она увидела то, на что отреагировала удивительно спокойно. Но это только внешне. Холод побежал от макушки до копчика, в колени наоборот ударило резким жаром, а глаза принялись предательски слезиться. За дверью стояла ее бабушка, Степанида Сергеевна. Живая. Как на духу. Явилась. В руках у неё была та самая злополучная мясорубка. Ее старушечья голова, в ответ на повторные «кто там», непрестанно двигалась вправо-влево, как у игрушек-болтушек на панели Эдичкиного «Panamera». Она говорила «нет».

Вызывайте клинику, клиент созрел!

Что нет? Зачем нет? Что происходит вообще?

Вот и Анжелочка не поняла. Она попыталась открыть дверь, но замок не поддавался. Это был не ее современный армированный с несколькими защелками, а старая щеколда, присохшая к своему ржавому основанию. Девушка с яростью дергала ручку, шевелила замок, но ничего не срабатывало. Дверь не поддавалась.

А тем временем Степанида Сергеевна за дверью ехидно улыбнулась, стукнула ещё раз в район глазка мясорубкой, и, летящей походкой вышла из мая в темноту лестничной клетки. Анжела почувствовала дрожь конечностей, все вокруг заволокло густым туманом, а ее — вышвырнуло на поверхность.

Девушка проснулась рядом с храпящим и довольным Эдичкой. Что может быть смешнее голого бородатого мужчины? Кряхтит, сопит, ногами дрыгает, как пес, бегущий за мячом. Это зрелище немного разрядило нервозное пробуждение. Мысли начали устаканиваться и ровным строем трамбоваться в ее черепную коробку. Утро только занималось, и кофе был очень кстати. Кроме него на кухне шаром покати. Что поделать, пришлось собираться за завтраком.

В супермаркете она, помимо странного кобыльего молока и рыжикового масла за баснословные деньги, обратила внимание на новенький немецкий кухонный измельчитель «Borhes». И подумалось ей, что клин нужно вышибать клином. Раз уж ей мерещится старуха с древней советской мясорубкой, вероятно предлагающей покрутить мясца, то нужно покрутить. Но почему обязательно фарш? От одной мысли о прокрутке хрящей и жировых прослоек затошнило. В тот момент она решила попробовать себя в роли вегетарианки. А почему бы и нет? (*#meetfree #sugarfree #ecogirl*) В инсте оценят совершенно точно. Вот приду, святой морковочки с перчиками измельчу — вот тут будет толк. Да и для организма полезней. Может он перестанет меня доставать своими своевольными отключками. Ага… а что же тут у нас? Значит…«универсальный кухонный комбайн… мощность… ага… круто-круто». Так строились мысли в ее голове.

Но в тот же вечер, когда Эдичка уже покинул опочивальню и направился, вероятно, к своей «Горгоне Филипповне» в пещеру, на неё снова напал приступ внезапного сна, прямо за чертежным столом. Напитка своего организма витаминчиками не способствовала приливу сил. Даже кофе не мог справиться с этими внезапными выбросами из реальности, только проливаться при них на дорогой ковер он и умел. Очнулась она уже в знакомом затемнённом антураже, только сидя на кухне. Стол, по уже сложившейся традиции, был завален черновыми чертежами и набросками, которые некуда было применить. Через открытую дверь было видно мрачную прихожую. Ну, не то чтобы видно, но различить силуэт чужака Анжеле удалось. Через запах подгнивающей свинины и звук хрипящего дыхания девушка без труда узнала свою опекуншу.

— Ба, чего ты там стоишь? — спросила Анжела у мрачной Степаниды Сергеевны — Почему не проходишь? Ты зайди.

Силуэт надменно хрипнул, затем сделал несколько шагов в сторону кухни, в которой был один затуманенный источник желтоватого света в виде абажурчика. Лицо у старухи прояснилось от тусклого света, но не до конца. Темнота прихожей будто не хотела с неё слазить, и отваливалась с лица и ветхого бежевого пальто небольшими шматками, и падала под ноги. Но, при всём при этом бабушка слегка ухмылялась. Она прошла и села на второй стул у деревянного столика. Тишина начинала давить.

— Ба, а я тут стала вегетарианкой — с некоторой долей гордости и свойской семейной издёвки произнесла Анжела.

— М? — лицо старушки, что смотрела на стену, переползло в сторону девушки.

— Ну, вегетарианкой. Морковка там, огурчик, грибочки. Мясо больше не ем. Вредно ведь.

Старушка, услышав это только еще раз хмыкнула, шмыгнула носом, и с грохотом положила на стол старую мясорубку.

— А толку? — прохрипела она грязным голосом.

Эта фраза была знакома Анжеле с детства, и ударила в солнечное сплетение, как и много лет назад. Только тогда она произносилась всегда криком, сопровождаясь сценами рукоприкладства, порчи ее рисунков, и тому подобного.

— Ба, да есть толк… есть — старалась умаслить старушку девушка.

Она не видела бабушку долгие годы, и вроде бы отдалилась от неё совсем. Смерть, опять же, неплохое подспорье, чтобы взвести глухую стену между людьми. Но нет. Мы неотделимы от тех, кто, так или иначе, отдал нам кусочек своей жизни. И не важно, маленький или большой, тёплый как первые дни лета, или холодный и промозглый, будто сердце твоей бывшей. Эти куски неотделимы, как стволовые клетки от организмов подопытных мышей. Они живут внутри, прорастают в нас, адаптируют нас на энергетическом уровне к этой жизни. Каждый чёрный пласт нашего с ними общего опыта яростно намагничен, и в дальнейшем он отталкивает нас от тех, в ком чует себе подобных. Одинаковые заряды всегда взаимоотталкиваемы, похожие люди толкают друг друга в пивных, крича одно и то же с противоположных фронтов.

Бабушка тем временем взяла мясорубку в мозолистые руки, открутила пару винтиков из крепежного механизма, и установила мясорубку на стол. Не говоря ни слова, ведь ей это удавалось с трудом, она просто сгребла со стола пачку чертежей и начала поштучно прокручивать бумагу через жерло своего любимого агрегата. Тот, в свою очередь, слегка чавкал и порыкивал. Вот только на выходе из мясорубки ничего не производилось. Лишь легкий дымок поднимался вверх от стола при каждой новой странице.

Анжела сидела, оцепенев, открыв рот от этой наглости, но сделать ничего не могла. Жуткий холод сковал все тело, а руки незаметно для нее самой, скрестились на груди. С каждым прокрученным листком из груди что-то рвалось и поджигало. Было четкое ощущение, что стены давят, а от дыма шёл запах Пачули с четкими земляными нотами. Губы были расслаблены и онемелы, гортань сперло, все внутри пересыхало. А старушка с чувством, с толком и расстановкой уничтожала все труды Анжелы за последние несколько лет, листок за листком. Чего стоило Анжеле сказать единственный звук «Б» в знак своего несогласия? Вы не представите даже. Да, и я, в сущности, тоже. Как мне видится, сложность с данным действием могут ощутить на себе только уже упокоенные или коматозные товарищи. Потому, наверное, они из принципа не хотят отвечать на вопросы своих близких. Лежат себе отличненько штабелями, мыслят о вечном и плевать они хотели на ваши жалобы. Истинные эстеты бытия.

А тем временем Ба, в миру Степанида Сергеевна, расправилась с последним листом из взятой пачки, а в свою очередь мясорубка выдала последнюю дозу дыма под желтый абажур.

— Толку? — весьма театрально сказала старушка на прощание своей онемевшей внучке, затем отвертела свой адский механизм от стола и удалилась в темноту.

Комната с уходом Степаниды наполнилась очень густой тишиной. Анжела все ещё сидела на стуле со скрещёнными на груди руками, но пробуждение не приходило. Холод все сильнее охватывал тело, забирался в подмышки и пощипывал ноздри. Она нашла в себе силы резко качнуться влево. Одного рывка было достаточно, чтобы стул наклонился под критическим углом. В эту секунду, находясь в темноте прихожей, можно было четко расслышать хруст деревянных ножек и глухой удар об пол.

Анжела проснулась. Она упала со стула и лежала теперь возле чертежного стола, ухом упершись в ламинат. У соседей явно было какое-то торжество. Басы стучали, люди прыгали им в такт, она могла расслышать каждую ноту прижатым к полу ухом. Анжелочка с трудом поднялась на ноги, стирая носовым платком с лица свой пролитый кофе. С этого момента жизнь перестала задаваться от слова совсем.

В течение недели на Анжелу давили со всех сторон. Эдичка изъявлял недовольство, потому что для него она все чаще была занята. Он все понимал, работа — есть работа, но что же ему теперь делать по вторникам и четвергам со своими любовными флюидами и нерастраченными чувствами? (*паразит*). Из РосПроекта звонили несколько раз, требуя все новых и новых правок. Что бы Анжела им не направляла, все было криво и непропорционально. Глава РосПроекта по Введению в эксплуатацию высказывался по поводу ее квалификации крайне резко, не забывая пробрасывать сексистские шуточки на тему трудоспособности женщин везде, кроме кухни и кровати. Анжела привыкла и пропускала мимо ушей. Но.

Но!

Она не могла привести себя в рабочее состояние. Каждый раз, как только наша девочка брала в руку карандаш, и пыталась угодить своим придирчивым заказчикам, она неизменно приходила к выводу, что добавлять что-то в уже законченный проект, по меньшей мере, бессмысленно. По большей мере — это был идиотизм заказчика, который передавал свои отупляющие флюиды через расстояние прямо к ней в мозг.

Вегетарианство закончилось одним днём травоядного рациона, кофеин, миксуясь с более серьезными стимуляторами, превышал любые мыслимые нормы суточного потребления. Мозг постепенно выходил за грани своих возможностей. Но ей нужно было все успеть, все доделать. Это сводило с ума. Несколько дней сон отсутствовал, как таковой. Под глазами прорисовались синие мешки, лицо приобрело некоторую одутловатость. И вот, снова… оледенение конечностей, размягчение мыслей и подсознание подтянулось к светлой грани сознания на расстояние влажного поцелуя.

Мрачная кухня встретила ее теплотой желтого абажура и все тех же разбросанных бумаг на столе. На этот раз Анжела не чувствовала чьего-то присутствия в прихожей. Пару раз позвала — безуспешно. Чертежи были все также раскиданы по столу неровными стопками, а на краю столешницы была закреплена старая мясорубка. Это означало, что Ба уже побывала здесь.

Анжела прошла вглубь кухни, села возле мясорубки и принялась ждать. Быть может старушка придёт ещё, объяснит, что же делать дальше. Или не объяснит, а просто выпалит что-то в знак одобрения или неодобрения. Какая разница!? Девушка очень ждала ее прихода, вот что важно. Заняться в этом состоянии было особо нечем. Она взглянула на стопки чертежей и набросков, и поняла что все они — это те самые переделки по требованию других, которыми она так часто занималась за всю свою жизнь.

Вот у жирафа на рисунке была слишком короткая шея, слишком зеленые на нем были и пятна. Пятна закрашены, да криво. Шея удлинена — не эстетично. Этому рисунку минимум лет двадцать. Следом шли чертежи и наброски, которые также отличались небрежностью и неохотой. В каждом листе было заложено столько обиды и росчерков красной пастой, столько стремления угодить всем, кроме себя, что они автоматически становились склизкими и неприятными наощупь. После просмотра каждого листка ей хотелось отлепить его от своих рук, но это удавалось с трудом. Единственный способ — запихивать их в мясорубку, чем она и занялась. Она кидала и крутила ручку, кидала и крутила. С каждым кругом, с каждым листком ей становилось все легче и легче. То, что жгло в груди, постепенно орошалось прохладной водой. Голова потихоньку покруживалась, вокруг клубился землистый дым. А листы все чавкали… а мясорубка все шипела…

Когда листов не осталось совсем, стало как-то легче. Было ощущение, будто с неё сняли тяжёлую поклажу, и теперь она может двигаться дальше налегке, не боясь сломать ногу при каждом шаге. Анжела захотела проснуться, начала щипать себя и бить по щекам, но ничего не помогало.

Тут она услышала из мясорубки голос бабушки. Он звучал спокойно и монотонно, без единого хрипа или изъяна.

— Я тут, диточка — говорила из жерла старушка. — Дай ручку, и проснемся.

Анжела помешкала несколько секунд, взглянула в темноту коридора, но все же сделала так, как сказала бабушка. Ее ладонь почувствовала холодный жир старой мясорубки, но лишь на мгновение. Рука с легкостью проваливалась, и проскользнула по самый локоть. Дышать стало тяжело, земляной привкус поселился во рту, и вот, она почувствовала на той стороне прикосновение костлявых пальцев.

— Бабушка, я так скучаю…

Эдичка с отрядом бравых слесарей-взломщиков нашёл Анжелу на следующий день, лежащей в луже запекшейся крови на мраморном итальянском полу. Она была обнажена, если не считать бежевого пальто, что было надето лишь на один рукав. По столу были разбросаны разнообразные таблетки и разлит кофе. Ее рука была изуродована по локоть треснувшим от удара об пол кухонным комбайном.

Что? Зачем? Почему?

Никакой записки рядом не нашли, потому он стал опасаться за свою репутацию. Дал денег сначала слесарям, а затем и всем, кому следует. Тело исчезло, чертежи затерялись в архивах ГосПроекта, и через пару месяцев никто даже не вспомнил, кто такая Анжелочка. Внезапно поднявшись, она также внезапно пропала на просторах родины, но в отличие от матери о ней уже некому было выдумать интересных историй.

Полы отмыли трудолюбивые киргизки, и в этой квартире поселилась ещё одна подающая надежды киса.

5.ПИП-ПИП!

Когда я был куда меньше, чем сейчас, быть может раза в два, или два с половиной, мое воображение танцевало со мной дикие танцы, и, что примечательно, тогда мне это никак не аукалось.

Я мог быть кем угодно, менять свои амплуа по пять, а то и семь раз на дню, и никто с меня не спросит. Ведь, в конце концов, я был просто ребенок, который гуляет один мимо бараков и пятиэтажек, в бежевом пуховике и варежках на резинках. Картинка рисуется жутковатая, согласен. В стиле «кино не для всех». Но в раннем детстве ты не различаешь богатство и бедность, в тебя не запрограммировано еще это бессмысленное стремление к «лухари вилаж», и в этом твое главное преимущество над обществом потребления. Тебя быстрее купят на яркие конфеты за двадцать рублей, показанные по телевизору в руках ниндзя-черепашки, чем на новый автомобиль представительского класса, и шикарные апартаменты с видом на «ожившую историю города» за такую сумму, которую ты не сможешь и выговорить.

Пф-ф! Истории нашли! Ни одной тогда еще не слышал. Я был уверен, что они пыльные и скучные. А вот у меня такие истории возле подъезда творятся! Ой-ой-ой! Только держись! А в центре — только пахнет плохо, и люди туда-сюда снуют, как ужаленные.

Весной я неоднократно бывал капитаном клетчатых бумажных кораблей, летевших на всех парусах в неизменно грязных водах тротуарных океанов. Пару раз даже удавалось заработать себе внеочередное звание, и стать адмиралом целой флотилии. Но эти регалии не стоили большой чести, так как все звания крайне мимолетны и скоротечны. Тем более у ребенка, который в разгар весенней водной баталии, мог моментально к ней охладеть и переключиться на бег наперегонки с дворовой кошкой, или же эпичную битву с невидимыми монстрами, желательно, первой попавшейся палкой. Наверное, все дети, что отданы на воспитание самим себе, таковы. Особенно, если их внезапно перевозят на другое место, где они никого не знают. Видите ли, развод у них.

— А дружить с кем? — спрашиваешь ты.

— А с собой. Весело же.

Если призадуматься, все друзья, приобретенные в дальнейшем, несут в себе частичку тех, выдуманных в темной спальне, или на качелях за домом. Может быть, потому близкие люди становятся нам так важны. Потому мы пытаемся сохранить их, порой даже не понимая зачем. А все очень просто: если снять с них всю ненужную шелуху, в виде мяса, костей, и прочего напускного, это будут именно те верные помощники капитана, в его пиратских сражениях, и те принцессы, что ждали тебя в высокой башне, на самой высокой ветке дворового клена. Или же, это будет тот внутришкафный обитатель, Монстр, который по ходу пьесы оказался вполне нормальным парнем. И вы даже мультики иногда смотрели вместе. Но вот позже, он вконец зазнался. Это было, когда Шрама в мультфильме «Король лев» таки настиг злой рок. И сколько бы я ему ни доказывал, что Шрам плохая киса, и потому был наказан, он был непреклонен в своем несогласии. Дети всегда мыслят нолями и единицами, плохим и хорошим, черным и белым. Монстр говорил, что так нельзя, и все не так просто. Он просто был взрослым львом, а взрослые должны иногда лукавить и предавать, и вообще мне не понять, мол, потому что я еще слишком мал. Разругались мы тогда в пух и прах. Помню, как кинул в него пультом от телевизора, из которого с грохотом вылетели батарейки, и больше я его не видел. Говорю же, зазнался. Как папа.

Мы жили на втором этаже, в холодной панельной пятиэтажке. Только позже узнал, что микрорайон этот назывался окраиной. Когда твой рост два вершка от горшка, тебе сложно воспринимать весь мир в виде карты, читать не умеешь, потому запоминаешь мир не через адреса, а лишь через примечательные твоему воображению места. Это может быть клен с иссохшими ветками, забор с тремя таинственными символами, кучи листьев, или мусор, что люди упорно складируют в одних и тех же местах, игнорируя существование помойки. Последнего не понимаю до сих пор.

В первую же зиму нашего с мамой пребывания в этом облупленном квартальчике, я заметил очень примечательную деталь, которую не могу объяснить и сейчас, не будучи высмеян любым адекватным собеседником. Поскольку властям всегда было плевать на судьбу окраины с точки зрения уборки снега, освещения, вывоза мусора, и тому подобных проявлений цивилизации, можете представить, а кто-то даже и вспомнить, как это было в девяностые. Десятки обкусанных временем домов в этом квартале были усыпаны снегом, тропинки к подъездам были протоптаны матерящимися фабрикантами, что были вынуждены пробираться каждое утро сквозь белые барханы, с неизменным черным налетом. Эдакий прекрасный зимний пейзаж заводского кариеса под ногами. Рабочие шли на свои предприятия, держа в зубах дешевые папиросы, то и дело сплевывая на снег горький привкус отчаянья и нищеты. Ноги промокали в грязном снегу, души — в светлом алкоголизме. Они, эти взрослые, получали за свою работу не деньги, а консервированную сайру, бычки, скумбрию. Страна была странная, но дружная и душевная… так принято считать в определенных кругах. Вздор полнейший. Нищие и не знающие что делать, не умеющие жить по законам капитализма, оголтелыми глазами пялились на бургеры в центре, как дикари на белого человека, а потом шли домой, кушать квашеную капустку. Праздник просто. Сколько бы я ни ругался и ни отплевывался от тех времен, в памяти запечатлелся один факт — возле нашего дома снег был убран, и все дорожки были расчищены. Чья это была заслуга было не понятно, ведь дворника мы с мамой видели лишь однажды. По-моему. Не уверен. Я увидел мужчину. Летом. В драных трико, в кепке с надписью «U.S.A». Мы с мамой сидели на скамейке у детской площадки, а он пробегал с охапкой березовых веников. Несуразно так бежал, враскачку. Пошатываясь, и раз в несколько секунд, комично поикивая, отчего его тело подпрыгивало на ходу.

— Это кто, мам?

— Наверное, дворник.

Помню, что через пару дней общественная баня через дорогу, закрылась. Соседи поговаривали, что проворовались там все подчистую. Кстати, про «поговаривали».

Днем, в районе обеда, на идеально чистой, пусть и слегка ветхой, скамейке, собирались старушки. Благодаря тому, что окно мое было не очень высоко, я мог слышать их диалоги, причем со всеми смачными подробностями и колкими пикантностями. Кстати сказать, наш подъезд в большинстве своем из старушек и состоял, не считая парочки дедов, что видимо Сталина помнят, а зубы почистить забывают. Весь день, пока мама на фабрике, я был предоставлен самому себе, и обрастал, как это принято называть сейчас, деловыми связями. Меня знали все старухи, на всех скамейках это странного микрорайона. Мои щеки просто горели румянцем, но не от избытка здоровья, а от постоянных нападений пенсионерок, у которых была в ходу страшная пыточная «сю-сю-сю» тактика. Они трепали меня своими узловатыми пальцами, говоря мол «какой жених растет» или «познакомлю тебя с внучкой своей», или «поди, поди сюда, милок». Мама учила меня быть вежливым, из-за чего страдаю посттравматическим синдромом до сих пор. А в те времена я проходил через самые ожесточенные «сю-сю-сю», которые вы только можете себе представить. Воспоминания про вьетнамский плен и часы в определенных отверстиях не идут ни в какое сравнение с их вечно влажными глазами, их жесткими щипками, их скрипучими голосами.

— Подпалите их ребята!

— Что там, капитан?

— Вьетконг, мать их! Злые, как черти! Посягают на нашу свободу и демократию! Чуешь?! Это напалм, сынок! Спалить их к чертям!

— Но это старики, капитан! Вы сошли с ума?!

— Слушай меня, капрал! Жги, или мы все тут подохнем! Я слишком давно на этой войне…

А после всего, кто-нибудь, то ли Никифоровна, то ли Ильинична, всегда давал мне конфету. Ну, как конфету? Карамель. Да-да-да. Ту самую карамель, придуманную стариками, и похоже, только для стариков. Ты чувствуешь себя использованным, разворачивая фантик, после того ужаса, что только что удалось пережить. Ищешь утешение в шоколаде, изнываешь от терпкого предвкушения, еще даже не зная значения слова «терпкий». Просто слышал это слово в какой-то рекламе. А что ты получаешь?

— Соси, — шепчет тебе на ухо жизнь.

Одной из излюбленных тем пенсионерок, этих скамеечных узурпаторов, были расследования и разоблачения. НТВ и REN TV еще под редакторский стол пешком ходили, когда старушки уже разоблачали ОПГ. Они поднимали вопросы роста проституции и наркомании в стране, когда это еще не было мейнстримом. Когда форс подобных тем не был обязательным атрибутом поддержания власти. Волна жестокости захлестнула дворы микрорайона, и бабушки были в центре событий, всегда в курсе подробностей обо всем и обо всех. На самом, что ни на есть, острие информационной иглы. Их репортажи, порой, были настолько захватывающими, что я просто наливал чай, забирался на подоконник и не мог оторваться. Расследования в реальном времени, без монтажа и душных одноголосных переводов. Что может быть интересней? Причем, они раскрывали самые запутанные дела, даже не вставая со скамеек, и это действительно поражало.

Но не всем делам было суждено быть раскрытыми. Когда разговор заходил о том, кто это так хорошо чистит тротуары и дорожки возле нашего дома, они не могли прийти к единому мнению.

— Да это с ЖЭКа по ночам трактор приезжает, я постоянно его слышу.

— Какой ЖЭК!? Нет, ну какой ЖЭК? От них дождёсси. Это у Ринки, со второго, сын тракторист. Он и убирает, поди.

— Ага, тракторист. Пф-ф! Он в Москве уж лет десять, пылесосами торгует.

— Ты откуда знаешь-то, чем он там торгуеть, Никитична!? Вот ты откуда знаешь-то!?

— Вот знаю! Говорили мне.

— Да кто говорил-то? Ринка не выходит сколько уж? Совсем старая стала.

— Мне Люська, Светкина дочка сказала. У нее брат соцработник. Он к Ринке ходит.

— Слушай больше, сороку. У той язык, что помело (*хриплый смех*).

Я сидел, и недоумевал, о ком они говорят. Никакой Ринки во втором не видел никогда. Во втором — это у нас. На площадке было четыре квартиры: наша с мамой, что от бабушки осталась, Зои Михайловны, с подглуховатым мужем, и, «вертеп». Вертепом мать называла квартиру, которую снимали студенты, за постоянный шум танцулек через стену и громкий смех посреди ночи. Я был просто уверен, что за четвертой дверью никто не жил. Никогда не видел, чтобы туда кто-либо выходил или входил. Дверь была деревянная, с облетевшим слоем синей краски, из-под которого пробивался слой старой, некогда белой. Из замочной скважины постоянно сквозило, и в подъезд тянулся запах, который я уже во взрослые годы идентифицировал, как солярку. В детстве, мне нравилось представлять, что там находится мой тайный склад, где хранится топливо для моего реактивного самолета. Я же говорил? Да, точно должен был упомянуть. Летчиком я тоже бывал. После старушечьих сплетен, наверное, впервые за всю историю человечества, истина была раскрыта. Там живет старушка, которая не выходит. Но, почему не выходит? Не может же не выходить совсем? Через пару дней моего бдительного наблюдения, мысли материализовались, и я познакомился с бабой Риной.

Забежав в подъезд, после подсчета облаков в форме лошадей с крыши гаража, я увидел, как какая-то незнакомая мне старушка еле переставляет ноги по ступеням. Мало того, она пытались утянуть с собой авоську картошки, с которой массово осыпалась сухая земля. Сейчас это называют «эко-продукты» и «с фермы на стол», а тогда — просто картошка, купленная у бича, который ее стырил с чужих садовых участков.

— Здравствуйте. Давайте помогу? — сказал я, забирая авоську из сморщенных рук. Времена были другие, потому она даже не вздрогнула от такого жеста, опасаясь ограбления. Взаимопомощь еще была в ходу, и не считалась харасментом и проникновением в личное пространство.

— Ну, помоги, молодой человек — ответила старушка, с добродушной интонацией. Не без хрипотцы, но все-таки чистым голосом.

— Вот, облокотитесь — сказал я, подставляя локоть. В каком-то фильме про русских офицеров так делали, и я решил до конца отыграть партию капитана.

— Нет уж. Авоську несешь — и на том спасибо. А ходить я умею. Бабушка раньше много ходила, бабушка–вездеход, — она немного подхихикнула. — И как же тебя зовут, бравый молодец?

Я назвал свое имя.

— М-м-м — промычала она. Это было слегка неожиданно. — Дразнят тебя, наверное, все?

— Пусть только попробуют!

— Вот и правильно, — старушка начала шарить по карманам. — Куда ж запропастились-то?

Не уверен, какое у меня было в тот момент лицо, но, вероятнее всего, что оно перекосилось. Сценарий этот был мне прекрасно знаком, и я уже подбирал вежливые слова, в ответ на ее карамельку «Гусиные лапки». А может, хоть в этот раз будет шоколадная… м-м-м…с вафлями. Старушка, вроде, не так уж плоха, и нафталином от нее не очень несет. Елочкой больше, как из лесу вышла. Как в новый год. Может, потому она и вызывала больше положительные эмоции, а не ожидание еще одной карамели, со вкусом отчаянья и безысходности. Определенно, эта старушка опережает на голову всех скамеечных сплетниц, если мерить приятность собеседника в головах. Никаких внучек не сватает, к щекам моим не пристает. И нет этой ненависти во взгляде, скрытой зависти к моей молодости. Смотрит на тебя прямо, взгляд горит, отчего так тепло становится. Ну же, баб Рин, достань уже «Мишки на севере» или «Сникерс». Ну же! Я же был героем, как в лучших кинолентах. Так я думал в тот момент. И как же хотелось шоколада. И, как же хочется шоколада сейчас…

— А, вот же они! — воскликнула баба Рина, насколько ее хрипота ей позволяла, и достала связку ключей.

Она забрала у ошарашенного мальчишки авоську, оставив в его взгляде всю боль голодающей Эфиопии. Это было жестоко. Старушка неспешно открывала свою дверь, пока я стоял с глазами, полными детских слез. Это несправедливо, в конце концов. Ильинична с Никифоровной всегда чем-то угощают, стоит с ними только поздороваться.

— Молодой человек, спасибо тебе. Ты, наверное, ждешь что я тебе что-нибудь дам?

Я слегка опешил.

— Не знаю. Я ведь сделал хорошее дело. В кино всегда за это получают награду.

— Так это в кино, — ответила баба Рина. — Там — сказки всё. Что ж ты за мужчина такой вырастешь, если будешь от всех подарки требовать, за то, что ты вел себя по-мужски? Я вот тебе сейчас конфету дам, а ты потом станешь меркантильным подлецом, который для других ничего хорошего за просто так не сделает. Сначала конфеты будешь просить, потом — деньги. И уж поверь мне, начнешь-начнешь. Так у тебя мама старенькая будет, ты ей бесплатно и стакан воды не принесешь.

— Принесу, — попробовал возразить я, но был тут же перебит.

— Да как ты принесешь, если подлецом вырастешь?! Злодеем! А злодеи, ты уже знать должен, мамам воду не носят, отращивают мерзкие тонкие усики.

— Я не буду злодеем! И усиков у меня не будет! Я…я… — я задыхался, и не знал, что ответить. Мой мозг был еще слишком юн для работы с подобными манипуляциями. В словарном запасе еще не роились изящные язвительные обороты, которые только и ждут своего выхода. Да, чего уж там! Ругательства, и те были для меня почти недоступны.

Старушка, тем временем, дала мне возможность спокойно отдышаться. От навязчивого запаха солярки у меня зажгло в носу. Из открытой двери запах шел более концентрированно.

— Ну, тише-тише, — сказала баба Рина. — У меня есть конфеты. Шоколадные, если пожелаешь. Но имей ввиду, я тебя просто так угощу, по-дружески. Не за помощь твою.

Она протянула в мою сторону раскрытую ладонь, в которой лежали конфеты в голубых фантиках, с изображенными на них медвежатами в лесу. Меня охватила легкая оторопь, и мой язык выпалил первое, что пришло в голову.

— Нет, спасибо. Как-нибудь потом.

Мы разошлись по разным сторонам площадки, и закрыли свои двери. Весь день я потом недоумевал, почему не взял эти конфеты. Баба Рина оказалась куда интересней тех сплетен, которые вокруг нее крутились. Но главное, в отличие от скамеечных сплетниц, я почему-то почувствовал, что она находится в этой войне по мою сторону баррикад. От этого стало легче.

Как бы там ни было, трактор ночью действительно приезжал, чему я неоднократно был свидетелем. Никто не мог понять, откуда он приезжает, почему чистит только возле нашего дома, и почему именно ночью. Люди чувствовали себя комфортно, для них что-то делали бесплатно, посему расследование дальше шушуканий не заходило. Дареному коню в зубы не смотрели. А для меня, как для сыщика (тире летчика, тире адмирала, тире укротителя диких кошек) эта загадка стала вызовом. Почти каждую ночь, как только я видел на потолке мерцание желтого проблескового маячка, я вскакивал с кровати, и устраивался на подоконнике, в ожидании того, кто же выйдет из кабины. Трактор был малогабаритный, юркий. От того ему не составляло труда заканчивать чистку где-нибудь под подъездным козырьком, что приводило меня в бешенство. Разглядеть кого-то в кабине, в условиях ночных снегопадов, было физически невозможно. Стоит заметить, что наличие двух работающих фонарей на семиподъездный дом, совсем не облегчало задачу.

Ночь за ночью я безуспешно вглядывался в темную кабину этого трактора. Снег все кружился и кружился, не давая ни малейшего шанса местным обитателям увидеть ту грязь, обилие папиросных окурков и мусора, в которых они жили. На целых три месяца, белое покрывало прятало огрехи и недочеты жизни в нищете, но для меня это было не столь важно. Снег скрывал личность благодетеля. Каждый раз я так близко подбирался к раскрытию дела, но каждый же раз что-то, да мешало мне. То мама зайдет, и уложит меня спать, то глаза заслезятся, то снегопад усилится.

И вот, в одну из снежных ночей, когда мама ушла на фабрику в ночную смену, мне удалось просидеть до конца снегоуборочных работ, и ровно в тот момент, когда трактор заехал под наш козырек и выключил двигатель, я услышал хлопок деревянной подъездной двери. Я с нетерпением побежал к входной двери, прислушался, а потом посмотрел в глазок, при помощи принесенной с кухни табуретки. Я ничего не увидел, но слышал, как подъезд наполняется звуком. Помимо скрипучих петель подъездных форточек, что кто-то вечно забывает закрыть, я услышал легкие постукивания по бетонным лестницам. Звук шел с первого этажа. Этот звук все нарастал и нарастал, и через несколько минут дрожащего нетерпения, я увидел поднимающуюся бабу Рину, как всегда еле волочащую ноги. Борясь с непреодолимым страхом (мама часто пугала меня тем, что ночью этого делать не стоит, чтобы меня не украли чудовища) я открыл дверь.

— Здрасте, баб Рин, — сказал я, пытаясь сделать это максимально естественно, и не выдать своей тайной миссии.

— Здравствуй, соседушка, здравствуй, — ответила она своим хриплым и усталым голосом. — А чего это ты не спишь так поздно?

— Не хочу. Мультики смотрю, пока мама на работе, — соврал я. — А вы там тракториста на улице не видели?

— Не, не видела, — соврала она в ответ. — Темно на улице, да и с годами видеть плохо стала. — На ее лице появилась ехидная улыбочка. «Туше, киса», говорила эта гримаса. Прямо, как в классическом «Том и Джерри».

— А вы чего так поздно гуляете? — постарался я перевести тему.

— Дышится хорошо. Отдыхаю я, когда людей нет. Тихо, знаешь ли… спокойно. Люди слишком говорливые, и говорят без толку. Ночью их редко встретишь, и оттого дышать на улице легче, и думается лучше.

По ее движениям, полуприкрытым глазам, и капелькам пота я понял, что что-то тут нечисто, и врать умею не я один. Какой там отдых, если она выглядит так, будто вскопала пару картофельных полей. Сложились дважды два. Никаких сомнений. Она и есть тот тракторист. Я представил, как эта хрупкая на вид старушка заводит свой маленький трактор, и расчищает подъездные дорожки от снега, и никому об этом не говорит. Так вот откуда эта ее теория про добрые дела без благодарности. Она, в отличие от всех известных мне взрослых, не просто говорила, а делала. Я был просто поражен.

Но, секундочку! Остался один вопрос. Куда она прячет свой трактор?

Ничего. Я все узнаю чуть позже. Главное сейчас не подавать виду, и не раскрыть себя ненароком.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, соседушка. Не засиживайся сильно… за мультиками.

По ее взгляду было ясно, что она тоже все поняла.

Я закрыл за собой дверь, и тут же вскочил на табуретку и прильнул к глазку. Старушка, как всегда долго копошилась в карманах в поисках ключей, периодически произнося слова из списка запрещенных мамой. Пусть я и не очень знал их значения, но от запретности, они звучали очень весело. Я немного хихикнул. Чего ждал, спросите вы? Я был весьма сообразителен для своих лет, и понимал, чтобы спрятать трактор, нужен помощник. Даже если в этом возрасте она способна управлять трактором, в чем я сомневался, должен был быть кто-то, кто сейчас паркует технику, пока она, старая врушка, отвлекает внимание. Вот этого помощника и дожидался мой зоркий глаз.

В моей голове созрел гениальный план. Этот трудовой подвиг не должен остаться без награды. Мама мне на днях сказала, что я неплохой художник, и мои картины в будущем можно будет отдать в какую-нибудь галерею. И тогда, решив не растрачивать свой талант попусту, художник во мне твердо решил запечатлеть героев. Я хотел нарисовать им большой плакат, и вывесить его не куда-нибудь, а прямо на подъездную дверь. Хотел попросить маму красиво подписать на нем бабу Рину и ее водителя, на всякий случай, если кто-то их не узнает. Хотя это излишне. Такого просто не могло случиться. Моим картинам место в галерее. Главное, чтобы внизу было написано «СПАСИБО». Я думал, им будет приятно.

Но секунды у глазка тянулись вязкой жвачкой. Баба Рина все-таки достала свою увесистую связку ключей, и открыла дверь. За ней всё еще никто не поднимался. Она, чуть прихрамывая, начала было заходить, но тут обернулась и очень сосредоточенно всмотрелась в дверной глазок, за которым я стоял в оцепенении, стараясь разучиться дышать. Это были доли секунды, но холодок по спине пробежал. Старушка ехидно улыбнулась, закатилась к себе в квартиру, и не закрыв двери, начала разматывать шарф. Но помимо него, бабушка сняла с шеи еще кое-что, и если хорошо присмотреться, можно было разглядеть зеленую картонку, вырезанную в форме ёлочки. На этом она закрыла-таки дверь, оставив меня в очередном недоумении. Бывает так, что ты только поймешь, только докопаешься до сути, как вдруг одна лишь незначительная деталь сбивает тебя с толку. Рушится весь ряд черных мозговых доминошек, что ты так настойчиво выстраивал в цельные логические цепочки. Зажевывается последний кадр киноленты. Пропадает последняя страница в книге, в которой убийца точно дворецкий, ты в этом уверен. Но доказательств нет.

«Пуф!»

И снова всё сначала. Взрослые всегда так делают с детьми.

Ночью я еле сомкнул глаз, а утром окончательно решил, что докопаюсь до правды. Но, нужно подготовиться как следует. В течение недели, я тщетно пытался выведать у бабы Рины, кто же всё-таки ее водитель. Пытался ненавязчиво намекнуть, что я всё понял, именно она наш благодетель, на что старушка просто посмеивалась. Нужно было переходить к решительным действиям. Нужны были неоспоримые доказательства.

Я сходил к нашему глуховатому соседу, дяде Никите. Для почти глухого он был очень разговорчив, и просто спросив о том, где он служил, я услышал умопомрачительную историю, из которой следовало, что войну мог выиграть чуть ли ни он один, что Гитлера конкретно он не подпустил к Москве. Сказав ему, что я всегда хотел стать солдатом, я получил безвозмездный доступ к его трофейному немецкому биноклю, пообещав вернуть его, как только научусь им пользоваться. Я уже мысленно представлял, как похвалит меня мама за, еще не нарисованный, но уже детально спроектированный, плакат. Как все будут хлопать по плечу маленького, проницательного не по годам, и, конечно же, гениального, сыщика, а потом завалят сотнями шоколадных конфет. Потом этот плакат разместят на выставке, где его непременно купит толстый американский богач в ковбойской шляпе, и мы с мамой будем жить ни в чем не нуждаясь, всю нашу жизнь. План был надежен, как швейцарские часы, но то, что я увидел следующей ночью, разбило их вдребезги об идеально очищенный от снега тротуар.

Мама снова ушла на фабрику в ночь, и, с появлением первого желтого блика на потолке, я вскочил с кровати и ринулся к подоконнику. Мое сердце билось так часто, дышал я так интенсивно, что руки мои еле настроили фокус на старом бинокле. Помимо сбивающегося фокуса, постоянно что-то мешало. То ветка клена, то трактор вдруг начинал разворачиваться и работать спиной ко мне, то наоборот ярко светил фарами прямо мне в линзы, заставляя отрываться от него снова и снова.

И вот, свершилось!

*Та-да!* Нужный ракурс!

Э-эм… что?

Что?

Что?!

Кабина была абсолютно пуста.

Увидь я сейчас то, что мне довелось лицезреть тогда, мою персону неминуемо переместили бы в дислокацию какого-нибудь специального диспансера. Я бы ходил вдоль стеночки под транками, пускал сопельки и вспоминал старину МакМерфи. Славно бы почилил…

Но в ту ночь, я просто молча отошел от окна, не забыв уронить соседский бинокль на старый половик. Дошел до кровати, сел на нее, пытаясь осознать увиденное, привести мысли хоть к какому-то логичному объяснению. Тщетно. Никаких идей. Гениальный сыщик потерпел фиаско.

Как только я услышал, что моя соседка поднимается по лестнице, уже такой знакомой скрипучей поступью, я не смог заставить себя встать с кровати и посмотреть в глазок. Мне стало так страшно, как не было ни до того, ни когда-либо после. На лбу выступила крупная испарина, по телу пробежал холодок, который чуть не заморозил каплю у меня на носу. Я искал спасение от внезапного озноба, и нашел его под старым клетчатым одеялом. Залез под него, и принялся ритмично стучать зубами. На этом дело не закончилось.

До сих пор я не могу для себя решить, действительность то была, или сон. Спустя, казалось, вечность, я все-таки набрался капитанской смелости и направился прямиком к глазку. Ну, как «прямиком»…шатало меня, как в открытом море. Спасибо гению, придумавшему ровные стены. Взгляд мой, пусть и просинел, но не давал четких очертаний квартиры. Единственное, что я видел, это желтый глазок, горевший в двери, будто маяк в туманную ночь. Он звал и манил меня, а за дверью о подъездный пол продолжала шуршать миниатюрная обувь. Как только я прильнул к глазку, я увидел сгорбленную старушку, что уже открывала свою дверь. Уши мои, как заложили ватой, потому сейчас почти не помню звуков того сюрреалистического представления… кроме одного.

Когда баба Рина открыла свою дверь, она в очередной раз повернулась к моему глазку, но уже не улыбалась. С абсолютно холодным и металлическим лицом, она начала двигаться в сторону моей квартиры. Сначала молча, но потом ее рот стал ритмично открываться и закрываться. Вся эта пантомима сопровождалась характерным звуком, что издают бульдозеры, сдающие назад.

— Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип, — старушка двигалась на самых малых во вселенной скоростях.

Моё сердце сильно застучало.

— Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип! — она приближалась к двери, произнося свою стальную мантру все громче и громче.

Я стал чувствовать отчетливое пульсирование на шее. Мурашки покрыли тело, подняв волосы в дыбы. К горлу подступил комок.

— Пи-ип. Пи-ип! Пи-ип! — баба Рина открыла глаза, подойдя уже почти вплотную к двери. Из них исчез человеческий цвет. Внутри каждой глазницы колыхалось по маленькому стержню накаливания, как на старых фонарных столбах. Чем ближе она подходила, тем громче шумела кровь в ушах, и тем ярче разгорались фары ее глаз.

— Пи-ип! Пи-ип! Пип! ПИП! ПИП! ПИП! — она прижалась фарой к глазку, и я на время ослеп. Ком в горле взорвался. А потом была темнота.

***

Дальше я помню немного маминого голоса, и чувство, будто плыву. Наверное, меня везли, потому что в нос неустанно забивался запах солярки. И вот, я открыл глаза, и справа сидела мама, держа меня за руку. Слева уходил белый халат с седой лысиной. Меня положили в больницу с пневмонией. В больнице я почти не говорил, всё больше кашлял, изредка бросаясь краткими «пить», «есть» и «рисовать». Мама так и не показала мне те больничные рисунки, хотя уже двадцать лет прошло. Сказала, что выкинула их при одном из переездов, во что мне слабо верится. Эта женщина до самой смерти хранила в коробочке из под сапог все мои каля-баля.

Спустя месяц, меня выписали. Пока троллейбус вез нас через пролесок и ряд промышленных зон, меня бросало в дрожь от одной лишь мысли, что я вернусь в этот дом, на эту лестничную клетку. В те минуты я принял твердое решение никогда больше не выходить из квартиры, ни под каким предлогом. Говорите, у вас есть шоколадные конфеты вместо карамели, и все для меня? Жуйте их сами. Я в этом не участвую. Маме я так ничего и не рассказал, почему она и решила показать мои рисунки местному мозгоправу. Он поводил носом, выпалил что-то вроде «интересно-с», и вручил маме свою визитку. В этой женщине тоже было много тайн, так как эту визитку я нашел много лет спустя, собирая вещи в ее опустевшей квартире. Она до последнего верила, что ее сын не конченный шизик, потому что я не припомню визитов к этому врачу. Может быть, поэтому моя жизнь кое-как, а сложилась.

Мы подошли к нашему подъезду с деревянной дверью, и в глаза бросилось то, чего я на тот момент еще не встречал. Справа от входа была выставлена крышка деревянного гроба, обитого алой бархатной тканью, а рядом маленькая табличка. Мама некоторое время не хотела ее читать, но я настоял. «Иванова Тракторина Родионовна, 1906—1994гг.»

В обед к нам заходил Семен, сын Тракторины. Тот

самый коммерсант из Москвы. Звал помянуть. Мама пошла, а я так и не смог себя заставить.

Знаете, есть такие моменты в памяти, которые до конца твоих дней оставляют капсулу с цианистым калием где-то у тебя на подкорке. И каждый раз, когда мы мысленно к ним возвращаемся, наше сознание ее подъедает, вводя очередную дозу яда в твою жизнь, в виде стыда и ненависти к себе. Ты карябаешь свои мысли, пытаешься расковырять в них хоть какие-то оправдания своим словам и действиям. Или того хуже, убеждаешь себя, что всего этого не было, или было совсем не так. Раз за разом ты пытаешься смоделировать другой сценарий, другую дугу, другое развитие персонажа, совершенно иную развязку. Это как фильм, у которого есть бесконечное количество расширенных режиссёрских версий и дополнений. Но в сухом остатке, ничего изменить нельзя. Не то сказал, не то сделал, не туда и не с тем пошел… бесконечное нагромождение людей и событий. Кто-то в веках сказал, что именно из них формируются личности и складывается характер. Уж не знаю, насколько это верно. Сформировала ли меня эта история, помогла ли мне? Закалила ли мой характер? Очень спорно. Но это моя история, в которой из-за глупостей, что роились в моей голове, я бросил своего единственного друга испускать последний вздох в одиночестве старой квартиры. До сих пор я не встречал настолько самоотверженного, бескорыстного и честного человека, и не уверен, что встречу. Таких уже нет. У нас, как сказал один прекрасный человек, теперь «комочки делают».

5.ПИП-ПИП!

Когда я был куда меньше, чем сейчас, быть может раза в два, или два с половиной, мое воображение танцевало со мной дикие танцы, и, что примечательно, тогда мне это никак не аукалось.

Я мог быть кем угодно, менять свои амплуа по пять, а то и семь раз на дню, и никто с меня не спросит. Ведь, в конце концов, я был просто ребенок, который гуляет один мимо бараков и пятиэтажек, в бежевом пуховике и варежках на резинках. Картинка рисуется жутковатая, согласен. В стиле «кино не для всех». Но в раннем детстве ты не различаешь богатство и бедность, в тебя не запрограммировано еще это бессмысленное стремление к «лухари вилаж», и в этом твое главное преимущество над обществом потребления. Тебя быстрее купят на яркие конфеты за двадцать рублей, показанные по телевизору в руках ниндзя-черепашки, чем на новый автомобиль представительского класса, и шикарные апартаменты с видом на «ожившую историю города» за такую сумму, которую ты не сможешь и выговорить.

Пф-ф! Истории нашли! Ни одной тогда еще не слышал. Я был уверен, что они пыльные и скучные. А вот у меня такие истории возле подъезда творятся! Ой-ой-ой! Только держись! А в центре — только пахнет плохо, и люди туда-сюда снуют, как ужаленные.

Весной я неоднократно бывал капитаном клетчатых бумажных кораблей, летевших на всех парусах в неизменно грязных водах тротуарных океанов. Пару раз даже удавалось заработать себе внеочередное звание, и стать адмиралом целой флотилии. Но эти регалии не стоили большой чести, так как все звания крайне мимолетны и скоротечны. Тем более у ребенка, который в разгар весенней водной баталии, мог моментально к ней охладеть и переключиться на бег наперегонки с дворовой кошкой, или же эпичную битву с невидимыми монстрами, желательно, первой попавшейся палкой. Наверное, все дети, что отданы на воспитание самим себе, таковы. Особенно, если их внезапно перевозят на другое место, где они никого не знают. Видите ли, развод у них.

— А дружить с кем? — спрашиваешь ты.

— А с собой. Весело же.

Если призадуматься, все друзья, приобретенные в дальнейшем, несут в себе частичку тех, выдуманных в темной спальне, или на качелях за домом. Может быть, потому близкие люди становятся нам так важны. Потому мы пытаемся сохранить их, порой даже не понимая зачем. А все очень просто: если снять с них всю ненужную шелуху, в виде мяса, костей, и прочего напускного, это будут именно те верные помощники капитана, в его пиратских сражениях, и те принцессы, что ждали тебя в высокой башне, на самой высокой ветке дворового клена. Или же, это будет тот внутришкафный обитатель, Монстр, который по ходу пьесы оказался вполне нормальным парнем. И вы даже мультики иногда смотрели вместе. Но вот позже, он вконец зазнался. Это было, когда Шрама в мультфильме «Король лев» таки настиг злой рок. И сколько бы я ему ни доказывал, что Шрам плохая киса, и потому был наказан, он был непреклонен в своем несогласии. Дети всегда мыслят нолями и единицами, плохим и хорошим, черным и белым. Монстр говорил, что так нельзя, и все не так просто. Он просто был взрослым львом, а взрослые должны иногда лукавить и предавать, и вообще мне не понять, мол, потому что я еще слишком мал. Разругались мы тогда в пух и прах. Помню, как кинул в него пультом от телевизора, из которого с грохотом вылетели батарейки, и больше я его не видел. Говорю же, зазнался. Как папа.

Мы жили на втором этаже, в холодной панельной пятиэтажке. Только позже узнал, что микрорайон этот назывался окраиной. Когда твой рост два вершка от горшка, тебе сложно воспринимать весь мир в виде карты, читать не умеешь, потому запоминаешь мир не через адреса, а лишь через примечательные твоему воображению места. Это может быть клен с иссохшими ветками, забор с тремя таинственными символами, кучи листьев, или мусор, что люди упорно складируют в одних и тех же местах, игнорируя существование помойки. Последнего не понимаю до сих пор.

В первую же зиму нашего с мамой пребывания в этом облупленном квартальчике, я заметил очень примечательную деталь, которую не могу объяснить и сейчас, не будучи высмеян любым адекватным собеседником. Поскольку властям всегда было плевать на судьбу окраины с точки зрения уборки снега, освещения, вывоза мусора, и тому подобных проявлений цивилизации, можете представить, а кто-то даже и вспомнить, как это было в девяностые. Десятки обкусанных временем домов в этом квартале были усыпаны снегом, тропинки к подъездам были протоптаны матерящимися фабрикантами, что были вынуждены пробираться каждое утро сквозь белые барханы, с неизменным черным налетом. Эдакий прекрасный зимний пейзаж заводского кариеса под ногами. Рабочие шли на свои предприятия, держа в зубах дешевые папиросы, то и дело сплевывая на снег горький привкус отчаянья и нищеты. Ноги промокали в грязном снегу, души — в светлом алкоголизме. Они, эти взрослые, получали за свою работу не деньги, а консервированную сайру, бычки, скумбрию. Страна была странная, но дружная и душевная… так принято считать в определенных кругах. Вздор полнейший. Нищие и не знающие что делать, не умеющие жить по законам капитализма, оголтелыми глазами пялились на бургеры в центре, как дикари на белого человека, а потом шли домой, кушать квашеную капустку. Праздник просто. Сколько бы я ни ругался и ни отплевывался от тех времен, в памяти запечатлелся один факт — возле нашего дома снег был убран, и все дорожки были расчищены. Чья это была заслуга было не понятно, ведь дворника мы с мамой видели лишь однажды. По-моему. Не уверен. Я увидел мужчину. Летом. В драных трико, в кепке с надписью «U.S.A». Мы с мамой сидели на скамейке у детской площадки, а он пробегал с охапкой березовых веников. Несуразно так бежал, враскачку. Пошатываясь, и раз в несколько секунд, комично поикивая, отчего его тело подпрыгивало на ходу.

— Это кто, мам?

— Наверное, дворник.

Помню, что через пару дней общественная баня через дорогу, закрылась. Соседи поговаривали, что проворовались там все подчистую. Кстати, про «поговаривали».

Днем, в районе обеда, на идеально чистой, пусть и слегка ветхой, скамейке, собирались старушки. Благодаря тому, что окно мое было не очень высоко, я мог слышать их диалоги, причем со всеми смачными подробностями и колкими пикантностями. Кстати сказать, наш подъезд в большинстве своем из старушек и состоял, не считая парочки дедов, что видимо Сталина помнят, а зубы почистить забывают. Весь день, пока мама на фабрике, я был предоставлен самому себе, и обрастал, как это принято называть сейчас, деловыми связями. Меня знали все старухи, на всех скамейках это странного микрорайона. Мои щеки просто горели румянцем, но не от избытка здоровья, а от постоянных нападений пенсионерок, у которых была в ходу страшная пыточная «сю-сю-сю» тактика. Они трепали меня своими узловатыми пальцами, говоря мол «какой жених растет» или «познакомлю тебя с внучкой своей», или «поди, поди сюда, милок». Мама учила меня быть вежливым, из-за чего страдаю посттравматическим синдромом до сих пор. А в те времена я проходил через самые ожесточенные «сю-сю-сю», которые вы только можете себе представить. Воспоминания про вьетнамский плен и часы в определенных отверстиях не идут ни в какое сравнение с их вечно влажными глазами, их жесткими щипками, их скрипучими голосами.

— Подпалите их ребята!

— Что там, капитан?

— Вьетконг, мать их! Злые, как черти! Посягают на нашу свободу и демократию! Чуешь?! Это напалм, сынок! Спалить их к чертям!

— Но это старики, капитан! Вы сошли с ума?!

— Слушай меня, капрал! Жги, или мы все тут подохнем! Я слишком давно на этой войне…

А после всего, кто-нибудь, то ли Никифоровна, то ли Ильинична, всегда давал мне конфету. Ну, как конфету? Карамель. Да-да-да. Ту самую карамель, придуманную стариками, и похоже, только для стариков. Ты чувствуешь себя использованным, разворачивая фантик, после того ужаса, что только что удалось пережить. Ищешь утешение в шоколаде, изнываешь от терпкого предвкушения, еще даже не зная значения слова «терпкий». Просто слышал это слово в какой-то рекламе. А что ты получаешь?

— Соси, — шепчет тебе на ухо жизнь.

Одной из излюбленных тем пенсионерок, этих скамеечных узурпаторов, были расследования и разоблачения. НТВ и REN TV еще под редакторский стол пешком ходили, когда старушки уже разоблачали ОПГ. Они поднимали вопросы роста проституции и наркомании в стране, когда это еще не было мейнстримом. Когда форс подобных тем не был обязательным атрибутом поддержания власти. Волна жестокости захлестнула дворы микрорайона, и бабушки были в центре событий, всегда в курсе подробностей обо всем и обо всех. На самом, что ни на есть, острие информационной иглы. Их репортажи, порой, были настолько захватывающими, что я просто наливал чай, забирался на подоконник и не мог оторваться. Расследования в реальном времени, без монтажа и душных одноголосных переводов. Что может быть интересней? Причем, они раскрывали самые запутанные дела, даже не вставая со скамеек, и это действительно поражало.

Но не всем делам было суждено быть раскрытыми. Когда разговор заходил о том, кто это так хорошо чистит тротуары и дорожки возле нашего дома, они не могли прийти к единому мнению.

— Да это с ЖЭКа по ночам трактор приезжает, я постоянно его слышу.

— Какой ЖЭК!? Нет, ну какой ЖЭК? От них дождёсси. Это у Ринки, со второго, сын тракторист. Он и убирает, поди.

— Ага, тракторист. Пф-ф! Он в Москве уж лет десять, пылесосами торгует.

— Ты откуда знаешь-то, чем он там торгуеть, Никитична!? Вот ты откуда знаешь-то!?

— Вот знаю! Говорили мне.

— Да кто говорил-то? Ринка не выходит сколько уж? Совсем старая стала.

— Мне Люська, Светкина дочка сказала. У нее брат соцработник. Он к Ринке ходит.

— Слушай больше, сороку. У той язык, что помело (*хриплый смех*).

Я сидел, и недоумевал, о ком они говорят. Никакой Ринки во втором не видел никогда. Во втором — это у нас. На площадке было четыре квартиры: наша с мамой, что от бабушки осталась, Зои Михайловны, с подглуховатым мужем, и, «вертеп». Вертепом мать называла квартиру, которую снимали студенты, за постоянный шум танцулек через стену и громкий смех посреди ночи. Я был просто уверен, что за четвертой дверью никто не жил. Никогда не видел, чтобы туда кто-либо выходил или входил. Дверь была деревянная, с облетевшим слоем синей краски, из-под которого пробивался слой старой, некогда белой. Из замочной скважины постоянно сквозило, и в подъезд тянулся запах, который я уже во взрослые годы идентифицировал, как солярку. В детстве, мне нравилось представлять, что там находится мой тайный склад, где хранится топливо для моего реактивного самолета. Я же говорил? Да, точно должен был упомянуть. Летчиком я тоже бывал. После старушечьих сплетен, наверное, впервые за всю историю человечества, истина была раскрыта. Там живет старушка, которая не выходит. Но, почему не выходит? Не может же не выходить совсем? Через пару дней моего бдительного наблюдения, мысли материализовались, и я познакомился с бабой Риной.

Забежав в подъезд, после подсчета облаков в форме лошадей с крыши гаража, я увидел, как какая-то незнакомая мне старушка еле переставляет ноги по ступеням. Мало того, она пытались утянуть с собой авоську картошки, с которой массово осыпалась сухая земля. Сейчас это называют «эко-продукты» и «с фермы на стол», а тогда — просто картошка, купленная у бича, который ее стырил с чужих садовых участков.

— Здравствуйте. Давайте помогу? — сказал я, забирая авоську из сморщенных рук. Времена были другие, потому она даже не вздрогнула от такого жеста, опасаясь ограбления. Взаимопомощь еще была в ходу, и не считалась харасментом и проникновением в личное пространство.

— Ну, помоги, молодой человек — ответила старушка, с добродушной интонацией. Не без хрипотцы, но все-таки чистым голосом.

— Вот, облокотитесь — сказал я, подставляя локоть. В каком-то фильме про русских офицеров так делали, и я решил до конца отыграть партию капитана.

— Нет уж. Авоську несешь — и на том спасибо. А ходить я умею. Бабушка раньше много ходила, бабушка–вездеход, — она немного подхихикнула. — И как же тебя зовут, бравый молодец?

Я назвал свое имя.

— М-м-м — промычала она. Это было слегка неожиданно. — Дразнят тебя, наверное, все?

— Пусть только попробуют!

— Вот и правильно, — старушка начала шарить по карманам. — Куда ж запропастились-то?

Не уверен, какое у меня было в тот момент лицо, но, вероятнее всего, что оно перекосилось. Сценарий этот был мне прекрасно знаком, и я уже подбирал вежливые слова, в ответ на ее карамельку «Гусиные лапки». А может, хоть в этот раз будет шоколадная… м-м-м…с вафлями. Старушка, вроде, не так уж плоха, и нафталином от нее не очень несет. Елочкой больше, как из лесу вышла. Как в новый год. Может, потому она и вызывала больше положительные эмоции, а не ожидание еще одной карамели, со вкусом отчаянья и безысходности. Определенно, эта старушка опережает на голову всех скамеечных сплетниц, если мерить приятность собеседника в головах. Никаких внучек не сватает, к щекам моим не пристает. И нет этой ненависти во взгляде, скрытой зависти к моей молодости. Смотрит на тебя прямо, взгляд горит, отчего так тепло становится. Ну же, баб Рин, достань уже «Мишки на севере» или «Сникерс». Ну же! Я же был героем, как в лучших кинолентах. Так я думал в тот момент. И как же хотелось шоколада. И, как же хочется шоколада сейчас…

— А, вот же они! — воскликнула баба Рина, насколько ее хрипота ей позволяла, и достала связку ключей.

Она забрала у ошарашенного мальчишки авоську, оставив в его взгляде всю боль голодающей Эфиопии. Это было жестоко. Старушка неспешно открывала свою дверь, пока я стоял с глазами, полными детских слез. Это несправедливо, в конце концов. Ильинична с Никифоровной всегда чем-то угощают, стоит с ними только поздороваться.

— Молодой человек, спасибо тебе. Ты, наверное, ждешь что я тебе что-нибудь дам?

Я слегка опешил.

— Не знаю. Я ведь сделал хорошее дело. В кино всегда за это получают награду.

— Так это в кино, — ответила баба Рина. — Там — сказки всё. Что ж ты за мужчина такой вырастешь, если будешь от всех подарки требовать, за то, что ты вел себя по-мужски? Я вот тебе сейчас конфету дам, а ты потом станешь меркантильным подлецом, который для других ничего хорошего за просто так не сделает. Сначала конфеты будешь просить, потом — деньги. И уж поверь мне, начнешь-начнешь. Так у тебя мама старенькая будет, ты ей бесплатно и стакан воды не принесешь.

— Принесу, — попробовал возразить я, но был тут же перебит.

— Да как ты принесешь, если подлецом вырастешь?! Злодеем! А злодеи, ты уже знать должен, мамам воду не носят, отращивают мерзкие тонкие усики.

— Я не буду злодеем! И усиков у меня не будет! Я…я… — я задыхался, и не знал, что ответить. Мой мозг был еще слишком юн для работы с подобными манипуляциями. В словарном запасе еще не роились изящные язвительные обороты, которые только и ждут своего выхода. Да, чего уж там! Ругательства, и те были для меня почти недоступны.

Старушка, тем временем, дала мне возможность спокойно отдышаться. От навязчивого запаха солярки у меня зажгло в носу. Из открытой двери запах шел более концентрированно.

— Ну, тише-тише, — сказала баба Рина. — У меня есть конфеты. Шоколадные, если пожелаешь. Но имей ввиду, я тебя просто так угощу, по-дружески. Не за помощь твою.

Она протянула в мою сторону раскрытую ладонь, в которой лежали конфеты в голубых фантиках, с изображенными на них медвежатами в лесу. Меня охватила легкая оторопь, и мой язык выпалил первое, что пришло в голову.

— Нет, спасибо. Как-нибудь потом.

Мы разошлись по разным сторонам площадки, и закрыли свои двери. Весь день я потом недоумевал, почему не взял эти конфеты. Баба Рина оказалась куда интересней тех сплетен, которые вокруг нее крутились. Но главное, в отличие от скамеечных сплетниц, я почему-то почувствовал, что она находится в этой войне по мою сторону баррикад. От этого стало легче.

Как бы там ни было, трактор ночью действительно приезжал, чему я неоднократно был свидетелем. Никто не мог понять, откуда он приезжает, почему чистит только возле нашего дома, и почему именно ночью. Люди чувствовали себя комфортно, для них что-то делали бесплатно, посему расследование дальше шушуканий не заходило. Дареному коню в зубы не смотрели. А для меня, как для сыщика (тире летчика, тире адмирала, тире укротителя диких кошек) эта загадка стала вызовом. Почти каждую ночь, как только я видел на потолке мерцание желтого проблескового маячка, я вскакивал с кровати, и устраивался на подоконнике, в ожидании того, кто же выйдет из кабины. Трактор был малогабаритный, юркий. От того ему не составляло труда заканчивать чистку где-нибудь под подъездным козырьком, что приводило меня в бешенство. Разглядеть кого-то в кабине, в условиях ночных снегопадов, было физически невозможно. Стоит заметить, что наличие двух работающих фонарей на семиподъездный дом, совсем не облегчало задачу.

Ночь за ночью я безуспешно вглядывался в темную кабину этого трактора. Снег все кружился и кружился, не давая ни малейшего шанса местным обитателям увидеть ту грязь, обилие папиросных окурков и мусора, в которых они жили. На целых три месяца, белое покрывало прятало огрехи и недочеты жизни в нищете, но для меня это было не столь важно. Снег скрывал личность благодетеля. Каждый раз я так близко подбирался к раскрытию дела, но каждый же раз что-то, да мешало мне. То мама зайдет, и уложит меня спать, то глаза заслезятся, то снегопад усилится.

И вот, в одну из снежных ночей, когда мама ушла на фабрику в ночную смену, мне удалось просидеть до конца снегоуборочных работ, и ровно в тот момент, когда трактор заехал под наш козырек и выключил двигатель, я услышал хлопок деревянной подъездной двери. Я с нетерпением побежал к входной двери, прислушался, а потом посмотрел в глазок, при помощи принесенной с кухни табуретки. Я ничего не увидел, но слышал, как подъезд наполняется звуком. Помимо скрипучих петель подъездных форточек, что кто-то вечно забывает закрыть, я услышал легкие постукивания по бетонным лестницам. Звук шел с первого этажа. Этот звук все нарастал и нарастал, и через несколько минут дрожащего нетерпения, я увидел поднимающуюся бабу Рину, как всегда еле волочащую ноги. Борясь с непреодолимым страхом (мама часто пугала меня тем, что ночью этого делать не стоит, чтобы меня не украли чудовища) я открыл дверь.

— Здрасте, баб Рин, — сказал я, пытаясь сделать это максимально естественно, и не выдать своей тайной миссии.

— Здравствуй, соседушка, здравствуй, — ответила она своим хриплым и усталым голосом. — А чего это ты не спишь так поздно?

— Не хочу. Мультики смотрю, пока мама на работе, — соврал я. — А вы там тракториста на улице не видели?

— Не, не видела, — соврала она в ответ. — Темно на улице, да и с годами видеть плохо стала. — На ее лице появилась ехидная улыбочка. «Туше, киса», говорила эта гримаса. Прямо, как в классическом «Том и Джерри».

— А вы чего так поздно гуляете? — постарался я перевести тему.

— Дышится хорошо. Отдыхаю я, когда людей нет. Тихо, знаешь ли… спокойно. Люди слишком говорливые, и говорят без толку. Ночью их редко встретишь, и оттого дышать на улице легче, и думается лучше.

По ее движениям, полуприкрытым глазам, и капелькам пота я понял, что что-то тут нечисто, и врать умею не я один. Какой там отдых, если она выглядит так, будто вскопала пару картофельных полей. Сложились дважды два. Никаких сомнений. Она и есть тот тракторист. Я представил, как эта хрупкая на вид старушка заводит свой маленький трактор, и расчищает подъездные дорожки от снега, и никому об этом не говорит. Так вот откуда эта ее теория про добрые дела без благодарности. Она, в отличие от всех известных мне взрослых, не просто говорила, а делала. Я был просто поражен.

Но, секундочку! Остался один вопрос. Куда она прячет свой трактор?

Ничего. Я все узнаю чуть позже. Главное сейчас не подавать виду, и не раскрыть себя ненароком.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, соседушка. Не засиживайся сильно… за мультиками.

По ее взгляду было ясно, что она тоже все поняла.

Я закрыл за собой дверь, и тут же вскочил на табуретку и прильнул к глазку. Старушка, как всегда долго копошилась в карманах в поисках ключей, периодически произнося слова из списка запрещенных мамой. Пусть я и не очень знал их значения, но от запретности, они звучали очень весело. Я немного хихикнул. Чего ждал, спросите вы? Я был весьма сообразителен для своих лет, и понимал, чтобы спрятать трактор, нужен помощник. Даже если в этом возрасте она способна управлять трактором, в чем я сомневался, должен был быть кто-то, кто сейчас паркует технику, пока она, старая врушка, отвлекает внимание. Вот этого помощника и дожидался мой зоркий глаз.

В моей голове созрел гениальный план. Этот трудовой подвиг не должен остаться без награды. Мама мне на днях сказала, что я неплохой художник, и мои картины в будущем можно будет отдать в какую-нибудь галерею. И тогда, решив не растрачивать свой талант попусту, художник во мне твердо решил запечатлеть героев. Я хотел нарисовать им большой плакат, и вывесить его не куда-нибудь, а прямо на подъездную дверь. Хотел попросить маму красиво подписать на нем бабу Рину и ее водителя, на всякий случай, если кто-то их не узнает. Хотя это излишне. Такого просто не могло случиться. Моим картинам место в галерее. Главное, чтобы внизу было написано «СПАСИБО». Я думал, им будет приятно.

Но секунды у глазка тянулись вязкой жвачкой. Баба Рина все-таки достала свою увесистую связку ключей, и открыла дверь. За ней всё еще никто не поднимался. Она, чуть прихрамывая, начала было заходить, но тут обернулась и очень сосредоточенно всмотрелась в дверной глазок, за которым я стоял в оцепенении, стараясь разучиться дышать. Это были доли секунды, но холодок по спине пробежал. Старушка ехидно улыбнулась, закатилась к себе в квартиру, и не закрыв двери, начала разматывать шарф. Но помимо него, бабушка сняла с шеи еще кое-что, и если хорошо присмотреться, можно было разглядеть зеленую картонку, вырезанную в форме ёлочки. На этом она закрыла-таки дверь, оставив меня в очередном недоумении. Бывает так, что ты только поймешь, только докопаешься до сути, как вдруг одна лишь незначительная деталь сбивает тебя с толку. Рушится весь ряд черных мозговых доминошек, что ты так настойчиво выстраивал в цельные логические цепочки. Зажевывается последний кадр киноленты. Пропадает последняя страница в книге, в которой убийца точно дворецкий, ты в этом уверен. Но доказательств нет.

«Пуф!»

И снова всё сначала. Взрослые всегда так делают с детьми.

Ночью я еле сомкнул глаз, а утром окончательно решил, что докопаюсь до правды. Но, нужно подготовиться как следует. В течение недели, я тщетно пытался выведать у бабы Рины, кто же всё-таки ее водитель. Пытался ненавязчиво намекнуть, что я всё понял, именно она наш благодетель, на что старушка просто посмеивалась. Нужно было переходить к решительным действиям. Нужны были неоспоримые доказательства.

Я сходил к нашему глуховатому соседу, дяде Никите. Для почти глухого он был очень разговорчив, и просто спросив о том, где он служил, я услышал умопомрачительную историю, из которой следовало, что войну мог выиграть чуть ли ни он один, что Гитлера конкретно он не подпустил к Москве. Сказав ему, что я всегда хотел стать солдатом, я получил безвозмездный доступ к его трофейному немецкому биноклю, пообещав вернуть его, как только научусь им пользоваться. Я уже мысленно представлял, как похвалит меня мама за, еще не нарисованный, но уже детально спроектированный, плакат. Как все будут хлопать по плечу маленького, проницательного не по годам, и, конечно же, гениального, сыщика, а потом завалят сотнями шоколадных конфет. Потом этот плакат разместят на выставке, где его непременно купит толстый американский богач в ковбойской шляпе, и мы с мамой будем жить ни в чем не нуждаясь, всю нашу жизнь. План был надежен, как швейцарские часы, но то, что я увидел следующей ночью, разбило их вдребезги об идеально очищенный от снега тротуар.

Мама снова ушла на фабрику в ночь, и, с появлением первого желтого блика на потолке, я вскочил с кровати и ринулся к подоконнику. Мое сердце билось так часто, дышал я так интенсивно, что руки мои еле настроили фокус на старом бинокле. Помимо сбивающегося фокуса, постоянно что-то мешало. То ветка клена, то трактор вдруг начинал разворачиваться и работать спиной ко мне, то наоборот ярко светил фарами прямо мне в линзы, заставляя отрываться от него снова и снова.

И вот, свершилось!

*Та-да!* Нужный ракурс!

Э-эм… что?

Что?

Что?!

Кабина была абсолютно пуста.

Увидь я сейчас то, что мне довелось лицезреть тогда, мою персону неминуемо переместили бы в дислокацию какого-нибудь специального диспансера. Я бы ходил вдоль стеночки под транками, пускал сопельки и вспоминал старину МакМерфи. Славно бы почилил…

Но в ту ночь, я просто молча отошел от окна, не забыв уронить соседский бинокль на старый половик. Дошел до кровати, сел на нее, пытаясь осознать увиденное, привести мысли хоть к какому-то логичному объяснению. Тщетно. Никаких идей. Гениальный сыщик потерпел фиаско.

Как только я услышал, что моя соседка поднимается по лестнице, уже такой знакомой скрипучей поступью, я не смог заставить себя встать с кровати и посмотреть в глазок. Мне стало так страшно, как не было ни до того, ни когда-либо после. На лбу выступила крупная испарина, по телу пробежал холодок, который чуть не заморозил каплю у меня на носу. Я искал спасение от внезапного озноба, и нашел его под старым клетчатым одеялом. Залез под него, и принялся ритмично стучать зубами. На этом дело не закончилось.

До сих пор я не могу для себя решить, действительность то была, или сон. Спустя, казалось, вечность, я все-таки набрался капитанской смелости и направился прямиком к глазку. Ну, как «прямиком»…шатало меня, как в открытом море. Спасибо гению, придумавшему ровные стены. Взгляд мой, пусть и просинел, но не давал четких очертаний квартиры. Единственное, что я видел, это желтый глазок, горевший в двери, будто маяк в туманную ночь. Он звал и манил меня, а за дверью о подъездный пол продолжала шуршать миниатюрная обувь. Как только я прильнул к глазку, я увидел сгорбленную старушку, что уже открывала свою дверь. Уши мои, как заложили ватой, потому сейчас почти не помню звуков того сюрреалистического представления… кроме одного.

Когда баба Рина открыла свою дверь, она в очередной раз повернулась к моему глазку, но уже не улыбалась. С абсолютно холодным и металлическим лицом, она начала двигаться в сторону моей квартиры. Сначала молча, но потом ее рот стал ритмично открываться и закрываться. Вся эта пантомима сопровождалась характерным звуком, что издают бульдозеры, сдающие назад.

— Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип, — старушка двигалась на самых малых во вселенной скоростях.

Моё сердце сильно застучало.

— Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип. Пи-ип! — она приближалась к двери, произнося свою стальную мантру все громче и громче.

Я стал чувствовать отчетливое пульсирование на шее. Мурашки покрыли тело, подняв волосы в дыбы. К горлу подступил комок.

— Пи-ип. Пи-ип! Пи-ип! — баба Рина открыла глаза, подойдя уже почти вплотную к двери. Из них исчез человеческий цвет. Внутри каждой глазницы колыхалось по маленькому стержню накаливания, как на старых фонарных столбах. Чем ближе она подходила, тем громче шумела кровь в ушах, и тем ярче разгорались фары ее глаз.

— Пи-ип! Пи-ип! Пип! ПИП! ПИП! ПИП! — она прижалась фарой к глазку, и я на время ослеп. Ком в горле взорвался. А потом была темнота.

***

Дальше я помню немного маминого голоса, и чувство, будто плыву. Наверное, меня везли, потому что в нос неустанно забивался запах солярки. И вот, я открыл глаза, и справа сидела мама, держа меня за руку. Слева уходил белый халат с седой лысиной. Меня положили в больницу с пневмонией. В больнице я почти не говорил, всё больше кашлял, изредка бросаясь краткими «пить», «есть» и «рисовать». Мама так и не показала мне те больничные рисунки, хотя уже двадцать лет прошло. Сказала, что выкинула их при одном из переездов, во что мне слабо верится. Эта женщина до самой смерти хранила в коробочке из под сапог все мои каля-баля.

Спустя месяц, меня выписали. Пока троллейбус вез нас через пролесок и ряд промышленных зон, меня бросало в дрожь от одной лишь мысли, что я вернусь в этот дом, на эту лестничную клетку. В те минуты я принял твердое решение никогда больше не выходить из квартиры, ни под каким предлогом. Говорите, у вас есть шоколадные конфеты вместо карамели, и все для меня? Жуйте их сами. Я в этом не участвую. Маме я так ничего и не рассказал, почему она и решила показать мои рисунки местному мозгоправу. Он поводил носом, выпалил что-то вроде «интересно-с», и вручил маме свою визитку. В этой женщине тоже было много тайн, так как эту визитку я нашел много лет спустя, собирая вещи в ее опустевшей квартире. Она до последнего верила, что ее сын не конченный шизик, потому что я не припомню визитов к этому врачу. Может быть, поэтому моя жизнь кое-как, а сложилась.

Мы подошли к нашему подъезду с деревянной дверью, и в глаза бросилось то, чего я на тот момент еще не встречал. Справа от входа была выставлена крышка деревянного гроба, обитого алой бархатной тканью, а рядом маленькая табличка. Мама некоторое время не хотела ее читать, но я настоял. «Иванова Тракторина Родионовна, 1906—1994гг.»

В обед к нам заходил Семен, сын Тракторины. Тот

самый коммерсант из Москвы. Звал помянуть. Мама пошла, а я так и не смог себя заставить.

Знаете, есть такие моменты в памяти, которые до конца твоих дней оставляют капсулу с цианистым калием где-то у тебя на подкорке. И каждый раз, когда мы мысленно к ним возвращаемся, наше сознание ее подъедает, вводя очередную дозу яда в твою жизнь, в виде стыда и ненависти к себе. Ты карябаешь свои мысли, пытаешься расковырять в них хоть какие-то оправдания своим словам и действиям. Или того хуже, убеждаешь себя, что всего этого не было, или было совсем не так. Раз за разом ты пытаешься смоделировать другой сценарий, другую дугу, другое развитие персонажа, совершенно иную развязку. Это как фильм, у которого есть бесконечное количество расширенных режиссёрских версий и дополнений. Но в сухом остатке, ничего изменить нельзя. Не то сказал, не то сделал, не туда и не с тем пошел… бесконечное нагромождение людей и событий. Кто-то в веках сказал, что именно из них формируются личности и складывается характер. Уж не знаю, насколько это верно. Сформировала ли меня эта история, помогла ли мне? Закалила ли мой характер? Очень спорно. Но это моя история, в которой из-за глупостей, что роились в моей голове, я бросил своего единственного друга испускать последний вздох в одиночестве старой квартиры. До сих пор я не встречал настолько самоотверженного, бескорыстного и честного человека, и не уверен, что встречу. Таких уже нет. У нас, как сказал один прекрасный человек, теперь «комочки делают».

7.ВО ИМЯ ТВОЁ, ЛЮСЯ!

«Спасибо Михайло Булгакову, за наше собачье сердце.»

А.П.

В зеленом плаще с кровавым подбоем, шаркающей от ревматизма походкой, в середине осеннего месяца октября, к пустой скамейке в Парке Авиаторов приковыляла Она. Весь ее стан выдавал в ней былое величие, и некогда горделивую осанку. Но гнёт беспощадного времени и вековой пыли согнул ее почти вдвое. Неизменно рядом, без звука и возможности произнести хоть слово, на каком бы то ни было языке, приютился пес шершавой шерсти и неописуемых пород. На губах пса скопилась белая пена, и при каждом его глубоком вдохе, она жидко шлепалась на тротуар, освещенный еще не погашенными ночными фонарями. И только лишь пар, горячий пар вырывался откуда-то из глубины грудных клеток, сливаясь с дымом ближайшей промзоны. Иссиня-бежевая холка пса, состоящая преимущественно из проплешин и следов звериного насилия говорила про бывалость, а взгляд — вызывал лишь доверие

— Ну, вот и ладненько, — в какой-то момент зашипела старушка. — Вот, и чудненько.

Произнося эти слова, она смотрела прямо перед собой, гипнотизируя блик от фонаря на стволе дерева. Она говорила с кем-то внутри себя, как делала уже многие годы. Уйма людей на белом свете занимаются примерно тем же, а именно, ведут внутренние диалоги. И пусть, на их взгляд, они одерживают в этих стычках верх над мысленным противником, ведь всегда именно они ставят жирную финальную точку, результат всегда подтасован. Ведь осадок после таких бесед остается у всех, и довольно паршивый. А вот с нашей старушкой и ее внутренним миром, такого не происходило. Собеседники слишком давно ведут диалог, и слишком хорошо друг друга знают, чтобы мериться в правоте.

Окончив свой монолог, она вынула из шершавого кармана плаща полиэтиленовый пакет «Дикси», с чем-то бурым внутри. Аккуратно и неспешно она развернула пакет на скамейке. Бурое содержимое пахло железом и этиловым спиртом, который активно испарялся синей дымкой, в утренний смог. Пес от такого зрелища оживился. Он начал ёрзать, почавкивая, и виляя остатками хвоста.

— Фу! Нет! Не заслужил. Найди еще, тогда поговорим, — сказал старушка. — Ишь, какой выискался. Бегом, я сказала! А то помрут все, пока ты тут выкобеливаешься.

Пес исчез. Или убежал. До конца ситуация не ясна, да и не так важна, в сущности.

Оставшись в одиночестве, старушка поднесла пакет к гнилому рту, и склизкие капли с пакета начали замешиваться с пеной пса на тротуаре. Она чавкала и хрипела, глотала огромными кусками и чуть улыбалась, а солнце будто ждало окончания ее трапезы, не пропуская ни единого лучика света, сквозь неестественно растущие деревья и бледные фонари. Такова расплата для всех, кто не убоится, и всех, кто не убережется. Всех, кто еще не знает, кто такая Люся.

Солнце озарило комнату, и ничего не скрылось от его присутствия. Игривый луч начинал свой путь у старого кресла, разодранного то ли пастью неугомонного шнауцера, что уже давно отжил свое, то ли временем. Сейчас трудно разобрать. Медленно, но верно, луч изгибался по спинке, начиная проявляться на желтых обоях, полз все дальше, все ширясь и ширясь. Потом, вдруг, сжался и обернулся зайцем на лице Анфисы Ивановны. На секунду блеснул на лбу, и мгновенно ускользнул в пространство коридора.

К слову сказать, Анфиса была чудесной женщиной, и о ее судьбе стоит упомянуть, хотя бы вскользь. Всю свою жизнь она трудилась на кондитерской фабрике. День за днем, год за годом, с девяти до шести. Она следила за тем, чтобы часть конвейера, отвечающая за покрытие батончиков шоколадной глазурью, работала исправно и не наливала слишком много шоколада. Волшебство кондитера, пусть ныне и механизированного, состоит в правильной дозировке и точнейшей пропорции сладости и ожиданий, мечты и исполнения желаний. Когда чего-то в жизни слишком много, становится приторно, и очень быстро приедается. Когда слишком мало — ты очень ценишь то, что есть, но оно тебе не очень нравится, потому что горчит. Шоколадный батончик — есть идеальное по своим качествам средство, для решения сугубо личных проблем. Он не годится на подарок, и крайне мал, для утоления голода нескольких человек. Это оплот эгоизма, маленькая доза счастья в пасмурный день, и только для тебя. Батончик не предусмотрен для того, чтобы им делиться. Он есть идеал, есть единица для единицы. Он не разлюбит, не предаст, и всегда где-то под рукой для пятиминутного удовольствия. Потому батончик должен быть идеален, а его создатель должен быть педантичным профессионалом, создателем блаженства. Такой видела свою работу Анфиса Ивановна, даже когда в девяностые ей выдавали зарплату сначала продукцией с формулировкой: «извините, товарищи, у страны сложные времена», а потом и вовсе перестали выдавать чем бы то ни было. Фабрику скоро закрыли, продали-перепродали, как это часто бывает. Сейчас она восстановлена, и производит те самые палочки «TWIX». Продукция зарубежная, а кондитеры — советские, от того, по идеологическим соображениям и подсознательному стремлению к саботажу, палочки уступают западному аналогу, потому что делались всю дорогу только левые. А Анфисе Ивановне и то нравилось.

— Не все ли равно «имени Ленина» или «Unilever»? Деткам нравится — и то хорошо, — успокаивала себя старушка.

Вот только теперь батончик перестал быть идеальным, цельным, потому что в упаковке две палочки. Концепция эгоистического счастья была уничтожена. Как в старой поговорке, бабушка сказала надвое, и ее индивидуалистическая жизнь также потеряла свою целостность, и разделилась.

Она вырастила двоих сыновей. Одна, без чьей бы то ни было поддержки. У них теперь тоже есть свои семьи, свои сыновья и дочери. Уже давно дети покинули второй подъезд этой ветхой панельной застройки на улице Кубинской, и, кто бы мог подумать, старшенький Семен уехал на Кубу. С Кондратом все проще — осел на Елизаровской. Два раза женился, два раза разводился. Два раза поступал, два раза бросал. Работа, сокращения, бандитизм… чего только не было. А потом к маме, на фабрику злополучных палочек. Отбарабанил он на палочках много лет, дослужился от грузчика до начальника участка, чему мама несказанно радовалась. Теперь фотография Кондрата стоит на почетном месте на комоде справа, а Семен, пропавший в карибском бассейне — неизменно слева.

А время бежало неумолимо, внуков Анфиса Ивановна видела все реже. Кондрат теперь занятой. Пока работала еще виделись, а как пенсия — так со временем, как незнакомые стали. С днем рождения по телефону поздравит — это да. Но чтобы он приехал в гости в родной дом, в родной двор, заселенный теперь больше приезжими из Средней Азии, нежели ленинградцами да передовиками, тут надо еще уговорить. В какой-то момент Анфисе Ивановне надоело уговаривать, и легким движением руки фотографии на комоде поменялись местами.

Теперь ей нужно было себя чем-то занять, ведь телевизор, что в первые годы был просто спасением, начал уже набивать оскомину, с его бесконечными псевдо-свадьбами, псевдо-поисками любви, псевдо-судами, и псевдо-людьми. И вот наткнулась Анфиса на интересный репортаж, про то, что стильные, модные и современные пенсионеры больше дома не сидят. Теперь все через одного занимаются скандинавской ходьбой. И после этой телепередачи начала замечать, как же много на улицах стариков, машущих лыжными палками. Старушка начала замечать этих одержимых везде: во дворах, в парках, в транспорте, в магазинах. Даже в самом оплоте стариковской ветхости, в ЖЭКе, у стеночек в ряд стали располагаться лыжные палки.

— А может, начать? — думалось ей.

И вправду, это ведь недорого совсем. Лыжные палки валяются на балконе, спортивный костюм за двадцать лет одевался раз десять, и вполне еще пригоден. Но, от природы она была крайне застенчива, и без помощи извне, она бы так никогда и не решилась. А судьба всегда ведет верными закоулками тех, кто к чему-то яростно стремится. И вот, эта самая судьба столкнулась с ней лоб в лоб у самых ее подъездных дверей.

— Ой, Сергей Аркадьевич, вы тоже? — спросила она соседа, бывшего заместителя председателя ГОРОНО, что материализовался перед ней седовласым красавцем, с лыжными палками наперевес. — И как вам?

— Знаете, Анфиса Ивановна, очень даже неплохо. Мне очень нравится. Я будто скинул лет десять, тонус появился, одышка пропала. Да и знакомых много новых появилось, что в наши годы, сами понимаете, редкость.

— И вы так каждый день?

— Если бы, — вздохнул Сергей Аркадьевич. — Пока такого уровня не достиг. По вторникам и четвергам хожу, и вполне достаточно.

— М-м-м… — ответила старушка, как в юности. Не хватало еще ножкой застенчиво поводить. Такими ответами юные девушки мотивируют неразумных принцев с девственными усиками пригласить их на бал.

— Анфиса Ивановна, — спустя несколько неловких секунд молчания сказал Сергей Аркадьевич, что был, по сути своей, тем еще хитрым чертом и ловеласом. — А не хотите ли ко мне присоединиться послезавтра? Кстати, можно просто Сергей.

Анфиса расплылась в улыбке, и по-девичьи задорно, кивнула. Сказать ей было ровным счетом нечего, только помычать и покивать. Слишком давно уже она не переходила с мужчинами на «ты». Ах, «отцвели уж давно-о-о хризантемы в саду…»

— Ну, вот и ладненько… только не опаздывать мне! — шутливо рыча, острожился бывший партийный работник. — Я человек занятой, — и тоже расплылся в юношеской улыбке.

После выхода на пенсию так приятно посмеяться над потраченным на работу временем. Только смеяться и остается, иначе можно просто с ума сойти. Страшно вдруг осознать, что большую часть своей жизни ты потратил на зарабатывание средств, для ее продолжения. И, чаще всего, для себя так и не живешь.

Утром, как было условлено, встреча у подъезда. Всегда чуть взъерошенная челка Сергея, сегодня создавала вид причесанной. Кроме того, от него веяло каким-то заморским парфюмом, с нотами пачули и черного дерева. Анфиса Ивановна это подметила, и, конечно же, польстилась. Чтобы для нее, да сейчас, да кто-то прихорашивался! Нонсенс!

И вот, в своих старых тренировочных костюмах, пенсионеры направились в Парк Авиаторов. За дорогой слева располагалась промышленная зона, с огромными полосатыми трубами, источавшими зловонные пары, но в глубине парка воздух был вполне сносен. Анфиса так много не ходила, наверное, лет с тридцати, а чтобы так ритмично — никогда. Но нужно было не ударить в грязь лицом, на кону избавление от приевшегося одиночества. На кону седовласый принц, который в молодости так и не явился, дрянь такая. Вот тогда бы она ему такой кросс выдала — век бы не забыл. А сейчас, — лишь бы равновесие не потерять, да сухожилие не потянуть, и будет победа. И с ритма бы не сбиться. «Вдох. Вдох. Выдох. Выдох. Шаг. Другой. Вдох. Вдох. Выдох. Выдох…» Сначала суставы ныли, но усталость не приходила. Наоборот, она почувствовала себя лет на десять моложе, а то и на все двадцать. То ли это спорт так повлиял, то ли внимание видного Сергея Аркадьевича — судить сложно. Но ее забавлял тот факт, что этот бородатый активный старикашка, пусть и с несколькими проплешинами, пусть с грубоватым рычащим голосом, однако идет с ней нога в ногу, выдох к вдоху. А еще успевает, при всяком удобном и не очень случае вставить топорный комплимент. А после шестидесяти, хоть топором, хоть розой — один черт, внимание. И то у нее олимпийка к глазам так идет, то ручки аристократические. Наверное, и вправду. Ах… ох… выдох… вдох… выдох… вдох… шаг… другой…

Анфиса приобщилась к той элитной среде возвышенных духом и телом, которая почиталась с древних времен, и звалась атлетами. Старушка сама не заметила, как стала делить свой мир с высокими идеалами, с тщеславным стремлением, хоть к небольшой, но победе. К последнему рывку, к эйфории от преодоления и превозмогания самого себя, и природы в придачу. Таковы были люди Древней Греции, видевшие величие в богах Олимпа, и всё самое тлетворное, дикое и насильственное в поверженных титанах. Но их общество было пропитано гедонизмом и алчностью, потому пало под гнетом пришедшей новой державы — славного Рима. Рим видел силу, Рим верил в силу, Рим дышал ею из ноздрей легионера, и из рвущего воздух голоса площадного оратора.

Но попадались еще среди гордых и новых те, что превозносили идеалы греческих колоний. Они запирались в своих дворцах, с бесчисленным количеством рабов. Они устраивали тайные встречи, пряча лица за масками пыльных титанов. Объедались и упивались до беспамятства, чередуя чревоугодные вечера с оргиями и темными мистериями. Одним из них, был Марк Лукреций Плиний, простой прелат северного округа.

Любимыми забавами Марка были вино и танцы. Сам он не двигался, ввиду крайне тучной своей комплекции, потому возлагал эту функцию на рабынь. И вот, вот одну из ночей, когда звезды теряли свой цвет, его бокал уже не мог вместить вино, а молодые ассирийки и гречанки кружились и извивались вокруг, из его рта стали изрыгаться черные массы. Поначалу, он принял это за очередные проблемы с пищеварением, принимая во внимание количество выпитого, но очень быстро осознал, что это было не опьянение. Руки и ноги уже не слушались его, глаза слезились. Он не мог пошевелиться, не мог осязать ни свое тело, ни даже постель под ним. Он мог лишь открывать рот, жадно глотая воздух, будто рыба, выброшенная на раскаленный песок. Музыка вокруг стихла, ассирийки окружили его. В руках у ни были копья грубейшей работы, что были украдены из ближайшего гладиаторского лудуса за неделю до злополучной ночи. Гордые женщины говорили что-то на своем языке, заклиная его всеми ненавистными словами, что знали и, как по команде, на него обрушился шквал копейных ударов, который длился для Марка целую вечность. Прелат не мог ничего чувствовать, но понимал, что жизнь постепенно покидает его тело. И в тот момент, когда он уже готов был отлететь из своей оболочки, справа в груди резко зажгло. Он почувствовал всю боль, всю агонию, которую только может и не может выдержать человек. Его глаза широко открылись, он вернулся в сознание, чтобы лицезреть свой ужас во плоти. Над ним склонилась отвратительного вида прокаженная старуха. Ее глаза переливались из ярко-голубого, в темно-красный, а рука ее копошилась в его грудной клетке, причиняя неимоверную боль.

— Лю-ю-цы… Лю-ю-цы — повторяли ассирийки нараспев. — Лю-юцы… Лю-ю-цы — эхо отражалось от овальных каменных сводов огромной спальни.

Марк почувствовал, как ломаются его рёбра, и кровь заливает внутренности. Она обжигала, но не так сильно, как обжигали эти переливчатые глазные огни. Старуха чуть приоткрыла свой гнилой рот, и тихонько прошептала на арамейском старый, как мир приговор: «За лицемерие и чревный смрад, в геенну…»

— Лю-ю-цы… Лю-ю-цы — продолжали бестии вокруг.

После оглашения приговора, прокаженная вырвала пахучую печень из-под ребер Марка Плиния, и начала пожирать ее, словно те твари из древности, в которых они наряжались на днях для своей оргии.

— Лю-ю-цы… Лю-ю-цы…

Бурые сгустки падали прямо на лицо прелату, так он и испустил дух. Как только он издал последний хрип, ассирийки из стройных и красивых барышень обернулись малыми девочками, и, задорно смеясь, побежали в сторону садов, где растворились окончательно.

Позже было срочное разбирательство сената, на котором было выявлено появление нового про-иудейского культа среди ассириян, который вошел в список запрещенных в Великой Римской Империи, а гордым патрициям Рима было раз и навсегда запрещено брать себе наложниц и рабынь их этого региона. Этот запрет продлился аж до восхождения на трон императора Тиберия.

А тем временем у Парка Авиаторов, прошел месяц, и вместо утренних походов два раза в неделю, Анфиса начала ходить по три, или четыре дня. А по пятницам еще и в вечернее время. Помимо Сергея, новомодная ходьба связала Анфису еще с несколькими пенсионерками, которым надоели дневные ток-шоу. Внезапно, у нашей старушки появилась семья, секта и подруги в одном лице. С советских времен, аж с самой исписанной парты, не жила она так активно, как теперь. Ей всегда есть с кем поговорить, всегда есть кого послушать. Взрослая жизнь слишком глуха к простой человеческой жажде племени. Чаще всего мы получаем обязанности и выговоры, вместо самого обычного людского общения. Мы получаем бесконечную вереницу сослуживцев и знакомых, которые появляются и пропадают из нашей жизни, теряются в попытках заработать, прокормить себя и семью. Друзья детства — лишь тени в альбомах, которые изредка скажут привет в телефонную трубку, или где-нибудь на улице. До пенсии доживают далеко не все, и чаще те, с кем и поговорить-то не о чем. Дети рано или поздно улетают из гнездышка, оставляя тебя напротив японского телевизора, и, вуаля, ты совсем одна. Так случилось с Анфисой Ивановной. Молодость была потрачена, расписана по сменам на фабрике. По сменам с детьми, с которыми забот, как на той же фабрике, только премии не платят. Вся жизнь в пеленках, распашонках и льющейся на конвейер шоколадной глазури. И куда пропала жизнь?..

А тут — жизнь бьет ключом! Спорт! Сила! Движение! Мощь совокупности движений и ритма! Страсть проснулась в ней, как никогда раньше. Главное продолжать двигаться и ритмично дышать, ведь подруги поддержат, а принц — не покинет.

С омерзением она смотрела теперь на тех, кто не живет в этом ритме. На всех, кто тратит свои бесценные годы на бессмысленность, досрочно гоня себя в могилу: на наркоманов, в черных шапках почти на глазах (ну, эти еще ладно, их быстро прикопают), на девиц, что курят по подъездам после школ и техникумов, ругаются матом и раздвигают ноги перед кем попало. Потом рожают не пойми что, не пойми зачем, и воспитывают кое-как. Но больше всего ее выводили из себя алкоголики. Нет-нет. Не те, что в тельняшках мычат на коммунальных кухнях. Те — сродни наркоманам, и там же скоро будут. Нужно лишь дождаться, когда в промывочных средствах вместо этилового спирта, попадется наконец заветный метиловый. Нет-нет-нет. Её доводили до челюстных судорог те, что днем старательно косили под рабочий класс, а вечером шли в ларек, под девизом «ну, я так, чисто расслабиться». От них разило не только дешевым этилом, но и пахучим, подлым притворством.

В один прекрасный осенний вечер, наша дорогая пенсионерка пришла на обыденную сходку в парке. По приходу к месту сходки, она обнаружила необычную картину. Её подруги вчетвером окружили громоздкий мешок картошки. Создалось ощущение дискотеки девяностых, когда девушки скидывали сумки в круг, и танцевали рядом. Но здесь никто не танцевал. Лица их были серьезны и смурны, одна из них что-то говорила, на незнакомом старушке языке. Завидев Анфису, к ней была направлена самая низенькая и юркая из всей компании.

— Здравствуй, Анфисушка. А мы вот тебя только ждем.

— Ну, здорово. А чего не шагаем? Сегодня пять километров, — удивленно спросила Анфиса Ивановна.

— Сегодня, мне видится, нам это не понадобится. Мы ждем кое-кого.

— О, у нас новая подруженция? Отлично.

— Не совсем, — низкая старушка слегка замялась. — Понимаешь, ты у нас человек новый. Не в курсе. Мы уже давно кое-кого ждем. Если ты хочешь продолжить с нами ходить, ты сейчас пойдешь со мной ко всем, и не будешь задавать вопросов. Просто сделаешь то, что и все.

— Да что тут происходит, вообще? — в сердце Анфисы, как раньше закралась необъяснимая тревога.

— Всё узнаешь. Только дай мне слово, что ты сделаешь то же, что и все. Тебе понравится. Слово даю — она смугло подмигнула. — Идет?

Анфиса поняла, что выбора у нее нет. Возвращаться к тому существованию, которое вела, старушка точно не хотела. Она не стала ничего отвечать, просто кивнула, и пошла следом за улыбающейся подругой. Она заняла место в кругу, подруги серьезно поочередно ей кивнули. Затем, по всем законам олимпийских синхронисток, они подняли вверх свои палки, держа их, будто копья. Анфиса последовала их примеру.

— Пли! — крикнула самая крупная старушка.

На мешок осыпался град копейных ударов, отчего мешок стал краснеть. Анфиса поняла, что происходит, и чуть не потеряла сознание. Она отступила назад, но невидимый магнит вернул ее на кровавую орбиту, и она начала бить в мешок вместе со всеми. По инерции. Конвейер копейных ударов заворожил ее. Она втянулась. Почувствовала вкус, и начала смеяться, будто сумасшедшая.

— Давай, Анфиска! Давай! Тебе пора! Давно пора!

— Что пора?

— С Люсей познакомиться, — окружающие немного похихикали, не прекращая беспощадные тычки. — Коли его! Коли!

Анфиса находилась в полнейшей прострации, поддаваясь вновь и вновь этому беспощадному ритму. Она тыкала в мешок, что есть мочи, и готова была поклясться, что он хрипел. Этот хрип висел в ушах. Он распространился в ее голове моментально, заполняя собой всю черепную коробку, и всё увеличивая и увеличивая мир вокруг, делая старушку ничтожно маленькой. Хрип постепенно переходил в гул, и гул сиял в глазах и в сердце. Улыбки старушек, тыкающих мешок. Всхлипы. Слюна в уголках ртов. Мозолистые руки. Этиловая вонь вокруг. Громко… громко… громко, мать вашу!!! А-а-а-а-а!!!

Старушка закрыла глаза, и чуть не свалилась в обморок. Но ее подхватили. Это был Сергей Аркадьевич, но не тот, с которым она знакома, а будто бы помолодевший лет на сорок. Статный, крепкий, и вовсе не плешивый. Он держал ее на весу. Она обратила внимание на свои руки, обхватившие его шею. Пигментные пятна пропали, кожа разгладилась, а чувство легкости во всем теле дало понять, что ей снова семнадцать. И не было ни детей, ни фабрики имени клятого Ленина, ни TWIX, ни Кубы… ничего этого не было. Она снова студентка, так отчаянно влюбленная в старшекурсника, мерзавца и проходимца. Но его рядом не было. Теперь здесь Сергей. Сильный, надежный. Может он и есть этот старшекурсник? Кто знает? Кто разберет?

— Спасибо тебе, любимая.

— Что происходит, Сергей?

— Не бери в голову. Это всё Люся. Завтра все вернется на круги своя, если ты пожелаешь. Но я прошу тебя остаться со мной. Люся о нас позаботится.

— Но, кто она такая?

— Она та, что приказала мне найти тебя. И я нашел. Теперь, каждый вечер мы будем вместе, если захочешь. Больше не будет неблагодарных детей, пролетающих коварной дымкой лет. Чары развеяны, принцесса освобождена от оков дряхлой кожи и запаха тлена. Я победил.

— В таком случае, я согласна. Передай ей спасибо, любимый.

И вот, они уже идет рука об руку, сердце к сердцу. И вот, двери квартиры и спальня… и в лучших викторианских традициях ветер колыхал портьеры, и он же шумел и громко дышал, крутя флюгера на крышах старых домов, пока не возник столь желанный, и так долго крадущийся, штиль. Время остановилось, движения стихли, ритм перестал стучать.

***

— Сережа-Сережа. Ну, вот твою-то мать! Сколько можно?! Неужели ты так ничего и не понял? — спросила Люся на следующее утро, всё на той же скамейке в парке. В руках ее был старый ситцевый платок, которым она вытирала красные пятна с губ.

Рядом с Люсей, в привычной выжидающей позиции сидел всё тот же плешивый пес.

— Гав!

— Нет, ну оно понятно, что «гав». Что ты еще можешь сказать… Но ты не понимаешь, какого черта ты все еще пес? Ты хоть этой-то про сифилис сказал, или опять будем ждать, пока нос отвалится? И вы только подумайте, ей всего семьдесят четыре! Кого-кого, а его все на малолеток тянет. Дурной ты пес.

— Гав!

— Да чего «гав»? Вот, чего «гав»? Не могу я, Сережа. Не могу, и всё тут. Вот был же нормальный поп. По селам ходил, людей наставлял. И тут, на тебе: «порнографья — новые веянья с Амстердаму» и «все мы грешные, а бог — не фраер». Легко переобуваешься ты, потому и загремел, изверг проклятый.

— Гав!

— Когда человеком будешь, тогда и подумаю. А пока — прочь с глаз моих!

Люся, в своем плаще, осталась сидеть на привычной скамейке, доедая остатки бурой печени, в одиночестве. Намучалась она с этой молодежью… учишь их учишь… ладно, хоть покушать на старости лет подносят.

8.БАШНЯ

8.БАШНЯ

«10. Нужно ввести двадцатилетний запрет на Бога, вернее, на аллегории, метафоры, аллюзии, а также на всякого рода закулисные, неточные и двусмысленные упоминания, где используется Бог. Бородатый главный садовник, который вечно околачивается у яблони… всех на склад… Бог дозволяется только как конкретное божество, которое ярится на человека за его грехи.»

Д. Барнс «Попугай Флобера»

Небо стальное, иззелена, корчилось низко над головой у Марка, где-то на расстоянии выстрела пробки шампанского. Не выше.

Пятница для винтиков бесконечных продажных холдингов, ООО, ЗАО, ПАО, и так далее, всегда являлась чем-то сакральным, но в то же время крайне изнуряющим. Вечер этого дня приносит в голову пустоту, в мышцы усталость, а в душу — полное отсутствие мотивации делать хоть что-то, кроме мертвенной медвежьей спячки на диване. Ведь всю неделю, все кому ни попадя, от директора, до зама исполняющего обязанности зама, которого наняли сторонним специалистом, с целью оптимизировать оптимизацию и толкать пафосные речи, только и пытаются что собирать свои продуктивные собрания. Там они дают жару! Ух, как дают! И эта неделя для Марка не была исключением. Еще двое выскочек в трудобуднях. Еще парочка инфоцыган пополнила ряды их холдинга, и Марик по привычке выдавал лицо кирпичом, демонстрировал удавье спокойствие, улыбку и преданность компании, в мыслях гоняя варианты грядущего бизнес-ланча.

— Нам нужен результативный результат?!

— Да!

— Отдел продаж должен продавать?!

— Да!

— Все вышли из зоны комфорта, и используют маркетинг?!

— Йес, оф корс!

— Молодцы, коллеги! Вот вам, с воображаемой полки, воображаемый пирожок. (*в сторону*) Уважаемый директор, свою задачу мы выполнили, отдел продаж побьет все рекорды. С вас двести тысяч тенге.

В общем и целом, неделя жизни опять канула в небытие. Они его все мотивировали-мотивировали, да не вымотивировали.

У Марка были мечты и планы на жизнь. Как у многих. Но как у многих же, они ежедневно разбивались о трудочасы и желание вздернуться на первом фонарном столбе, желательно рядом с универсамом с акционным виски. Мысли о блаженном пьяном окончании крысиных бегов, в погоне за мукой и водкой, давно перешли в разряд основных хобби. Человеческие увлечения оставались уже многие годы где-то за бортом восприятия, уступая место отупляющим видео в сети и пролеживанием арендованного дивана, в арендованной квартире, в его арендованной жизни. А в эту пятницу стрелки уже подбегали к отметкам 8 и 12, и Марк вылуплялся из дверей метрополитена на поверхность. И куда! Прямо в гущу плутающих и плутующих толп, мечтающих снять с него копеечку, рублик, соточку, юань или доллар… рубашку, носки, ключи от квартиры, да еще сунуть в руки пачку листовок о беспрецедентном параде щедрости от местного суши-бара, который за условную тысячу деревянных привезет ему сет заветренной Филадельфии (*изыск!*), привезет прямо на дом (*шок!*), да еще и танец живота станцуют. За такие-то деньги — надо полагать.

Через дорогу от заполоненной площади высилась над домами смертных, в синем свете божественных неоновых ламп, башня. Ее украшала огромная вывеска «ГАЗПРОМНЕФТЬ». В окнах, что были зеркальны и кристально чисты, отражался свет закатного солнца, хотя на людей внизу уже опускался вечерний мрак. Как люди попадают в такие места? Неужели только сынки наворовавших в 90-е могут прикоснуться к этой роскоши и ощутить лухари-житуху по полной программе? Могут позволить себе не кататься день ото дня в пропитанных потом ветхих вагонах, бок о бок с закредитоваными работягами каждое утро? Марк сложно представлял себе сценарий, при котором можно не нуждаться, при котором можно не крутиться в поисках концов, которые нужно свести к графикам платежей. Наверное, это миф, скажут многие, и Марк в том числе. Но башня ведь стоит, значит кто-то там есть. Значит кто-то наблюдает день ото дня за тем, как люди в час пик вываливаются толпой из дверей станции. Сидит себе, перстень поглаживает, и мыслит, что жизнь удалась.

А на площади тем временем, жизнь бежит. В ту пятницу она была переполнена продавцами фруктов (*Арбузы! Арбузы! Свежий арбузы!*), музыкантами (*Песен еще не написанных…*) и старушками, продающими цветы с ближайших клумб и поделки из них. Мозг Марка уже давно адаптировался к мегаполису, научился игнорировать любые предложения извне, и был занят лишь всепоглощающим гудением в висках, от все новых и новых наваливающихся ежедневных и еженедельных отчетов на этой проклятой работе. Все эти лица вокруг были ему знакомы, так как в этом районе он живет уже несколько лет. Старушки-цветочницы вроде бы и сменялись, но выглядели все примерно одинаково: либо старое бежевое пальтишко, либо, замусоленная временем, жилеточка. Всегда всё выглядит довольно сиро и убого, но это говорит лишь то «…что Гамлет вовсе не сошел с ума, а притворяется с какой-то целью». Периодически на ком-то из них появлялась бежевая береточка или котиковая шапка — советский шик, но это все детали.

Важно сейчас лишь то, что Марк остановился у одной модной обладательницы котиковой шапки, что стояла у самого спуска в подземный переход.

«Наушники и зарядки, на андроид и на айфон. Пи-пи-пи-пири-пи-пи-пипи-пи…» Рядом с котиковой бабушкой, прямо за ней, в паре метров, разместился таджикский стол с бородатым мальчиком лет тридцати во главе. При виде Марка мальчик оживился. По его лицу легко можно было прочитать, что он пытается вытащить из глубин своей памяти хоть одно предложение по-русски, но увы. Марик бросил в его сторону быстрый взгляд, на что в ответ получил улыбку с золотым клыком. Это насторожило нашего трудягу, потому было принято решение не смотреть в ту сторону и отвлечься на что-то еще.

— Так, а зачем я здесь стою? — спрашивал он себя, и сам же мысленно отвечал. — Ну, наверное, я что-то интересное здесь увидел. Но что это может быть?

Марк стал усердно разглядывать перечень поделок старушки, которая тем временем нервозно перебирала ручонками и жамкала губешками, будто наркоман в при виде дозы, или неврастеничка, ожидающая своего миллионера-филантропа. На вид все было откровенно так себе: цветочки в горшочках, навязанные на проволоку в виде разных птиц, или просто в хаотичной форме, букеты из дворовых ромашек и одуванчиков, икебана из фиолетовых тюльпанов, также дворового пошиба и многое другое. В общем и целом, зацепиться взгляду было не за что. Парень не хотел чувствовать себя глупо в глазах старушки, и уж тем более ее разочаровывать. Он ведь остановился, и как теперь отказать женщине, которая так явственно напоминает ему его собственную бабулю? Она ведь его пирожками кормила… или не она… какая разница? Он ткнул пальцем в бежевую корзинку с маленькими белыми цветами.

— Мать, сколько?

— С-сто, — ответила бабушка. — А!..Н-нет… этот — двести.

— А чего так дорого? — Марк не хотел торговаться, но мозг срабатывал на автомате.

— С-сынок, это же р-ручная р-работа. Эт-то оберег т-такой, чтобы в доме б-была п-полная чаша — речь бабушки трогательной, дрожащей и з-заикающейся, что просто не оставляло Марку шансов. В голове он ей аплодировал.

— Ладно, давай. — при этих словах он открыл бумажник и достал оттуда две грязных сотни, получив в ответ оберег.- И куда эту дрянь вешать?

От вида открытого бумажника, за спиной старушки вздохнул один таджик.

— Н-на дверь, с-сынок. Чтоб лишних от-тогнать и счастье п-приманить — при этих словах старушка уже не смотрела на Марка. Все ее внимание было устремлено на сторублевую купюру, которую она держала в обеих руках, как выигрышный лотерейный билет. Ее глаза наполнялись влагой, а улыбка превратила лицо в пунцовый изюм. Старушка оживленно дышала, вздымая плечи с каждым вздохом, от чего ее пальтишко слегка шуршало.

Но вот, справа, кто-то положил Марку руку на плечо. Тот обернулся.

— Я… это… наушник, брат. Надо? — из бородатого мальчика все же родились слова и желание заработка. Теперь он уже стоял не за спиной старушки, а всего в метре от Марка.

От подобных перемещений Марк сперва опешил, но помотав головой шагнул влево и через секунду уже скрылся за углом в подземном переходе. Все, что было тогда в его голове, это мысли об арендованном диване и пьяном забытьи.

«Наушники и зарядки, на андроид и на айфон. Пи-пи-пи-пири-пи-пи-пипи-пи…» Бородатый улыбнулся.

Тем временем, прилавок у старушки остался без присмотра. Она исчезла в дверях метрополитена. Зайдя туда минутой раньше, мы бы могли увидеть, как она дрожащими пальцами погружает купюру в купюроприемник второго слева аппарата. Сначала выпадает звонкая сдача, потом, вместо привычного жетончика падает пластиковая карта. Охранник метрополитена с усталым пропитым лицом, спокойно подходит к старушке, что-то шепчет ей на ухо и ведет в зону проверки багажа за зеркальным стеклом. Спустя минуту он выходит оттуда один, держа в руках котиковую шапку, по привычке идет к аппарату и кладет себе сдачу в карман. Возле аппарата его как всегда ждет бородатый мальчик, сверкая золотым клыком. Охранник молча передает шапку таджику и возвращается на свой пост.

Зевает. Пятница. Рутина. Приелось.

В квартире было темно и пахло чем-то трудноразличимым. Черный кот, с белым пятном на морде, сидел все на том же углу дивана что и утром, но на стенах появились новые следы когтей, где-то обои были оторваны шматами, а огрызки от них разметало по всей комнате, вперемешку с домашними шортами и носками. А Бес, которому его кличка крайне шла, как вы уже успели понять, просто урчал с довольным прищуром. Из туалета на всю квартиру разносился мерзкий запах мокрых опилок. Будни…

Марк вздохнул, переоделся, пнул кота, сновавшего у ног в надежде на кормежку. Затем он достал из холодильника банку пива и решил принять очередную дозу ежевечерней видео-деградации из сети. Обзоры, реакции, челленджи — плевать. Лишь бы из головы вымыло бессмысленность прошедшей недели с ее бесконечными планами, отчетами и неадекватами в телефонной трубке. Интернет заменил Марку кабельное, дал возможность следить за тем, что сейчас интересует молодежь. Дал возможность залезть в головы к тем, кто только родился в ту пору, когда он искал презервативы в подсобке спортзала на выпускном. А что бы было, если бы он их тогда не нашел? Именно этим бы интересовались его дети. Жуть. Такая вот получилась проекция не свершившегося будущего… или настоящего. Время в его голове перестало быть линейным, превратившись в бесконечные вариации того «кем бы он мог стать, если…»

Экран вещал ему о том, что девочки сейчас стригутся коротко и красят волосы в зеленый цвет. Зовут себя «Tom-boy» и просят обращаться к ним в мужском роде, но всё-таки не забывать, что они девочки. От этой несуразицы веяло максимальной степенью подростковой неопределенности, экстрактом максимализма. Марк этого не понимал, равно как и татуированные лица. Все это мода, и она имеет свойство проходить с годами. На наш прогрессивный менеджер уже неосознанно проецировал на себя образ tom-boy наоборот. Судя по тому, насколько он не понимает современность и не принимает ничего нового, насколько не принимает треп-музыку, подвороты, мобильные телефоны без кнопок и долбящие переносные колонки, он сделал вывод, что ему 80, и он пенсионерка. Такие же как он, ничего не принимающие барышни, кучковались возле его подъезда в пору его юности. Когда Марик был мальчиком-подростком, эти старухи перемывали кости всем, включая даже своих одногодок не выходивших из квартиры. Даже со смертью одной из домоседок, толки о ней и ее сыне, трактористе-алкоголике, прогуливающем огромное наследство в виде гнилой хрущевки (в их устах это звучало, как неоспоримый факт), не прекращались. В подростковом возрасте, возвращаясь с ночного рейва под утро, он находил старух на своем боевом посту, бодрых и перешептывающихся за его спиной. Тогда он часто улавливал шепотки с вкрапленными в них словами «наркоман», «бездельник», «куда родители смотрят-то», и тому подобным. Сейчас он сам, даже не приблизившись к их почтенной возрастной группе «60+», уже осуждает все новые веяния. Да, он — старуха, однозначно. «Tom-granny», если угодно. Пьющая пиво, морально разлагающаяся tom-granny. Кошмар.

В процессе пьяных размышлений, Марк заметил, что корзинка-то не простая. Она начала источать зловоние похуже кошачьего лотка, и было принято решение вывесить его за дверь. Пусть уже начнет работать, как обещано, и отгонит нежелательный контингент. Пусть приманит что-нибудь нужное, к примеру, договор с ГАЗПРОМНЕФТЬ, в котором будет значиться его имя, и разрешение ни черта больше не делать и просто чилить в свое удовольствие. Так ему думалось.

На самом деле, конечно же, Марк не верил во всю это бредовую оккультную дичь, но деньги он уже потратил, причем свои, и, следовательно — а вдруг…

После водружения оберега на законное место у дверного глазка, наш tom-granny (сечём пёрфект инглиш) Марк влил в себя еще пару банок слабоалкогольного, и жизнь обросла привычными оттенками тупости. Так бы он и уснул, если б не внезапный сигнал домофона. С дивана встал. Шаг. Другой. Третий. Трубка. Кнопка. Впустил бедолагу, не спрашивая. Ну и что с того, что ящики уже переполнены рекламными листовками и пенсионерскими газетками? Людям, и даже тем, кто притворяется, но не является, нужно как-то зарабатывать. У них там… эти… дети… жены… ипотека, опять же в Узбекистане или Киргизии. А я, чё? А я не гордый. Чё, убудет с меня, чё ли? С такими выражениями варилась дрожжевая этиловая каша в голове у Марка. И вроде бы, все правильно, да вот только шаркающие шаги на лестничной клетке не закончились у почтовых ящиков. Они шуршали и шуршали, шлёпали и шарманили до самой входной двери. Пару раз шмыгнул нос, затем кнопка звонка была нажата, прорезая квартиру неприятным звоном. Марк мог поклясться, что слышал его впервые. Туманными глазами он взглянул в глазок. Дверь открылась, по аналогии с подъездной, ввиду алкогольной дерзости и любознательности. Без разговоров. Без пресловутых «кто там».

— Привет, — сказал бородатый мальчик на пороге. — Ты звал — я на место.

Марк не понял, что происходит, но было крайне интересно.

— Я ничего не заказывал, спасибо, — ответил он серьезным голосом.

— Нэ-нэ-нэ, стопэ. Ты Датуру повесил? — хриплым голосом бородатый ткнул пальцем на корзинку с белыми цветками — Повесил. Я тебе щасте принёс.

— А?

— Что «А»? Счастье, сударь, вам истово необходимо — золотой клык сверкнул в кривой улыбке, голос вмиг сменил свой тембр, стал более низким и землистым.

Легкий ступор Марка постепенно переходил в оцепенение. Он просто покачивался из стороны в сторону. Время шло, а логические цепочки в мозгу всё звенели и рвались.

— Я… это… не употребляю. Ничего не надо…

— Сударь, вы меня не поняли. Я бы хотел обсудить условия контракта — на этих словах гость очутился за спиной парня. — Мило тут у вас. Эклектика, конечно, но не мне судить — сказал он, напоказ оглядев свой наряд с апражского рынка. — Конспирация требует детальной проработки, и тут ничего не поделаешь.

Марк закрыл входную дверь, так и не осознав до конца, как бородатый мальчик прошмыгнул мимо него в коридор, даже не задев его. Он направился в зал, где непрошеный гость уже расположился на незаправленном диване, и поглаживал урчащего Беса.

— Хороший кот. Хороший, Бесёныш — кот благодарно мяукнул в ответ на неожиданную похвалу. В этом доме он получал в основном нежданные крики и пинки.

Абсурд всё накалялся и накалялся, отчего воздух становился более вязким. Дышать было трудно, легкие наливались влагой, как в остывающем хамаме. Откуда таджик знает, как зовут кота? Откуда в его квартире взялся этот холодный пар? Кто перед ним?

— А, что, собственно происходит? — возник логичный и архиважный вопрос.

— Я же вам уже говорил! Ах, pardon, все время забываю, что акцент должен подчеркивать колорит, но не усложнять его восприятие. Чехов был бы крайне недоволен. Не писатель, конечно же. Тому — всё ладно. Американец. Эх, были деньки… — бородатый на несколько секунд уставился в стену, улыбнулся, и продолжил. — Так, о чем это я? Ах, да. Я принес вам счастье, сударь. Исполнение ваших мечтаний. Вы звали, я — пришел.

— Звал?

— Ну да. Иначе Датуру не вешают. Вы, как я вижу, сударь, отчаялись совсем. Вы не можете примириться с тем, что вам приходится усердно работать, чтобы заиметь хоть какие-то блага, а кому-то достаётся все почти даром. Кто-то сидит в своей башне, драгоценностями, знаете ли, блестит, кофей элитный пить изволит. А вы — чёрная кость, труженик, берете какую-то подделку, задешево, не пойми где, и каждое утро, сочувствую кстати, пробиваетесь в потные вагоны и света белого не видите. Я правильно обрисовал ситуацию?

— Допустим — недоверчиво ответил Марк, который уже взял в руки мобильный телефон. Любопытство любопытством, но ясно как день, что в его дом ввалился сумасшедший, и нужно что-то предпринять. Он никогда не вызывал полицию за всю свою жизнь, знал лишь номер, который заучил еще в 90-е, в школе, но сейчас он недействителен.

— Всё яснее ясного, мой друг. Значит решено. Я уполномочен предложить вам весьма и весьма выгодную сделку, которая перевернет ваш мир, поднимет вас, так сказать, над чернью мира сего — бородатый сделал театральную паузу, и на секунду перевел взгляд в правый верхний угол комнаты. — Номер, кстати, 112, если мне память не изменяет.

— Что? — глаза Марка округлились.

— 112. Точно 112 — ответил бородатый мальчик своим аристократическим выговором. — Там оператор Оксана трубку поднимет, будьте с ней поласковей, у нее сегодня недомогания по женской части, и сына посадить могут. Попросите сразу соединить с третьим отделом полиции, с участковым Синицей. Милейшей души человек, пытается вес сбросить, и почти получается. Скажите, мол, маньяк к вам в дом забрался. Только, прошу вас, шёпотом. У него похмелье… да и драматичнее будет, вы не находите?

— Э-э-э…

— Но, это потом — бородатый таджикский аристократ лил свои речи почти непрерывным потоком. — Суть того, что я хочу предложить, это работа вашего профиля. Продажи, как это по-новомодному, «B to C», если угодно. Перед вами будут стоять задачи по реализации объективно небольшого количества продукта в сроки равные одной рабочей неделе. В награду вы получите то, чего так страстно жаждали все эти годы. Если вас всё устраивает, я готов подписать контракт сегодня же.

Марка вновь взяла легкая оторопь, но ненадолго. Призадумался. В сущности, что он потеряет, если согласится? Его нынешняя работа уже давно не приносит удовлетворения, и он день ото дня только и ищет возможности ее покинуть. Розовые очки по поводу продаж давно упали и разбились где-то в офисных коридорах, а те байки про успешный успех от бесконечных бизнес-тренеров, перестали цеплять уже лет пять назад. Стремление заработать чтобы выжить и выжить, чтобы заработать давно стало замкнутым кругом из неудач и обещаний людей, которые сами застряли в этом круге. Этот круг — колесо в хомячьей клетке, и все в нем бегут, прерываясь на выпить, перекусить, и упасть без задних ног. Любые продажи — это вымышленные деньги, для реализации вымыленных целей и задач, для воплощения вымышленной мечты, и ничего более. Фантазия в чистом виде, и уж чему-чему, а фантазии человеческой уж явно можно найти лучшее применение. Чисто ментальные категории не несут обогащение, только рабство, подчинение чужим идеям про рабство, ради реализации рабства, ради вымышленной свободы.

Тут же, предложение более или менее приемлемое. Да — значит да, нет — значит, нет. Мечта — значит мечта. Малый явно не из простых. Менеджера, конечно, сразу слышно, но это уже другой уровень, потусторонний. Такие сделки интересны, даже если заключать их чисто из-за кейса.

— Итак, ваш ответ? — бородатый манерный мальчик бросил сосредоточенный взгляд в сторону Марка.

— Я согласен. Где подписать? — ответил Марк.

— Замечательно, — начал бородатый. Сначала сверкнул его золотой клык, затем глаз. — Беря в расчет нынешнею ситуацию на кадровом рынке, вы должны понимать, что так называемый «белый», фу, договор, заключить мы с вами не сможем. Только «черный». Это обосновано не только тем, что данный колер мне более предпочтителен, но и спецификой нашей работы. ООО «Мечта» уже давно перешло на доверительные отношения со своими партнерами. Это, если угодно, наш секрет успеха.

— А как я могу быть уверен, что меня не прокинут в оконцове? Мне нужно юридическое подтверждение. У вас ведь есть адвокаты?

— Дорогой вы мой человек, — улыбка проявилась на бородатом лице. — Зная мой род деятельности, и структуру, к которой я отношусь, неужели вы можете даже подумать, что адвокатов у нас нет. Да мы придумали эту профессию. Так же, как и прокуроров, присяжных и все что касается тяжб и прошений. У нашего генерального там большой интерес. Уверяю вас, что договор с нашей стороны крайне надежен, у вас будет возможность в этом убедиться в ближайшие пару минут.

Чутье Марка било тревогу. Он не первый год в бизнесе, потому к нему в голову начали закрадываться определенные сомнения. С другой стороны, не каждый день заключаются сделки с нечистой силой, причем в прямом смысле. Хотя, по сути, какая разница? Брокер, банкир, коммерсант, барыга, риелтор, продавец-консультант, проститутка, стриптизерша, менеджер по маркетингу и сбыту продукции… и ещё уйма чертей во всех обличиях и формах, номинациях и сегментах рынка. Бородатый, хотя бы, напрямую говорит, мол «так и так, выполнил — получишь мечту». Только вот, что за договор у них? А проводят его через бухгалтерию? У тёмных сил есть свой бухгалтер, a-la Зинаида Константиновна? Или может у дьявольских бухгалтеров чисто дьявольские имена, по типу Вельзевула Филипповна? Однозначно, бухгалтера советской формации — это их прихвостни, тут к гадалке не ходи.

Парень полностью погрузился в свои размышления о дьявольской иерархии, не заметив уже секунду летящего в него через всю комнату Беса. Кот с диким испугом и удивлением в глазах, растопырил лапы и вытащил когти, в сторону недоумевающей физиономии Марка с приоткрытым ртом.

Секунда. Две. Когти! А-а-а-а-а!!! Марк зажмурился, что было сил, в ожидании режущей боли и истошного кошачьего крика.

Но боли не было. Вместо нее, прямо на закрытых веках, неоновыми буквами побежал договор подряда. «ООО „Мечта“, в лице исполнительного директора по Северо-западному региону… и Марк… в дальнейшем подрядчик, действующий на основании доверенности на свою душу… подрядчик обязуется… отсутствие нужды… в течении одной рабочей недели с даты подписания договора… маркетинговые действия и иные средства… бесплатное питание, профессиональная униформа… политика неразглашения… дата… подпись.» Вот все, что Марк успел разобрать, ведь договор бежал слишком быстро. Лишь в конце более или менее ясно мелькнул листок с его паспортными данными и подписью с одной стороны, а с другой было ООО «Мечта», с пропечатанной кошачьей лапой.

Марк заставил себя открыть глаза, но боли при этом никакой не обнаружилось. Но, как только веки открылись, ветер бросил в них площадной песок, а в барабанные перепонки ударило сиреной скорой помощи и дребезжанием мотоциклов, которые до сих пор у кого-то считаются «крутым» средством передвижения.

— Горите в аду — мысленно сказал парень, услышав байкеров.

Он начал ощупывать себя на предмет ранений, начав с лица, и тут же обнаружил его излишнюю холмистость и морщинистость. Это было явно не его лицо, ведь он его не чувствовал. Ощущения от прикосновений были сравнимы с заморозкой у стоматолога. Помимо этого он обратил внимание, что руки его были усеяны старческой гречкой, да и одет он был в старую зеленую жилеточку, засаленную и весьма протертую. На голове его красовалась, если можно так выразиться, черная котиковая шапка с белым пятном. Произошедшие перемены не укладывались в голове, казались неким сном или галлюцинацией, но звук из-за спины напомнил о сделке, и с кем она была заключена. «Наушники и зарядки, на андроид и на айфон. Пи-пи-пи-пири-пи-пи-пипи-пи…»

— Зинаида, доброе утро. Обживаетесь, я смотрю. Это хорошо, — раздался из-за спины знакомый голос.

— Что? Какая Зинаида?

— Это должность такая. Не заостряйте внимание. Привыкайте к костюмчику, ведь в нем вам придется поработать некоторое время, — деловым тоном ответил бородатый.

— Вы превратили меня в старуху? А что с ней случилось, вы убили ее что ли? — в голосе Марка звучали тревожные ноты.

— Убили?! Шайтан, сохрани! — раздался смешок, из разряда тех снисходительных смешков, которые издают доктора наук, слушая своих студентов. — Это тело было давным-давно добровольно переписано на нашу организацию по договору лизинга. Хозяйка этого мясного костюмчика сейчас греется в лучах… хм… так и скажем… да… «в лучах». А вы, как я вижу, классику не читали. Это прискорбно. Практика сия имеет место быть уже более двух тысяч лет, и в наш продвинутый век интернета, уже все давно в курсе. Саморазвитию нужно уделять время, друг мой, — он покачал головой, в знак глубокого неодобрения.

— Да, какую классику? Что вы несете?

— Ну, Стивенсона, скажем. Или Кинга, на худой конец. Печально, — взгляд бородатого потух и погрустнел. — Знаний так много накоплено, но никто их не усваивает. В общем, — после недолгого помутнения, взгляд его вновь просветлился, в нем появилась яркость, а в голосе заправский тонус, — задача проста. Работа по вашей основной специальности. Цветы в небольших букетиках — это слабые проклятья на раздор в семье и импотенцию, они по сто рублей. Вон тот, побольше, красный — это чувство вины — он по сто пятьдесят. Оберег из Датуры, цветка дьявола, который вы изволили вчера приобрести, это алкоголизм и отчаяние, как вам известно, по двести рублей. Ваша задача реализовать продукцию за грядущую рабочую неделю. Но, осмелюсь вас предупредить, в связи с праздниками она сократилась, и у вас есть всего три календарных дня, коллега. В случае неисполнения обязательств по договору, вам грозит пожизненный артрит и пост продавца овощей во-он в той палатке. Приговор будет подлежать обжалованию в течении трех рабочих дней, но не забывайте, кому принадлежат лучшие адвокаты. Ваш предшественник, Ахмед, попытался. Сами видите, к чему все это привело — он ткнул пальцем в сторону измученного вида овощницы. — Добро пожаловать в ООО «Мечта».

Марк обратил внимание на указанную ему «овощную палатку». Это был железный вагончик, за витриной которого подгнивала морковь, валялась грязными кучами мягкая, дырявая картошка и прочая ботва, примерно того же качества. Помимо этого парень смог расслышать сквозь площадной шум, что у костюмчика в окошке, помимо старческого кряхтения, был крайне маленький словарный запас, да еще в придачу очень сильный акцент, из которого обывателю трудно что-либо разобрать. Костюмчик Ахмед зазывал прохожих лозунгами про свежесть и качество, но ему никто не верил. Пот струился ручьями, падая с подбородка на пожухлые капустные листы, вагончик раскалялся на солнце до температур не совместимых с жизнью, а за его спиной красовался новенький супермаркет с кондиционером, куда валом ломился народ. Марк невольно сглотнул. В его костюме хотя бы встроен кондиционер, потому даже в самую лютую жару ему необходимо кутаться в кофты и жилеты.

В первый день продаж не было. Сиротливой походкой он (она) доковылял с холщовым мешком проклятий до парка, и нашел укромную скамейку, на которой и было решено заночевать. С нее открывался прекрасный вид на освещенную, и, в какой-то степени, освященную башню. Он вперил глаза в неоновую вывеску, которая питала его все новыми и новыми мыслями. Та-ак, оказывается простое «Христа ради» не прокатывает. Так ему думалось. И действительно, люди, двигающиеся в своем микрокосме, совсем не обращали на него внимания, и нужно было как-то их заманивать. Марку припомнилась фраза из одного старого кинофильма «люди во все времена уважали сумасшедших». И правда, сейчас людей достаточно сложно на что-то сманить, особенно жителей мегаполиса. Но Марк выдумал вполне сносную схему, включавшую сумасшествие и общественный шок, не достойную, конечно, великого комбинатора, и все же действенную. В течении дня он успел убедиться, что его мясной костюмчик, модели «Зинаида» обладает вполне себе приятным и звучным голосом. Рядом с ним мелькал уличный музыкант, и напиливал металлические соло… хм… а почему бы и нет?

Отступление по теме. Труд человеческий крайне отупляет, и кто бы вам чего ни говорил о своем высокоинтеллектуальном и эстетически прекрасном деле, является лжецом. Любая профессия имеет свойство превращаться в текучую жижу рутины, в которой ты лепишь из одной и той же грязи, одни и те же куличики. Ты не создаешь чего-то нового, потому что твой мозг программирует себе комфорт и спокойствие за завтрашний день, или их иллюзорное присутствие. Суть в том, что настает момент, когда продуцировать идеи уже не нужно, и ты просто примазываешься к коллективному принципу остальных участников крысиной беготни за мукой и водкой, за шкафом из IKEA и очередной ежегодной моделью условного шестисотого телефона. Все движется по скрипту и четко намеченному плану. Тебе нет необходимости придумывать, если можно просто присоединиться к тем, у кого получается, и получить дозу самоудовлетворения бесплатно. Крыска в твоей голове жмет кнопку «оргазм», и закусывает «Дорблю».

Итак, почему бы и не музыкант? От него не убудет, а договориться не составит труда. «Старые рокеры», так кажется эта разновидность алкоголиков называется, крайне легко ведется на лесть и красивую этикетку крепленого бормотушного. Это Марку удалось проверить еще в пору своей юности в студенческом общежитии.

А черт бородатый, к слову, не соврал. Питание в мясном костюмчике было действительно за счет фирмы. Раз в час в защечных пространствах, как у хомяков, образовывалась пригоршень изюма, которая направлялась сразу в пищевод. Удобно, экологично и современно. Марк отключился, поучив очередную дозу пайка, и разбудили его по утру площадной шум, неожиданная хладная тень от башни в рассветном солнце и то, что его меховая шапка соизволила почесаться. А шапка чешется — это к деньгам, так вам скажет любой частный венеролог.

С утра музыканта не было, приходилось продавать своими силами. Две импотенции неимоверными усилиями и «цыганскими плясками» отправились к кому-то в офис, под постоянное повторение «тонизирует на весь день и глаз радует, сынок!». Одной школьной директрисе не свезло получить «чувство вины» от мамочки проблемного дитятки. Сделка по данному проклятью чуть не сорвалась, но экспромт «директриса — злая крыса, без волшебного цветка» сработал в пользу Марка. Но как только утренний наплыв к метро иссяк, продажи остановились.

— И где этот пёс волосатый? — новоявленный Зинаида слегка нервничал. Уже обед, музыканта все еще нет.

Марк решил брать по одному предмету за раз, и ловить людей на пути к метро, как раз в тот момент, когда они хлопают по своим карманам в поисках денег или проездного. Он выдавал либо свои частушки, либо стыдил во весь голос, чтобы все прохожие слышали: «Не для того я в войну голодала, чтобы в людях не осталось ко мне ни грамма уважения! Я ж не милостыню прошу! От пары рублей никто не может ни разбогатеть, ни обеднеть!» и на этом моменте он протягивал букетик «бессилия» или «депрессии» прямо в лицо ошарашенного прохожего.

День подходил к концу, оставляя позади все мечты о выполнении плана продаж, пусть и в условном, но комфорте. Да, не фурор, и все же результат. По сути, работа Марка не изменилась, лишь ставки стали иными, да клиенты более суетливые. Что «чистые», что «нечистые», это все вымышленные категории и маятники без тормозов, что только и знают, как засушить работника до состояния изюма. В тот странный рабочий день, он быстро, но крайне тщательно подбирал своего потребителя, как это принято у продавцов, по внешнему виду. Ведь в социуме всем плевать, глубокая ли ты личность, как ты играешь в шахматы, какие книги предпочитаешь и о чем ты думаешь, когда остаешься наедине на балконе ухлопанного временем хрущевского выкидыша и смотришь вниз. Главное — это образ, ведь он появился куда раньше книг. Слово когда-то забеременело образом, и книги стали хоть что-то значить, прекратив быть сухими осенними листами, правилами, назиданиями и уставами. Но за красивой картинкой народ стал забывать об этом странном родстве, потому манипуляционные словесные конструкции самых хитрых и подлых мира сего, с легкостью подстраиваются под самые яркие типажи, которыми люди пытаются стать. У них одно ДНК, у слова и у образа. Люди в лепешку расшибутся, чтобы поддерживать свой образ, будь то социальные сети, или реальная жизнь, которая начала больше походить на страницы в Instagram, нежели на взаимодействия живых индивидуумов. Но сильного слова за ними нет, а оно — есть Творение и Жизнь. У людей всегда так, как-то не так, как у людей…

Оттого пузатенькие дядьки, за тридцать-тридцать пять, отлично велись на «депрессии» и «раздоры в семье», а зализанные и изрядно подкаченные мачо — на «импотенцию» и «бессилие». Затем эти же мачо, как смекнул Марк, вернуться уже за добавкой в виде «депрессии». Всего за сутки Марк, по своей старой продажной привычке, сформировал две воронки продаж, в условные «быстрые» и «долгие».

А ночь тем временем обрушилась на город, смазав краски домов в серый монотонный пейзаж. На скамейке лежал бабушка Марк, и все пристальней вглядывался в зеркальные окна башни, в которой обитали небожители, ежедневно насмехались над смердами с высоты своего Олимпа из нефти, газа и итальянского кофе мягкой обжарки.

Зажигается ли там свет? Из-за зеркального покрытия ничего не видно. А чем они занимаются, кроме поглаживания своего эго? О чем думают эти люди, если им не нужно ничего? Скоро. Скоро он все узнает сам. Неоновая вывеска последний раз порезала его веки, и он упал в сон, обдуваемый парковыми ветрами и запахом старых городских коммуникаций.

Потемнело.

Утром все было весьма и весьма многообещающе, а Марк всё диву давался, с чего это вдруг люди, еще вчера прятавшие глаза кто куда горазд, лишь бы успеть из своих арендованных однушек, в арендованный офис, чтобы продать подороже свое время и рассчитаться этими потными деньгами за все те же проезды и аренду жилья, стали обращать внимание на его безделушки, пусть и искоса. Еще вчера Марк четко понимал людей так, что им нравится, что жизнь проходит мимо. Им нравится тешить себя мыслями «вот сейчас заработаю, и скоро на покой…» А где покой-то? Зачем он нужен? Жизнь-то прожита, и на справке в пенсионном столе есть печать «УПЛОЧЕНО». Кто-то грезит об отпусках… это вообще, отдельный род мазохистов. Это отдельный разговор.

Тот, кто выдумал пятидневную рабочую неделю — дьявол, тот, кто выдумал 4 недели отпуска в год — гениальный дьявольский менеджер. Ты пашешь весь год ради мгновений на райском острове, на который тебе не собрать денег, с твоей-то заплатой и подоходным налогом, отчислениями в пенсионный фонд и тому подобным. В какой-то момент ты берешь на эти острова кредит под бешеные проценты, чтобы потом еще три года пахать без отдыха и хоть какого-то чувства душевного равновесия. Ты высушен. Ты вымотан. Ты потерял чувство вкуса к пище, потому что к каждому твоему завтраку добавляется пачка угроз от банков. Да и как человек, ты теряешь вкус и сок. Ты — изюм, который не осознает, что его едят, ведь эта система настолько стара, что глотает тебя, не жуя. И что самое забавное, даже переваривать тебя бесплатно не будут, потому что у желудка километровая очередь, а у гастроэнтеролога — отпуск.

Оу!

А вот и хорошая новость! Похоже, что не все потеряно! Гитарист Игорек, старый рокер и балагур, пока вы тут забалтывали рассказчика, уже согласился на дуэт. Перед Марком был выставлен цветок дьявола и чехол от гитары для подношений зевак. Бабушка Зинаида, по совместительству товарищ Марк, как оказалось помнит кучу старых рок-баллад, и обещанная гитаристу тысяча была получена в первые тридцать минут. Прохожие просто глаз не могли оторвать от такого странного тандема. Вы только представьте себе эту картину: стоит кудрявый неформал с опухшим лицом, образца эдак 80-х годов, обливается потом и рубит на гитаре под минус, а в микрофон визжит старушка лет 80-ти, причем на буржуйском англицком, попадая в каждую ноту, чуть припрыгивая на припевах в попытках удержать на голове котиковую шапку. Вы бы не остановились перед таким зрелищем? Вам бы ни захотелось кинуть в чехол копеечку, рублик, юань или доллар… рубашку, носки, ключи от квартиры? Никто не разбогатеет, ни обеднеет, как говорится… и бабушка Марк жгла! И вот бабушка обращается к толпе, закрывая чехол с деньгами, выдвигая вперед злополучный букет цветов.

— Дорогие мои, — начал Марик словами народной артистки, голосом старухи и манерой Регины Дубовицкой (*Danger-danger! Old fag humor!*) — Сегодня тот день, когда моя мечта почти сбылась.

Народ зааплодировал. Кто-то из-задних рядов зычным выкриком заказывал Металлику.

— Я — человек простой, и хочу верить, что настанут времена, когда каждому трудящемуся заплатят за его труды.

Импровизированный зал захлопал еще громче. Каждый в этой толпе в тот момент пытался увильнуть с работы. Сей факт легко умозаключить, приняв во внимание, что обед, будни, а они тут просто слоняются. Но, спроси у любого из них чего же он достоин, он будет четко убежден, что ему должны пачки денег и обед по расписанию, даже если и делать-то они ничего и не делали. Они ведь классненькие, почему денег не платят только за это? Даже местная питейная братия, живущая за счет нелегального обналичивания материнского капитала, пропиваемого в соседнем скверике, верила, что слова про достойную оплату — это про них.

— У меня есть весьма и весьма интересное хобби — Марк указал иссохшей рукой на оберег. — Его стоимость всего двести рублей. За несколько часов кропотливой работы — это не деньги, согласны?

Зал раздался одобрительными возгласами. С задних рядов кричали про Iron Maiden.

— Тот, кто у меня его заберет, получит не просто элемент декора. Он, или она, получит частичку мечты. А мечты, они ведь сбываются. Посмотрите на меня, и поверьте в это — он сделал паузу. — Помимо этого, чем быстрее счастливчик выйдет и заберет этот дар, тем быстрее я исполню свою короночку! Вы ведь хотите продолжения!?

— Да!

— Вы действительно этого хотите!?

— Да!

— Я не слышу вас!

— Да-а-а!

Тут, от толпы отделился старый заводской работяга, и направился к Марку и цветку. Его джинсовая походка была слегка прихрамывающей. На лице нарисовалась одухотворенная улыбка, а бумажник в кармане стал слегка вибрировать. Он предвкушал, как подарит его своей бабе. Именно бабе, ведь по-другому ее назвать никак язык не поворачивается. Он уже слышал, как она его отчитывает за глупую растрату, но в душе вполне себе радуется хоть какому-то подарку вне 8-го марта. Через пару недель ему дадут отпуск. Анапа. Пляж. Волна шепчет. Хачапури с сыром и горячая кукуруза. А может и на работу не возвращаться? Сколько можно уже?! Может просто продать хрущевку, и купить домик у моря? На солнышке… Сдавать комнаты втридорога, делать домашнее вино, пахнущее одновременно амброзией и одеколоном «Саша». Эх-х-х… Рука работяги уже потянулась к бумажнику, но тут из-за спины его вылетел молодой парнишка в подкатанных брючках, с татуировками под глазами и черным каре. Через секунду в руках у Марка была тысяча, а в культях этого несуразного подростка уже красовался оберег. Также как и появился, шкет исчез в дверях метрополитена, под звуки своей портативной колонки.

Жизнь.

А Марку было все равно. Он дал слово — он его исполнил. Под ревущие гитарные рифы он взял самую высокую ноту, на которую был способен костюмчик модели Зинаида, а потом заладил «I’m on the highway to hell!», и народ взвыл. Работяга же, с обиженным лицом, которое никак не разнилось с его обычной физиономией, поплелся на свой завод. Шел он в том же ритме, что и работал, как и все, в сущности. Потому качеству в нашей стране никто и не удивляется. Но это тема уже совсем другой истории.

По окончанию песни, толпа просила выйти на бис. Но к Марку уже подошел бородатый мальчик, поздравлял с чем-то, а затем повел ко входу в метро. Они вместе проследовали в комнату контроля, где сотрудник указал старушке на ленту детектора. Рюкзака или сумки с собой не было, потому Марку было не совсем понятно, а что же туда класть. Марк снял бесноватую шапку, и положил на ленту, чем вызвал округление глаз сотрудника в погонах.

— Ты что, дебил? — спросил сотрудник своим не выспавшимся басом.

Старушка-менеджер стоял в недоумении, поглядывая то на сотрудника, то на улыбающегося бородача.

— Ложись и расслабься, больно не будет — сказал сотрудник. — Только деньги из карманов выложи, а то не пропущу. Туда с деньгами нельзя.

Марк исполнил все инструкции, лег на ленту и закрыл глаза. Механизм заработал, шестеренки аппарата забегали, издавая звуки отчасти металлические, отчасти похожие на урчание желудка, после суточного голодания.

— Дауай, брат. Удачи тэбэ. За Бэсом я присмотрю.

Это был последний голос, который услышал Марк перед кромешной темнотой. В этом голосе вновь проявился акцент, а на фоне замурлыкал Бес.

Затем темнота сменилась ярким синим облаком, которое окутало все старушечье тело. Облако заползло в ноздри и уши, образуя гул в голове, и нестерпимый озоновый запах. На фоне кто-то чиркал кремниевой зажигалкой, и через несколько чирков горло его сдавило, будто он резко вдохнул из духовки с потухшим огнем. Вспышка слева. Вспышка справа. Чирк… чирк… чирк…

И вот, стало легко… воздух покинула тяжесть и спертость. Марк открыл глаза. Вокруг него, сидящего в комфортабельном черном кресле, распростерлось пространство гигантского кабинета. Стол из цельного куска красного дерева, а на столе бумаги с монограммами и карандаши с его инициалами. Все в ряд, все в чистоте и порядке. По кабинету снует туда-сюда автоматический робот-пылесос. В углу зашипела его личная кофемашина, рядом с которой разложены в ряд капсулы с элитным итальянским кофе. Руки его приобрели прежнюю гладкость, а на средний палец упал перстень с выгравированной на нем зажженной зажигалкой. Прямо за его спиной было огромное окно в пол, к которому он сразу же прильнул. Вид на площадь у метро с олимпийской высоты истинно поражал. На облюбованной им некогда скамейке кто-то уже спал.

— Свято место… — началась в голове Марка тривиальная цитата. Правый уголок рта изогнулся в довольной ухмылке.

Марк осознал где он, и мысли о том, что ему больше не нужно греть голову в адских котлах на тему поиска копеек на аренду и кредиты, вылетали в тот момент из огромного панорамного окна, и устремлялись вниз, в сторону станции метро «Плебейская». Он постоял еще немного у окна, понаблюдал за рабами минут пять, и осознал, как же они ему наскучили. Это занятие оказалось не таким интересным, как он себе рисовал. Оставался вопрос, что же он будет делать сейчас.

— На острова! Вне всякого сомнения! — он выкрикнул это, даже не заметив, что делает это вслух. Он хочет уехать туда, где метро нет. Он хочет увидеть мир, покрытый кораллами, пальмами, и вездесущим ароматом коктейля Маргарита. Какая в сущности разница, говорит он вслух или нет? Кто ему сейчас может это запретить? Где он, и где все они? — Секундочку…

Марк огляделся. За всем этим великолепием старушка-менеджер не разглядел одну важную деталь. Кофемашина — это, конечно, хорошо. Монограммы и кожаное кресло — отлично. В этом офисе есть всё, кроме одной важной вещи, а именно выхода наружу. Где дверь? Он обошел весь кабинет вдоль стен и шкафов, набитых делами и файлами, но так и не обнаружил ни обычного, ни скрытого выхода. Он взял со стола пульт, начал яростно тыкать на все кнопки в разные стороны. Поочередно начали приходить в движение жалюзи, пару раз пикнула кофемашина, и включилось радио. Скрытые колонки играли песню AC\DC.

Сердце менеджера клокотало и отдавалось в кадыке. Паника охватила все его естество. Он бегал по офису за зеркальным окном на 23-м этаже высокой башни и долбился в стены! Он кричал, он выл, но его никто не слышал. Чем громче был его вой, тем громче звучали колонки

— «I’m on the highway to hell! I’m on the highway to hell!..» — раздавалось из колонок.

— Выпустите меня! Вы слышите, я здесь! Кто-нибудь!

— «I’m on the highway to hell! I’m on the highway to hell!» — музыка гремела всё яростнее и яростнее. В барабанных перепонках начиналась резь.

— Эй! Кто-нибудь!

— «I’m on the highway to hell! I’m on the highway to hell!» — звучала и звучала зацикленная нетленочка. Все громче и громче, перекрывая собой все вокруг.

В какой-то момент силы иссякли, а кулаки покрылись красным налетом и опухли. Возле одного из окон Марк сел и обмяк. Глухой и дезориентированный он просто сдался. Щеки чувствовали бас от скрытых колонок, но в его мире повисла тишина. Повисла и повесилась. В правой руке сжат мертвой хваткой пульт управления офисом.

А внизу, Скорая помощь подъехала прямо к станции «Плебейская», возле которой столпился народ. Марк видел в окне, как спящую на скамейке старуху сначала переворачивают, потом кладут на носилки крошечные санитары в белых халатах. Ровно в тот момент, как санитар-водитель захлопнул дверь за носилками, вернулся на свое место и фары скорой вспыхнули бледным огнем, Марк нажал рандомную кнопку на пульте, и в углу пиликнула кофемашина. Всё стало ясно. Яснее некуда, мать твою.

9.ТАБОР

«Мы все — сволочи, не верь ни одному из нас. Иди лучше в монастырь»

«Гамлет» У. Шекспир

Было время, когда один замечательный своей шевелюрой автор рассказал широкой общественности про своего больного дядю. Как тот «не в шутку занемог», но получил-таки свою дозу уважения. А что он для этого сделал? Немного пожил, злости подкопил, и только. И подумать страшно, для того чтобы получить безоговорочное перед своей, явно далекой от слова примечательный, персоной, ему стоило лишь по-старчески заболеть. Все, кто ему, почему-то, морально обязан, начиная с момента преклонения могут погреться в солнечных лучах его великолепия и всеобъемлющего превосходства. А кто этот человек? Перенесем на современность. Он подарил лекарство от страшной болезни миллионам людей? Нет, он и химию-то сдал, потому что папа купил новые мячи в спортзал. Может он философ, мыслитель, разрушитель мифов и заблуждений? Нет, он думает купить ли ему макарон с соусом песто, или и кетчуп сойдет. Может он скопил знаний за годы своей жизни, и переосмыслил их и передал грядущим поколениям? Ах, оставьте! (*напудренная дама с мушкой и веером падает в обморок*) Последнюю книгу он открыл в старших классах, и хоть убейте, ничего не помнит оттуда. «Ну, это самое, сын. Пестик-тычинка, все дела…»

Для меня очень смутной предстает картина, в которой я преклоняюсь перед старым алкашом, систематическим или оправдывающимся, который не пережил ничего в своей жизни, кроме бытового обсасывания хрящей и мещанского мироощущения, ограничиваемого лишь походами в близлежащий супермаркет.

А вот, скажем, бабушку свою я помню только и ищущей столкновения с этим миром. Она отчаянно ругалась, и с таким же отчаяньем жгла эту жизнь на всех семейных сборищах. К примеру, искусством танца, которое принято переоценивать, наша старушка в свои преклонные годы освоила в совершенстве, ибо нашла истинно свои движения и выдумала свой ритм. Мы с братьями наблюдали эту вакханалию десятилетиями. Сменялись эпохи, мы — росли. Щетинились, бунтовали, связывались не с теми компаниями и слушали разную дрянь, что называли почему-то музыкой, а бабуля выдавала свой страстный танец на любой трек, кто бы из нас ей чего ни показывал.

Rave? Погнали!

Hip-hop? Замечательно!

Synth-pop? Отлично!

Агутин? Выше всех похвал, маэстро!

Были и заимствованные приемы, но это скорее дань уважения мастерам. Она знала «Майку Джексона», и ее интерпретация лунной походки всегда имела успех, фурор и овации. Смотря на эту пенсионерку, выдававшую па за па, кульбит за кульбитом, я чувствовал себя дома. Со временем это ощущение куда-то делось. Подменилось с бегом часовых стрелок, в частности на графики оплат по кредитам и ренты за квартиру. Квартира стала просто стенами, за которыми пустота открытого космоса. И не важно где, в какой точке земного шара ты живешь, есть лишь единичка — это квадрат комнаты твоего местонахождения, и нолик — все остальное на планете Земля. Дом — это там где люди, которые тебе дороги, как бы очевидно это ни звучало. Хороший дом — это там, где эти люди довольны.

Подростком я наивно полагал, что у меня есть семья, где мама, папа, брат и я. Но это было не совсем так. У нас был своего рода «клей», в виде дедушки и бабушки, который приклеивал нас к клану бесчисленной родни во многих городах, и самые близкие неизменно собирались на торжествах в одной старой хрущевке с видом на парк. Самое интересное, что мы все тогда друг другу нравились.

Обычно, дед сидел королем во главе стола, разливал самогон (потому что не хотел травить «детей» химией), младшие бегали из комнаты в комнату в поисках занятия. И всегда находилось что-нибудь, знаете ли. Кто постарше, те включали музыку, и начинали молоть свои мельницы. Бабуля плясала без устали, а в перерывах ругалась на деда, за то, что он вел с мужчинами серьезные разговоры, и на любом празднике пытался заложить в головы своим оболтусам, которым и по сорок и по пятьдесят лет, хоть немного мудрости. Младшие, вроде меня, все больше подслушивали. От деда я в свое время узнал, что не стоит быть идиотом, и заводить детей одного за другим, если не хочешь всю жизнь быть нищим и оправдывающимся. Что верить можно только семье, что сейчас звучит как кредо мафиозной группировки. Идешь на рыбалку, значит, не пьешь, а то не ты, по утру, рыбу, а рыба тебя обглодает. О том, что мужик в семье — голова, баба — шея, дети — руки. О том, что у всех поперек, пардон муа, и раз уж вписался в брак — не юли и не сворачивай. И многое-многое другое…

Чем дольше тянулась дедовская лекция, тем пьянее он становился. К концу вечера его мудрости становились все короче, и все больше смахивали на азиатскую поэзию, нежели на связную речь. Порой мудрость формировалась в тост, вроде «жизнь — это стакан, шо налил, то и хлебай». Или он просто и лаконично произносил «всё будет, сынки», театрально вздыхал и хлопал рюмашку. А мы частенько толпились рядом, но не слушали его всерьез, но это не значит, что мы его не услышали. Только услышали, как выяснилось, по-разному.

Как только за полночь, так все оставались ночевать в этой тесной двушке, построенной по принципу стойла, потому что дед никого не отпускал. Бабка ворчала, что стелить негде, но стелила. И мы спали. Всей семьей. Сейчас, спустя года, это видится сумасшедшим цыганским табором, но в те года это было не так. Просто это был тот старик, которого нельзя было обижать. Современным детям уже не получится осознать в полной мере, что это за порода людей такая, фронтовики-берлинцы. Когда им рассказывают про сороковые на уроках истории, им видятся события чуть ли не сказочного порядка. Бойцы фронтов Великой Отечественной остались лишь пропагандистскими иллюстрациями. Когда один из этих ребят стоял перед нами, пусть сморщенный, как изюм. Пусть пьяный и старый. Мы чувствовали такую силу… такую уверенность, что с нами ничего плохого никогда не произойдет. И за эту уверенность никто не мог сказать ему нет. Мы, по крайней мере, дети, наивно полагали, что это ощущение непоколебимой скалы за нашими плечами будет всегда. Взрослые нам не рассказывали ничего про то, что приходит за старостью, а дед, как всегда всех научил, и показал на своем примере. До него не смогли добраться фашистские пули, но смог добраться рак. Мучить никого не стал, унижаться на глазах семьи не хотел. Оглох. Ослеп. На ощупь нашел спрятанную за шкафом бутылку, выпил из горла и отлетел самостоятельно.

Надломилось.

После похорон и поминок бабушка была сама не своя, и почти ничего не говорила. Танцевать она, конечно же, перестала. Никто больше не танцевал. Моя двоюродная сестричка, бабкина любимица, начала потихоньку тянуть из старушки деньги для своего бестолкового мужичка: то на права, то на платное обучение этой бестолочи в ВУЗе, то на первый взнос за машину. Братец её родный, мне — двоюродный, стал изменять жене и жутко пить. Она его бросила, а он — сторчался. Бабушка спасала его финансами, пока он находился в лютых ломках. Но этого было мало. Цыганить, так цыганить. Сестренка вдруг решила, что квартира такая большая бабушке ни к чему, и начала ее систематически подпаивать, подсовывая под это дело дарственную на квартиру. Когда мой отец попытался объяснить своей матери, что ее используют, причем наглейшим образом, бабушка перестала с нами общаться, и вся «наша ветка» стала для бабушки «неблагодарными уродами, что на родню наговаривают». Нас с братом лишили этого «колоссального» наследства, и запретили приезжать. И так продлилось несколько лет. И вот, как у классика, бабушка «занемогла». Деменция никого не пощадит. А кто поможет, люди добрые!? Сестренка? Братик? Муженек-зятек ейный? Ау-у! Вы где все? Куда ж вы подевались, соколики?

Ой.

Куда делись, куда делись? Ой, жизнь у всех своя, вдруг? Да вы что! Ну, посмотрите же, какие зайки у нас прискакали! Ушками хлопают, задницами виляют, и все по своим норкам живут. Да-да-да.

Клановость, да?! Семья, мать ее?!

Племя крысиное! Табор шакалий!!!

А тем временем, видимо по причине болезни или старческого одиночества, бабушка примирилась с отцом и опальными внуками. Мы кормили ее, потому что в ее состоянии, она не могла даже яичницу себе пожарить. Чего уж там пожарить, это дело десятое. Старушка просто забыла, что для жизни нужна еда. К тому моменту, как я привез к ней свою будущую жену, бабушка меня узнавала уже через раз. Забывала она даже о моем присутствии в квартире, когда я выходил из комнаты. Однажды я пошел налить ей чаю на кухню, а когда вернулся, в ее взгляде читался неподдельный ужас, оттого что какой-то незнакомый дядька проник в ее квартиру, и хочет украсть ее сервиз. Но в вечер знакомства она была более грустной, нежели испуганной. Я сидел в комнате на кресле, жена рядом. По взгляду бабули я понял, что она меня не узнавала, но роль моей спутницы она запомнила. Просила ее поберечь внука, который к ней почему-то не приезжает совсем.

Отец то и дело покупал бабушке «малолитражных» собачонок, сам же придумывал им имена, убирал за ними, играл с ними. Старушка вроде бы и улыбалась, но понятия не имела, чьи это собаки. Звала их кличками давно умерших питомцев, но хоть звала. И то, ладно.

Но всему приходит конец. Бабушка отправилась за дедом. Сейчас часто думаю, сколько же они нас учили… сколько сил и времени вкладывали в свои уроки. Спать укладывали вповалку, лишь бы мы вместе держались. Когда надо, были нам солнцем, скалой за плечами, давали пример, показывали свои уроки на опыте. По итогам никто так ничего и не выучил. Разбрелись по чужим аулам, покрали лошадей, и ладно.

«…когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил…»

Он и она — то табор был,

Но умер каждый одинок.

Автор выражает благодарность и глубокую признательность за предоставленный материал Спиридону Каховскому