Апрельское адажио

Глава 1

Я отдернул шторы. Зевнул. Солнце только поднялось над строящейся многоэтажкой, загородившей мне прекрасный вид на линии электропередач. Небо все равно было красивое, свежее, у горизонта — с прожилками цвета мандаринов.

Ну-ка, проверим, что у нас сегодня.

Как поживает любимый мэр? Спит еще, небось. Лениво тянусь к западу, дальше, дальше, за муравейники стоквартирных домов и одиночные дома на окраине. Вот и нужный «домик», непритязательный трехэтажный особнячок за высоченным забором. Ага, как я и предполагал, Александр Валерьевич дрыхнет. Поля его спокойны, мерцают беленьким. Спи себе дальше, дорогой товарищ. Меня больше интересует секретарша мэра.

Она вовсе не рядом с ним, как можно подумать. В кирпичном домике живет семья Александра Валерьевича, а семья для него священна. С помощницей они встречаются редко, скорее играя роль в социальном шаблоне «начальник-подчиненная», чем переживая роман на самом деле.

Секретаршу зовут Катя, ей двадцать восемь, и, потянувшись к женщине (теперь уже на восток), я вижу ее в блочной однушке, впрочем, довольно просторной, новой планировки. Катя-то уже проснулась, достает что-то из холодильника. М-м, какая… скажем, фигура.

Надо как-нибудь с Катей познакомиться.

Ладно, пора и мне заняться делами. Завтраком, например.

Иногда хочется простых блюд. Яичница с помидорами — лучший выбор холостяка, настоящего или вынужденного. Так что на улицу я выходил в приподнятом настроении. Как мало иногда нужно для счастья: весна, солнышко, полное брюхо и капелька всемогущества.

На подъездной лестнице столкнулся со старичком. Старичок был совсем доходяжный, какой-то худой, или нет, не так — тоненький. Сморщенный, с глазами-моллюсками, глубоко спрятавшимися в синих от проступивших вен глазницах. Губы тоже сморщенные, коричневые, как два червячка на осеннем пригорке. Я его знал, он совсем недавно переехал в наш дом. Точнее, его перевезли, с минимумом мебели и максимумом свободного пространства в квартире. Откуда я знаю? А пришлось помогать разгружать вещи.

Короче, я с разбегу врезался старичку в плечо, отчего тот едва не скатился по лестнице. Еле успел его подхватить. Пришлось сумбурно извиняться.

— Вам бы осторожней быть, Максим, — произнес старик, отпуская мой локоть.

Я кивнул и хотел шагнуть дальше, но замер, споткнувшись об его взгляд. Или как это еще назвать? Глаза задержали меня на несколько секунд, и я неуловимо почуял «своего». Надо же, я думал, что в стране один такой уникальный. Хотя нет, не «свой» он. Нет, что-то другое, другое… Да, собственно, мне и вовсе померещилось. Обычный дядька. Чего я вдруг?

— Осторожней, — прошамкали коричневые червячки.

Я с трудом оторвал ноги от асфальта. В словах почудилась не укоризна, а предупреждение. На будущее.

Да ну, глупости.

— Извините, — повторно бросил я, и побежал в сторону автобусной остановки. Через пару шагов столкновение вылетело у меня из головы.

Когда я еду к заказчику, стараюсь добраться на городском транспорте. Машина имеется, но пользоваться ей не люблю. Будем считать это моими частными тараканами, я к ним привык. Да и не так уж далеко тот ресторанчик, в котором назначена встреча.

Думаю, Самого сегодня опять не будет. Я видел его лишь однажды, когда меня вызвали для личного знакомства, и, кстати, тогда мне тоже не понадобилась машина, прислали черный «мерседес», классический такой. Помнится, я даже позволил себе пошутить.

Ресторанчик был почти безлюден — трое за столиком у окна и парочка (похоже, не влюбленные, а коллеги) не в счет. Я уединился в дальнем углу, но спустя несколько минут уединение было прервано мужчиной лет сорока, одетым в джинсы и желтую куртку из мягкой кожи. Несмотря на отсутствие делового костюма, выглядел он очень, очень по-деловому, если вы понимаете, о чем я.

— Максим?

— Добрый день, — отозвался я. — Присаживайтесь.

— Здравствуйте. Я Антон.

С заказом еды мы разобрались быстро, а поели, напротив, неторопливо, разговаривая о погоде, айфонах и новом «порше». И только за напитками Антон перешел к делу.

— Владимир Георгиевич передает вам благодарность за помощь в прошлом деле, — сказал он. — Надеюсь, с гонораром проблем не было?

— Не было, спасибо.

— Хорошо. В этот раз у вас тот же объект, что в самом первом задании. Через неделю состоится его выступление в городской Думе. Время — четырнадцать ноль-ноль. Надо, чтобы он озвучил следующие мысли.

Антон вынул из кармана мобильный, подвинул ко мне. На экране светился текст, довольно длинный.

— Запомните? Или вам переслать?

Я дочитал до конца.

— Перешлите, пожалуй. Много всего, могу упустить детали.

— Детали не так важны, но по существу объект должен высказаться. Понятно?

Я кивнул. Понятно, отчего ж нет.

Домой я возвращался в некоторой задумчивости. Не доезжая до своей остановки, вышел из автобуса и направился в парк. Есть у нас в районе не сильно тронутый цивилизацией уголок, который еще не отдали под тотальную… простите, точечную застройку. Там сел на лавочку (прохладно, конечно, но терпимо), выждав несколько минут и убедившись, что место нелюдное, погрузился в размышления.

Итак, снова мэр. Недаром я о нем сегодня утром вспомнил. С данным объектом я уже работал, надеюсь, будет легче, чем в прошлый раз. Задание сложное, но мой дар с ним справится, в этом я был уверен.

Дар у меня сильный, хоть и сотню раз проклятый. Обменял бы его на что-нибудь, если б знал, где волшебные комиссионки находятся. Я могу видеть людей, не видя их. И управлять ими, если понадобится. Практически настоящий джедай.

Беда в том, что…

— Эй, брат, сигаретка, а?

К моей скамейке тащился пьяный мужик, не так себе подвыпивший, а совсем уже в дупель. Только его и не хватало для полного счастья.

— Не курю, — буркнул я.

— Да брось… — Он плюхнулся рядом, пытаясь обнять меня за плечи. — Поделись, братан, слышь.

— Нету.

Я поднялся, стряхнул его руки, и демонстративно пересел на лавочку подальше. Вообще, это никогда не срабатывает, но вдруг?

Не сработало и сейчас.

— Слышь, ну чего ты? Чего? Я со всей душой, а ты… Сигаретку…

Он произносил «г» с каким-то страстным придыханием, и получалось «сигхэретку».

— Нет у меня «сигхэретки», — злясь, ответил я.

— Тогда пошли пить, — завопил он, на фиг разорвав мне барабанные перепонки.

Кажется, так просто я от него не отделаюсь. Ладно…

Я встал и закрыл глаза.

Вокруг меня тьма, кромешная тьма, антрацитовая пустота, в которой нет ничего и никого. Мои глаза — камни. Они застывают. Они не двигаются. Они не мои. И они видят. Невидимое.

Вокруг мужика разливается сияние. Хотя «сияние» в его случае — громко сказано. Мутная многослойная пленка — будет точнее. Это не аура, в том понимании, в каком о ней наслышаны все, не биоэнергетические поля. На ауру нельзя влиять настолько сильно, как получается у меня. Это… иное. Не знаю, как объяснить. Возможно, нечто среднее, возможно, еще один, малоизвестный феномен. Возможно, и поля, но крепчайшим образом связанные с тем, что покоится у нас в черепушке, проще говоря, с мозгом.

Я открываю веки, тянусь к мужику, смотрю, не отрываясь. Мужик стоит столбом с полминуты, затем разворачивается и плетется прочь от меня, к выходу из парка.

Пошатываясь, я вернулся к скамейке, вытер взмокший лоб. Рука тяжело упала обратно.

Вот в этом-то и беда. Любое воздействие на человека высасывает из меня кучу сил. Просто посмотреть, да сколько угодно! Я не раз наслаждался видом Катюшиной… м-м… фигуры по вечерам. Но повлиять… Ладно, если воздействие недолгое и происходит в пределах нескольких метров, как сейчас. Тогда я восстанавливаюсь довольно бодро. А если объект мне не виден, приходится туго. Да и предел моего «видения» тоже ограничен тремя десятками километров.

А ведь я собирался провести небольшой разведывательный сеансик с мэром. Дана всего неделя, и нужно успеть подготовить нашего Александра Валерьевича к основной манипуляции. Тем более, ее придется проводить непосредственно во время думского выступления. Внушить нужные мысли я могу и заранее, но поскольку мысли внушенные, то и выветрятся они за несколько часов. А заказчику нужно другое.

Тьфу, пропасть, этот пьяница всю мазу испортил. Никак не могу сосредоточиться. Придется отложить. Джедай хренов…

По-честному, джедай из меня и правда хреновый. Люди, которые теперь дают мне задания, ничуть не похожи ни на доброго магистра Йоду, ни на справедливого магистра Винду. Скорее уж — на сенатора Палпатина.

Следующее утро снова началось с автобуса. Задание заданием, но сегодня пятнадцатое апреля. А пятнадцатого я езжу в больницу. Каждый месяц.

Белое здание скрыто за высокой оградой, летом, когда вокруг шапки зеленых листьев, его и не видно. Но в апреле среди голых веток можно заметить второй этаж и покатую крышу.

Я вошел внутрь. Тихо, спокойно. Как и должно быть в клинике для умалишенных. Тут нет буйнопомешанных, только кроткие и ласковые, как овечки, с таким же овечьим взглядом. Тупым и безразличным. А если кто-то и не кроток, ему довольно быстро объясняют, как нужно себя вести.

— Второй этаж, Мареева.

— Да-да, проходите.

Меня тут знают, пропустили бы и без фамилии, но я продолжаю называть. Здесь так принято.

Я все-таки чуть задержался.

— Как она?

— Без изменений вроде.

Без изменений. Два года без изменений.

— Спасибо.

Комнатку, в которой она лежала, палатой назвать было трудно. Чистенькая, даже уютная, не только с кроватью и тумбочкой, но с большим креслом и оливковым пледом поверх одеяла. На подоконнике гортензия и крошечные фиалки. Впрочем, главное, что за ней тут ухаживали. И ухаживали действительно хорошо. Даже пытались лечить.

Лучшее, что я смог найти в нашем городе за деньги.

Она стояла рядом с кроватью. В тонком свитере и мягких фланелевых брюках, сжимая в пальцах то ли платок, то ли бумажную салфетку. Волосы были убраны в коротенький хвостик. Ей всегда шел хвостик.

— Наташ. Это я.

Она повернулась, медленно. Она всегда поворачивается, когда слышит мой голос.

Это единственное действие, которым она реагирует на мой приход.

Я подошел, взял ее за ладонь и, вынув из пальцев платок, усадил рядом.

— Что ты хотела сделать? Вытереться? Ты умывалась? — Я бросил взгляд на раковину, которая находилась тут же, в комнате. Из крана капала вода. Наташа никогда не закручивает кран до конца, сил не хватает.

Промокнув ей на всякий случай лицо платком, хотя оно не было влажным, я погладил ее по руке.

— Ты отлично выглядишь, — сказал я.

Наташа улыбнулась. Я за ней вслед. Да, я знаю, она часто улыбается невпопад, но хочется думать, что иногда улыбка все-таки предназначена мне.

Я поднялся и пересел в кресло. В сущности, мне здесь нечего делать. Наташа умеет часами сидеть или стоять, уставившись в одну точку. С ней нельзя поговорить, ее нельзя удивить, обрадовать, напугать. Можно только сидеть и смотреть, как она глядит в окно, на фиалки, как ходит по палате, как обедает.

У нее сохранились все рефлексы, все навыки, приобретенные в детстве. Она обходится без памперсов, нормально ест, не пытается выковырять себе глаза или порезать вены. Ее запирают, и она не пытается вышибить дверь.

Наташа молчит. Смотрит и молчит.

Иногда я хочу убить ее за это молчание.

Но я прихожу и сижу в кресле.

— Мареев, вы тут? Максим?

В комнату заглянула медсестра.

— Да, тут.

— Все в порядке? Наташе помощь не нужна?

— Нет, спасибо, все нормально.

Дверь закрылась.

Несправедливо, Наташа единственная, кого я не могу разглядеть с помощью своего дара. Ее аура — назовем все-таки аурой — практически прозрачна. Пытался. Не вижу. Удивительного в этом, наверное, мало. То, что случилось со мной, случилось и с ней, только… наоборот.

Мы ехали под восемьдесят, не больше. Произошедшее — не наша вина. И обкуренному мудаку, который врезался в нас на своей «хонде», тоже счет не предъявишь, сдох на месте. А мы выжили. Даже сами вылезли из того, что раньше называлось машиной. А затем оба потеряли сознание.

И оба одновременно, как говорят врачи, очнулись. На следующий день, едва придя в себя, я стал видеть «поля» людей, а Наташа перестала разговаривать. Чем больше развивались мои способности, тем быстрее угасала она.

Это я понял не сразу, думал у нее обычные последствия аварии. А когда понял, все равно ничего сделать не смог.

Я пробовал ее лечить, воздействовать на ауру. Раз за разом я касался ее, тянулся к ней мысленно. Но оболочка вокруг Наташи оставалась прозрачной и будто аморфной. Полгода я пытался справиться с этим самостоятельно и параллельно пробовал разговаривать с докторами. Потом — с экстрасенсами, «потомственными целителями» и «знахарями в девятом поколении». Те из них, кто на поверку не оказался шарлатаном, все равно не сделали ровным счетом ничего. И в какой-то момент у меня закончились деньги.

На заказчика я вышел сам. Путь получился долгим, но в конце концов меня познакомили с нужными людьми. Выполнять поручения Владимира Георгиевича оказалось не так сложно. Ничего особенно криминального он от меня и не требовал. Да, я видел, к чему приводило мое вмешательство, но цепочка была столь долгой, что я почти не чувствовал вины.

Зато у меня появились деньги.

И я устроил Наташку в маленькую частную клинику.

Раз в месяц я прихожу сюда и смотрю на свою жену. И она иногда улыбается мне. Я хочу думать, что именно мне, а не в антрацитовую пустоту.

— Максим, вы тут еще долго? Наташе пора на процедуры.

— А, да… я уже ухожу…

На лестничной площадке, подходя к своей двери, я услышал дребезжащий, как раскрытая форточка на ветру, голос:

— Максим, вы не заглянете ко мне на минуточку?

Сосед. Тот самый старикан, которого я вчера чуть не снес у подъезда. Стоит в дверях своей квартиры. Ну ему-то что от меня надо?

— Извините… (блин, забыл, как его зовут!) Петр… Александрович…

— Сергеевич.

— Извините, Петр Сергеевич, сейчас не могу, занят.

Старикашка вдруг выполз за дверь, придерживая ее скрюченной ладошкой.

— Максим, я вас очень прошу. Дело серьезное.

Скажите на милость, какое серьезное дело может быть у этой ветоши?

Да, я зол!

И тут что-то заставило меня посмотреть ему в глаза. Вот оно… опять… то же чувство. Я положил обратно в карман ключи от квартиры и шагнул к нему.

— Хорошо, Петр Сергеевич, я зайду.

Тот посторонился, пропуская меня.

Квартирка у старика не изменилась. Обстановка спартанская, ничего лишнего. Разве что стало немного уютнее от развешанных по стенам фотографий. Вот ведь, не поленился.

— Так что вы хотели? — спросил я, чтобы побыстрее разобраться со странной просьбой.

Старик прошаркал на кухню, зовя меня за собой. Там мне пришлось сесть на допотопного вида табурет и принять в руки чашку с чаем. Знаете, такие древние, похожие на общепитовские, чашечки, белые с красными кружочками. Скатерть на столе была клеенчатой. Кстати, чистой. Да и чай оказался вкусным, крепким, чего я не мог ожидать. Поначалу я и пить-то отказывался, но понял, что старик не начнет говорить, пока не отхлебну хотя бы глоток.

— Петр Сергеевич, может быть, все-таки вы скажете, зачем меня позвали?

Он опустился на соседний табурет (их тут было всего два), отпил из своей кружки и взглянул на меня. Лишь сейчас я понял, какой… умный у него взгляд. Наверное, так мог бы смотреть пожилой профессор университета. Впрочем, что я о нем знаю? Вдруг он и впрямь профессор на пенсии.

— Максим, вы уж извините, что пришлось оторвать вас от занятий. Но, поверьте, дело не терпит отлагательств. Не терпит настолько, что я не стану терзать вас долгим предисловием, а скажу все сразу. Прошу вас, не пугайтесь моей осведомленности. Она необычна, конечно, как и ее источник. Постарайтесь принять этот факт как должное. Договорились?

Я насторожился. Кивнул.

Старичок снова отпил чаю, немного помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Дело в том, Максим, что я многое про вас знаю. И хотел бы помочь.

— Что? — Я со стуком поставил чашку на стол.

— Я знаю, что два года назад у вас произошло несчастье. Что ваша жена в больнице, а вы приобрели некоторые способности. И знаю, что вы используете эти способности, скажем так, не совсем во благо людям.

Воздух застрял в глотке — ни туда, ни сюда.

— Откуда?.. — наконец произнес я. — Вам же…

«Профессор» вздохнул, неловко похлопал меня по руке.

— Максим, я хотел бы ответить, что узнал все от какого-либо человека. Узнал случайно. Или наоборот, неслучайно. Допустим, я был бы связан с кем-то из ваших нанимателей. Я хотел бы так ответить, и вам было бы спокойнее. Но, к счастью или к сожалению, я никогда не вру. Поэтому мне придется сказать, что мои знания происходят из другого источника. Не… кхм… человеческого.

— Какого же? — выдавил я.

— Думаю, вы с вашими способностями поймете меня. Ведь происходящее с вами — сверхъестественно.

Я качнул головой, он удовлетворенно продолжил:

— Вот и мой источник сверхъестественного характера. Еще пару месяцев назад я жил в другой части города и не подозревал о вашем существовании. Волею судеб, или вернее, волей любимых родственников, сильно волновавшихся, что мне трудно одному справляться с трехкомнатной квартирой, меня занесло сюда. И теперь я, не по своему желанию, поверьте, в курсе ваших проблем.

— Не по своему?

— Нет. Я не искал этого. Не ожидал, не хотел. Если честно, все, о чем я мечтал — спокойно дожить свой век. Мне восемьдесят семь, Максим. Мне уже пора уходить. Но… получилось по-другому. Скажите, пожалуйста, вы верите в Бога?

Я ответил не сразу.

— Наверное, что-то такое там есть. Раз уж со мной происходят все эти вещи. Их ведь не объяснить чистой наукой.

Мой собеседник прикрыл веки, то ли соглашаясь, то ли вознамерившись уснуть. Нет, не задремал.

— Вот это «что-то такое», которое лично я называю Богом, и рассказало мне о вас.

— Как? — В моем голосе звучали одновременно скепсис и удивление.

— Во снах. Я, знаете ли, иногда вижу странные сны.

Петр Сергеевич тихо рассмеялся. И смех у него оказался вовсе не старческий. Хороший такой смех, настоящий, добрый.

— Честное слово, Максим, все, что я знаю о вас, я узнал из снов. Они снились мне целую неделю. Голова по утрам болела, будто после запоя. — Он снова негромко хохотнул. — Так вот, я могу вам помочь с вашей женой. Но у меня очень мало времени.

Я сидел и смотрел на него. Как Наташа иногда смотрит на меня. Сквозь меня.

Помочь?

Сны?

Что происходит? Незнакомый человек… Взять и поверить? Старику. Возможно, выжившему из ума. Откуда он все знает? Врет? Или он от Владимира Георгиевича? Да нет, глупости! Какой Владимир Георгиевич, о чем я… Родственник, разве что. Отец? Нет, отец у моего нанимателя давно умер, в газетах писали.

Неужто правда?

И он может помочь Наташке…

— А как… — начал я.

— Привезите ее сюда, Максим. Или отвезите меня к ней, пока не поздно.

— И что вы сделаете?

Старик улыбнулся.

— Я помолюсь за нее.

— И все?

— Этого будет достаточно.

Я медленно поднялся.

— Петр Сергеевич, я думаю, вы хороший человек, но, боюсь, для Наташи одной молитвы будет маловато. Извините, я пойду.

— Нет.

Старик тоже встал. И неожиданно показался гораздо выше и моложе, чем секунду назад.

— Нет, Максим, вы знакомы лишь с малой толикой силы, доставшейся вам, я полагаю, в испытание. Вот вы умеете влиять на людей, но у вас нет и сотой доли той мощи, что есть у Чего-то Такого. А ну-ка, попробуйте управлять мной. Давайте, не стесняйтесь. Заставьте что-нибудь сделать, выглянуть в окно, поставить табуретку на стол, швырнуть кружку в стену. Ну же! Попробуйте!

Что за фарс? Но, если он хочет…

Я закрыл глаза, как вчера в парке, и увидел его ауру. Она у него была самой обычной, разве только излишне темной. А через темноту пробивались радужные всполохи. Темнота… кажется, это близость смерти? Но ладно. Я тебя чувствую, старик. Я тебя чувствую. Что бы тебе такого приказать? Возьми-ка тарелку и начни ее мыть. Ну!

«Профессор» стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с неприкрытым лукавством.

Хм… не работает. А тогда… тогда опрокинь на себя чай. Давай! Чего стоишь! Бери кружку и опрокидывай!

Старичок принялся смеяться.

— Ну, Максим, убедились?

— Но… но…

— Вы ничего не можете мне сделать, потому что я нахожусь под покровительством силы вам неподвластной.

— Но я и с Наташей не мог ничего сделать. Я даже не вижу ее. В смысле…

— Я понимаю вас. Состояние Наташи неподвластно вам по другой причине. Вы с ней связаны. Вы это понимаете?

Я вспомнил день, когда мы вместе очнулись. День, когда я впервые заметил ауру человека, когда впервые увидел безучастный взор моей жены.

— Да.

— Вы связаны с ней. И она останется такой, пока вы не откажетесь от своего дара.

— Что?

— Именно так. Если вы приведете ее ко мне, я помолюсь. Я не могу предвидеть, произойдет ли исцеление сразу или по прошествии нескольких дней, им я не управляю. Но оно произойдет. И тогда вы потеряете свои способности.

Опустившись на табурет, я подпер кулаком подбородок и вперился в окно. В окне были видны ветки тополя, покрытые мелкими зеленоватыми почками. Скоро распустятся. Весна…

— Почему вы хотите помочь? Почему, если все знаете про меня?

«Профессор» помешал остывший чай ложечкой, ответил задумчиво:

— Не то чтобы я всегда этого хотел. В смысле помогать кому-то. У меня вообще не было конкретной цели в жизни на тот момент; шлялся по коридорам одной шарашкиной конторы, растил сына, ходил играть в футбол по выходным. Но, видимо, у Бога… вы простите мне это старомодное слово? Мои родители, понимаете ли, были очень религиозны. Можете подставить любое подходящее для вас понятие… так вот у Бога нашлись для меня цели. Однажды он попросил помочь моей соседке. Тихая, незаметная женщина, замужняя, лет около сорока. Я, собственно, не подозревал, что она болеет, я с ней почти не был знаком, но в ту ночь мне приснился сон. Первый из последовавшей череды. Тогда я и увидел. Я увидел и ее, и ее трудности, и ее гепатит в запущенной форме. Поверите, она несколько лет никак не могла выбраться к врачу, ей было совершенно некогда. Старые дед с бабкой, вечно уставший муж, по очереди болеющие дети, у нее их трое бегало; она просто забыла о себе. И вот Бог меня попросил. А, знаете ли, очень трудно отказать, когда тебя просит Бог.

Он тихонько засмеялся.

— У меня не было ваших, Максим, способностей. Все, что я мог сделать — сказать слова. Не какие-то особенные, не написанную на бумажке молитву, не волшебную абру-кадабру, самый обычный зов о помощи. И еще я мог положить ладонь на плечо той женщины, как поддержку, как ободрение, чтобы передать ей силу, которая теперь через меня текла. Так все и случилось. Когда она доехала-таки до клиники, врачи не поняли, зачем к ним обратилась эта абсолютно здоровая «больная».

— И… часто у вас такое бывало?

— Редко, Максим. К сожалению, наверное. Но, боюсь, я бы не выдержал большего, слишком уж серьезное испытание для психики. Особенно если вы припомните, в каком обществе мы тогда жили. Однако я убедился, что каждый раз, когда я видел новый сон, это было очень-очень важно для кого-то.

— Значит, для вас не играет роли, кто я и чем занимаюсь?

— Играет ровно настолько, насколько мне потребовалось, чтобы сейчас заинтересовать вас разговором. Если же вы хотите услышать мое мнение… Да, вы тоже могли бы исцелять, но избрали другой путь…

— Я не мог ждать, ведь Наташа…

— …который скоро завершится, если вы примете мое предложение.

Тополь поскребся в стекло, подзуживаемый ветром. Я люблю весну. Мы с Наташкой всегда гуляли в парке в это время, открывали сезон пикников после ушедшего половодья. Воздух в апреле особенный — с нотками адажио уходящей воды и аллегретто рождающейся листвы и травы. Его вдыхаешь полной грудью, и впервые он насыщает тебя. Кажется, что только в апреле можно действительно надышаться вволю, на год вперед.

— Через неделю я приведу ее к вам, — сказал я.

— Максим, — Петр Сергеевич вздохнул. — Через три дня меня не станет.

Я молча уставился на него.

— Потому я и говорил, что у нас совсем нет времени. К сожалению, у меня рак, и через три дня я умру. Конечно, возможно вы найдете кого-то еще, кто сумеет вам помочь, но гарантировать я вам этого не смогу.

— Три дня… откуда вы знаете?

— Оттуда же. Да и, в принципе, при моей болезни трудно не чувствовать приближение.

— Вы не похожи на больного.

— Спасибо, — «профессор» улыбнулся. — Это не моя заслуга.

— Три дня. Но у меня есть работа. Я не могу ее не закончить, за мной стоят такие люди. Ох, то есть простите, пожалуйста, Петр Сергеевич. Вы действительно… вас не станет?

— Да, — он ответил спокойно и, как показалось, без особой печали в голосе, словно был уверен в том, куда идет и что там собирается делать.

— А вы не можете, ну, попросить за себя?

— Я уже просил, и это, так сказать, мой второй срок. Первый раз болезнь приходила двадцать лет назад.

— Мне… жаль. Очень.

— Ничего, иногда такое случается. — Он усмехнулся. — Решайте, Максим, у вас есть три дня.

От старика я выбрался в глухой прострации. Верю. Нет, не верю. Неужели Наташка снова будет дома? Но если я не выполню поручение Владимира Георгиевича…

Скорее всего, я бы не поверил ни единому слову диковинного соседа, если бы сам был заурядным обывателем. Нет, я зауряден, разумеется. Но то, что я умею, это сверх. Это за гранью.

И вдруг там, за гранью, есть спасение для моей Наташки?

Я не стал заходить домой, вышел на улицу и побрел по тротуару, опустив голову и наблюдая лишь лужицы под ногами. В лужицах были мелкие камешки и тонкие ветки, сорванные с деревьев, но не было нужных мне ответов. А в голове — ни одной толковой мысли.

Я шел и шел куда-то и за очередным поворотом налетел на девушку. Точнее, девушка налетела на меня, так как неслась со скоростью опаздывающего курьерского. В руках у нее были папки с бумагами, все они посыпались на землю. Она ойкнула и кинулась их собирать.

— Извините, — пробормотал я, присаживаясь на корточки и пытаясь вытащить ближайший листок из лужи.

Девушка ответила что-то не очень разборчивое, но очень нелицеприятное. И тут я…

— Катя?

Она подняла голову. Немного растерянно оглядела мое лицо.

— Простите, мы знакомы?

— Да, в каком-то смысле, — в свою очередь растерялся я. — Извините, что так вышло. Давайте помогу.

Сам не имея понятия почему, я проводил ее до офиса некой конторы, где она избавилась от бумаг, а затем пригласил выпить кофе. Мы сидели за круглым столиком, я придумывал какую-то фигню, чтобы объяснить, откуда знаю ее имя. Катя улыбалась, вроде верила. Кофе был горячим, а пирожные (я купил и их) — вкусными. Мы проболтали часа два и не заметили, как снова оказались на улице.

Я позвал ее в гости.

Она согласилась.

Мне не хотелось сегодня оставаться одному. Думаю, ей тоже. Но я не спросил, по какой причине.

Проснувшись, ощутил непривычное тепло рядом. Катино плечо, худенькое и загорелое, холмиком высовывалось из-под одеяла. Короткие темные волосы слегка топорщились на затылке.

«Красивый затылок», — подумал я.

И вылез из кровати.

Было еще рано. Даже не прозвонил будильник, который Катя попросила поставить с вечера. Ей нужно на работу, к мэру…

А может, провернуть порученную работенку как-то по-другому? Как? Да никак. Никак мне ее не провернуть без моего дара. Вот и будильник проснулся, пора.

Следующие два дня я был близок к каталепсии как никогда, долго сидел в парке, разглядывая трещины на асфальте. Все пытался взять себя в руки и рассуждать здраво, однако мысли разлетались, не слушаясь и не подчиняясь. Пробовал «связываться» с мэром, но сил уходило столько, что пришлось бросить. Так на главную ментальную атаку ничего не останется. Если она состоится.

Я не верил старику. Потому тянул и тянул.

На исходе третьего дня робко позвонил в его дверь. За дверью стояла тишина. Ни шарканья ног, ни скрежета замка. Я нажал на звонок еще раз. Вроде слабый звук из глубины послышался. Я потянул за ручку, квартира оказалась открытой. Пахло лекарствами и тухлятиной, сильно, крепко, раздражающе; а ведь три дня назад запаха не было и в помине. Три дня назад я мог поклясться, что мой сосед здоров. Относительно, по-стариковски, но все-таки. Пройдя в комнату, я остановился на пороге.

— Петр Сергеевич, — позвал я. — Петр…

И осекся.

«Профессор» лежал на кровати, почти недвижимый. Только дернулась ладонь, покрытая синими венами.

— Максим? — прошелестел он. — Иди сюда.

— Петр Сергеевич… вам скорую…

— Не нужно, — его голос немного окреп. — Уже не поможет. Что решил, Максим?

Я выдохнул, не понимая, бежать ли за телефоном или…

— Я хочу, Петр Сергеевич, — сказал я.

— Вези ее сюда. Скорее. У тебя мало времени. И если не трудно, вылей, пожалуйста, тазик, он под кроватью. Меня немного тошнило, прости.

Секунду или две я стоял, приросши к серому дешевому линолеуму ступнями, затем схватил таз и бросился к двери.

— Да. Я сейчас, я скоро.

Как я мчался на машине… машине… как врывался в клинику, как спорил с врачами, как одевал и вывозил Наташку… не важно. Важно, что через два часа мы сидели рядом с кроватью Петра Сергеевича, и он, сжав ладонь моей жены, о чем-то говорил своему старомодному неведомому Богу. А я слушал и, кажется, тоже немножко молился.

Конечно, ничего не произошло.

Совсем ничего.

Я не превратился в обычного человека, Наташа по-прежнему сидела покорная и безучастная ко всему.

Я отвез ее обратно. И вызвал скорую.

«Профессор» ушел в тот же вечер.

В полвторого в понедельник я ошивался возле здания Думы, ожидая своего часа. Александр Валерьевич был внутри. О чем-то разговаривал с коллегами и подчиненными, раздавал указания, разбирал бумаги, читал текст на ноутбуке, обедал в думском буфете. Я видел его совершенно отчетливо. В пятнадцать минут третьего мэр вышел на трибуну и открыл рот.

Я превратил свои глаза в камешки и потянулся к нему со всей мощью, на какую был способен. Мне предстояло говорить его устами.

— Спасибо, Виталий Андреевич. Я продолжу. Сегодня на повестке дня изменения и дополнения в системе налогообложения по единому налогу на вмененный доход, а также новые ставки налога на игорный бизнес…

Это что? Не тот текст. Не мой! Не тот, что дал заказчик.

Тут же закружилась голова, меня толкнуло и отбросило в сторону. Вокруг заплясали ветки тополей и невысокие дома нашего исторического центра. Прыгнули прямо в лицо камни мостовой. Пришел в себя я, сидя на бордюре и обхватив руками голову. Из носа капала кровь. Я вытер ее рукавом и лишь потом, сообразив, полез за салфеткой. На помощь ко мне никто не спешил, но кто бы смог помочь? Я ничего не чувствовал… ауры, поля — все исчезло.

Господи… только не сейчас. Только не сейчас!

Я наконец осознал и обмер.

Ничего не чувствую. Но это значит…

Дума, мэр, Катя, Владимир Георгиевич, Антон внезапно растворились в апрельском ветре. Я еще какое-то время сидел на бордюре. Попробовал дотянуться до мэра… Нет, бесполезно. Дар испарился, будто и не было никогда.

Что ж, значит, теперь у меня есть два дела. Попасть в больницу, раз. И объяснить Владимиру Георгиевичу, почему не справился с его заданием, два. Антон предупреждал, что работа важная. Более чем важная. Конечно, он не сказал прямо, но намекнул весьма прозрачно. От того, получится ли у меня, зависело серьезное мероприятие. Какое, я не в курсе, но серьезное. Интересно, Владимир Георгиевич дает неудачникам второй шанс?

До клиники я шел пешком. Оттягивал момент. Вдруг приду, а там Наташка… со спокойными, пустыми глазами. Моя Наташка. Такая же, как всегда. Как уже два года. Что я тогда буду делать?

Путь занял два часа.

Владимиру Георгиевичу наверняка уже доложили.

Я остановился напротив ворот больницы. Пересечь дорогу — и я внутри. Ну, Что-то Такое, давай узнаем, равноценным ли был обмен. Пожалуйста!

Я шагнул на «зебру».

Автомобиль я услышал, только когда он оказался в метре от перехода. Я повернулся. Померещилось, что за рулем Антон. Глаза у него были испуганные, будто он заметил меня лишь в последний момент и вовсе не хотел так… Скорее всего, и правда не хотел. Померещилось, что и эта машина, и визг тормозов — чистая случайность. Предопределенная случайность. Чего только не померещится за мгновение до.

Зажмурился. Машина ударила в бедро. Наверное, в тот момент моя аура стала черной.

Ясное солнце. Надо мной. И рядом со мной. И подо мной. Никакого черного цвета, никаких аур. Я стою с открытыми глазами. Я знаю, это преддверие.

Что же тогда дверь? И пустят ли меня за нее?

А еще мне слышится добрый, совершенно не старческий смех Петра Сергеевича… Кажется, он тоже где-то тут.

***

— Мареева? Наталья? Да, она выписалась. Буквально на днях. Да, совершенно здорова. Как вас, говорите, зовут? Катерина? Вы Наташина знакомая? Знакомая мужа? Подождите минуточку, Катя, я дам вам адрес… Не надо? Вы знаете адрес Мареевых? Ну что ж, до свидания. Ах, как жаль, что так получилось с Максимом, чуть-чуть не дождался.