Апноэ

Сезон 1. Серия 1. Insomnia

Insomnia ("Бессонница") - расстройство сна, которое характеризуется недостаточной продолжительностью или неудовлетворительным качеством сна либо сочетанием этих явлений на протяжении значительного периода времени.

Штукатурка в правом верхнем углу посыпалась.

Теперь там нет неровного пузырящегося белого моря. Теперь там котёнок, который куда-то бежит. Или удирает от кого-то.

Часы над дверью противно тикают. Я их терпеть не могу, но девочки задавили меня большинством, и всё-таки повесили. Им каким-то чудом это разрешила даже наша общажная грымза, которая обычно подобных интерьерных вольностей никому не позволяла. Уболтали, видимо.

Как же это нелепо и бессмысленно.

Я, не глядя на часы, могу сказать, сколько времени. Я научилась считать не только минуты и секунды. Часы, дни, годы… Всё равно больше здесь совершенно не на что тратить время.

Лежу без сна уже три часа двадцать две минуты сорок шесть секунд. Через семь минут и четырнадцать секунд затрезвонят будильники, и они проснутся. Маша встанет с нижней полки, и кровать, эта развалина, зашатается. Перед моими глазами поплывёт потолок. Ира примется будить Леру, которая будет умолять оставить её навсегда в прекрасном царстве Морфея.

Везёт… Ей что-то снится почти каждую ночь. Мне ничего не снится. Сплошной чёрный экран. Лучше уж облупившаяся штукатурка, чем безликая темнота.

О, нет. Первый будильник.

Второй.

Третий.

Один противнее другого. Бррр…

Встают. Болтают. Зараза, кажется, ещё чуть-чуть, и вспомнят, что я есть. Как же не хочется…

- Лика, а ты чего ещё лежишь? – Ира, как и всегда после утренней зарядки, бодра и весела.

Не отзываюсь. Во-первых, это – не моё имя. Во-вторых… А вдруг прокатит?

- Сколько раз тебе повторять, она только на полное имя отзывается. Выпендрёж один, - бурчит спросонья Лера. Ещё очухаться не успела, а уже меня костерит. Ну, я привыкшая, это Ира у нас недавно жить стала, эти-то две ко мне притёрлись.

Вернее, они так думают.

- Яролика, ты сегодня на пары пойдёшь? – интересуется Маша, расправляя складочки на покрывале. Наука до сих пор не смогла объяснить, зачем именно она так делает каждый божий день. Типа, серьёзно. Парня к нам не привести – попробуй выдвори сразу троих из комнаты, ага. Вы скажете, для себя. Я скажу – дурость и бессмысленная трата времени. В целом, любая его трата бессмысленна – только воздух сотрясать.

Но его по-прежнему бесконечно много…

- С утра - нет. Там же у нас одни лекции, - лениво отмахиваюсь и ссыпаюсь вниз, заворачиваясь плотнее в одеяло. Мысли об одном – пробраться на кухню и найти турку. И кофе. Квест покруче всяких средневековых приключений, надо сказать. Какие тут пары?

- А ты как потом нагонишь? – удивляется Ира. – Одну атомную сколько шпарят, или тот же матан…

Ира ещё и на курс младше учится, так что лекции у нас в разное время. Так что подвигов моих не застала.

- Ты шутишь? Да о её выходках весь факультет слышал! – Маша искренне восхищается неосведомлённостью подруги, а затем принимается трещать. Это она любит.

А я… Меня преподы с лекций прогоняют автоматами. Не оружием, если что. Просто им не нравится, когда я их поправляю. А не поправлять не могу. Они же идиоты, бога ради, как мне не возмущаться?

Так и живём. С семинарами не лучше, кстати. Только на лабораторные и хожу – хоть какое-то развлечение. Сомнительное, но тем не менее.

Когда эта щебечущая стайка вылетает из комнаты, я уже сижу на кухне, медитирую на конфорку с туркой. Могла бы и не тратиться, а пить убогий растворимый, но у меня гордость есть, вообще-то.

Солнечные лучи пронизывают всё вокруг, и газ на плите становится почти невидимым. Иногда мне тоже хочется раствориться в этих золотых песчинках, исчезнуть и не быть.

Не потому, что моя жизнь слишком тяжела или сложна. Напротив, всё очень просто.

В этом и вся проблема.

К чёрту философию. Не хочу сейчас. Нужно прогуляться.

Иду собираться. Натягиваю первые попавшиеся под руку шмотки, бросаю взгляд на градусник – ого, уже всамделишная осень намечается. Значит, стоит надеть папину кофту.

Она вязаная, из изумрудно-зелёной пряжи. В локтях растянута, на подоле прожжена, подкладка чуть-чуть порвана, а на спине каким-то образом появилось не отстирывающееся пятно. Но это самая любимая моя вещь на всём свете. Папа далеко. Это я в универ поступила, а ему работать дома и работать. Я приезжаю иногда, как учёба позволяет. Приезжала бы и чаще, но он начнёт тревожиться из-за моих пропусков, ни к чему это.

Выхожу наружу. Ветер пробирает до костей тут же, несмотря на тёплое солнышко. Так что я кутаюсь плотнее и задумчиво бреду, сплетая паутину улиц в собственном бреду.

Ха!

Я бреду в своём бреду,

Паутину я плету,

Если вдруг упаду –

Кану в Лету…

Вот блин, теперь не отвяжется дурацкая выдумка. Придётся записать, как в общагу вернусь.

Осень такая яркая. Деревья все словно горят, выпускают порой искры, но никого не обжигают. В этом что-то есть, конечно. Но потом наступит серость и слякоть, эта тоска сменит собой красоту и задержится гораздо дольше, так уж заведено в реальности. Здесь всё уныло, а вот есть ли «не здесь» - хороший вопрос.

Я от души распугиваю наглых голубей и не испытываю ни малейшего угрызения совести, когда грублю какой-то сварливой карге в троллейбусе. Да, я молода. И не особо устала. Но, знаете, тётенька, мне так на ваши проблемы плевать. К тому же, толкаться в этом столпотворении… Я не выдержу.

Да и уступать я не привыкла. Если б уступала, наверное, этот город сожрал бы меня с потрохами. Но я упрямая.

По несчастливой случайности, к университету я добралась несколько заранее. Всё же, сегодня ещё лабораторные, и на них нужно присутствовать. Каких бы семи пядей во лбу ты ни был, но за последние два дня в семестре выполнить множество монотонных и однотипных работ просто нереально. Подготовка аппаратуры и измерения отнимают много времени, и, не будь они такими тягомотными, им за это можно было бы и спасибо сказать.

У меня, правда, это всякий раз игра «объясни инженеру, где он ошибся». Они ужасно смущаются и быстро увольняются, либо отказываются работать с моей группой. Короче, я поддерживаю текучку кадров.

Но не о том речь. Итак, несчастье тут притаилось в том, что в сквер недалеко от вуза я добралась к обеду. Следовательно, множество раздражающих студентов гудит здесь, подобно пчёлам. Они перекусывают, противно чавкают, пискляво хихикают или оглушительно гогочут, и тарахтят, тарахтят, тарахтят…

Мне кажется, они легко могли бы перекрыть взлёт долбанной ракеты.

Я стараюсь приземлиться на свою любимую лавочку в отдалении, но она оказывается занята каким-то толстым придурком. Есть люди в меру упитанные, есть полные, а вот этот – жирдяй жирдяем. Ещё и в розовой футболке, прости господи, которая ему поджимает. И потными подмышками.

Такого соседства не пожелаешь не то что врагу, а даже самому лютому тирану, так что я, вздохнув, опускаюсь на скамейку напротив. Неидеально, но всё ещё лучше, чем пытаться собрать мысли в кучку в гуще толпы.

И тут, видимо, чтобы окончательно испортить мне настроение, которое и так стабильно ниже нуля, ко мне подсаживается…. Э… Да как же его?!

Не помню. Чёрт.

- Хай, Лика! – уселся и лыбится. Ещё мускулами играет, руку на спинку закинул. Он меня почти обнимает, гадость-то какая! – Ну, так ты уже решила?

Как бы ему намекнуть, что мы не в дешёвой американской мелодраме, а вполне себе на нашей необъятной? Не удивлюсь, если он слушает исключительно рэп, причём плохой, а по-английски знает ещё разве что «окей». Ну, или, может, ещё какой сленг.

Короче, поясню, кто это. Мы на одном курсе учимся. Он ещё типа самый крутой, капитан нашей баскетбольной команды, по нему полфакультета, если не полунивера, сохнет. И этот дурик позвал меня на свидание недавно. Прикиньте?

- Конечно, и моё решение не изменилось с нашего последнего разговора, - максимально отстранённо отвечаю и отодвигаюсь.

- Ой, да ладно тебе… - он придвигается следом и.… Кладёт руку мне на плечо. Зараза, нет, нет!

Страх накатывает волной. Сердце сразу заходится, как бешеное, дыхание сбивается, и нет, это ни хера не от какой-то там романтики. Нельзя меня трогать, никому нельзя, придурок, даже слегка, даже случайно, ни при каких обстоятельствах, иди-ка ты к чёрту!

Вскакиваю резко, разворачиваюсь так, что у меня чуть было не начинает кружиться голова.

- Отвяжись от меня, придурок. Что тебе нужно? Подсказать на пересдаче? Написать за тебя доклады? За тобой даже типа умные отличницы бегают, попроси их, а меня оставь в покое!

Он не настаивает, не встаёт следом – всё-таки, не полный козёл. Смотрит только участливо, скотина такая.

- Разве не очевидно? Ты клёвая, хочу хорошо провести время. Не хочешь идти на баттл – выбирай другое место, я не против.

Осматриваю его, вспоминаю то, что знаю о нём, думаю, как бы отогнать эту назойливую муху подальше, чтобы обходил меня за три версты, как чуму. Один препод так вообще после одного моего выпада на его паре креститься начал, завидев меня. До этого атеистом был всю жизнь, между прочим. Ну же, думай, думай, глупенькая, иначе так и будет хвостом ходить, ещё в друзья навяжется ведь…

- Ты мне противен. Готова поспорить, что отец твой – жалкий алкаш-слесарь, и ты закончишь так же, как он, - выпаливаю ту ерунду, что смогла наскрести. – Ты мерзкий и себялюбивый слюнтяй, в котором есть только дешёвые понты и ни капли силы воли. Знать тебя не желаю!

Внезапно – в яблочко. Меняется в лице, сразу же хмурится.

- Заткнись, мразь. И про батю ерунды не болтай, - бросает угрюмо, срывается с места и уходит, не попрощавшись. Пронесло.

Выдыхаю расслабленно, опускаюсь обратно. Улыбаюсь, наверное, как идиотка, но плевать – наконец-то снова одна, снова спокойно. Перерыв заканчивается, студенты расходятся, вновь спешат на учёбу. Мне тоже пора, но я не тороплюсь. Мне нужно успокоить своё бедное перепуганное одиночество.

- За что вы так не любите себя? – спрашивает толстяк, оставшийся на противоположной лавочке. Я и забыла, что он тут. Голос сиплый и почему-то повыше, чем я себе представляла. В руках у него бутерброд, огромный такой, с целым батоном. Кусает смачно, чавкает.

Мне следовало проигнорировать его. Сделать вид, что не услышала. Но моё любопытство проснулось раньше здравого смысла, и я не удержалась.

- Простите?

- Вы не любите никого, следовательно, себя – в первую очередь, - поясняет толстяк в розовом. От булки он отламывает кусочки и бросает слетевшимся воробьям и голубям. – За что вы так с собой?

- Поверьте, вот со мной у меня – всё хорошо. С миром плохо, - брякаю ни с того, ни с сего я. С другой стороны, душу лучше изливать незнакомцу. Проще как-то. Хоть и не безопасно.

- Ну-ну, - хмыкает толстяк. – Даже если обойти всё кругом и как следует смотреть по сторонам?

- Конечно. Всё уже давно изучено за нас. Эта реальность живёт по своим алгоритмам, которые слишком легко просчитать. Даже искусство работает по формулам и законам, здесь совершенно нечего делать, - вздыхаю я. Чувствую, как действительность проходит сквозь пальцы. Я разбираю устоявшуюся систему на винтики с самого рождения, только чтобы понять, что система проржавела насквозь. Однажды меня сдавит и провернёт между шестерней. Возможно, я этого даже хочу.

- Тогда иди и смотри, - говорит толстяк, и вдруг оказывается близко-близко, нависает надо мной, и глядит прямо в душу. Глаза у него маленькие и светлые-светлые, но он явно не слепой. Кажется, он меня касается, но где и как – не понимаю. Я проваливаюсь куда-то глубоко, меня затягивает болото, но это не страшно и не больно.

Наверное, нечто подобное чувствуют мотыльки, когда летят на открытый огонь.

Когда я вдыхаю в следующий раз, я действительно одна. Ни голубей, ни воробьёв, ни толстяка.

Совсем растерявшись, остаток дня я провожу в смятении. Инженер даже странно косится на меня, не услышав ни одного едкого замечания, а одногруппники сами притихают, увидев, что мной что-то не так.

Я сама не понимаю, что именно. Глупость какая, бред, галлюцинация, солнце напекло. Дурь какая-то. А только всё равно мне не по себе что-то.

Безликим призраком брожу по городу, уже никого и ничего не замечая. Прохожие расступаются, будто вода. Вечером оказываюсь на главной улице. Слушаю, как играют музыканты. Два дедушки с гитарой и саксофоном.

Улыбаюсь. Не как в сквере. Легонько так.

Вот было бы здорово сыграть так однажды что-нибудь своё. Я ведь в музыкалку ходила до старшей школы. Закончила, и потом на музыку не оставалось ни сил, ни времени. А потом не осталось смысла. Ведь всё интересное уже написали до меня, повторяться – выше моего достоинства.

Вернулась в общагу уже под вечер, но никого из соседок не было. Наверняка пошли опять на какую-то вечеринку. Зато я могу побыть здесь с собой.

Несколько минут пялюсь в зеркало.

Курносый нос и прыщи. Глаза болотистые, а кожа бледнющая, словно меня проходящий мимо некромант зацепил. Волосы – ни дать, ни взять, кто-то спёр бороду Хагрида.

Хорошо, наверное, что я не хочу никому нравиться. Иначе это была бы трагедия.

Устало плюхаюсь за стол и включаю лампу. Противный жёлтый свет разрезает полумрак. Копаюсь в куче хлама и достаю свою тетрадь. Записываю стишок, что вертелся в голове сегодня. Начинаю насвистывать мелодию, и вот уже на листе появляются ноты. Хорошо…

Из той же кучи хлама вынимаю йо-йо. Игрушка старенькая, потрескавшаяся, но горячо мною любимая. Когда кручу его в руке, мысли проще идут.

Я засыпаю, сжимая в одной руке йо-йо, а в другой – тетрадь. Отчего-то именно сегодня это даётся в разы легче.

И я совершенно не подозреваю, что в следующий раз, открыв глаза, я не увижу дурацкое белое море из штукатурки.

И даже проснусь совсем не за столом. И не в этой комнате. Более того, не в этом городе.

И не в этом мире, что, наверное, самое любопытное в этой истории.

Сезон 1. Серия 2. REM

REM ("Rapid Eye Movement" - "быстрые движения глаз") - фаза сна, характеризующаяся повышенной активностью головного мозга.

Проснувшись, я даже не успеваю обалдеть. Потому что мир вокруг меня взрывается. Не совсем буквально, хотя у меня есть предположение, что именно до этого как раз-таки недалеко.

К своему удивлению, на которое, впрочем, времени толком не хватает, я очутилась не в общажной комнатке, а в лесу. Только почему-то не сказочно-зелёном, а тёмно-сером, так что разницу между ним и привычными каменными джунглями я как-то не могу прочувствовать. Такая же бесцветная трава колючая, и напоминает мне игольчатый коврик, которым папа пользовался иногда. Для чего, правда, я так до сих пор и не поняла. Штука, короче, не очень-то приятная, а тапки у меня довольно мягкие.

Впрочем, эта проблемка – ничто на фоне падающих деревьев. Одно из них чуть не придавило меня вот прямо только что, я чудом успела перекатиться. Зато когда острая ветка оказалась в сантиметре от глаза, и теперь ясно, чего здесь с цветовой гаммой не задалось – деревья-то железные, вплоть до хвои… О, это металлические сосны. Потрясающе.

Мне что, снова стали снится сны?

Я скорее поверю в то, что переместилась в иной мир, ха.

Не, тут приятнее, чем где-то в моей реальности, это факт. Немного мешает полыхающее алым заревом небо, падающие деревья и бегущие со всех ног люди в лохмотьях, а так всё нормально.

Видок у ребят, кстати, неважный. Одежда балансирует на грани между драным средневековьем и дешманскими костюмами какого-нибудь сельского театра, замахнувшегося на антиутопичную фантастику.

Вдруг в перелеске замечаю какого-то парня. Он сразу бросается в глаза на этом фоне из-за коричневого плаща. Кидаюсь к нему по какому-то наитию, и ору прямо в лицо, пока мир вокруг гудит и агонизирует:

- Что здесь происходит?!

- Как что? Конец света, разумеется! – пожимает плечами парень, отвлекаясь от часов на цепочке, которые судорожно вертит в руках. Поднимает на меня взгляд и удивлённо таращится. – А, ты тоже не местная?

- Да, и мне нужны объяснения, какого хрена я тут делаю! – возмущаюсь я. Не то чтобы я против, но решать за меня, куда и когда я иду – это слишком нелепо. А вид этого чудика прямо кричит о том, что он может что-то знать и специально замалчивает, играется со мной. Ну уж, дудки. Не позволю.

- Прости, ничем не могу помочь, - отмахивается парень. – И говорить с тобой у меня совершенно нет времени!

- Потому что здесь всё сейчас взлетит на воздух? – делаю предположение я, всё ещё на повышенных тонах. Не столько из-за атмосферы, а из-за того, что он снова достал свои придурочные часики. Бесит, когда говоришь с кем-то, а он на тебя и не смотрит.

- Нет, потому что я ищу вечные ответы, а ты задаёшь новые вопросы, - назидательно, как маленькому ребёнку, поясняет этот нахал. А после цепляет взглядом, улыбается хитро. – Желаю выжить.

И с этими словами, нажав кнопку на часах, что называется, исчезает в дыму и пламени. Клянусь, я даже искорки разглядеть могу.

А с юга (не удивляйтесь, мох и на железных деревьях вырасти сумел, так что я легко определила) начинает наступать тьма. Просто абсолютная чернота, полностью поглощающее свет НИ-ЧЕ-ГО.

Я как-то резко вспомнила, что жить мне, может, и очень скучно, но всё ещё чертовски хочется. Так что я драпанула за этими артистами погорелого театра прочь от напасти.

Летим все дружно через бурелом. Вижу, как кто-то спотыкается и протыкает себе конечности ветками, вижу, как тьма настигает и буквально пожирает самых нерасторопных. Жуть берёт за душу. Слепым котёнком себя ощущаю.

О, класс, кажется, топить будут. Потому что впереди обрыв с такой же невзрачной серой рекой. Класс. Я умру, не дожив и до двадцати семи. Прикольно, что уж там.

Местные прыгают и разбиваются об воду. Кстати, хороший вопрос, вода ли это, а не зеркало. Течение-то какое-то больно гладенькое…

Я радуюсь, что обрыв высокий, и трупы не очень хорошо видно. На человеческие лепёшки я могу посмотреть и у себя в городе в час-пик.

А мрак подкрадывается и подкрадывается. Людям даётся на выбор два способа умереть, и каждый делает свой. Я уже подумываю прыгнуть, когда очередной отчаявшийся смельчак при своём разбеге со скалы сбивает меня с ног.

И что бы можно было подумать? Конечно, я теряю сознание. Игра окончена, разработчик, переделывай уровень, муть вышла изрядная.

***

Итак, у меня есть три новости. Две хорошие, одна плохая.

Во-первых, я жива.

Во-вторых, я уже не в долбанном железном лесу, но при этом и не на просторах отчизны, что не может не радовать.

В-третьих, что за хрень происходит-то?!

Ладно, надо по порядку. Во-первых, я сижу в какой-то заброшке. Крепкая, бетонная, по ходу, многоэтажка. Пыльновато, грязновато, в каждом углу по пауку. Зато безопасно. Ну-ка, сейчас проверим, что за окном. Да, порядок, вроде, городок как городок, даже прохожие имеются, причём вполне себе нормально одетые. Только, кажется, с голубоватой кожей, но это мелочи. Так что всё в порядке. Как раз есть время, чтобы сообразить хоть что-нибудь вразумительное.

Итак, я попала в переплёт. Но в какой именно?

Хм… Я уверена, что места, куда меня забросило до этого, больше нет. И, судя по словам этого чудилы, то был отдельный мир, который скоропостижно скончался. Хм… Почему я начинаю с конца?

А я знаю, что только начинаю. Потому что теперь я в совершенно другом мире, здесь даже воздух другой. Но спасти меня было некому. Я просто отрубилась, а очнулась уже тут. Без кого бы то ни было рядом.

Может ли моё перемещение быть каким-то образом связано с потерей сознания? Вполне, но данных недостаточно.

Итак, резонный вопрос. Что теперь делать?

Хочу ли я обратно? Естественно, нет. Тут, как минимум, интереснее.

Но было бы здорово узнать хотя бы правила игры, в которую меня втянули. А то, когда думаешь, что ты – королева, а на деле ты просто пешка, становится как-то невесело.

Хм… На следующее перемещение мне может не повезти. Посмотрим, что у меня есть вообще.

Одежда вполне себе приемлема. Папина кофта тёплая, так что, случись мне оказаться в лютой стуже, не пропаду. А в случае условной пустыни раздеться можно, и довольно быстро, так что здесь всё неплохо. Единственный минус – обувь. Я каким-то чудом не потеряла тапки, пока бежала по лесу, но это вопрос времени. Да и не защищают они особо. Нужно будет при первой возможности их сменить.

Ещё с собой есть тетрадка и йо-йо, я их из рук, видимо, от стресса не выпустила. Не знаю, как мне может помочь тетрадь, особенно без ручки или карандаша, но что-нибудь придумаю. А йо-йо… Вообще-то, под пластиковым корпусом оно металлическое. И канатик у него тоже довольно прочный. Ну, а какие ещё варианты оружия у меня есть?

К тому же, я бы его ни за что не оставила и не выкинула, даже если бы наступил апокали… А, ой. Ну, пожалуйста – я слов на ветер не бросаю. Его и кофту я и на тот свет заберу, если понадобится, короче.

Такие дела…

Но почему это со мной стало происходить? Почему сейчас? Кто за это в ответе? Что это за дурик в кожаном плаще был?

И почему у меня в голове так застрял его взгляд? Обычные серые глаза, ничего особенного, вообще. Но они были не похожи и одновременно похожи на лес. Серебряное море, ледяной шторм и поблёскивающая на дне искра…

Так, фиг с ним. Он пошёл искать ответы, думается, мне следует сделать то же самое.

Благо, мне удаётся без лишних проблем спуститься вниз, на улицу. И вот тут уже неприятности находят меня вновь.

- Эй, ты! Что ты здесь делаешь? – окликает меня какой-то голос. Поворачиваюсь. Толстая женщина в какой-то непонятной униформе, с копытами вместо ног (вот облом, не видать мне в этом мире замены тапок). Серьёзная тётенька. Военный? Полицейский?

- Я сама это пытаюсь понять, - развожу руками.

- Ты, шпионка Зелёных, прекращай дурить! – ноздри грозно раздуваются, ого, да с кем-то тут шутки явно плохи.

- Никакая я не шпионка, отстаньте, - отмахиваюсь и пытаюсь дальше пойти по своим делам. Помогать она мне не станет, а слушаться какую-то самодовольную служительницу закона я не намерена. Пусть без меня упражняется в самодурстве.

- Стоять! – она настигает меня в два прыжка – копыта, кажется, дают некое преимущество. Хватает за плечи и валит на землю. – Статья десять субтильонов врозь осемь о ношении вражеского цвета на территории Великого Лазурного государства. Вы имеете право хранить молчание, всё, что вы скажете, будет использовано против вас.

Хм… У меня есть два варианта. Начать сопротивляться и проверить теорию о перескоке в другую реальность при потере сознания, что я всегда успею. Или посмотреть, что дальше будет.

Конечно же, любопытство моё взыграло над инстинктом самосохранения.

Надеюсь, они меня не казнят до того, как я смогу хоть чуть-чуть разобраться в ситуации…

Сезон 1. Серия 3. Morphine vel Opium?

Морфи́н (от имени древнегреческого бога добрых сновидений Морфея — Μορφεύς или Μορφέας) — главный алкалоид опиума. Содержится в маке снотворном (Papaver somniferum) и в других видах мака.

О́пиум (из лат. opium, также о́пий) — сильнодействующий наркотик, высохший на воздухе млечный сок из надрезов на недозрелых коробочках снотворного мака (лат. Papaver somniferum).

Честно говоря, я немного боюсь.

Нет, не этой полицейской с копытами и голубоватой кожей, что теперь тащит меня в участок. И допроса с пристрастием я тоже не боюсь, как и уснуть.

Я очень боюсь проснуться. Я могла ошибиться, и тогда, в тот момент, как я закрою глаза тут…

…Я открою их там. И выяснится, например, что меня просто-напросто сбила машина, или на меня упал потолок, или я надышалась угарным газом и впала в кому. А всё это – просто феерические сны, навеянные передозом обезболивающего.

Что у нас сейчас вводят? Морфин или опиум? Не разбираюсь, не помню, да я и не медик, в конце концов.

Но такой расклад меня прямо огорчит, ей-право.

Да, даже больше, чем если меня приложить к стене и протереть её моей рожей, спасибо большое, тётенька, удружили. Я ведь даже не вырывалась сейчас, какого хрена?!

Хм, зато я выяснила, что здание, к которому меня приложили, не серое. Просто покрыто густым слоем пыли. На самом деле оно – синее.

Интересно.

Теперь, когда я смотрю на улицу, по которой меня тащат, у меня получается увидеть, что это не единичный случай. Все дома тут синие или голубые, но кажутся бесцветными бетонными коробками из-за этой грязи. Почему её не уберут?

Хм… А если облака над городом – это как раз дым и пыль?

Становится всё интереснее…

***

Из-за наличия копыт, видимо, стулья у них высоковаты, также в комнате для допроса мне приходится немного попотеть, чтобы устроиться за столом. Допрашивать меня отправляют другого копа. Он повыше и потоньше, чем его боевая коллега, а ещё, кажется, моложе.

Это хорошо. Есть шанс вытянуть из него больше информации, а, значит, удовлетворить своё любопытство.

- Капитан Копытоп, здравия желаю. Ваше имя? – сухо начинает полицейский.

Ух-ты, какой серьёзный, решил сразу себя поставить. Ну, да ничего, я его быстро заставлю переобуться.

- Яролика. Вас ничего во мне не смущает? – любопытствую я, надеясь на его разум.

- У вас грим? Кожа странная… - высказывается он после секунды раздумий. – Впрочем, это неважно. Как бы вы ни замаскировались, вы позволили себе носить символику презренного Изумрудного государства, и тем самым выдали себя. Что можете сказать в своё оправдание?

- То, что я сегодня вообще впервые слышу и о вашем Лазурном, и об Изумрудном государстве? – фыркаю я в ответ и показательно сильно нажимаю на собственные щёки, провожу по ним пальцами. – Видите? Это мой натуральный цвет.

- Вы выглядите как Зелёная. У вас нет копыт. И, если уж вам потребовалось хирургическое вмешательство, могли бы не просто осветлить кожу, а сделать её благородного цвета. И снять эту дрянную кофту, - Копытоп морщится.

- Она не дрянная! – вспыхиваю моментально. Зря. Вытянула информацию, дурочка.

В допросную врывается тётка, поймавшая меня. Кажется, я слышала, как в коридоре её кто-то называл «майор Рогатофф». Она всё равно не представляется, так что буду именовать её так.

- С тобой пытались по-хорошему, а теперь говори, мразь, зачем тебя подослали! – орёт, стучит по столу кулаками. Ох, да ты посмотри, ещё немного, металлическую столешницу погнёт. Глядя на такое, моментально успокаиваюсь. – И чего такого важного понапридумывали ваши химики?

- Уважаемая, я в душе не чаю, о чём вы говорите, - спокойно и с улыбкой отвечаю я.

- О, правда?! – она кипятится ещё больше. – Может, ты ещё не знаешь ничего и про пыльный смог, что появился из-за ваших грязных инсинуаций? И про выпаривание болот ты не в курсе? И даже о войне, которой уже полсотни лет в обед будет, ты без понятия?

Три ха-ха. Я-то думала, что болтун – это мягкотелый парень. Ну, ставка не сыграла, но казино всё равно в плюсе.

Значит, не просто так тут пылища. Экологическая катастрофа? Вероятнее всего. Но отчего? Что появилось раньше: эта война или смог? Что причина, а что следствие? Надо разузнать.

Во время моего внутреннего монолога Копытоп смерил взглядом свою начальницу, тяжело вздохнул и продолжил допрос.

- Как пробрались в город? Тайные ходы, катакомбы, водосток?

Выпаривание болот, водосток…. Как же эти «Зелёные» выглядят?

- Давайте так. Один мой честный ответ на один ваш, - ухмыляюсь ему уголком губ. Капитан, благо, успевает мне кивнуть прежде, чем майор разразится новой гневной тирадой. – Чем провинились Зелёные?

- Они – наши идеологические враги и виновники того, что мы задыхаемся, - ответил Копытоп, никак не изменившись внешне.

- Пытаясь создать себе комфортные условия, вы, твари, осушали болота, повышая влажность воздуха, - вклинилась Рогатофф. – Но вместе с паром поднялась и грязь, а во влажном воздухе стало проще задерживаться частицам пыли. В итоге все наши дома стали походить на серое непотребство!

- Ваша очередь, - холодно указал ручкой на меня капитан.

- Просто материализовалась внутри заброшки, - улыбаюсь шире, во все тридцать два. Да, я нарываюсь. Но креативить сейчас не особо хочется, и мне уже любопытно, можно ли вывести из себя Копытопа до того же состояния, что и его начальницу.

Капитан весь белеет, краснеет, и в шаге от того, чтобы сорваться на крик. Уморительное зрелище. О том потоке, который выдаёт майор, я и говорить не хочу, там в пору попкорн брать.

Насладиться шоу мне не даёт резко взвывшая сирена и взрыв в стене. Прежде, чем меня отбросит ударной волной, успеваю схватить со стола ручку. А в образовавшийся проём резко влетают…

Оу, теперь понятно, почему «Зелёные». Но я уже готова оскорбиться, кстати? Неужто я похожа на лягушку-переростка? Они ужасно забавные – в очках-авиаторах и кожанках. Лидер вертит на длиннющем языке зажжённую сигару. Пара жабьих тут же схватили Лазурных, а меня и ещё нескольких пленных проводили к вертолёту.

Притом, лопастями его тоже работали лягушки, как оказалось. Когда мы взлетали, штуки четыре встали по центру, схватились за поручни, переплели языки и выпустили их на волю. Вышло что-то отдалённо напоминающее аттракцион «Вихрь» из моего детства. Мерзость, но прикольно.

Что ж… Надеюсь, мне удастся поболтать с ними до того, как они поймут, что я не вхожу в их число и порешат по-быстрому.

***

Высаживаемся мы в итоге в другой половине города. Я даже вижу с высоты, как мы пересекаем чёрную трещину, что тоненькой линией разделяет половину странных парнокопытных и половину лягушачьих лапок.

По прилёту я сочиняю что-то про необходимость подышать свежим воздухом, и меня отпускают немного прогуляться. В этот момент меня серьёзно порадовала моя зелёная кофточка – вряд ли они были бы так любезны, если б я оделась иначе.

В этой части города всё почти идентично. Отличается архитектура, конечно. Местные постройки больше напоминают не наши панельки, по которым в необъяснимом приступе ностальгии стали сходить все мои ровесники, а домики с крышами, что у нас обычно где-то на востоке строят.

То тут, то там, встречаются опустевшие бассейны с фонтанами – словно бы их опустошили на осень, но я знаю, что это не так. Кстати, время года в этом странном мирке для меня, по-видимому, останется загадкой. Одно понятно – не зима, снега нет. Впрочем, если это лето, то оно, с таким отсутствующим, как ушедшие за хлебом родственнички, солнцем, просто удручающее.

А так да – всё серое и однообразное, хлебальники у всех проходящих мимо лягушек серьёзные и унылые. Не вижу большой разницы со стадами парнокопытных в таких же серых костюмчиках в другой половине города.

На небольшой круглой площади, больше даже площадке, красуется памятник. Отважная и благородная лягуха окольцовывает языком зловредную скотинку.

Вытесаны статуи на скорую руку, но видно, что здесь хотя бы заморочились с пропагандой. Впрочем, возможно, нечто подобное и там есть, просто майорша наставила мне рога прежде, чем я успела совершить обзорную экскурсию.

Вдруг сверху раздаётся противный треск. Скрипят мегафоны, закреплённые на столбах вместо фонарей. Все прохожие вокруг замирают, прикладывают ладони к груди. Я стою с открытым ртом, слушая то, что звучит громкой связи.

- Минута памяти для жителей славной Изумрудной республики!

Подумали, это что-то типа «минуты молчания»? Я тоже. Однако тишины не будет и в помине. На каждую реплику из мегафона раздаётся стройный ответ. Абсолютно каждая лягушка на площади знает, что говорить.

- Пытаясь создать себе комфортные условия, эти твари, осушали болота, расчищая себе местечко. Но вместе с паром поднялась и грязь, что иссушила наш воздух, заставила нас задыхаться. В итоге наш дом стал походить на серое непотребство! Итак….

Кто виновен в пыльном смоге?

- Лазурные уроды, Лазурные уроды!

- Кто виновен в том, что в болотах нет грязи?

- Лазурные мрази, Лазурные мрази!

- Кто наш враг на веки веков?

- Лазурное стадо коров!

И тут все лягушки устремили языки в небо, скандируя троекратное «ура».

Да. Они придумали кричалку, точно это просто футбольный матч, а не многолетняя вражда, в ходе которой гибнут их же собратья. Идиоты клинические…

Я, впрочем, не лучше – две жабы-бугая уже направлялись ко мне. Чёт я уже перестаю удивляться…

- Эй, длинная, в стихочасе не участвуешь – марш под суд нашего мокрейшего генерала, - заявляет один из них.

- Послушайте, это недоразумение… - решила оправдываться я, но где-то на полпути свернула не туда, осознав кое-что важное. – Какие же это стихи? Там ритм вообще не соблюдается нормальный, а в первой строфе и рифмы-то нет!

- Ерунды-то не мели, - буркнул второй стражник и живенько обернул меня языком, намертво сковывая. Потрясающе, теперь я вся буду в слюнях. Отличный день.

***

- Твак-твак-твак, что это у нас тут за фрукт твакой? – интересуется генерал Склизник, оправляя камзол и отворачиваясь от окна. Я могла бы пошутить про типичных киношных злодеев… Но, во-первых, вряд ли он шутку поймёт и оценит, во-вторых…

Пока меня опять волокли на допрос, я успела сообразить, что язык лучше держать за зубами, а рога припрятать под шапкой. Поскольку дерзить – это всегда хорошая тактика, если хочешь попасть за решётку. А у меня желания исследовать ещё и тюрьмы «великого» Изумрудного государства вообще нет. Там же всё наверняка в мускусе… Или облизано… Брр…

Меня наконец-то выпускают, и я брезгливо отряхиваюсь.

- Говори, тебе дали слово, - пихает в бок стражник.

- Пвошу пвощения, ваше моквейшество, - почтительно слоняюсь и говорю с дефектами, изо всех сил стараясь не заржать. – В плену мне уковотили язык, и я не могла принять участие в стихочасе.

- О чём допквашивали тебя в плену, боец? – генерал вздёргивает мой подбородок своими липкими пальцами. Меня резко мутит, но я стараюсь сдержаться.

- О химических тайнах нашего славного госудавства, - бойко чеканю, почти не делая вид, что дрожу. Не от страха правда, от омерзения.

- Вольно, - наконец-то отпускает меня Склизник. – Признана невиновной. Будет тебе орден, заслужила.

Я облегчённо выдыхаю. Ладно, урок усвоен.

И тут раздаётся сирена.

Все устремляются наружу. Генерала тут же сажают на вертолёт, который направляется, кажется, в сторону земли Лазурных. Простым смертным, включая меня, приходится добираться более простыми способами, благо, хватает ума не давиться в толпе, а запрыгнуть на подножку у грузовика, рванувшего на место событий вместе со всеми.

Граница кишит представителями обоих народов. Все они сцепились в жестокой схватке. Лягушки с парнокопытными мутузят друг друга, не разбирая ни имён, ни званий. Майор Рогатофф пытается растоптать генерала Склизника, а тот изменил цвет языка на ядовито-фиолетовый и пытается её задеть и отравить, видимо. Может, это – новое секретное оружие Изумрудных? Другие вроде тоже это используют…

Новоприбывшие кидаются в драку без раздумий, проливается голубая и зелёная кровь, кричать раненные и погибающие.

Стою посреди всего этого. Думаю…

Я совершенно ничего не могу изменить. И тут тоже. Это ведь только в книжках весело попадать в другие миры. Там ты – главный герой, и можешь на что-то повлиять… А это, увы, по-прежнему жизнь.

Начинается дождь. Прямо передо мной на землю падает несколько капель, разлетается брызгами и шипит. Присматриваюсь. А дождь-то не из воды, если вообще можно это считать дождём. Это больше похоже на хлопья снега из пыли.

Убегаю под ближайший козырёк, всё-таки здорово это лягушки придумали с такими крышами. И вижу…

Когда капли попадают кому-то на тело, оно каменеет. Совсем немного, быть может, вижу это только я. А все остальные слишком заняты, чтобы найти врага друг в друге.

Опускаюсь на землю. Нашариваю за пазухой блокнот, зацепляю за него украденную ручку. Достаю из кармана йо-йо, сжимаю всё это покрепче. Вдруг при переносе мне обязательно нужно держать в руках то, что я хочу взять с собой?

Хватит. Я слишком устала от их идиотизма и слепоты. Нужно сваливать отсюда.

Закрываю глаза, стараюсь игнорировать окружающий со всех сторон гул битвы. На удивление, получается. Ха! Возможно, моё умение спать на переменах в школе, будучи в самом шумном классе параллели, наконец-то принесло свои плоды.

Ну, что ж. Проверим теорию…

***

К счастью или к сожалению, теория моя абсолютно верна.

Лежу на полянке, на мягкой траве. Прямо надо мной – голубое небо и ясное солнышко. По небу лениво плывут облака. Бонусом обнаруживаю, что на груди умостился котёнок. Он рыжий-прерыжий, а глаза какого-то совершенно необыкновенного цвета разбивающегося фужера со вселенной.

Я осторожно засовываю йо-йо в карман кофты, и освобождаю руку, чтобы его погладить.

- Ведь хорошо же, когда так, - выдыхаю, наблюдая за белыми пёрышками наверху, и произношу, глядя в глаза котику. – И зачем что-то менять, а?

Вдруг котёнок спрыгивает с меня и начинает увеличиваться в размерах. Шерсть его удлиняется, идёт сине-фиолетовыми пятнами. На голове вырастают рога, а морда приобретает то ли медвежьи, то ли кабаньи черты.

- Возможно, от скуки? – хриплым басом предполагает «котёнок».

К своему стыду, я ору фальцетом.

Сезон 1. Серия 4. Νευροδιαβιβαστής (Нейромедиатор)

Нейромедиа́торы (нейротрансмиттеры, посредники, «медиаторы») — биологически активные химические вещества, посредством которых осуществляется передача электрохимического импульса от нервной клетки через синаптическое пространство между нейронами, а также, например, от нейронов к мышечной ткани или железистым клеткам.

- Ведь хорошо же, когда так, - выдыхаю, наблюдая за белыми пёрышками наверху, и произношу, глядя в глаза котику. – И зачем что-то менять, а?

Вдруг котёнок спрыгивает с меня и начинает увеличиваться в размерах. Шерсть его удлиняется, идёт сине-фиолетовыми пятнами. На голове вырастают рога, а морда приобретает то ли медвежьи, то ли кабаньи черты.

- Возможно, от скуки? – хриплым басом предполагает «котёнок».

К своему стыду, я ору фальцетом.

А та странная хрень зажмуривает глаза, затыкает уши и съёживается, будто это меня тут надо бояться!

Хотя, собственно…. Чего это я? То есть лягушки-переростки и синие коровы меня не смутили, как и железные деревья с апокалипсисом, а какая-то рогатая подушка напугала аж до визга? Просто смешно. Как-то я размякла, надо собраться.

- Эм, привет? – протягиваю руку. Ноль реакции. Только бормочет себе под нос что-то. Подхожу ближе, прислушиваюсь.

- Говорила мама, не показывайся, нельзя тебе, настоящий облик противный…

Потрясающе. Вселенная большая, я уже начала это понимать, но то, что по одёжке тебя встречают не только в нашем мире – это и впрямь печальная новость.

Чёрт, он ведь так и будет трястись, как ребёнок…. Как же его успокоить-то?

- Эй, тише, тише, - глажу неловко по лапе. Мягонький. Реально подушка, было б, из-за чего шум поднимать. – Я не убегу никуда.

Почувствовал, притих. Зыркнул на меня – глаза жёлтые, ух, жуть. У нас девчонки в общаге по веянию моды такие линзы коллективно на вечеринки таскали, чтобы потом по окулистам бегать. А тут всё натуральное. Растерянно моргнул, причём веки у него по бокам. Прикольно.

- Больше кричать не будешь? – спрашивает опасливо.

- Если не станешь кусаться…. Или драться кирпичом, - фыркаю в ответ, не сдержавшись.

- Кирпичом не эффективно, - тянет задумчиво. – Он ломается.

Открыто смеюсь – до чего ж забавный шибзик!

- Тебя как звать, чудо-юдо?

- Эй, Репейник, где ты там бродишь?! Мы уже выдвигаемся! – кличет моего нового знакомого какой-то хриплый бас. Репейник только лапами развёл да и спросил:

- А тебя?

Действовать на новом месте в одиночку – провальная стратегия, это мы уже выяснили. Может, попробовать иначе?

- Яролика. Познакомишь с друзьями? – предлагаю я. – Может, подсоблю чем-нибудь?

- Ну…. Пойдём. Нам любые руки нужны, - прогудело это чудо.

***Никогда не любила эльфов. Романтизируйте их, сколько влезет, но я терпеть не могу этих высокомерных зазноб. Вот и сейчас такая фифочка в белых одеждах что-то визгливым тоном вещает что-то о власти и величии, о возможности изменить мир к лучшему, размахивая каким-то брюликом на цепочке. Ей с раздражением и ужасом внимают дородный гном, обвешанный с ног до головы оружием, и лениво растянувшийся на травке парень с лютней. Даже могучий зелёный дуб, под которым они временно расквартировались, и тот, похоже, слушает. И охреневает.

Пока дамочка махала, она умудрилась выпустить кулон из рук, ну, а я…. А у меня хорошая реакция, так что поймать его труда не составило.

Все ахают. Немая сцена.

Я – в ступоре.

- Здрасьте, меня зовут Яролика, а чего это вы тут делаете? – невинно хлопаю ресницами.

- Отдай немедля мне кристалл, о дева юная… и незнакомая, - озадаченно повелевает эльфийка. – Я Феанора Озёрная, приказываю тебе!

- Да бога ради… Какого угодно бога, - морщусь, но протягиваю обратно. – Я такую бижутерию вообще не ношу, мне это и даром не надо.

- Серьёзно? – изумляется Репей.

- А я должна немедленно возжелать обладания этим ценнейшим артефактом, чтобы возродить злое зло, которое дарует мне могучее могущество, а заодно масло масляное? – хихикаю я, всё ещё держа кулон на ладони. Феанора уже тянет загребущие коготки (серьёзно, дамочка, вы пару столетий назад маникюр делали?), но её притормаживает гном.

- Как не прискорбно, но это так, прекрасная Яролика, - поясняет он. – Я – Кхим, лидер этого маленького отряда, и мы преисполнены великой целью – уничтожить Кристалл Вседозволенности в жерле великого вулкана. Руэл, поясни-ка.

Бард Руэл тут же подхватывает лютню и, зевая, затягивает:

- Жил да был чёрный маг за углом. И мага ненавидел весь двор…

Да, о мультивселенной нам мало что известно. Не думала я, что есть во мне что-то от хоббитов.

Твою ж мать, Беладонну Тук, или кого там ещё?

***Что я выяснила за первый день пути?

Что я хочу взять лютню и затолкать этой ленивой бездарности в глотку! Руэл, видать, бард, только потому, что он смазливый, и женщины готовы вечность ему в рот заглядывать, к чему этот пустозвон привык. Не, я понимаю, зачем его с собой взяли. Когда тащишь кристалл, который нашёптывает тебе всякую фигню, славно, когда это кто-то перекрывает. Но со мной-то камушки не разговаривают. Так что заткните, кто-нибудь, этого драного мартовского кота!

Ещё я выяснила, что Феанора, без воздействия кристалла, похоже, становится самым милым и сахарным эльфом. Бабочки вокруг неё увиваются, птички ей поют, цветочки распускаются, где она идёт, а сама она сладенько щебечет…. Я уже готова блевать радугой. Да-да, она маг, целитель, полезная, в общем. Но бесит жутко.

В сравнении, Кхэм… Кхам…. Вот он мог бы показаться нормальным. Но ему же надо было слагать на ходу саги о несметных богатствах и воинской доблести своего народа. Уши вяли у меня ото всех.

Хоть перевёртыш Репей молчал, и на том спасибо. Он-то вообще в облаках летел, дорогу высматривал.

Остановились на ночлег. Все уже уснули.

А я вот сижу у костра, думаю, верчу кристалл этот в руках. Говорят, завтра доберёмся до цели. Протяну без сна? Скорее всего, я ж студент, всё-таки.

Другой вопрос надо ли оно мне. Они все скучные и пресные, а на мирок этот мне, признаться честно, чхать.

- Чего не спишь? – шипит вдруг у моих ног. Я чуть опять не визжу, а Репей в змеином обличье только глазами своими особенными моргает.

- Не хочется. Значит, ты и так говорить можешь? – удивляюсь. – А чего тогда при встрече превратился, хотя родную мордочку прячешь постоянно?

- Захотелось, - вздохнул перевёртыш. – Ты откуда взялась-то вообще?

- Там таких больше не делают, - огрызаюсь. Змей сникает, уже уползти готов… - А ты?

Любопытно до чёртиков.

- А я и сам не знаю. Я и мамочку смутно помню, только голос да лапы, - вздыхает.

- Я свою тоже не помню, - вдруг и меня пробивает на откровенность. Раскручиваю йо-йо, а сама теряюсь в воспоминаниях. – Папа говорил, что она очень путешествовать любила. И эту штуку привезла мне в качестве сувенира, когда мне около годика было, что ли.

- Она…? – робко спрашивает Репей.

- Ага, – шмыгаю носом. Поверить не могу, что делюсь такими вещами с каким-то чудилой без постоянного обличья.

А он неожиданно кладёт свою змеиную голову мне на ступню. Мы до рассвета молчим.

***Утро начинается с криков и воплей. Похоже, в деревне, через которую нас угораздило проходить, крупный пожар был ночью, раненных много, а половина деревни продолжает полыхать. Ну, это дело не наше, у нас своя важная миссия…

- Я должна им помочь! – заявляет эльфийка, только завидев плачущего ребёнка.

- Феонора, но ты нам нужна! – патетично воздевает к ней руки гном. – Как же без твоих чудодейственных сил нам справится, коли Тёмный Владыка спустит на нас своих прихвостней?

- Я не могу пройти мимо несчастных и обездоленных! – эпично развернувшись и тряхнув косой, она идёт к этому несчастному малышу. Залечивает ожог, даёт конфетку, и уже через минуту к ней в очередь выстраивается вся деревня.

Пока Репейник тушит пожар, таская из речки воду, обернувшись кем-то вроде Змея-Горыныча с бездонным брюхом, она одаривает их своей «благодетелью», а после нескольких жалобных пар глаз селян решает, что останется здесь, дабы починить их жилища.

При этом деревенские целуют ей руки и чуть ли не на руках качают. Столько восхищённых взглядов…. Я прям вижу, как её это опьяняет.

А я говорила, что эльфы – те ещё бакланы. Я же говорила!

Дальше путь мы продолжаем втроём.

***Наш бравый вождь и лидер свалился в заброшенный колодец. Лучший отряд для спасения мира, просто лучший.

- Забирайся, Кхим, - гаркает Руэл, словно план спасения – его заслуга.

А на самом деле Репей жирафом стал и опустил вниз длиннющую шею, чтоб гном по ней забрался. А я его за ноги держу на всякий. А бард…. Вишню жрёт, прям с ветки. И косточки сплёвывает. В колодец.

- Н-не могу… - тянет лидер отряда. Из любопытства заглядываю вниз. А там что-то блестит, сверкает. – Это заброшенная шахта. Я братьев позову, раз земля разродилась, грешно её богатства не собрать…

- А как же наша великая цель? – чмокает Руэл, смакуя ягодку.

- Я верю в вас, вы доблестные воины и с миссией этой совладаете сами. А я же должен остаться тут.

Мы втроём переглядываемся, плечами пожимаем и уходим. Из колодца доносится:

- Мы будем сказочно богаты…. Я буду сказочно богат!

И ржёт ещё, как полоумный.

Ну, то самое братство тоже распалось, чего уж там.

***Когда мы заходим в долину с белыми ухоженными домиками, изобилующими плодами садами, жирными коровками и хорошенькими девушками, я уже знаю, кого мы потеряем. Вот вообще без сомнений.

Руэл не разочаровал.

- Удачного пути! – машет рукой и гордо отчаливает.

- Зачем ты вообще отправился на эту миссию, скотина ленивая? – шиплю ему вслед.

- За этим, - оборачивается бард и пристально смотрит на меня. – Мне дела нет до уничтожения этой побрякушки.

- О, даже если этот ваш Тёмный Владыка восстанет из мёртвых? – напираю я.

- Да даже если он возродиться, разве сможет горстка неудачников что-то изменить? – разводит руками Руэл. – Мы же не в балладе живём, чтобы быть могучими героями! Сама-то неужто веришь в свою исключительность?

Да как же он… Прав. Он прав. Я ни во что не верю и ничего не хочу. И просто плыву по течению. Какая же я слабая.

- Мне просто очень скучно, - сжимаю зубы покрепче.

Вдруг мне на плечо опускается мохнатая лапа.

- Прощай, Руэл, - кивает ему Репейник. – Удачи на новом месте.

С этими словами мы и расходимся.

***Бредём в тиши, карабкаемся на скалу. Ноги начинают болеть, и я всем своим существом ненавижу свои идиотские тапочки. Душу бы продала сейчас за трекинговые ботинки.

Репей ждёт, не торопится, понимает, что я, в отличие от него, крылья не могу отрастить. От моих невесёлых мыслей удачно отвлекает ломота в коленях.

- Потерпи, ещё немного, - заботливо оповещает Репей в соколином обличье, подлетев.

- Да всё в порядке, вечность могла бы так идти, - усмехаюсь, а себе под ноги бормочу. – По крайней мере, пока не вырублюсь.

- Зря ты не поспала ночью, - замечает мой попутчик. – Денёк выдался противный.

- Жалеешь, что твои друзья нас оставили? – предполагаю я.

- У меня нет друзей, - хмыкает Репейник. – Я вообще не из этого мира.

- Ну, надо же, какое совпадение! А ты как здесь оказался?

- Погоди-ка, ты тоже не отсюда? – удивляется первёртыш. А то по мне не видно было, блин. – Тебя через какую расщелину затянуло?

- Не знаю я никакой расщелины, я просто засыпаю, а просыпаюсь уже в другом мире, - поясняю я и зеваю. Чёрт, сил немного осталось. Нужно продержаться.

- Очень странно звучит, - сокол чешет лапкой затылок. – Смотри, все миры, они чуть-чуть покоцанные, дырявые. В них есть расщелины. Есть те, кто знает наверняка, где они находятся. По-моему, у них даже приборы специальные есть для такого. Есть такие, как я – мы просто случайно в них проваливаемся. Но то, что происходит с тобой…. Странно, очень странно. Это нельзя так оставлять, опасно.

- Если бы я могла повлиять на эту фигню, - хмыкаю горько я.

- Ты сильная. И обязательно разберёшься с этим, я верю.

Такие простые слова, но я вообще когда-нибудь их слышала? Эх…. Вот бы я могла хоть как-то оставить его, взять с собой!

Ты больше не будешь одна, только пожелай.

В голове звенит странный белый шум, сознание мутнеет. Камушек на груди невыносимо жжёт, ноги подкашиваются. Что-то подсказывает мне, что сладкий шёпот, пролезший в мои мысли, не заслуживает доверия. Ха! Как будто я вообще хоть когда-то чему-то доверяла.

- Эй, тише, тише. Я не убегу никуда.

Я чувствую, как отрываюсь от земли, и меня держат сильные лапы. Ни хрена не вижу, но продолжаю бороться с навязчивым свистом и лезущей из закромов души пустотой. Вдруг чувствую жар и вижу сквозь белую муть оранжево-красный свет.

Ты наконец-то возьмёшь свою судьбу в свои руки, лишь перестань бороться…

- Кидай!

Я мигом соображаю, снимаю с себя кристалл и отправляю его прямиком в жерло вулкана. В голове проясняется, а противная цацка уходит под лаву, громко шипя и булькая. Репей в своём истинном облике опускает меня на землю и мы, пошатываясь, топаем оттуда подальше.

***- Знаешь, я… Спасибо за этот путь, - неловко протягиваю руку на прощание я. Меня уже знатно сонит в клон…. Клонит в сон, в смысле!

- Постой! – вдруг говорит мне Репей. – Можно я кое-что попробую?

- Ну…. Допустим.

И тут это чудо-юдо меняет форму. Уменьшается в росте, линяет…. И вот уже передо мной стоит моя точная копия!

- Ты зачем это? – недоумеваю.

- Прости, прости, я могу забыть… - начинает оправдываться Репейник. – Просто так… Ты со мной как будто останешься. Ауч!

Внезапно начинает активно чесать шею.

- Это не твоё, что оно тут делает….

- Да что именно?

- Вот, посмотри!

Поворачивается, волосы убирает. А там – родимое пятно в форме спиральки. Самый хвостик до сонной артерии тянется. Трогаю свою шею – да, у меня такое же! И это не родинка.

Это клеймо.

Как же я его раньше не замечала?

- Слушай, а засни рядом со мной вот так! – выпаливаю я быстрее, чем успеваю обдумать. – Вдруг ты…. Или у тебя есть свои дела в этом мире?

- Нет у меня никаких дел, - усмехается Репей, словно моё отражение. – Давай попробуем.

Ложимся спина к спине, прям тут же. Закрывать глаза страшно, но внутри поселяется какая-то неведомая надежда. Неужели в следующий раз я их открою не одна?

- Если что, для меня было честью познакомиться.

- А я ничего про честь не знаю. Я просто была…. Рада.

Сезон 1. Серия 5. Μεσημβρινός ύπνος (Сиеста)

Сие́ста (от исп. siesta [siˈɛstə]) — полуденный послеобеденный сон, являющийся общей традицией некоторых стран, особенно с жарким климатом.

Честно говоря, мне и самой не верится в то, что со мной происходит.

Раньше я частенько валялась в постели, когда просыпалась, и думала, как здорово было бы оказаться в любом мире, кроме своего собственного. А вот теперь я ведь и в самом деле прыгаю между иными реальностями, точно кузнечик, и даже, возможно, не одна.

Есть крохотный шанс, что у меня появился «напарник». Рогатый, мохнатый, меняющий форму по сто раз на дню, ужасно мягкий и добрый. Чем не мечта?

Интересно только, сбывшаяся или нет.

Ну, что ж, хоть я пока и не знаю, сработал ли наш с Репейником план, удалось ли ему переместиться вместе со мной, но моя лотерея меня очень радует. Тепло, солнышко светит, пробивается сквозь веки, которые я пока что поднимать не рискую. Песочек мягкий, маленький такой. Море рядом шумит, даже лижет пятки... И, да, надеюсь, мои тапки не смыло волной, или хотя бы смыло недалеко, потому что другой обуви у меня совсем нет.

- Получилось! - раздаётся откуда-то сверху моим собственным голосом, и меня тут же накрывает тень. Всё-таки решаюсь посмотреть. Репей решил прямо в этот момент перевоплотиться в привычную форму, вот зараза! Процесс выглядит не самым приятным образом, особенно с этого ракурса.

- Никогда больше так не делай, - морщусь я.

- Извини, - гудит мой спутник, виновато улыбается. Я отчаянно делаю вид, что ни капельки не улыбаюсь в ответ. Репей подаёт мне лапу, и я лихо вскакиваю на ноги, попутно отряхиваясь от песка.

Смотрю на море. Вдалеке, на волнах, аки зелёная клетчатая уточка, качается мой несчастный тапочек. Миг – и вот он уже канул вниз, по всей видимости, к собрату.

- О, бог морей, Посейдон, надеюсь, ты принял эту жертву, - патетично падаю на колени я. – Надеюсь, будет теперь тебе в чём выйти на поверхность. Только не отдавай эту прекрасную обувь сыну своему Тритону, ибо на хрен ему они?

Нет, я не поехала крышей от всех этих межпространственных приколов. Но моё запоздавшее злое чувство юмора проснулось. И, поверьте, лучше уж я посмеюсь над своей утратой, чем буду плакать.

Потому что если моя удача осталась при мне, следующим будет мир, где вместо травы растут иголки. В который я, конечно же, войду со своей босой ноги.

Пока я предавалась завихрениям собственного словоблудия, Репейник как-то подозрительно тыкал моё плечо.

Так что я, скрепя сердце, посылаю прощальный поцелуй сгинувшему в пучине тапку и оборачиваюсь. И что же я вижу?

Пляж простирается дальше, и ближе к горизонту располагается симпатичное кубообразное скопище колонн на возвышении. Возле него, да и, впрочем, по всему пляжу возлежат мужчины и женщины в тогах, которые я в своём приступе невежественного удивления поначалу принимаю за простынки. И все эти славные ребята, как один, косятся на мой перфоманс.

Ну, что ж… Хотела, пошутить, но, по ходу, с Посейдоном я попала в яблочко.

О, здравствуй, дивный новый Древнегреческий мир!

***Я была уверена, что, судя по моему предыдущему опыту попадания в иные миры, на меня тут же накинутся. Ну, дескать, я их богов оскорбила и так далее.

К моему удивлению, этого не случилось. Все лишь вернулись к своим делам. Каким делам?

Ну, кто-то загорал. Кто-то – торговал амфорами с вином и прочей снедью. Кто-то вёл философские беседы, к которым, признаться честно, нам захотелось прислушаться.

Собственно, незаметно мы прибились к небольшой группке философов, а Репей умудрился принять облик какой-то местной девчонки – видимо, присмотрел обличье, пока мы прогуливались по пляжу.

- Что есть добро и есть зло? Ведь если добрый поступок совершён с корыстным умыслом, является ли он по-прежнему добрым? А если чьи-то благие намерения приводят к худшему итогу, стоит ли их считать такими же благими?

- Абсолютно согласен, дружище! Но меня вот что более занимает. Есть ли в жизни вообще какой-либо смысл. Служение богам? Но зачем тогда ниспослали они нам столь плодородную и мирную землю, и не является ли высшей формой служения им – размышления о великом?

- Да-да, выстроены ли запреты несчастными людьми, или всё же ниспосланы богами? Вот в чём вопрос…

- Нет, что вы, любезная! Вопрос не в этом, а в том, сколько ещё есть тайн у мироздания, и сколько из них нами ещё не было изучено? А что, если познали мы уж всё, что только можно? И стоит ли тогда и дальше пытаться что-то познавать?

- Ах, даже не знаю, сможем ли мы не заскучать, если мы всё и впрямь постигли….

- Кстати, мудрейшие… э… - Репейник запинается и жалобно смотрит на меня. Придумать обратиться к местным он, значит, придумал, а как это сделать, мне отдуваться?

Хм… Напомните, а мне точно нужен напарник?

Ладно, ладно. Я напрягаю все свои извилины, вспомнаю, как там будет «господа» и шепчу ему:

- Кирии.

Местные признаков непонимания не показывают. Всё-таки, не зря я в детстве энциклопедиями зачитывалась – пригодилось!

- Так вот, мудрейшие кирии, у моей подруги есть некоторая проблемка, а вы, вроде как, познали множество аспектов вселенной. Не взгляните? – и Репей под личиной девочки мило улыбается.

Я закатываю глаза. Неужели так нужно обязательно просить у кого-то помощи? Впрочем, если это поможет разобраться с тем, что со мной происходит…

Перспектива погибнуть от рук аборигенов какого-то чужого мира мне всё ещё не нравится, так что, когда местные философы, задобренные неприкрытой лестью моего сметливого друга, милостиво соглашаются помочь, я честно рассказываю им всё, а после показываю спиральное клеймо на шее.

Все они кивают с умным видом, даже не потрудившись встать с насиженных мест.

- Спираль – есть наш жизненный путь, - задумчиво изрекает один старик.

- А разве не похож он на прямую? – удивиляется какая-то женщина.

- Нет, он есть путь витков, повторяющихся поворотов, какие позволяют нам лишь закрепить уроки, что мы уже выучили, - поясняет этот мудрец, и погружается в созерцание лениво покачивающихся волн.

- Но есть ли у спирали начало, и есть ли конец? – подхватывает его мысль мужчина помоложе. – Ограничивается она лишь жизнью одного, или вмещает в себя всю историю вселенной?

- Эй! У меня тут, вообще-то, реальная проблема! – возмущаюсь я.

Не то чтобы мне не нравилось размышлять о подобных вещах, но, всё-таки…

Конечно же, на меня не обращают никакого внимания. Репей пытается их разговорить, но без толку. Я тяжело вздыхаю и топаю прочь.

По инициативе Репейника мы продолжаем расспрос здешних философов, но я, признаться честно, в успех не верю с самого начала. Они говорят, говорят умно и иногда действительно интересно, но ощущается это…

Ну, как аромат благовоний. Пахнет приятно, вкусно, но нужно ли это, чтобы дышать? Помогает ли это в чём-то? Да нет. А при слишком большой дозе начинает кружиться голова.

Чуть дальше от пляжа, там, где уже начинается трава, растут невысокие оливы, и там есть тенёк. Я сбегаю туда от палящего солнца, бросаю кофту на траву и с наслаждением вытягиваюсь.

Что ж, пользы этот мир не принёс, только утомил, надо хотя бы попробовать тут отдохнуть.

Вдруг краем глаза я замечаю, что по левую сторону от себя, ближе к стволу одного деревца, лежит кто-то ещё, причём этот кто-то одет вовсе не в белую простыню.

А в коричневый плащ…

Воспоминание тут же вспыхивает в голове яркой лампочкой, я подскакиваю на месте.

- Ты!

Мой старый знакомый, вернее, незнакомец из железного леса, тот парень с часами на цепочке, медленно отрывает взгляд от какой-то старой книжки, которую изучал, и пристально смотрит на меня. Моргает, а потом расплывается в нагловатой ухмылке.

- Надо же, тебе хватило сил выжить.

С этими словами он также садится и убирает книгу за пазуху.

Я позволяю себе его рассмотреть, как следует. На шее – пёстрый платок с орнаментами, состоящими из точек и волнистых линий. Матерчатый плащ, видимо, служит ему так же и рюкзаком, поскольку карманов в нём, на мой вкус, явно больше, чем следовало бы. На чёрных штанах, впрочем, тоже. Хоть футболка обычная, тёмная, и на том спасибо. Рядом, на траве, валяется типичная ковбойская шляпа, а рядом с ней стоят добротные кожаные ботинки.

Ну, прям одинокий рейнджер, ей-право!

Отчаянно стараюсь не смотреть ему в глаза. Помню, какой гипнотический эффект они произвели в прошлый раз. А вдруг он – наполовину удав, или что-то подобное? Вселенная большая, всякое может быть.

Ну, а я не выдерживаю, и всё-таки поднимаю взгляд наверх. Я упоминала, что это чудо лопоухое, ещё и одуванчик? Волосы мягкие и лёгкие, слегка волнистые. Не брюнет, скорее, шатен, но волосы тёмные. Черты лица острые, резкие, стремительные. Под глазами – небольшие мешки.

Неожиданно смущаюсь, понимая вдруг, что он точно так же меня разглядывает, а видок у меня, мягко говоря, неважный.

- Тебе нужно найти обувь, - тем временем замечает мой нежданный собеседник. – Только не в этом мире, пожалуй. Тут одни сандалии – непрактично.

- Спасибо, будто я сама не догадалась бы, - фыркаю я. – Откуда столько заботы? В прошлую нашу встречу ты бросил меня умирать.

- Я похож на всеобщего спасителя? – удивлённо изгибает бровь он. – Я таким не занимаюсь. Я не герой, я – учёный.

- Ах, учёный, вот оно что, - начинаю закипать я. – Как все эти местные, да? Только и можешь, что умничать, искать свои «вечные ответы» и ничего не делать!

Он вдруг смеётся. Смотрит на меня нахально и смеётся.

- Брось, ты сама думала в том лесу лишь о том, чтобы спасти себя. Странно слышать нотации от кого-то вроде тебя.

А ведь он прав. Да, пусть этот козёл лыбится, но он прав. Это путешествие… Меняет меня?

Так, это определённо не то, о чём я сейчас хочу думать.

- Спешу заметить, что моя тяга к знаниям отличается от того, что исповедуют здешние жители, - мой собеседник резко становится серьёзнее. – Они выстраивают логические цепочки, но не ищут своим теориям подтверждения или опровержения, хотя бы даже в словах с ними несогласных. Все их размышления – воздух. Они ещё хуже тебя…

- Вот уж спасибо! – не остаюсь в долгу я.

- Не хотел обидеть, - вдруг мягко извиняется он. – Просто ты задаёшь вопросы с целью найти ответ. Они задают вопросы с целью убить время.

- А ты? – удивляюсь я. – Ты ведь сам ищешь ответы!

- Я ищу их, чтобы задать новые вопросы, - усмехается мой собеседник, после чего обувается и встаёт. – Ну, был рад беседе, желаю….

- Яролика, вот ты где! – кубарем влетает в него Репей, на ходу перевоплощавшийся из птицы в свою настоящую форму. Видимо, полететь решил для скорости. – Они совсем ничего не знают, понимаешь! Прости, не хотел, чтобы так… Я помочь пытался… Ой, а это кто?

- Перевёртыш… - восхищённо тянет мой знакомый незнакомец.

Репейник принюхался.

- Прыгун… - осознаёт мой друг. – Яролика, он же из тех, кто может по своему решению перемещаться между мирами!

- Я уже догадалась, Репей, - хмыкаю я.

- Ты его знаешь? Он – твой друг? Он может тебе помочь? – суетится Репейник.

- Да, нет, не знаю, - поступательно отвечаю на все его вопросы, хлопая его по рогам, а в конце щёлкнула по носу.

- А сейчас-то с чем тебе нужна помощь, Яролика? - моё имя прыгун словно пробует на вкус, тянет.

Я, потирая виски, в сотый раз за сегодня рассказываю, в чём моя проблема.

Прыгун неожиданно выслушивает, в паре моментов усмехается, а после выдаёт:

- А ситуация занятная. Мне, право слово, даже любопытно стало.

- Понимаешь, что с ней? – гудит Репей.

- Не совсем… - прыгун трёт подбородок. – Покажи-ка клеймо.

Ох уж этот вид всезнающего учёного... Меня этот тип всё-таки очень бесит.

Но спираль я послушно показываю. Почему-то, когда он слегка касается её пальцами, по коже бегут мурашки. Ощущение такое, будто сидишь ночью в поле, смотришь на небо, и чётко понимаешь: космос есть огромный живой организм, а звёзды – его глаза. И будто бы одна из этих звёзд тебя касается, смотрит так близко, словно ты – стрекоза под микроскопом.

- Стало только запутаннее, - в его тоне чётко слышится интерес и даже…восторг?

Обдумать все свои эмоции я не успеваю, прыгун отстраняется.

- Прелюбопытнейшая загадка! – выдаёт вердикт он. – Я бы даже рассмотрел её подробнее, конечно, в обмен на услугу.

- Серьёзно? – хмурюсь я.

- Мы согласны! – оптимистично заявляет Репейник. Я подумываю сердито пихнуть его в бок, но решаю потом серьёзно поговорить.

- Тогда слушайте. При следующем перемещении, перед сном, думайте такие слова: «Петрикор, тенёта, знание». Если моя теория верна, нам удастся встретится в нужном месте и в нужное время. Тогда, быть может, и познакомимся, - ухмыляется этот наглец, щёлкает кнопочкой на своих часах и исчезает.

А мы остаёмся вдвоём стоять в тени олив, слушая далёкие разговоры философов и шум волн, сами по уши оказавшись в море из новых вопросов.

Сезон 1. Серия 6. Somnus ambulo (Сомнамбулы)

Сомнамбули́зм (от лат. somnus — «сон» и ambulo — «ходить», «передвигаться»; ноктамбули́зм (от лат. nox, noctis — «ночь»), снохожде́ние, лунати́зм) — расстройство парасомнического спектра, при котором люди совершают какие-либо действия, находясь при этом в состоянии сна.

В мире философов мы с Репейником немного задержались – решили чуток набраться сил. К тому же, прыгун загадал нам ту ещё задачку – честно говоря, я не очень-то отслеживаю те моменты, когда засыпаю, а ещё и думать перед этим одни и те же слова… Скука смертная. Но этот придурок, пока, кажется, моя единственная зацепка, чтобы разобраться в том цирке, где я оказалась, так что выбирать не приходиться. Придётся плясать под его дудку до поры до времени.

Мы немного послонялись тут и там, в слова поиграли. Что весьма затруднительно, поскольку я ну никак не могла проверить, существуют ли некоторые термины, что он употреблял. Параллельные реальности частенько преподносят просто безумные сюрпризы. «Крпжмгистерстен», ну надо же! Нет бы «крыжовник» назвал, нормальное же слово!

В общем, проведя в относительном покое пару часиков, нам и это наскучило. Так что мы улеглись на лужайку с самой мягкой травкой, и я начала усиленно думать.

Петрикор, тенёта, знание. Петрикор, тенёта, знание. Петрикор, тнетётя… Тёнтета.. Тьфу, не мог что-то попроще выбрать, что ли? Понтуется умом, как какой-то подросток, ей-богу…

***

Н-да… С задачкой со звёздочкой от прыгуна я явно не справилась с первого раза… Вряд ли мир, в котором балом правят знания, встретил бы нас мерзко воняющим мусорным баком, в котором мы и проснулись. Сначала, главное, не поняли, Репейник чего-то запаниковал, кричал, что его поймали… Расшатал бак, мы набок грохнулись.

Он сам всё отдышаться теперь пытается, а я вот осматриваюсь.

Подворотня. Мегаполис, но дома все… Странные. С узкими высокими крышами, как бы, не наши привычные параллелепипеды из гипсокартона, а блестящие стеклянные и металлические призмы вперемешку с пирамидами. Небо хорошо видно, оно большое, и звёзд много, и туманности разливаются, как разбрызганное капризным ребёнком… Ой, что-то на лирику потянуло меня. В общем, красота.

Руки тянутся записать пришедшую в голову метафору, тянусь за пазуху, чтобы блокнот достать. Пишу, и вдруг понимаю, что кое-чего не хватает.

- Где оно?!

- Что-то потеряла? – Репейник совершенно не вовремя приходит в себя, смотрит участливо, скотина. Моими же глазами. А у меня тут, между прочим, мир рушится!

- Захлопнись!

- Не суетись, давай я помогу...

- Отвянь, я справлюсь!

Должно же быть где-то здесь, не могла я его в оставить, я точно помню, я его сжимала в руке...

А. Вот же, в кармане.

Я вздыхаю и достаю несчастную игрушку. Задумчиво провожу пальцем по потрескавшемуся чуть-чуть корпусу. Подумать только, сколько же этому йо-йо лет! И по параллельным мирам со мной болтается теперь, и через универ и старшую школу прошло, и... И это ведь Она мне его подарила.

Так, отставить эти мысли! Нам сориентироваться надо, понять, что мы тут делаем вообще.

- Всё в порядке, - я неловко откашливаюсь. – Ты… Эм, ты здесь ещё не бывал?

- Не-а, - покачал головой Репейник, но глянул через моё плечо и начал менять форму, а вслед за ней менялся и голос. – ОдНаКо Я дУмАю, чТо вОт ТаК я буду привлекать меньше внимания.

Остаток фразы он договаривает, глядя на меня из-под капюшона какого-то синего просторного плаща, в котором он похож на какого-то крутого тайского монаха из боевика. Я оглядываюсь – за моей спиной виднеется оживлённая улица, по которой шастают толпами шибзики в подобных накидках тёмно-синего, чёрного и коричневого цветов.

- Один момент, - я снова заглядываю в бак, шарюсь и по соседним и вскоре нахожу почти такой же плащик. Нет, честное слово, хорошо, что я не брезглива! Тут и ботинки кожаные нашлись, хорошие, на шнуровке, с металлическими пластинами в носках. И размерчик мой. Ну, хоть в чём-то удача на моей стороне!

***

Мы вывернули на улицу, и я об этом пожалела практически сразу же.

- Славьте Тысячеглазого Гиганта!

- Он видит все ваши деяния!

- Да что там, Он зрит все ваши помыслы!

- Так что не смейте отступать от Его заветов!

- Так чтите Тысячеглазового Гиганта!

- И да воздастся вам за ваши праведные молитвы!

М-да… Я б лучше ещё раз попала в тот стрёмный Железный лес или в ещё какой конец света, чем тусоваться среди дебилов, у которых вместо мозгов каша.

- Если б я не знал, я был бы уверен, что ты съела лимон, - делится наблюдениями Репейник, разглядывая мою физиономию. Я только больше кривлюсь. – Будет тебе. Давай осмотримся, вдруг нас не просто так сюда забросило?

- А вдруг ты – идиот? – фыркаю надменно. – Стукни меня по башке булыжником, давай отсюда побыстрее свалим, а?

Вдруг Репейник встаёт торчком, почти как насторожившийся суслик, и дёргает меня за какую-то повозку, приложив палец к губам. Я бы с радостью повозмущалась, но у меня ещё есть голова на плечах, так что я молчу.

Мимо проходят какие-то типы, тоже в капюшонах, но что-то в самом их шаге, в их росте – пониже местных жителей на полголовы – всё в них кричит о том, что они, как и мы, нездешние.

Они говорят между собой тихонько, и Репейник вслушивается так, будто от этого зависит его жизнь.

- След теряется. Видимо, он уже провалился в другую реальность.

- Да, ты прав, сваливаем отсюда.

И типы прям посреди улицы что-то подкручивают в браслетах у себя на руках и исчезают. Местные начинают суетиться вокруг и орать, что это знамение, но это, видно, тут обычное дело, а потому всё скоро стихает.

Репейник смотрит на меня умоляюще, глазками хлопает.

- Не знаю, кто за тобой гоняется, террорист ты межпространственный, но я тебя поняла, - вздыхаю я. – Останемся тут, переждём.

- Спасибо-спасибо-спасибо! – Репейник радостно стиснул меня в объятиях.

- И вот ещё что, - поднимаю вверх указательный палец. – Я верю, что ты ничего дурного не совершал, так что расспрашивать не стану. Но и ты запомни мою доброту – не лезь ко мне в душу, и я к тебе лезть не стану. Идёт?

- Ты святая, - уважительно качает головой Репей.

- Аккуратней с такими словами в этом мире, - вздыхаю я. – Ох, и насмотримся мы тут…

***

Я была права. Мы и впрямь «насмотрелись».

Один паренёк вздумал нацепить бордовый плащик – и его гопанули другие плащики, синие. Сказали, что он, мол, вырядился по-женски, а этого Гигант не поощряет (скотина безвкусная), потому, дескать, пацан должен немедленно плащик снять. Он отбрыкивался, но плащ с него стянули и порвали. Остался бедняга в одних трусах посреди улицы, небольшой ещё, подросток. Какие-то другие плащи заржали, трясли головами при этом, как болванчики. А он разревелся и убежал, не разбирая дороги, расталкивая других плащей.

А одна бабулька сидела на коленях на обочине, а рядом с ней картонка стояла с надписью «стопы мои теперь служат Гиганту, подайте на пропитание во имя Его». Рядом, конечно же, стоял чемоданчик, куда сердобольные прохожие кидали монетки. Правда, когда какой-то сметливый мальчишка схватил её чемодан и помчался прочь, бабулька резко вскочила и поставила ему подножку. Своей абсолютно целой стопой. И стоя, соответственно, на другой своей стопе.

- А вроде Гигант всё зрит и против неправды? – я тогда себе под нос пробормотала.

- Не нарывайся, - Репейник положил мне руку на плечо.

Пфф… Как будто я собиралась. Я и свою-то жизнь изменить толком не могу, куда мне в чужие нос совать, вот ещё. Меня не трогает – и ладно.

Мы гуляли по городу часами. Репей постоянно оглядывался, преследователей своих искал, видимо. И каждый раз выдыхал облегчённо, не найдя. Я скучала. Ну, а на что тут смотреть?

Вот какой-то плащ проповедует Слово Гигантское, другие плащики слушают зачарованно, а в это время ещё один плащик подрезает их кошельки, бормоча себе под нос, что его-то народу Гигант воровать разрешил.

Вот другие плащи всерьёз спорят о том, можно или нельзя есть говясвиндюшачье мясо (даже знать не хочу, как эта тварь выглядит), пока их третий товарищ просто пытается поужинать.

Вот на одной стороне улицы мужик орёт, что Гигантов больше, чем один, и к нему через гудящую толпу рвутся со смирительными плащами, а с другой стороны кучка плащиков с мелодичными женскими голосами рассуждают, как виновата была какая-то их знакомая, выйдя в плащике с кружевом поздно вечером из дома… «Да-да, сама виновата, нечего было так вульгарно наряжаться»…

Да уж. Измерения меняются, а нравы как-то не особо. Жалкое зрелище.

Я хочу уже сама стукнуться головой о стену, чтобы поскорее вырубиться, но случайно шагаю в другой переулок.

Тут очень тихо.

И в этой тишине я вдруг слышу робкие слова, гулко ударяющиеся о стены.

- Тысячеглазый гигант, да пребудет с нами воля твоя, да славится имя твоё во веки веков, не сочти за дерзость, молю, но даруй дочери моей здравие, счастие и долголетие…

Я застываю, как вкопанная. Голос мягкий, нежный, тёплый, но при этом исполненный какой-то невероятной силы… Я испытываю совершенно неуместную зависть.

Я оборачиваюсь – крохотная форточка маленькой халупы открыта. Опасливо заглядываю в окошко. У постели маленькой девочки, кожа которой вся зелёная и покрыта лиловыми кольцами, сидит женщина. Она говорит и говорит, сложив руки на груди.

Прерывается, чтобы погладить дочку по голове и успокоить – девочка ворочается, чихает и кашляет, но стоит материнской руке коснуться её головы, как тут же стихает.

Я смотрю на это и думаю, что готова выплюнуть лёгкие, готова задохнуться, кровью истечь… Я б что угодно отдала, чтобы почувствовать то, что чувствует эта маленькая соплячка. Она может умереть хоть завтра, но она уже…

Уже будет гораздо счастливее, чем я.

Чёрт. Я не могу. Сначала йо-йо чуть не пропало, теперь это. Я не могу не думать больше о маме.

Вы смеяться сейчас станете, наверное. Столько лет прошло, а я у меня где-то в груди до сих пор болит, никогда не перестаёт, свербит, свербит. Я рычу на всех, думаю, что перестанет, ядом плююсь, а всё равно…

Мне тогда два с половиной было, или, может, чуть меньше. Мама была геологом, и геологом хорошим. Постоянно путешествовала, в экспедиции уезжала, причём и за пределы страны. Привезла мне игрушку однажды - йо-йо, вот это, которое я сейчас в руках тереблю. С картой мира на плоских боках. Глупость, а всё-таки приятно. До сих пор приятно.

Иногда, когда совсем плохо, я хочу вскрыть грудную клетку и запихнуть туда йо-йо. Мне почему-то кажется, что там как раз хватит места – сердца-то у меня явно нет. Она с собой забрала.

Я маму почти совсем не помню. Только голос – немного резкий, звонкий такой. И волосы пушистые, колючие и подпрыгивали смешно. Папа говорил, я на маму очень похожа.

А потом она улетела снова, по работе. И... Бум. Ну, а чего вы ожидали? Самолёт разбился. Никто не выжил, страшная катастрофа.

Я не знала, понятное дело. Не то чтобы у меня тогда в, пусть и весьма обширном для трёхлетки, словарном запасе было слово "смерть". Я могла только ходить за отцом хвостиком и спрашивать "а мама де?". А папе что оставалось? Вздыхать и отмахиваться отговорками, сначала "мама на работе", а потом, когда тянуть было некуда уже дальше, он замолчал. Я сначала истерила. Плакала, валялась по полу, требовала ответов. Потом, когда увидела, что не работает, начала стихать. Я больше не плакала - это было бессмысленно. Он просто меня не замечал. А потом отдал в детсад. Знаю, знаю, тогда уже и время пришло, и отцу нужна была помощь со мной, но... Я думала, что мама меня бросила, а теперь и он решился.

Я… Я стала думать, что бросят меня все, к кому я приближусь. И я стала отбрыкиваться от одногруппников и на воспитателей, не принимала от них никакой помощи (хотя просидеть в раздевалке полдня, шнуруя ботиночки, совсем не было моей мечтой в те годы), дралась и требовала немедленно вернуть меня домой.

Иногда я думала о том, что, может быть, мама на небесах. Одна нянечка, разузнав обо всей ситуации, рассказала мне про «волшебную страну на небесах, которой правит мудрый и добрый Господь Бог». Я выслушала её, а потом, как сейчас помню, уставилась в её доброе-предоброе лицо и выпалила едко «если этот ваш Бог добрый, то почему он забрал у нас маму?»

Она стала лепетать что-то, что Богу очень нужна была мамина помощь, но я заткнула уши и кричала «Он – злой, его – нет! Он – злой, его – нет!», пока папа меня не забрал. Три часа к ряду. Охрипла, конечно, но ни о чём не жалела. Воспитатели сказали ему обратно меня не приводить.

Он не повёл. Посидел со мной в тот вечер, мой любимый сборник стихов почитал даже. И сказал, уже погасив свет и уходя:

- Я тоже так думаю.

Эх, папа-папа… Ты всё, всё понял. Никто больше не понял, а ты – понял. Увижу ли я тебя ещё? Попала в такой переплёт, и о помощи даже попросить-то некого.

Моргаю пару раз, силясь сбросить неуместную тоску. И вдруг…

В комнату заходит какая-то толпа плащиков с чемоданчиками. Да, та бабулька со своим тоже! Удивительно. Они говорят, мол, собрали все с миру – по нитке, кто выпросил, кто занял, кто заработал – девчонке на лечение. Всё – по велению Гиганта, ведь он завещал помогать слабым и нуждающимся. Женщина ревёт, благодарит и их, и потолок… в смысле, Гиганта их этого.

А я понимаю, что и у меня на лице стало как-то… Мокро.

Вдруг чувствую на плечах лапы Репейника – мохнатые, родные, он трансформировался. В душу не лезет, умница, держит уговор, но он просто рядом. И этого оказывается достаточно, чтобы я совсем разрыдалась. Разворачиваюсь, утыкаюсь носом ему в шерсть, цепляюсь за него, как за большого плюшевого мишку. Мне, чёрт возьми, нужно это объятие.

И Репейник всё понимает.

- Пора? – спрашивает тихонько, когда я подуспокаиваюсь.

Киваю растерянно.

Отходим от дома, находим укромный уголок. Очередная мусорка. Устраиваемся поудобнее – пакеты хоть и воняют, но мягкие.

В голове у меня удивительно чисто и ясно, словно бы я сняла дурацкую пластиковую маску, и кожа на лице вновь задышала.

Петрикор, тенёта, знание…

Спустя ещё несколько промашек, впрочем, не заслуживающих того же внимания, мы с Репейником наконец-то просыпаемся под шелест книжных страниц.

Сезон 1. Серия 7. Kataplexis (Катаплексия)

Катаплексия — это внезапная, кратковременная потеря мышечного тонуса, которая возникает во время бодрствования при сильных эмоциях (например, при смехе, гневе, испуге или удивлении). При этом человек остается в полном сознании и всё понимает, но временно не может пошевелиться или удержать равновесие.

Мы с Репейником наконец-то просыпаемся под шелест книжных страниц. Я проверяю всё имущество и про себя радуюсь ботинкам – ну, честное слово, просыпаться, когда ноги не обледенели до чёртиков, гораздо приятнее.

Очередной огромный город. Индустриальное дитя внутри меня в восторге – мне хватило одного Железного Леса. Правда, чует моё сердце, что занесёт меня ещё на природные просторы, опасные для жизни.

На сей раз архитектура менее футуристическая, нежели предыдущий мир, нечто в духе западной Европы, только подросшее в масштабах. Бежевые арки и колонны, высокие окна с витражами, одним словом – что-то в духе эпохи просвещения. О, и орнитоптеры старины Лео между облачками виднеются!

Любопытное местечко, на самом деле. Мне тут нравится.

Мы очнулись на небольшой кованой лавочке – такие тут повсюду расположены. Очухиваемся потихоньку, осматриваемся – и отправляемся вниз по улице, где исполином высится сверкающее облицованное гранитом здание.

Оно настолько огромное, что флюгер на крыше, мальчишка с крыльями, едва не заслоняет собою солнце. Мы просачиваемся мимо больших белокаменных львов. Они, к слову, вовсе не статуи, и надменно обнюхивают всех входящих и выходящих. Мы не одни такие – народу тут полным-полно, и никому ни до кого особо дела нет – все или болтают внутри своих компаний, либо уткнулись с носами в книжки. Великолепно.

Заходим внутрь.

- Ну, ничего себе! - Репей тихо ахает.

Нашим взорам открывается Библиотека.

Именно так. С большой буквы.

Шкафы с книгами небоскребами возвышаются величественно, уходят в небо. Иные вьются, сплетаются в арки и туннели, порой складываясь то в языческие монолиты, то в античные храмы.

Но я лишь отрешенно хмыкаю и направляюсь к информационному стенду с картой всего этого книжного королевства.

- Думаешь, прыгун хотел, чтобы мы оказались здесь? – любопытствует Репейник. Пока мы шли сюда, он уже успел принять образ, схожий с местными жителями – обратился миловидной девчонкой в высоких ботинках, плаще с глубокими карманами и с гогглами, болтающимися на шее.

Я глубоко вздыхаю, смеряю его взглядом и выдаю:

- Не сомневаюсь. Во-первых, внешний вид здешних аборигенов…

- Тавтология! – прилетает мне в затылок.

- А слово «здешних» - вообще просторечие! – доносится с другой стороны.

- Во-вторых, что и требовалось доказать, - усмехаюсь я. – Куда ещё на мог позвать такой занудный заучка?

- Но ведь ты сама… - робко заметил Репейник.

- Как по мне, в сравнении с ним я – просто ангел, - фыркаю я. – Или форточка. Если мы классифицируем не по благодати, а по степени «духоты».

- Сленговое выражение!

- Завалите хлебальники! – бросаю я в ответ и, пока цивилизованные зануды штабелями попадали в обмороки, принимаюсь изучать план Библиотеки.

- Тогда почему же он нас ещё не нашёл? Может, нам стоит спросить у кого… - Репейник озирается по сторонам.

- Нет-нет-нет-нет-нет, - решительно качаю головой. – Тут миллиарды книг, нужен он нам! Раз сам не показал носа, и не надо, пожалуйста. Мы и сами вполне способны раздобыть информацию.

- Ладно, но… Ты уверена, что сможешь разобраться самостоятельно с тем, чтобы найти нужную секцию? Может, спросим у кого-нибудь совета? - настаивает Репей. - Твоя ситуация, мягко говоря, нестандартная…

- У кого? - насмешливо выгибаю бровь. Придумает же!

- Да посмотри на них! Они все тут часами торчат, наверняка знают что-то, чего в книгах не написано.

Смотрю. Очки, книжки, заумные разговоры...

- Фотон есть и волна, и частица, коллега...

Серьезно? Это и детсадовец знает, что там обсуждать?

- Знаете, а я решительно не понимаю, как именно пролонгировать действие нашего новейшего препарата…

Продлить. Можно сказать «продлить». Не будешь звучать умно, зато сразу станет ясна мысль.

- Доказать данную теорему успешно удалось три века назад, поэтому мы придерживаемся данной позиции и по сей день...

О, это я даже комментировать не стану.

- В жизни не встречала кого-то умнее меня, - фыркаю я.

Если система образования меня чему и научила, так это тому, что от книг толку больше, чем от людей.

В школе было весело первые месяца три. Пока учителя не стали закатывать глаза и вздыхать, когда я задавала вопросы. Да-да, программа, остальные не успевают, подожди всех... Скука.

Я перестала спрашивать, когда поняла, что они просто не знали. Ни почему мы видим звёзды как бы в прошлом, ни как появилась жизнь на земле, ни, в конце концов, что люди произошли не от любой обезьяны, и уж, тем более, не от гориллы!

Я стала учиться самостоятельно. Приносила энциклопедии прямо на урок.

Меня не интересовало то, что рассказывали учителя - это была сущая бессмыслица.

К тому моменту одноклассники меня уже ненавидели. Видимо, за то, что я умела думать и не стеснялась делать это вслух. Пока они говорили гадости, впрочем, всё было в порядке.

Учителя же на это плевать хотели с высокой колокольни.

Однажды одноклассники меня поколотили. Сильно.

Папа страшно перепугался, когда пришёл домой с работы и увидел противно-фиолетовый синяк на моём локте.

- Боже мой, Лика!

Я хлопнула себя по лбу, о чём, правда, мгновенно пожалела – лоб мой украшала ссадина, поэтому немного охнула. Но это, в сущности, была ерунда, хотя папа тут же засуетился.

Я не успела скрыть следы моей стычки с одноклассниками. Я пыталась склеить атлас, который они порвали, и так переживала, что совершенно забыла про свои «боевые шрамы».

Я всё никак не могла понять, почему папа стал носиться вокруг меня, вместо того, чтобы помочь мне починить книгу.

- Кто это сделал, родная? – мягко спросил он, когда обработал все мои ранки.

- Я упала, - буркнула я, отвернувшись.

Справедливости ради, имён я и впрямь не помнила. Одноклассники были недостаточно интересными, чтобы их запоминать.

- Яролика, - укорил меня отец, устраиваясь рядом на диване. Он всегда знал, когда я врала. Не знаю, как ему это удавалось.

- Но я действительно упала! – возмутилась я. Никогда не любила, когда искажали факты. – Они меня толкнули, вот я и…

- Одноклассники? – уточнил со вздохом папа.

- Одноклассники, - сдалась я, осторожно прислонившись к его боку. – Да это ерунда, пап, ты не думай…

- Ты для меня что угодно, только не ерунда, - серьёзно произнёс папа, обнимая меня одной рукой. – Опять задирала кого-то из них?

- Нет, просто отказалась говорить, - фыркнула я.

- А они обиделись и подловили после уроков.

- Неужели тебе не интересно было бы поболтать с кем-то из ребят? – удивился отец.

- У меня есть ты.

- Я взрослый.

- Но ты тоже ни с кем не общаешься, кроме меня! – справедливо возмутилась я. – Ты или со мной, или работаешь, или читаешь книжки. Ты умный, я хочу быть как ты.

- Милая, тебе не нужно… Я не лучший пример, - папа потёр переносицу свободной рукой.

- Знаешь, пап, что мне действительно не нужно? Обсуждать дурацких феечек и роботов с этими идиотами, - я гордо вздёрнула носик. Потом взяла его руку. – А с тобой интересно. Ты понимаешь.

- Туше, - хмыкнул папа. – Я поговорю с директором. Попробуем перевести тебя в другой класс, постарше. А пока... хочешь, расскажу тебе что-нибудь про динозавров?

Папа наехал в итоге на администрацию школы, пригрозил заявлением в полицию.

Ссадины, синяки - это всё ерунда, ну, правда. А вот атлас до сих пор жалко, хоть мы с папой его и склеили, конечно. Но прежним-то он от этого не стал.

Меня перевели на пару классов выше. Учителя оставались редкостными идиотами, но хотя бы программа мне теперь соответствовала. О "социализации среди сверстников" можно было смело забыть – разница в возрасте лишала их всяческого ко мне интереса, и чем старше мы становились, тем больше эта пропасть усиливалась. Одиннадцатый класс я закончила в шестнадцать, выиграв множество олимпиад, так и не запомнив имени ни одного из одноклассников.

Впрочем, я до сих пор не думаю, что они стоили того, чтобы их запоминать.

- «Трактаты о перемещениях между реальностями», - довольно улыбаюсь, уверенно тыкая пальцем в нужный квадратик на схеме. – Пошли!

- Ты молодец, - говорит вдруг Репейник. Пользы никакой, но почему-то… Почему-то внутри становится тепло.

***

Пройдя несколько анфелад, арок и лестниц, сплошь состоящих из книг, мы добрались до интересующего нас отдела, доверху заваленного свитками и книгами… А заодно приметили кофе-бар. О, да, для такого масштабного исследования мне долго придётся не спать.

Мы уселись за чтение и штудировали тома один за другим. Репейник немного ныл, что ему сложно так долго вглядываться в мелкие буковки, и тогда я придумала ему другое задание – следить, чтобы я не засыпала. Нам никак нельзя было перемещаться в другой мир (а я действительно не была уверена, что смогу доставить нас сюда ещё раз, на контроль своих перемещений я, как выяснилось, трачу нерационально много сил).

Репейник выполнял свою работу прилежно – бил меня по щекам, брызгал в лицо (видели б вы физиономию библиотекарши, когда он случайно попал на одну книжечку), играл на гармошке (и где взял?). Правда, когда нас из-за этого чуть не выгнали, перешёл на более тихие и тактильные способы пробуждения. Учитывая то, что он буквально мог превратиться в неядовитую ящерицу и периодически бегать по мне, покусывая… У сна не оставалось и шансов меня заполучить.

Не знаю, сколько мы тут сидели – в этом мире было два солнца, так что, когда одно закатывалось, другое – поднималось, и определение времени стало задачкой с двумя… нет, с бесконечностью звёздочек. Но, кажется, минимум полутора суток мы копались в книгах.

И всё, описанное там, было очень интересным… Но дальше теорий не заходило. Местные очень мало чего проверяли на практике, отмахиваясь опасностью или сложностью экспериментов. И, по факту, доказывали всё «логически» и «гипотетически», но, по факту, с той же уверенностью можно было сказать, что мои беды – дело рук Тысячеглазого Гиганта. И то, пожалуй, оно имело бы больше смысла.

- С тем же успехом я могу просто сидеть и молиться, - устало закатываю глаза, бахая кружку с кофе на стол.

- Вот поэтому я и не ищу здесь ответов, - плюхается напротив наш пунктуальный знакомый. Прыгун неизменно одет с иголочки, а его нахальная физиономия стала ещё невыносимее. – А вам потребовалось немало попыток, чтобы достичь этого мира.

- Где ты был пять часов назад… - стонаю я. У меня даже сил удивляться ему нет.

- Ох, мы так рады… - начинает Репейник, но прыгун его одёргивает.

- Умён не тот, кто много знает. Умён тот, кто знает, где искать, - хмыкает он, глядя мне в глаза.

- Эти умники не отличаются от фанатиков. Только плащики более стильные, - хмыкаю я, кивая сама себе. – И книжки их такие же, по сути. Признаю, была не права. Мне нужна твоя помощь.

- Так просто? – оторопел прыгун. Усмехаюсь – я его удивила.

- Я слишком хочу спать, чтобы делать вид, что это не так, - махаю рукой я. – Ну, и что ты нашёл? Выкладывай.

Репейник с удивлением на меня посмотрел, переглянулся с прыгуном, но ни слова не сказал. Прыгун прокашлялся и выложил на стол талмуд с надписью «Искусство всех времён, народов и измерений, том ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ…».

- Постой, при чём ту-а-а-ат, - я зеваю. Чёрт, мне и впрямь нужен хороший сон.

- А вот причём, - начинает объяснять прыгун. – Символ на твоей шее крайне похож на руны куингориан, и на взтыкбектские иероглифы, но больше всего – на орнаменты…

- Короче! – требовательно стукаю кулаком по столу. Библиотекарша шипит на меня. Я шиплю на неё. Библиотекарша тушуется.

- Короче, думаю, нам стоит поговорить со специалистом, - подытоживает напряжённо прыгун. А глазки-то бегают. Ха. Я умею получать то, что мне хочется…

Стоп. Я. Могу. Влиять. На. Других. Я не беспомощна. И вот уже мир не кажется таким догматично неизменным, и… Ха-ха!

Настроение резко поднимается, и хоть разум мой плохо осознаёт сейчас действительность, сознание уже уплывает, я вдруг иррационально счастлива.

- У меня есть знакомая художница, она живёт в другом мире, и, я полагаю, её знания очень сильно помогут и мне, и тебе, и…

- Так-так-так. Стоп. Расскажешь мне всё это где-то в другом мире, - я кладу палец ему на губы и немного сминаю его высокомерную рожу. Хм… Возможно, прошло всё-таки больше суток.

- Она не спала три дня, - шепчет Репейник откуда-то из-за моей спины. Вот оно как. Занятно.

- О, чудесно, но ведь вы окажетесь, хрен пойми, где! – прыгун нервно убирает от лица мои руки. Я смеюсь.

- Ну, ты же умный мальчик. Не говори мне, что не следил за нашими перемещениями. Конечно, у тебя есть для этого устройство, правда? – выпутываюсь и треплю его за щёки. Зачем люди пьют, если можно просто не выспаться?

- Откуда ты…

- «Логически вывела». Ты слишком удачно оказался сейчас здесь, именно тогда, когда я признавала вслух свою неправоту, - скалюсь во все тридцать два. Растерянный он очень смешной.

- Яролика, давай-ка мы с тобой поспим, - Репейник аккуратно подхватывает меня за плечо, меняет облик и мы укладываемся прямо на пол. – Прошу, найдите нас.

- Будьте покойны. Найду.

Голоса Репейника и Прыгуна звенят у меня в голове, и отчего-то в сон проваливаюсь я с лёгким сердцем. Я не стала ближе к решению проблем, я не узнала чего-то полезного, но…

Я не одна.

***

Просыпаюсь я посреди ночи. Небо синее-синее, всё усыпано блестящими белыми звёздочками, и… А почему я вижу их так близко? И почему вокруг столько листвы, и листья такие крупные? И ветки…

Вот же хрень! Я на огромном мерцающем серебром дереве посреди бескрайнего космоса. Вот, пожалуйста. Только недавно радовалась, что по городам мыкаемся, и вот опять матушка-природа хочет меня убить. Почему я так в этом уверена?

Потому что ко мне со всех сторон тянутся какие-то лозы. А ещё Репейника рядом уже нет, хотя, ещё протирая глаза, я отчётливо слышала его сопение. Восхитительно.

Я поворачиваю голову, и вдруг утыкаюсь носом в сверкающий белым светом кристалл, который свисает с соседней ветки.

Сезон 1. Серия 8. Όνειρο (Сновидения)

Сновиде́ние — это субъективное восприятие образов (зрительных, слуховых, тактильных, вкусовых, обонятельных), возникающих в сознании у спящего человека. Сновидения происходят, в основном, в фазе быстрого сна, когда активность мозга высока и напоминает бодрствование.

Папа плачет. Он сидит на коленях у большого чёрного камня с золотыми буквами. На камне портрет. Мама на портрете широко, задорно улыбается. Черты её мягкие, тонкие. Нет, честное слово, на неё я совсем не похожа, всё-таки. Папа говорил, что мы, как две капли воды, но я никогда так широко и открыто не улыбалась. Никогда. И каждый раз, глядя на фото, я об этом думала.

А теперь это отличие только больше в глаза бросается – рядом, на деревянном кресте, уже моё фото в окружении венков.

Значит, я не вернулась? Не выпуталась? Не выжила? Значит, я пропала без вести. Оно бы и ладно, на самом деле. Моя жизнь в рамках вселенной не стоила ничего. Но папа не вынес бы ещё и мою потерю.

Ладно, университет, ладно, другой город. Он же сам меня и подбивал на это… Я ещё отмахивалась, мол, ну, что ты, пап, а как же ты тут, один? Но он настоял, сказал, что моими мозгами глупо разбрасываться, и что я не буду дворником или кассиршей, лишь бы его не оставлять. Я почти год после окончания школы дома провела, на самом деле. Потом уже стала искать вузы, по его наставлению. Поступила.

Но одно дело – поменять город, а мир – это совсем другое.

Я ненавижу, когда меня бросают. Но он этого просто не переживёт. Он уже не так молод, и я, я просто… Я так его подвела, выходит!

Горечь затапливает меня от макушки до пят, пульсирует кислой ноткой на кончике языка, отдаётся гулом в ушах, их закладывает, как при взлёте самолёта.

Трясу головой, сглатываю. Нет, мне не стоит отдаваться этому горю. Я же ещё чем-то думаю, правильно? Значит, я жива. Значит, я ещё могу вернуться к папе… Каким бы то ни было способом.

Но для этого мне нужно успокоиться. И у меня есть одно верное средство.

Я задумчиво грызу ручку, отмечая это лишь краем сознания. Всё, что сейчас имеет значение слегка пожелтевший лист блокнота прямо передо мной. Блокнот уже пахнет и дымом, и морской солью, и противной серой пылью, и железом из того леса.

Запах меня не интересует, на самом деле. Важно другое – лист пуст. Вопиюще, неправильно пуст. Я знаю, что должна это исправить. Мысли текут сами собой, складываются в слова, образы и рифмы. Тоска, ослепительно яркая тоска выливается на лист, заполняя его собой, а заодно освобождая моё глупенькое сердце.

Калейдоскопом крутятся

Горы, моря, города,

Которые не видел

Никто и никогда.

Ветви деревьев сплетаются

В тугие узлы.

Всё вокруг забывается,

Прямо как я и ты.

Возможно, я уже

Не вернусь домой.

Может быть, мы не встретимся

Больше с тобой.

Смотрю на написанное. Вдыхаю. Мне полегчало. Зуд в руке прошёл, голова перестала болеть. Всё, как и должно быть.

Теперь вспоминаю, где я, и что произошло до того, как я открыла блокнот. На сей раз меня и моих горемычных спутников выбросило на огромное дерево. Весь мир – дерево. Ага. Я уже ничему не удивляюсь. А на нём, будто плоды, растут странные блестящие кристаллы. Репейник и прыгун, застыли, смотрят на них, заворожённые. И постепенно их оплетают древесные лозы, которые вокруг меня сами благополучно рассохлись.

О, кстати, прыгун! Я ж говорила, что он без проблем нас найдёт. Угораздило же меня сюда утащить их… Ну, да не беда.

Передо мной такой же кристалл. Там папа, как раз. Что-то вновь колет в груди, я опускаю взгляд. Смотрю на получившийся стих. Выдыхаю.

Не все проблемы я могу решить здесь и сейчас. Но я могу их пережить. И, если уж чем-то я владею, так это – собой. Тупым кристаллам не завладеть моим сознанием.

Я, смакуя вкус победы, ловко сшибаю кристалл с помощью йо-йо. Тот падает на ветку, на которой я стою, и разбивается. Звон в ушах окончательно затихает. Вот оно что… Против лома нет приёма!

Гордо ухмыляюсь. Я не так проста. К тому же… Это всего лишь иллюзия. Ловушка. Значит, папа ещё меня не похоронил. Ну, надо же. Утро начинается с хороших новостей.

Киваю сама себе и иду выручать ребят.

В кристалле Репейника замечаю сплошные клетки. Ну, это логично, в целом. Его кто-то ищет, его ловят, как дичь. Вопрос, конечно, кто и зачем, но я, во-первых, обещала не лезть, во вторых, времени на это нет.

Так что я просто сшибаю его кристалл и, когда он, приходя в себя, заваливается назад, стараюсь удержать его мохнатую тушу. А то ещё, чего доброго, грохнется куда-то вниз, к корням, а там уже могут быть иллюзии и посильнее.

Оставив Репейника очухиваться, добираюсь до другого спутника.

У прыгуна кристалл ещё скучнее. Там страницы-страницы-страницы, и их не разобрать, язык какой-то странный, абсолютно не читаемый. Не могу сказать, что я эксперт в межпространственной лингвистике… С другой стороны, с языками в других мирах у меня ведь проблем не возникало? Да и он отчего-то шепчет отчаянно:

- Нет, нет, не может быть! Это всё просто… Бессмыслица? Все эти годы…

На секунду у меня мелькает мысль, что можно было бы послушать его подольше, пока прыгун не выболтает все свои секретики… Но вовремя вспоминаю, насколько мне, во-первых плевать (я его вообще в четвёртый раз вижу!), а, во-вторых, насколько это было бы низко с моей стороны. Я – вредина, но не мудила, знаете ли.

Так что я разбиваю и его кристалл.

***- Ну, зачем мы тебя послушались! В другом мире! Ха! – продолжает возмущаться прыгун. – Да беспозвоночные снаргологи с отсутствующим не то что головным мозгом, но даже малейшими нервами из реальности кривошипно-шатунных физиопиш не были столь же безрассудны!

Вы думаете, чего его никто не прерывает? А он так вещает уже полчаса. Бегает туда-сюда, машет руками, истеричка хренова. Меня поначалу бесил его перфоманс, но в какой-то момент просто стало интересно, каких ещё эпитетов он отсыпет в своём монологе.

- И даже королева прибруглов, которая известна как Глиноносик Бездумная, никогда бы не… И вообще… Вот! – экспрессивно выдыхает прыгун.

- Всё? – осторожно пищит Репейник, высовываясь из-за моей ноги маленькой то ли мышкой, то ли ящеркой, то ли каким-то невнятным гибридом.

- Всё, - кивает прыгун.

- Вау, не знала, что ты можешь настолько выйти из себя, - ухмыляюсь я.

- Да ты, крыжовенная мартышка из рода пресноводных виснурианцев…

Что ж, развлечение ещё минут на пятнадцать я благополучно обеспечиваю.

- Ладно, ладно, - примирительно поднимаю руки, когда очередной поток его сознания подходит к концу. – Не вижу большой проблемы, но соглашусь, что впредь лучше быть осмотрительнее, а ещё не бодрствовать так долго без нужды – это превратно сказывается на моём сознании, мыслях и, следовательно – на итоговом пункте перемещения.

- Ты… рассуждаешь удивительно здраво, - замечает прыгун.

- Яролика очень умная, - гордо улыбается Репейник. Нет, честное слово, я даже рада в эту минуту своему странному проклятию – без него мы бы вряд ли встретились.

- Хорошо, «очень умная». Тогда, может, расскажешь, где мы оказались? – скептически выгибает бровь прыгун.

- Я не знаю, - честно пожимаю плечами я. – Но, видимо, знаешь ты. Так что в качестве благодарности за спасение я легко приму объяснение.

- Это хищное древо. Один из древнейших миров, боюсь, его название даже я не выговорю, только написать смогу, - принимается пояснять прыгун, потупившись. – Естественный отбор для путешественников. Непозволительно, чтобы кто-то слишком неосторожный или недостаточно волевой обладал таким могуществом. Иначе… поверьте, путешественников было бы гораздо больше, как таких, как я, так и кого-то вроде вас. Дерево показывает самые завораживающие, пленяющие и жуткие страхи, вытаскивает наружу самое сокровенное, а потом поглощает нерадивых путников. Я… Я, когда впервые услышал, никак не мог… Не мог перестать думать об этом месте. Это жутко но… Невероятно.

Он замолкает, и я думаю, что невольно получила чуть больше, чем хотела. Поэтому я ничего не говорю и просто обрубаю очередные потянувшиеся к нам лозы взмахом йо-йо. Лозы противно шипят.

- Если б я о таком услышал, непременно испугался бы, - замечает Репейник. – И сделал бы всё, чтобы больше в другие миры не проваливаться.

- Да, да, я тоже испугался, - усмехается прыгун. – Но ещё… Мне стало интересно. Очень интересно.

Это простое слово – «интересно» почему то звоном отдаётся у меня в ушах. И я вдруг понимаю… Мне ведь не скучно больше. Мне тоже очень интересно.

Я – живая.

Неуместное, нерациональное счастье затапливает меня точно так же, как совсем недавно – горечь. Я откашливаюсь в кулак, желая сбросить неловкость, и напоминаю своим спутникам.

- Долбаните меня по голове чем-нибудь, нам бы убраться отсюда надо.

- Думаю, сейчас нам лучше прибегнуть к более цивилизованному методу, - хмыкает прыгун и цепляет мне на руку и Репейнику на лапу какие-то браслеты, похожие на дешёвые сувенирные ленточки, которые сворачиваются, если по ним хлопнуть. – Достал одноразовые пропускные у нелегалов. Моего спатиумоворота хватает только на одного человека просто…

- Мы поняли, - закатываю глаза я. – Мы к той художнице, о которой ты говорил?

- Угу.

- Спасибо тебе, - благодарно кивает Репейник. – Думаю, мы готовы отправляться?

***Мир, где жила знакомая прыгуна, оказывается огромной горной цепью, склоны которой усеяны небольшими полусферическими домиками, сложенными на манер иглу, только не изо льда, а из какого-то неоднородного синего камня, который, если присмотреться, слегка поблёскивает.

- Куда мы держим путь? – живо интересуется Репейник.

Прыгун убирает в нагрудный карман свой «спатиумоворот» (какое пафосное название для устройства, которое один-в-один часы!) и указывает рукой на противоположный конец горной цепи.

- А сразу туда ты нас не мог переместить? – возмущаюсь я.

Прыгун закатывает глаза.

- Спатиумоворот не может выбирать конечную точку в мире, он лишь позволяет пересекать межпространственные границы…

- Херня твои часики, - резюмирую я.

- Это не «часики», это… - заводится прыгун.

Мы уже глотки друг другу готовы порвать (или надорвать свои из-за повышенных тонов), но Репейник нас разнимает. Буквально встаёт между нами, заслоняя напыщенную рожу прыгуна… мохнатым изумрудно-зелёным боком с пятью горбами.

- А… почему зелёный? – спрашиваю я верблюда-мутанта.

- А какой должен ещё быть? – удивляется Репейник. Я машу рукой – неважно. – Зато долетим с ветерком!

Мы одновременно забираемся ему на спину, хватаемся за горбы (я успела сесть спереди, ха!) и отправляемся в путь. Надо признать, бежит Репейник с невероятной лёгкостью и скоростью, и я в который раз думаю, насколько мне повезло с ним. Ну, и прыгуну тоже повезло, конечно.

Встретить сразу двух потрясающих спутников – разве не удача?

Шучу, шучу. Я… Помню всё, что думала о себе ещё недавно. Но, знаете, если ты довольно долго выкручиваешься в ситуациях, где иные давно б уже от страха умерли – начинаешь невольно понимать, что кое-чего да стоишь.

***- Акупунктура.

- Алилилилиция.

- Нет такого слова!

- Да как же нет? Очаровательный цветок, между прочим! Из семейства лилилилициевых.

- Боже, за что мне это всё?! Хорошо, хорошо. Давайте дальше.

- Ялкырь.

- Репейник, ну ты-то куда?

- Это минерал такой…

- А нормальные камни так сложно говорить? И вообще, мне теперь на «рь», правильно?

- Почему? На «ь» ведь миллион слов…

- Да где ж я так нагрешила-то?!

В общем, часок дороги пролетел весело и незаметно. Вы не поверите, но, оказывается, в других мирах понапридумывали столько интересных слов! Я могу сколько угодно вздымать руки к небу, но, на самом деле, расспрашивать моих спутников о значении того или иного слова – занятие увлекательное.

Я и глазом моргнуть не успела – а мы уже добрались до жилища художницы. Она нас встречает на пороге – бодрая, краснолицая бабка в серой рубахе и штанах, с длиннющими белыми волосами, лишней парой рук и скорпионьим хвостом. Ну, подумаешь. У всех свои особенности.

Дальше мы проходим в дом, заставленный картинами. Холсты чуть-чуть выгнутые, облепляют и стены, и потолок. Меня усаживают на табуреточку, а дальше начинается осмотр.

Художница внимательно изучает мой символ на шее, срисовывает его, тыкает периодически пальцем в разные точки – мне щекотно, а один раз кожу обжигает. Времени на эти изыскания уходит предостаточно, настолько, что Репейник от скуки уходит полетать соколом над горами. А прыгун достаёт какую-то странную книжку – обложка у неё коричневая, в золотистых кругах, а вот буквы на обложке я разобрать не могу, хотя кажется, что знаю этот язык, но всё равно смысл от меня ускользает, как бы я ни всматривалась. Так что я тоже просто достаю свой блокнот, и принимаюсь перечитывать некоторые из написанных стихов.

- Содержимое вашей головы не менее интересно, чем символ на вашем затылке, - замечает мне художница.

- Не говорите, что планируете съесть мои мозги, на сегодня я уже свой персональный лимит опасностей потратила, - фыркаю я.

- Простите, я лишь хотела сказать… - она кивает в сторону моего блокнота. Только тут понимаю, что она всё это время читала у меня из-за плеча.

- А, вы об этом… Глупости, - недовольно фыркаю я. Моё творчество… Фу, как противно звучит! В общем, моя писанина – всё ещё не то, что я готова другим показывать. Или чем гордиться могу. – Пишу, потому что не могу не писать. Это так, пустячок.

- Это то, что у вас внутри. Это не может быть «пустячком», - замечает мне художница. – В этом и есть отличительная особенность искусства. Оно позволяет познавать мир через самоё себя…

- Ой, кончайте умничать, - прерываю её. От этих слов мне неуютно. – Лучше скажите, что у вас там.

- Вы – весьма любопытный случай. Боюсь, я лишь могу дать вам наводку, но не ответ, - разводит руками художница.

- Это уже больше, чем у нас есть, - пожимаю плечами.

- Ты был прав, П… - говорит художница прыгуну.

Тот резко поднимает голову, отрываясь от книги.

- Серьёзно? – прерывает её прыгун. Надеюсь, настоящее имя этого господина-загадки – «Придурок».

- Абсолютно. Это не орнамент и ни один из языков живущих миров, - спокойно кивает художница. Я сникаю. Прыгун напряжённо ждёт. – Но этот символ, без сомнения, имеет значение в том же языке, на котором написана и…

- Ты чудо, дорогая! – восклицает прыгун, начиная припрыгивать по комнате.

- И что же нам это дало? – вздыхаю я.

- Хм… - прыгун чешет подбородок и смотрит на приятельницу. – Это… Впрочем, а что нам делать-то?

- Яролика, опиши, пожалуйста, что именно случилось в твой последний день в родном мире? А лучше… Лучше даже запиши, - художница выразительно смотрит на блокнот.

Я хмыкаю, но соглашаюсь, что это и впрямь стоит сделать. Благо, сна у меня пока ни в одном глазу, а то могли бы начаться трудности.

***Заканчиваю писать я, когда уже вечереет. Ребята во дворе развели костёр, развлекаются. Как только я из дома выхожу, прыгун с художницей меня окружают, отбирают блокнот, я лишь устало переносицу тру и заземляюсь рядом с Репейником, который вновь вернулся к родному (или просто любимому?) образу «рогатого мишки». Он ободряюще треплет меня лапой по голове, я шутливо отпихиваюсь. Прыгун с художницей уже углубились в чтение и внимательно изучают мои записи. Репейник предлагает какую-то кружку с какой-то синеватой тягучей жижей, я морщусь, но беру. Жижа горячая, это сейчас главное. По вкусу напоминает горячий шоколад.

- Вкусно, спасибо, - киваю Репейнику. – Ты настоящий друг.

- Кстати, а они у тебя были в родном мире? – вдруг спрашивает репейник. – Ну, друзья.

- Не-а, - усмехаюсь, задумчиво постукивая пальцами по кружке. – Когда папа выбил у администрации школы мой перевод в другой класс, всё сложилось весьма благополучно.

Мои старые одноклассники непозволительно часто бросали в мой адрес обидные комментарии, а однажды и вовсе избили. И порвали книгу. Так что я была рада, когда мы с ними навсегда распрощались.

Мой новый класс не обращал на меня внимания. И это было прекрасно.

Поначалу, конечно, я думала, что мы будем общаться – отец и преподаватели не раз говорили, что я интересовалась вещами «не по возрасту». А, так как все мои новые одноклассники были старше меня, я рассчитывала на некоторую общность интересов.

- Тебе было очень одиноко, - Репей замечает мягко, бережно.

- Нет, не говори ерунды! – тут же вскидываюсь я. Правда, тут же смягчаюсь – глупо ссориться с самым надёжным моим союзником. – Я быстро оценила всю прелесть своего положения. У меня есть книги и всё время мира. Зачем мне друзья?

- Действительно, - грустно усмехается Репей и закатывает глаза. Он точно решил, что раскусил меня, что он прав. Дурак. – Ладно, пока мы тут, хочу ещё немного размять крылья.

- Тебя ж искали, - замечаю я. – Не боишься, что полётами ненужное внимание можешь привлечь?

Репей напрягается на мгновенье, но, видно, окружающий нас уют его расслабляет.

- Они потеряли след, - машет он лапой, после чего превращается вновь в сокола – видно, это его любимая форма для полётов. – Не засыпай тут без меня, я недолго!

Я провожаю его взглядом, а потом просто сижу пару минут в тишине, глядя на огонь. Думаю… Думаю, одноклассники действительно не были мне нужны. Но Репейник… Вот он пришёлся очень кстати.

- Яролика, думаю, мы знаем, что с тобой происходит, - подсаживается ко мне с одной стороны художница.

- Да, дело, наверняка, в том толстяке в розовом, - ухмыляется уголком рта прыгун, плюхаясь с другой.

- В смысле? – выгибаю бровь.

- Он – тот, кто каким-то образом начертал на тебе этот символ, - поясняет прыгун. – По всем признакам, он происходит из древнего, уже погибшего мира. Поэтому и позволяет себе действовать вне рамок миров и самой вселенной – для неё он то ли жив, то ли мёртв, а потому не может играть по её правилам. Он находится в суперпозиции, как, как…

- Кот Шрёдингера, что ли? – уточняю.

- Точно! – прыгун сияет. О, не знаю, как именно, но моя загадка очень хорошо играет ему на руку. – Нам нужно будет выследить его, и это, конечно, будет сложно, невероятно сложно, но… Но это зацепка! Такая зацепка, каких у меня не было очень, очень давно…

Он продолжает восторгаться, мы с художницей переглядываемся и начинаем над прыгуном подтрунивать, и я уже замечаю летящего к нам обратно Репейника. И кажется, что всё будет просто замечательно…

Пока из темноты ночного неба не появляется светящаяся бирюзовым неоном сеть. Она захватывает Репейника и резко исчезает.

Сезон 1. Серия 9. Desynchronosis interna (Десинхроноз)

Десинхроноз — расстройство организма, патологический синдром, сопровождающий десинхронизацию циркадных ритмов. Типичные симптомы десинхроноза: накопление усталости, снижение умственной и физической работоспособности, нарушения сна.

В глазах рябит.

Куклы, мягкие игрушки, бантики-заколочки… О, роботы! И динозавры! И машинки, и вертолётики, и…

Самолёты.

Я застыла, встала как вкопанная. В ухе даже перестала ковыряться.

- Ненавижу самолёты, - буркнула я и смахнула игрушку с полки рукой.

- Лика! - папа был скорее удивлён, чем недоволен.

Самолётик упал и сломался – пропеллер отлетел. Тётка-консультант выглянула из-за стеллажа. Папа кивнул ей, что всё оплатит.

- Самолёты плохие. Они забрали маму, - заявила я и пнула несчастную игрушку.

Это первый день рождения с тех пор, как я всё узнала. Папа отвёл меня в магазин, потому что очень хотел, чтобы я выбрала себе подарок и порадовалась.

А я просто хотела, чтобы его у меня никто не отобрал.

***

Прыгун бранится, видимо, на всех языках, которые знает. Художница схватилась за голову, они начали обсуждать, что же послужило причиной случившемуся. Бегают вокруг, говорят громко, это раздражает, но, впрочем, неважно.

Я оседаю на колени. В голове звенит.

Вот, ПОЧЕМУ я ни к кому не привязываюсь. Потому что их всех забирают, их всегда забирают, что бы я ни делала – их всё равно забирают. И я НИЧЕГО не могу сделать. А я-то наивно полагала, что что-то изменилось…

- Яролика, приём! – машет перед глазами ладонью прыгун. – Ты знаешь что-нибудь? Впрочем вряд ли, но что за…

- Может быть, это из-за его, кхэм, особенностей? – предполагает художница.

- Ну, конечно! – прыгун всплёскивает руками. Он будто колеблет саму ткань бытия, и мне противно оттого, насколько он наглый. Его громкий голос задевает мне душу. – Он же перевёртыш, это очевидно, ну, разумеется, за ним ведётся охота… Я, правда, слышал об этом лишь краем уха, но, тем не менее. Яролика, собирайся… А, тебе ж нечего собирать! Тогда держись крепче, может, мой спатиумоворот всё-таки протащит нас двоих, но это будет «тяжёлой поездочкой», ха!

- Я ложусь спать, - говорю тихо и медленно, когда он делает паузу, чтобы насладиться собственным остроумием.

- Что? – переспрашивает прыгун. То ли не расслышал, то ли не поверил. Мне всё равно.

- Я ложусь спать, - повторяю я медленно и закатываю глаза.

- А, ты, наверное, хочешь уснуть, думая о Репейнике, и попробовать к нему перенестись? Умно, умно! Я найду тебя, и тогда мы… - продолжает прыгун, как ни в чём не бывало, но я-то слышу, как голос у него подрагивает.

- Нет, я буду думать о родном мире. Или о толстяке в розовом. Или вообще никогда не буду думать больше, быть может, это то, чего этот придурок и добивается, - я встаю и отряхиваюсь неторопливо.

- Н-но, - запинается прыгун. – Но он же твой друг! И славный малый, к тому же…

- А ты – учёный, а не герой, - отрезаю я, вспоминая наше знакомство. – Или ты уже забыл?

- Да причём тут это? – вскидывается прыгун. – Есть вещи, куда лучше не вмешиваться, природные процессы, которые можно лишь изучать. А есть случаи, когда ещё можно успеть! Когда есть шансы!

- Которые неизбежно стремятся к нулю, если мы рассмотрим достаточно переменных, - равнодушно замечаю я.

- Ты не умеешь думать о ком-то, кроме себя, - цедит прыгун желчно, ядовито. Змея он, вот и дружит со скорпионшей.

- А ты строишь из себя того, кем никогда не станешь, - холодно парирую я.

Прыгун захлёбывается воздухом.

- Мы могли бы отследить их путь по горячим следам и спасти вашего друга… - пытается спасти положение художница.

- Ты уже не молода, и я не хотел бы, чтобы ты пострадала…Ты там совершенно ни к чему, - бросает ей прыгун, не сводя с меня глаз.

- А ты? – ухмыляюсь криво, уголком рта. – Что ты можешь сделать?

- Я могу…

- Не можешь. Ты тупой мальчишка с часиками и глупой книжонкой, написанной на какой-то абракадабре. Я видела, как трясся Репей. И мы оба видели, как он силён. Если ни одна его форма его не спасла, как можешь быть ты достаточно хорош, чтобы его вызволить? – говорю едко, смакую каждое слово. Мне почему-то доставляет удовольствие его покрасневший, растерянный, жалкий вид.

- Среди всех миров я ещё не встречал никого невыносимее тебя, - выплёвывает прыгун, разворачивается и уходит. – Юфанесса, до встречи!

- До встречи, дорогой! – она машет ему вслед рукой.

О, так вот, как зовут художницу. Точно, она же представлялась, ещё когда мы в дом заходили, а я и не подумала запоминать… Что ж, прыгун прав насчёт меня. И я сочту это за комплимент.

- Не могу сказать, что буду рада, если ты задержишься, - художница сверкает недобро глазами, трясёт хвостом и уходит в дом, хлопая дверью.

Я хрипло смеюсь и укладываюсь прямо на землю. Скрещиваю руки на груди, отчего-то это кажется уместным. И закрываю глаза.

В голове проносятся образы. Связанный Репейник, красный от злости прыгун, падающие самолёты… Калейдоскоп перед глазами вертится и вертится, и вскоре проступают более абстрактные образы. Пустые гнёзда, бесконечные чёрные туннели и зыбкое, лишающее уверенности даже в собственном рассудке чувство невесомости.

А потом я просыпаюсь.

***

Всё вокруг – снег. Снег пожрал само существование, заполнил собой небо и землю, подавил их, как колонизаторы подавляют аборигенов.

Небо сдалось. Земля – почти. То тут, то там, выглядывают из-под земли пучки серебристой травы.

А глупые, беспечные, жалкие живые существа решили ещё за себя побороться. За себя… Или за трон.

Вон он, возвышается на горе. Серый, каменный, упрямо неприступный монолит. Сердце ударило в груди.

Раз. Два. Три.

Я должна туда пойти.

Пять. Шесть. Семь.

Иных желаний нет совсем.

Восемь. Девять. Десять.

Они все меня бесят.

И я не говорю о Репейнике или прыгуне. О, нет, что вы.

Меня не гложет чувство вины. Я – пустой сосуд.

Я ни в чём не виновата.

Прошу написать эту фразу на моей могиле. Те, кто прочтёт мои сумасшедшие записки, примите к сведению.

Вы можете сказать, что Репейника я подвела, а прыгуна зазря обидела. Вы в корне не правы.

У нас с самого начала были совершенно разные цели.

Один ищет то, не знаю что, другому надо бы бежать и прятаться, пока его не поймали. То, что они оба решили помогать мне, не обязывает меня помогать им. Я их об этом не просила.

Какой-то сумасшедший втянул меня в этот переплёт. Это я покинула родной мир против воли, это я – самый обычный человек.

Я никому ничего не должна, и злиться на меня не следует. Мне нужно защитить себя, вот и всё. Это – моя первостепенная задача. И я не стану винить прыгуна за то, что он, очевидно, не станет мне помогать дальше. У него свои проблемы, у меня – свои.

Не стала же я винить отца за то, что он не делал со мной уроки, когда я была в первом классе? Он до ночи пропадал тогда на работе, пытался нас прокормить. У него просто не было времени, чтобы уделять его мне. Находились дела и поважнее. К тому же, я не нуждалась в помощи, я справлялась.

Справится и Репейник, так ведь? Он не глупее и не слабее меня…

К чёрту. Всё равно речь не о них.

А о голых, серых кожистых существах, по сути, скелетах, обтянутых кожей. Самые маленькие были мне по колено. Самые большие – выше меня в два раза. И все они царапались, кусались, лезли друг по другу, смешиваясь со снегом. Все они стремились занять трон. И именно этим так сильно меня раздражали.

Потому что мне было хорошо известно: на троне должна сидеть я. И никто другой.

Я пинаю чью-то серую спину и, кажется, ломаю хребет – воет пострадавший пронзительно. Мне всё равно.

Я вгрызаюсь в чьё-то ухо, несчастный вопит – мне плевать.

Я вгоняю ногти вместе с пальцами по самые костяшки, будто в глину, в чьё-то плечо – и мне и дела нет до того, насколько это болезненно.

Они – масса. То, из чего мир лепит то, что ему вздумается. Меня мир не может смять или задеть, я – фарфоровая статуэтка, меня уже закалили в огне, я не могу так просто измениться.

Я добираюсь до горы. Трон совсем близко. Он монументален, величественен. Мы с ним подходим друг другу, такова воля мира. Он хочет видеть на троне красивую статуэтку. Недеформируемую, неизменную. По какой-то нелепой причине та глина, из которой созданы его жители, для запекания не подошла, и они остались мягкими и пластичными, податливыми. Трон не может принадлежать ни одному из них.

Я восхожу по ступенькам, и с каждым моим шагом они светлеют, обретают прозрачность и глубину мрамора. Я поднимаюсь выше…

И вдруг вижу, как за монументальном постаментом прячется маленький, крошечный серый комочек. Такой же скелетик, обтянутый землисто-серо кожей. Откуда-то мне приходит знание, что это – она.

И потом она смотрит на меня изумрудно-зелёными глазами, удивительно похожими на мои собственные.

***

Папа почти всегда держал дистанцию.

Он мог отвести меня погулять в выходные, старался завтракать и ужинать вместе со мной, спрашивал, как дела. Но про себя ничего не говорил.

Я не могла ответить ему много - всё казалось совершенно бессмысленным. Какая папе разница, что мы проходили на математике, и как ещё меня хвалила учительница физики? Не стоит внимания. Поэтому я отвечала, что всё нормально.

Мне было двенадцать, когда всё сдвинулось с мёртвой точки.

Я вновь сидела в гостиной с фотоальбомом на коленках. С тем самым альбомом, который никто не снимал с самой верхней полки стеллажа уже лет семь.

- Лика... Что ты делаешь? - удивился папа.

- Расскажи мне о ней, - выпалила я.

- Милая... - прошептал папа.

- Я хочу всё знать. И как она... Во всех подробностях, - отрезала я. – В школе задали доклады ко дню матери. Все одноклассники ворчали, мол, какие доклады, лучше бы больше времени на подготовку к экзаменам дали. А я... А я растерялась. Потому что мне и говорить-то нечего, я о ней знаю только то, что она умерла! И ты не говоришь ничего, никогда не говоришь, но каждый год в день вашей годовщины плачешь. Ты думаешь, я не слышу, и не понимаю, а я высчитала всё, и, и...

Я разревелась.

Папа вздохнул, сел рядом и обнял меня. Когда мои рыдания немного стихли, он начал говорить. Он рассказал мне всё, что знал сам, без утайки – её детство, её мечту – она всегда хотела стать геологом, как она уехала учиться в другой город, как начала работать, как они познакомились, влюбились... И как появилась я. И то, что случилось после.

Папа и сам плакал. И в какой-то момент уже я его утешала, а потом опять он меня. У нас было немного, только мы сами, и мы отдавали друг другу всё, что имели, чтобы хоть как-то одолеть ту чёрную тень, что нависла над нами от одного упоминания мамы. И я почувствовала, что папа может на меня опереться. Что я сильная, и что ему со мной не так больно и страшно, как без меня. Что есть хоть что-то, что я могу поправить.

Иногда отдавать гораздо важнее, чем получать, пожалуй.

***

Прямо на троне – железный венец. Руку протяни – и вот он, покой. И вот она, сила. И вот она – цель.

Но не моя… Это не то, чего я хочу. А мне надо, чтобы было по-моему!

Трясу головой, сбрасывая наваждение.

О, этот мир решил поиграть. Чудно. Со мной уже начала партию вся вселенная. Все реальности, где я побывала, все, кого я встретила, и дурацкий толстяк в розовом, кем бы он ни был – все они совершили огромную ошибку.

Да, у меня при себе не щит и меч, а йо-йо с блокнотом. Но мне и не нужно никакое оружие. У меня уже есть самое совершенное.

Моя воля.

Я дала слабину. Но то была разовая акция, я уже встала обеими ногами на свою дорогу, я уже почувствовала контроль, и всяким глупостям меня не сломить. Особенно, когда те, кого я выбрала себе в друзья, в опасности.

Я хватаю корону, но не надеваю её. Верчу в руках, подбрасываю – и слышу удивлённые ахи. Оборачиваюсь.

Внизу все перестали грызться, замерли и во все глаза смотрят на меня. А я…

Ухмыляюсь и протягиваю корону зеленоглазому комочку. Она удивлённо моргает – не ждала, глупенькая.

- Носи на здоровье, - бросаю ей, как бы между делом. – У меня и так шапка есть.

Толпа ликует, малютка взмахивает лапкой… И снежные тучи рассеиваются, из-за них выступает солнце.

Я спокойно спускаюсь к подножию трона, усаживаюсь на ступеньки. Тепло, воздух влажный, терпкий. Снег стает, и откроется дивная пустошь. Вересковая пустошь – серебристая трава, точно, это же вереск… О, а малютки нальются кровью, обрастут мясом, станут маленькими гномиками. И будут варить вересковый мёд, совсем как в той песенке, точно!

Я расплываюсь в улыбке, а глаза мои потихоньку начинают слипаться.

Нужно найти Репейника и прыгуна. Мне и им нужно кое-что отдать, думаю. Если бы не они, это солнце не было бы таким тёплым, и лёд остался бы навсегда.

Я никогда и ни с кем, кроме отца, не играла в слова. И не говорила про маму. И не спорила так, чтобы потом посмеяться, а не обидеться. И, будем честны…

Кроме папы мне никто никогда не помогал. Глупо было думать, что это для меня ничего не значило.

До чего я дошла… Думаю, что стоило бы извиниться перед прыгуном, дожили…

***

Конечно.

Просыпаюсь я прям нос к носу с ним. Прыгун подскакивает, как ошпаренный, и раньше я бы с удовольствием посмеялась над его физиономией.

Но я не смеюсь. Не тот случай.

Нам очень нужно серьёзно поговорить.

Сезон 1. Серия 10. Yπνος πομπός (Гипнопомпическая галлюцинация)

Гипнопомпи́ческая галлюцина́ция (лат. hallucinationes hypnopompicae, от др.-греч. ὕπνος — сон и πομπός — сопутствующий) — разновидность галлюцинации, возникающая при пробуждении (в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием). Возникновение происходит при тёмном зрительном поле (при закрытых глазах). Галлюцинации преимущественно зрительной, реже слуховой или другой модальности.

Просыпаюсь я прям нос к носу с ним. Прыгун подскакивает, как ошпаренный, и раньше я бы с удовольствием посмеялась над его физиономией.

Но я не смеюсь. Не тот случай.

Нам очень нужно серьёзно поговорить.

К тому же, у меня чудовищно болит голова… Нет, контролировать эти перемещения просто невыносимо.

- Как ты?... А, впрочем, неважно, - машет прыгун рукой и начинает судорожно собираться. Он разбил небольшой лагерь в каком-то лесу, где деревья почему-то росли корнями к облакам и кронами в землю.

- Послушай... – поднимаюсь осторожно. Он даже не смотрит. Чёрт, тут я и впрямь напортачила.

- Ты мне всё предельно ясно сказала. У меня нет ни сил, ни времени выслушивать всё это ещё раз, - прыгун устало потирает виски.

Пожалуй, мне следовало бы больше думать над тем, что я несу.

- Я была не права. Прости, - выпаливаю быстро, срываю с губ слова, точно пластырь.

- Что тебе от меня нужно? - сухо спрашивает он.

- Ничего... - растерянно тяну я. - В смысле, нужен. Ты. Рядом со мной.

Прыгун смеётся. Хрипло, надрывно. У меня по спине бегут мурашки.

- Пошутили, и довольно. Что бы ни взбрело в твою кудрявую головку, это меня не касается, а потому - прощай, - фыркает он, встаёт с места и тянется к цепочке со спатиумоворотом на шее. Один оборот гироскопа – и он исчезнет, растворится в иных мирах, и я никогда его не увижу больше...

От одной мысли об этом мне становится сложно дышать. Так что я запускаю в него йо-йо и ловко заматываю запястья.

- И почему ты не использовала этот приём вчера? У меня бы и шанса в спарринге не осталось, - бормочет себе под нос этот идиот. Затем выпрямляется, смотрит в глаза. – Отпусти меня.

- Не отпущу.

- Да зачем я тебе? Я всегда был недостаточно хорош! – прыгун срывается быстрее, чем понимает, что говорит. После он умолкает, прикусывает губу и плюхается на землю.

- Ты умнее всех, кого я знаю. Включая меня, - замечаю осторожно. Вообще, от меня это божественный комплимент, но он не ценит.

- Чушь, - бросает прыгун. – Ты просто не знаешь обо мне ничего.

- Так расскажи, - говорю я прямо.

Прыгун задумчиво смотрит на свои связанные руки. Я подхожу к нему, присаживаюсь на корточки и разматываю йо-йо. Он изумлённо выдыхает.

- Можешь не слушать меня, - решительно заявляю. - Но я хочу послушать тебя.

И он наконец-то начинает рассказывать, уставившись на свои сцепленные пальцы.

- Я рос в мире, где незадолго до моего рождения началась революция. Одним из ярких последствий этой необдуманной и глупой войны стало массовое сожжение книг. И после этого книги и знания, что в них хранились, стали на вес золота. Да, сюрприз – я родом не из того мира, куда вас позвал. То была совсем другая реальность.

Мои родители погибли, когда мне было десять лет - революция была уже на излёте.

Так я попал на попечение к тёте. У тёти невероятно большая библиотека, в новом мире она неожиданно взлетела на вершину, сумев сохранить своё собрание.

Увы, семью сберечь ей не удалось.

У тёти был муж, но он ушёл воевать и погиб где-то в середине войны, и трое детей – старший сын пятнадцати лет и близнецы, мальчик и девочка, которым на момент нашего знакомства было пять. Со старшим мы познакомиться так и не успели – он подался добровольцем в армию и трагически погиб на излёте войны.

Его портреты висели по всему дому, я видел его лицо каждый день. Он был красавцем, ещё и сильным - совсем не то, что я.

Природа не обделила его и невероятным умом - все науки давались ему легко, там, где я тормозил, он схватывал на лету. Так, по крайней мере, говорила мне тётя, когда занималась со мной.

И я уж молчу о том, сколько доброты имелось в его сердце – близнецы в нём души не чаяли, он читал им на ночь сказки и играл с ними каждый день. Когда я попытался сделать то же самое, близнецы ругались, кричали и плакали, из-за чего их мать наказывала меня.

Я должен был соответствовать, я должен был стать не хуже их старшего брата, я должен был... Но я не смог.

И тогда в моей голове появилась идея. У тёти в библиотеке был главный экспонат, стоящий в застеклённой витрине – старинный трактат. Вот эта самая книга, - прыгун вытащил из-за пазухи свой заветный фолиант. – Все знали, что тут есть ответ на все вопросы, ультимативный смысл. Только прочесть никто не мог – она из иного мира, из мира, которого больше нет.

И я придумал. Я нашёл чертёж спатиумоворота и сам собрал его, я выкрал книгу и сбежал.

Мне было пятнадцать, и я просто хотел заслужить их любовь.

С тех пор я ни разу не был в родном мире. С тех пор я ищу. Ищу ответ, ищу перевод. Но мне всегда будет мало, даже если найду.

- И я – твоя зацепка… - понимаю я. – Ведь если меня «проклял» выходец из того же мира, то и язык его знать должен.

- Именно.

- Здорово ты меня использовал.

- Я не… В смысле… Прости, - выдыхает прыгун. – Поначалу да, но ты… Постепенно мне показалось, что ты не так уж плоха, да и есть в тебе что-то… Чего мне не достаёт, на самом деле. Какое-то бешеное упрямство.

- Комплимент на комплименте, - фыркаю я весело.

- Ты ещё мне будешь что-то говорить! – возмущается прыгун.

- Я серьёзно. К тому же… Слушай, ты собрал устройство ля перемещения между мирами в пятнадцать, ты увидел и изучил множество реальностей и явлений, ты пытаешься разгадать загадку, которая веками никому не поддавалась, и не стоишь в этом на мёртвой точке – по-моему, уже неплохо, разве нет? – выгибаю бровь. Утешать меня никто не учил, но раскладывать факты я умею. – Достаточно, недостаточно… Ты у себя один, тебе и решать, что да как.

Прыгун ошарашенно хлопает глазами.

- Кто ты и где Яролика? – спустя пару секунд выдаёт он.

- Встречный вопрос. Кто ты? Как тебя зовут? – ловлю его. Прыгун пару раз моргает, закусывает губу, выдыхает…

И говорит:

- Пилигрим.

- Бог ты мой, да тебе на роду написано было по мирам мыкаться!

- Захлопнись, - огрызается он беззлобно. – Ну?

- Что?

- Узнала всё, что хотела? – вздыхает Пилигрим снова. Тут замечаю, что вокруг на земле начертаны разные схемы, а неподалёку валяется винтажный, но, вероятно, вполне рабочий пистолет.

- Да. Давай спасать Репейника, - решительно заявляю я и поднимаюсь, чтобы поподробнее изучить схемы.

- Ты всё-таки… - удивляется Пилигрим.

- Ты сам сказал. Он – славный малый, - пожимаю плечами я, будто это решение мне ничего не стоило.

Пилигрим трясёт головой, щипает себя. Но, довольный тем, что не проснулся, поднимается и начинает объяснять:

- Я всё думал, как его вытащить… Ну, без тебя, понимаешь? С тобой, впрочем, не легче… Да, и из-за твоего характера тоже. Но способ с засыпанием ненадёжен. Вы до заданной мной точки добрались спустя двадцать попыток…

- Ты ещё и считал?

- Ага.

- Зануда.

- Заткнись, - он улыбается! Я ощущаю это как личную победу. – Так вот. Это долго, ненадёжно и оттого риск неоправдан. А если я сам буду подбирать координаты, что я и пытался сделать, то это тоже займёт много времени. А поиск по горячим следам увёл меня совсем в другом направлении, они, паразиты, видно, профи…

- Погодь, погодь, а тот одноразовый пропуск всё ещё привязан к твоему спатиумовороту? – соображаю на ходу.

- Да, но он всё равно не может больше куда-то перенести… Но, если они его не сняли, мы можем перенестись в тот же мир, где Репейник! И даже лучше, прямо к нему! – хлопает себя по лбу Пилигрим. – Как я мог об этом не подумать?

О, он ещё и рассеянный. Ничего себе. Пилигрим куда приятнее, чем казался при первой встрече. Славно.

- Тогда вперёд? – предлагаю я.

- Погоди, нужен хоть какой-то план, - останавливает меня Пилигрим.

- А ты что-то знаешь об этих хмырях?

- Немного, но…

- Расскажешь на месте!

Пилигрим кивает, забирает пистолет, хватает меня за руку, поворачивает колёсико спатиумоворота… И мы исчезаем в искрящем вихре.

***Когда картинка вокруг успокаивается, я хватаюсь за живот. Нет, как ни крути, а к головной боли тошнота совсем не подходит. Предупредил бы кто, что путешествия между мирами вредят здоровью…

И приборам. Спатиумоворот немного дымится. Пилигрим ругается, и трёт его полой плаща.

Но, главное, перед нами – Репейник в излюбленной форме. Не обмотанный цепями, никак не скованный… Но пугающе тихий. К голове его идут от потолка какие-то проводки на присосках, по ним светящимися кольцами бегут импульсы. Когда импульсы достигают головы, Репейник вздрагивает и морщится.

А вокруг нас застыли звери, люди, птицы и прочие всех мыслимых и не мыслимых размеров… Я поначалу напрягаюсь, да и Пилигрим тянется к кобуре с пистолетом на поясе.

Но мы – идиоты. Потому что вокруг нас зеркала, и это становится ясно, если приглядеться. А в каждом зеркале – одна из форм Репейника.

- Что с ним делают? – спрашиваю я, обходя его кругом. Я бы с радостью оборвала все эти проводки, но, боюсь, как бы это не навредило бедняге.

- Я думаю… Я думаю, они выкачивают его формы, чтобы использовать их самим, как костюм, - поясняет Пилигрим тихо. – Мне как-то довелось услышать, как в одном межпространственном баре какой-то пьяница сетовал, что его услуги охотника никому больше не нужны, потому что отловом перевёртышей занялась какая-то корпорация, и почти всех уж иссушила. Но ради чего… Он, понятное дело, не знал, а я выяснить не смог, да и не было у меня тогда большого желания в эту тему лезть.

- Хм… Есть идеи, как его от этой штуки отключить безопасно?

- Давай глянем, - Пилигрим следит за проводами, подходит к одному зеркалу и, поддев его ногтем, открывает спрятанную дверь.

Там оказывается сквозная каморка. Проход в какой-то длинный коридор с синеватым светом скрыт прочной решёткой, по которой бегут электрические разряды – возможно, это наш выход наружу. Втроём спатиумоворот нас точно не дотащит, он и со мной в качестве дополнительного веса еле справился.

Но, что важнее, тут же – пульт управления. Пилигрим задумчиво изучает всю сложносочинённую конструкцию проводов, микросхем и дисплеев. Я тоже пытаюсь, но сдаюсь довольно быстро – земная физика тут послана глубоко и надолго, часть контактов вообще уже должна была поплавиться, но всё почему-то работает безупречно.

- Ваши выводы, коллега? – интересуюсь я, нацепив на нос забытые каким-то живодёром треугольные очки с зелёными линзами.

Пилигрим смотрит на меня прожигающим взглядом. Я и ухом не веду – если я готова прийти кому-то на помощь, не значит, что я собираюсь становиться хоть немного выносимей.

- Всё плохо. Мы не можем просто постепенно отключать провода. Нам нужно, чтобы некоторое время было неясно, что сеть вообще подверглась изменениям. К тому же, быстрое отключение действительно может его убить.

- Нам нужно переключить хотя бы часть проводов на другой мыслящий объект? – уточняю я.

- Именно. Но я не знаю…

- Пошли.

- Ты… В самом деле?

- Да, конечно. Я справлюсь, - киваю я.

- Это будет… Очень больно, - замечает осторожно Пилигрим. – Человек может не выдержать этого напряжения. К тому же… Тебе будет казаться, что у тебя много форм. Ты можешь забыть, как выглядишь ты сама. И… Не только, как выглядишь.

- Оу, не беспокойся об этом, - улыбаюсь уголком рта. – Я не смогу, даже если захочу. Теперь уж точно. Ты только… Держи меня за руку, хорошо?

- Я бы никогда на такое не решился, - признаётся Пилигрим, поёжившись. – Даже ради Репейника, каким бы он хорошим ни был.

- Перестань болтать, - закатываю глаза я, продолжая улыбаться.

Пилигрим качает головой, выуживает из одного из бесчисленных карманов плаща пару перчаток, и приступает к делу. Он переключает провода, а я прикрываю глаза.

Реальность стремительно скашивается. Я не знаю, кто я, не знаю, руки у меня или ласты, ноги или пружины. Мне кажется, что моя голова – это огромный воздушный шарик, почему-то осевший на кактус – шею, но не лопнувший. Я плыву где-то между раздробленных костей и спутанных в узлы нейронных связей, дрейфую в космосе смешанных, помутнённых сознаний.

Но я чувствую тёплую ладонь Пилигрима. Я тянусь куда-то вперёд, и нахожу там пушистый меховой бок Репейника. Я вспоминаю о них… И, как и ожидала, вспоминаю себя. Это оказывается совсем не сложно, хоть меня и подташнивает, и голова кружится, но я не уверена, что это последствие данных манипуляций, а не моих сегодняшних перемещений.

Я открываю глаза, и Репей напротив меня – тоже.

- Ре… Ребята? Вы здесь? – слабо гудит он.

- Конечно, - робкая улыбка изламывает рот Пилигрима.

- Как ты ещё не свихнулся? – интересуюсь у него. – Ты сам-то хоть не путаешься в том, кто ты есть?

- Хотел бы, да не могу, - Репейник плачет. – Я… Мне так жаль, что я вас сюда затянул…

- Ты знаешь, почему за тобой охотятся? Для чего? – хмуро спрашивает Пилигрим, напряжённо разглядывая опустевшие зеркала. Он невольно отводит взгляд – конечно, ему тоже проще решать проблемы на месте, чем разбираться в чувствах. Я его хорошо понимаю.

Но, кажется, если я в чём и разобралась, так это в том, что в сфере эмоций усложнять – себе дороже.

- Не… Не знаю, - всхлипывает Репей. – Но они… Это они всех наших. И… И маму мою. Она добрая была, хорошая, она сказала мне бежать, я мальцом совсем был… Да так и провалился в расщелину, в другой мир. Последнее, что видел – как они её схватили, а нашу берлогу углём засыпали. Я не люблю уголь, от него всё пачкается, и чешется, и я задыхаюсь…

Он только больше суетиться и ревёт.

Я тянусь утереть его слёзы, но его шерсть бьётся током. Он тут же начинает переживать ещё больше, но я просто обнимаю его.

Пилигрим мнётся рядом, и я хватаю его и притягиваю к нам.

- Неловко прерывать момент… - замечает Пилигрим. – Но, вообще-то, мы ещё далеки от безопасности.

- Чёрт, точно! – вспоминаю я. И тут как раз начинает выть сирена. – Нам пора.

Решётку Репейник просто вышибает. Мы несёмся во всю прыть по тому самому длинному коридору.

- Направо-направо-направо!

- С чего это вдруг, Пилигрим?

- Тебя так зовут?

- Прикинь! Сама узнала пару часов назад!

- Да поворачивайте уже! – возмущается Пилигрим.

Из всех дверных проёмов выскакивают невысокие, но коренастые охранники в полном обмундировании, в защитных чёрных скафандрах со странным символом, похожим на трезубец.

Пилигрим оказывается тем ещё доходягой, когда речь идёт о пробежках, поэтому, когда он в очередной раз спотыкается, Репейник хватает его и перекидывает через плечо.

Так мы и выбегаем на ровное каменистое плато.

- Сейчас я превращусь в дракона, и мы отсюда улетим! – заявляю ответственно я.

- Яролика… - робко намекает Пилигрим.

- Ай, точно! – вспоминаю и командую Репейнику. – Тогда в дракона превратишься ты!

- Кто такие драконы? – жалобно смотрит на меня он.

- Ну, ящерки с крыльями. Бооольшие такие! – размахиваю руками я.

- Эм… Ну ладно?...

Репейник превращается… В птеродактиля. Видимо, драконы во всех существующих мирах – выдумка. Ладно, я только в плюсе – динозавров я видела в детстве куда как чаще – как правило, именно они, а не драконы, смотрят на читателей со страниц атласов.

Мы забираемся на спину Репейника и взлетаем.

У нас остаётся ещё очень много вопросов, а ответов не прибавилось. Не разгадан и секрет книги Пилигрима, неясны причины и цели охоты на перевёртышей. Что же за толстяк в розовом встретился мне? Как его найти? Как выбраться из порочного круга и вернуться домой?

Нам предстоит много работы. Но сейчас ветер бьёт в лицо, а рядом со мною два верных друга.

И, знаете, это – определённо не скучно.