Ангелы в городе

И ангел вздохнул о свободе

«Lascia ch’io pianga la crudela sorte,

E che sospiri la liberta!..»

Hendel. «Rinaldo»

Сумеречный февральский Париж растворялся в мелком моросящем дожде.

Уличные художники, отчаянно подражающие импрессионистам — кто безупречно, а кто бездарно — стремительно разворачивали свои произведения навстречу проходящей мимо толпе: посмотрите, посмотрите, это ведь он, Париж, он такой.

Дэн был вынужден признать: да, он такой. Смутные контуры домов, мягкие краски, пастельно-нервные фонари, и ярко-алые буквы Мулен Руж. В свинцово-сером небе тонет купол Сакре-Кер. Словно в теплое одеяло, город завернут в туман. Шпили и крыши сливаются с небом, новые, деловые кварталы с их высотками совсем не видны на горизонте, башня Монпарнас растворилась, словно бы и не было ее вовсе, и Париж стал в один момент крохотным, уютным городком, со всех сторон облепившим высокий холм и его окрестности.

Дэн сидел на мокрых ступеньках и смотрел, как постепенно исчезает у его ног город. Дождь усиливался, смывал все ненастоящее, всю дневную горечь сотен людей, которые теперь спокойно засыпали под стук капель об их подоконники. Засыпали кто с улыбкой на губах, кто в слезах, но обязательно — счастливые.

На холме Монмартра всегда людно. Кто-то пришел сюда гулять, и теперь скрывался от неожиданно начавшегося дождя под крышей собора, кто-то — на романтическое свидание, и каждый вечер здесь множество парочек, которым не страшен ни дождь, ни снег, им тепло со сплетенными руками, под одним широким зонтом на двоих.

А кто приходил сюда именно ради сумасшедшей романтики ночного Парижа в дождь. Таким людям тесно в этом мире. Именно их так любил рисовать Матисс — летящими вдаль вниз по улице, среди луж и огней.

Неподалеку на парапете пристроился арфист. Молодой парень, защищенный от дождя бейсболкой и огромным зонтом, с изнанки у которого было нарисовано чистое голубое небо — Дэн просто глаз не мог от этого зонта отвести — наигрывал на огромной арфе тихую нежную мелодию. Она трогательно вплеталась в шум дождя, составляя с ним невероятный, доселе неслыханный ансамбль.

Печальный звук арфы отдавался в душе Дэна, слезы текли по лицу — незаметные, чистые слезы восторга и грусти.

Он оглянулся на Сакре-Кер. Теплый оранжевый свет подсвечивал собор, величественный и спокойный.

Арфист продолжал играть. Над его головой небо было голубым и чистым, и он старался утешить то, что плакало.

Дэн поднялся со ступеней и медленно побрел вниз по лестнице. Мокрые волосы облепили лицо, крылья, намокшие и тяжелые, волочились за ним, собирая пыль и песок на серые перья. Арфист тепло посмотрел ему вслед.

Люди шли мимо и ничего не замечали.

Дождь шел всю ночь, и утром только усилился.

Дэн не пошел домой: дома было сухо и пусто, дом освещался безжизненным электричеством, и очень не хотелось терять это ощущение от арфы, ливня и фонарей.

Он бесцельно бродил по узким мокрым улочкам, пока не промочил ноги совсем. Тогда он нашел кофейню, сумасшедший владелец которой работал и по ночам, и просидел несколько часов за маленьким столиком, сначала один, а потом и с владельцем кафе.

— Вы знаете, за что я люблю дождь? — поинтересовался Огюст.

Кофе в чашке Дэна был крепким, хорошо сваренным. Настоящим таким. Каким ему следует быть в такую ночь.

— За что? Расскажите.

— Все становится настоящим. Таким, как было задумано. В мире сейчас очень много пыли. Ее так много, что люди уже не видят настоящего даже за тонким слоем. Веранда моего кафе, например — выделанное красное дерево, но люди находят ее обычной коричневой деревяшкой, просто потому, что за серой будничностью теряется благородный красный отлив. Так и со всем остальным: с домами, с вещами, с людьми. Вы знаете, я... моя жена и я... мы познакомились в дождь. Она обычно очень за собой следит, старается выглядеть настоящей... что называется... леди. А тогда я окатил ее водой, проехав по луже на своем Пежо. Представляете? Я не нарочно, конечно, но вот. Дождик моросил, занесло. Она так кричала, так обвиняла меня! Я думал — что за стервозная дамочка, вот кому-то не повезло! А потом хлынул ливень — в один миг, знаете, как бывает, словно тучи раздвинулись и на нас вылили ведро воды. И у нее сразу прическа намокла и развалилась, смылась помада, потекла тушь, и осталась маленькая расстроенная женщина с удивительной красоты родинкой около губ — а этой родинки я поначалу за всей косметикой и напускной спесью и не разглядел, представляете! И я предложил ее подвезти. Она согласилась. Вот так бывает, да. А порой в солнечный день ничего по-настоящему разглядеть не можешь. Вот люди и маются, потому что смотрят не тогда, и не так.

Дэн предельно внимательно слушал Огюста.

Его пальцы слегка подрагивали, когда он подносил чашку к губам. Холодная ночь. Чистая ночь.

— Вы правы. Это действительно так. Поэтому дожди никогда не начинаются «вдруг», — тихо заметил он.

Огюст посмотрел на него хитро.

— Вот как... Что ж, тем лучше для тех, кто сегодня не проспит свое настоящее.

Дэн допил кофе предельно спокойно, расплатился, поблагодарил Огюста и вышел в рассвет.

Настоящее... Свое...

Серебристый хрустальный туман обволакивал чистый, словно игрушечный город. Яркость красок, буйство цветов — все это исчезнет буквально через несколько часов. Такую настоящую правду можно увидеть только в одно время — ранним утром после дождя. Все исчезает. Все покрывается слоем пыли, прав Огюст, знал бы только, настолько он прав.

Сколько таких разговоров случалось у Дэна за день! Только такие люди и вселяли в него надежду, что все когда-нибудь изменится. Когда-нибудь человечество станет свободным от этой пыли.

Он отправился бродить дальше. Слишком тонкие шарф и перчатки совершенно не грели, приходилось кутаться в пальто, а ноги промокли насквозь. Дэн находил это забавным. Вот она — цена за правду. Как всегда, необычайно высока.

В раздумьях о природе пыли, обволакивающей людские города и умы, Дэн дошел до Ситэ. Переходя через мост, он остановился, замерев от красоты зрелища — восход чистого, умытого солнца над Сеной. Волны ее озарялись розовато-алым, прозрачная, чистая река несла с собой надежду и радость нового утра. Легкие волны бежали, играя с утренним ветерком, мосты раскинулись, нежась в первых лучах света. Свинцовое небо ясно показывало: скоро снова будет дождь, но эта небольшая передышка была дарована городу не зря.

Мимо Дэна, смеясь, прошла молодая парочка. Она несла в руках мокрый зонт, а он тащил на плече тяжеленную арфу.

Оба искренне, по-настоящему улыбались друг другу.

Дэн охнул от неожиданности.

Арфист оглянулся и подмигнул ему.

— Бывает же... — улыбнулся Дэн, обращаясь к беспечно бегущей Сене. И пошел дальше.

Золотые ворота легко пропустили его в неприступную Сен-Шапель. Когда нет толп туристов, строгих охранников, металлоискателя и нужды от кого-то скрываться, любой путь становится прямым и коротким. Особенно когда точно знаешь, куда и зачем идешь.

Дэн не отказал себе в удовольствии побродить в окрестностях церкви, полюбоваться изысканной лепниной и ажурным витым шпилем, устремленным в небеса.

После дождя церковь была невероятно-белой.

Дэн направился к выходу. У решетки, под водостоками, он замер, и, не оглядываясь, попросил:

— Хватит уже. Пожалуйста. Давай закончим с этим.

И замер обреченно.

Бронзовая статуя ангела склонила голову.

— Я не могу, — мелодично отозвалась она. — Я привязан и заперт. Ты не хочешь мне помочь?

Дэн подошел к решетке и открыл ее. Замка, на самом деле, нет. Там, где тебя ждут, никогда не бывает по-настоящему заперто — к добру это или нет, другой вопрос.

Молча, не поднимая глаз, снял веревки, стягивающие запястья и торс ангела.

— Свободен, — буркнул он.

— Эрдэниэль... — бронзовый ангел сошел со своего импровизированного дощатого пьедестала и потянулся. С железным скрипом распрямились перья, распахнулись крылья, дрогнули складки на длинных одеяниях. — Подними глаза. Посмотри на меня. Что же ты?..

Дэн стоял, отвернувшись, уставившись на каменные плиты. Поникшие крылья рассыпались перьями по земле. Бронзовый ангел поднял одно перо.

— Я возьму себе, ладно? — он подошел совсем близко и плавным движением ладони развернул к себе Дэна, стремясь уловить его взгляд.

Дэн дернулся. Ладонь была горячей, почти раскаленной... живой.

— Спасибо тебе. Я уж думал, никогда не дождусь. Столько раз я видел здесь тебя...

Дэн молчал. А потом развернулся и пошел вниз по улице.

Бронзовый ангел догнал его через несколько минут. Волосы его начинали виться пепельными кудрями, идеальной формы черты лица наливались жизнью, а в глазах была настоящая буря, сама жизнь свилась в кипящий бурный водоворот в широко расставленных серых глазах с огромными зрачками.

Белоснежные, чистые, огромные крылья поднялись над его головой, распахнулись навстречу ветру.

Дэн, сам не замечая, ускорял шаг, стремясь поскорее сбежать от того, что он натворил. Почти бегом влетел он в Нотр-Дам, шепча про себя спасительное слово «Убежище».

Пахло ладаном. Капеллан, увидев его, побледнел, отвел глаза и поспешил уйти. Дэн прижался лбом к каменной стене, слезы текли из глаз.

Теплые руки обняли его за плечи.

— Эрдэниэль, дитя мое, не выразить словами мою благодарность тебе. Мой спаситель. Мой защитник. Я так горжусь тобой.

Медовый голос ангела резал уши.

Дэн постарался взять себя в руки.

Начинался дождь. Он слышал, как первые капли побежали по водостокам, очищая новую правду нового дня от тонкого слоя пыли.

— Жофиэль, скажи, что ты теперь станешь делать? — Дэн надеялся, что его голос звучит достаточно спокойно.

— Для начала осмотрюсь. Обживусь. Смирюсь со своей свободой... Когда годами смотришь в одну точку, начинаешь сходить с ума... Как там, в той красивой песне? «Дай мне оплакать мою жестокую участь и вздохнуть о свободе»? Позволь мне эту малость.

— Жофиэль, это все неправильно…

— Неправильно? — ангел изогнул изящно очерченную бровь. — Неправильным я бы назвал мое наказание. Несправедливым. Нечестным. Неправильным я бы назвал твое поведение — неискренним, к тому же. Но мою жизнь, мою, наконец-то, жизнь я неправильной попросил бы не называть.

— То, что я сделал — ужасно, — голос Дэна звучал глухо и гулко.

— То, что ты сделал тогда — ужасно. А сейчас ты лишь исправил ошибку. — Жофиэль притянул к себе Дэна за шею, путая пальцы в его волосах. — Давай закончим этот разговор, дитя мое. Дай мне насмотреться на тебя. Я так давно тебя не видел. Как красив ты стал. Как посветлели твои глаза. В них по-прежнему живет надежда. Та надежда, которую я так любил в тебе. Что случилось с твоими крыльями? Почему они так поникли?

— Потому что... — слова давались Дэну с трудом, что-то мешало говорить. — Я больше не могу... летать.

— Это так печально. У тебя были такие красивые крылья.... А впрочем... Пойдем.

Жофиэль крепко стиснул запястье Дэна и вывел его из собора, лишая его последней надежды на убежище.

Солнце пробивалось через серые тучи, играло в волосах, отражалось в глазах. Жофиэль стоял посреди Гревской площади молча, запрокинув голову, всем своим существом впитывая дождь.

— Спасибо, Эрдэниэль, — тихо сказал он. — Быть может, ты совершил то, что не должен был. Но ты поступил так, как должно.

Ангел, кажется, только в эту минуту обратил внимание, что до синяков сжал руку Дэна. Он бережно поднес его пальцы к губам и коснулся их невесомым поцелуем.

— Полетаем? — предложил он, и, прежде чем Дэн успел сказать хоть слово, подхватил его на руки и раскрыл белые крылья полностью.

Медленно взмахнул ими — словно проверяя, не разучился ли летать за все время заточения — следующий взмах был уже более уверенным....

Он медленно отрывался от земли, ветер подхватил его и направил полет.

Дэн устало прижался лбом к плечу Жофиэля, твердя себе, что имеет право на одну маленькую слабость.

Жофиэль пронесся над Сеной, над островерхой крышей Дворца правосудия, облетел Ситэ... Чудесное время суток — нет ни одного безумца, который бы смотрел в небо.

Жофиэль упивался ощущением полета, ощущением неограниченной, ничем не скованной, изумительной свободы, наслаждался тем единственным мигом, когда не действуют никакие законы и рамки, кроме тех, которые существуют в воображении и сердце.

Ангелы остановились на крыше Нотр-Дама.

— Я так давно не летал. Я забыл как это, — признался Дэн.

— Ты слишком много времени провел среди людей, — сочувственно заметил Жофиэль. — Это очень заметно.

— Если бы не ты, этого бы не произошло.

— Ты искал меня?

— Я ждал.

Дэн сам поразился обреченности в своем голосе.

— Дитя мое, — мягко сказал Жофиэль. — Неужели ты полагаешь меня таким чудовищем? Разве я позволю тебе теперь взять на себя мою вину? Умножить свои грехи, прожить заодно со своей судьбой еще и мою? Вот... теперь ты смотришь мне в глаза.

— Жофиэль...

— Эрдэниэль... — он протянул руку и погладил Дэна по щеке. — Ты весь замерз... Не смотри на меня с таким ужасом. Ты не сделаешь этого не только потому, что я не допущу этого. Ты ведь знаешь закон.

Дэн смотрел на него так, словно никак не мог насмотреться. И слушал всем своим существом, как слушал всегда. Кого-то другого столь пристальное внимание могло и сбить с мысли, но не Жофиэля.

— Ангелы падают, Дэн, — очень мягко и очень серьезно сказал он. — Ангелы падают, и у каждого свой грех и своей наказание. Такое случается не часто, но иного не дано: если ты прошел падение, то наказание будет по грехам. И никакого искупления. Никогда. Они никогда не прощают ошибок.

— Я знаю это, но!...

— Но я этого не хотел. И ты этого не хотел. И вот мы здесь, нараспашку — под всевидящим небом над нашими головами. Но ты не сможешь пройти за меня мой путь. Не бывает искупления или прощения.

— Но я тебя простил!

— Прости меня еще раз.

Дэн посмотрел в глаза Жофиэлю и отшатнулся. Сталь в его взгляде намного больше говорила, чем любое из его слов.

— Я просто не могу допустить, чтобы игра и дальше шла по их правилам... — Однажды ты велел мне придумать свои правила. Когда не знаешь что делать... Помнишь? — слабо взмолился он.

— Я помню, дитя мое. И ты оказался очень хорошим учеником. В этих новых правилах игры не будет искупления и прощения. Только спасение. Эрдэниэль....

Его рука легка на грудь Дэну и мягко столкнула его с крыши.

Ангел стоял на краю крыши и равнодушно наблюдал за падением тела. Потом, убедившись, что все кончено, глубоко и горько вздохнул, расправил немного намокшие крылья и взлетел.

На берегу Сены, под легким навесом, плохо защищавшим от дождя, устроился вольный художник с больными глазами. Он быстрыми мазками перебрасывал свою жизнь на холст — зеленеющие волны Сены, черную решетку, бежевые камни набережной, резкой шпиль Нотр-Дам, вой ветра, скрип качелей, хруст ломающихся об асфальт ангельских крыльев.

Дэн лежал на ступеньках, и смотрел в небо. По щекам его тек соленый дождь.

Я хочу, чтобы ты смотрел и видел

— Знаешь, мне кажется, что Рождество — это такой вирус, вроде гриппа. Прошел мимо тебя в толпе человек нездоровый, рождественский, чихнул — и все, ты такой же. В голове едут грузовики с кока-колой и джингл беллз звучит, — он достает трубочку из под густой шапки сливок своего мокко и с упоением облизывает. — А вакцину никто не изобретает.

— Глупо изобретать вакцину от вакцины, — я пожимаю плечами. — Праздник же. Настроение поднимается, эндорфины в крови. Здорово.

— Любишь ты праздники, Мышка, — он улыбается.

Он вообще теперь постоянно улыбается. Мышкой он меня прозвал при первой же встрече. Увидел на другой стороне Садового — и кинулся наперерез машинам, как псих какой-то. Узнал, а имя спросить забыл. Только когда в ночи меня на такси сажал, вспомнил. Но было поздно, я уже стала Мышкой.

Кстати об именах.

— Слушай, — спрашиваю. — А почему вдруг Кристиан?

— Я же европеец, теперь-то. Никого не удивляет Кристиан.

— Да я не о том! — ненавижу, когда он увиливает от ответа. — Вот просто так — христианин. И все? Без подтекста, без двойных смыслов, без аллюзий твоих любимых на великих грешников и святых?

Он смеется, заливисто, запрокидывает кудрявую голову.

— Уела, мать... уела... Ты меня всегда насквозь теперь видеть собираешься? А ну как узнает кто?

— Подумаешь, тайна страшное. Его величество решило пойти по прямой дороге. И все-таки... почему?

— Именно потому, что никто не ждет, что я пойду по прямой дороге. — он слизывает быстро тающую шапку сливок и молчит некоторое время. — Я же как тот пражский вампир. Помнишь, которого ты Эдвардом Калленом еще назвала?

— Постой, а это ты откуда знаешь? Тебя же там не было?

— Наивно, Мышка. Мы чаще виделись, чем ты думала. Просто ты не всегда можешь меня узнать. Зато я тебя — всегда и везде.

— Утешает, — я смотрю в глаза своему эспрессо. Он укоризненно остывает. — Значит ты ждешь того, кто угадает твое имя?

— И освободит меня, — серые глаза лукаво щурятся. — И обретет власть надо мной вовеки веков. Понимаешь, какая перспектива? Не вздумай, Мышка.

— Да я и не хотела особо, — сердито пожимаю плечами. Не то, чтобы я никогда не пробовала... Просто дело не в том, чтобы угадывать ему имя. Я же знаю его. Просто не помню. А вернее, сказать не могу. На каком-то другом оно языке, на древнем вавилонском, или вообще том, на котором мы разговариваем в сновидениях, и воспроизвести наяву просто не получается. Хотя каждый раз, когда я снова вижу его, первое, что приходит на ум — его имя. Но я терпеть не могу нести ответственность за что-то. Тем более за этого, перемазанного в сбитых сливках, бледного чудика в кашемировом свитере. Очень оно мне надо.

— А с какой это поры ты разлюбила сладкий кофе, Мышка? — он тоже присматривается к моему эспрессо.

— С тех пор, как кофе перестал быть наслаждением, и стал рутинной обязанностью. Как-то привыкаешь к инъекциям кофеина внутрь и иначе уже не можешь.

— Нет, ты очень странная Мышка, — он мотает головой, отчего его кудряшки начинают жить своей жизнью, и крепче обхватывает двумя ладонями сразу огромный круглый стакан из Кофешопа.

Я говорю — кудряшки, но на самом деле-то кудри. Локоны. Длинные, серебристо-серого цвета, отчего издалека он кажется заранее поседевшим художником. Он вообще теперь стал таким дымчатым, как осеннее пражское утро. Соткался из ветров и туманов, и сидит тут, на диване напротив, мокко пьет.

Я когда его увидела тогда, на Садовом, вообще за призрака приняла. Серое пальто с мехом, свитер серый, штаны, даже ботинки. Перчатки без пальцев раздобыл, шарф жемчужный и длинный, в несколько оборотов, и волосы по плечам. Я помню чудное мгновенье, одно слово. А потом слово за слово оказалось, что нет, реальный. Теплый даже.

И кофе любит, как всегда любил — чтобы много шоколада, сливок, зефира, кокосовой стружки и девушка-все-что-у-вас-есть-и-побольше. «Кофе для ангелов», как он такое зовет. Ему виднее, конечно, да я могла бы с ним поспорить. Хотя бы потому, что если бы нормальные, рабочие ангелы, особенно те, кто на побегушках — вроде курьеров-хранителей — потребляли бы столько взбитых сливок, они бы лишились своей эфемерной легкости.

А этому хоть бы что. Знай, таскает себе с блюда пончики с кремом. Целое блюдо взяли, и почти ничего уже не осталось. Хотя я тут тоже постаралась. Пончики оказались свежие, мягкие, обжигающе-горячие, с приятно подтаивающей глазурью. Как тут устоять?

Хотя я нынче девочка, и, как девочкам полагается, за фигурой слежу. А все равно на его фоне такая корова, что можно и еще один пончик съесть. С него не убудет, с меня тем более. Мнением пончика мы не интересуемся традиционно.

— Так что ты там ворчал про Рождество? — вспоминаю я, когда с пончиками покончено.

— Не обращай внимания, Мышка. Просто мне грустно, — он посмотрел в окно, на кружащиеся в своем вечном танце снежинки. — Здесь, в Москве, ничего нет настоящего. Праздника, как ты говоришь. Понимаешь, у меня в Вильнюсе оно у людей в кровь проникает с водопроводной водой и утренним чаем, это ощущение. Всем все нравится, всем хорошо. И ведь не только в Вильнюсе так. Вспомни Париж? Берлин? Вену? Копенгаген?

— Не была я в твоем Копенгагене, — ворчу я, начиная понимать, к чему он клонит.

— А зря! Очень хороший город, северный, лютая стужа и многобожие, все как ты любишь. Ничего не изменилось за несколько веков, цени. — он ткнул в меня перстом указующим и добавил. — Отступник!

— Ты лучше про Рождество договори. Мне же интересно.

— О чем я? Ах да. Я вот приехал в Москву, зачем — сам не понимал. Ну вот знаю теперь, что для того, чтобы с тобой встретиться, а тогда не знал. И ощущения у меня — как через витраж смотрю на церковь, заполоненную людьми. Смотрю с улицы, поэтому витраж — как кусок разбитого черного стекла, без единого узора. А люди не благодатью наполнены, а отвращением к обязательному пожеланию кого-то сверху веселиться. И как-то мне... неловко становится.

— Ты что, смотреть разучился? — я возмущена до кончиков ушей. — В витражи он смотрит. Надо — в окна. И не на лица, а в души. Сейчас еще сколько времени? До Сочельника сто раз успеют разгореться и захотеть быть счастливыми. А сейчас они так... головешки. Но ты же помнишь, что это значит, когда вокруг одни головешки?

— И что это значит?

— Что ты — главная головешка! — я беру длинную ложку и бью его по лбу, избежать искушения почти невозможно, а я и не стремлюсь.

Он смотрит на меня, склонив голову к плечу.

— Ай, неприятность, — вздыхает он. — И что мне с этим делать?

— Слушаться меня! Пошли. Будем разводить костер.

Он расплачивается по счету и посматривает на меня так, словно верит безгранично в мой гениальный план. А у меня плана-то, в общем, никакого нет. Я просто до смерти устала сидеть в Кофешопе на углу Солянки, хочу размять ноги и показать кое-кому, что Москва — не самый ужасный город во вселенной. По крайней мере, в данную минуту.

И вот мы уже идем, чудная парочка, Кристиан и Мышка, зато оба в мехах. Веду его на реку. Набережная вечером, под Рождество — самое правильное место, откуда только можно что-то кому-то показать, да еще чтобы и увидел. Набережная и мосты.

— Смотри!

Встает, облокотившись на перила моста, и куда-то смотрит в сторону сверкающих в свете фонарей куполов. А я знаю — ничего он сейчас не видит. Просто смотрит. Так нельзя. Беру его за плечи, стараюсь растормошить.

— Смотри!!!

Перед ним, замершем под всеми московскими ветрами в своем сером и развивающимся, лежат все сокровища вселенной. Красный кирпич Кремлевских стен, зелень высокий деревьев, белоснежная красота Колокольни Ивана Великого, круглый асфальтовый склон с точками автомобильных фар, переливчатая блестящая гладь Москвы-реки, посеребренная фонарными огнями... Красиво, да. Очень красиво, но совсем не то. И даже за серыми, покрашенными дымом и гарью облаками можно сейчас увидеть клочок неба. Но это все еще будет не то.

— Смотри!!! — я кричу ему в ухо, и на нас оборачиваются прохожие, но мне все равно. Гораздо хуже, что он стоит передо мной, весь из шелков и туманов, и глаза его подергиваются серым, и я знаю, что он слеп, совершенно слеп, и что все эти годы не прошли для него даром, и никогда не будет ему дороги назад.

Я знаю, я всегда это знала: за внешней красотой он может увидеть внутреннее уродство, но не иную, чувственную красоту. Он ненавидит Москву с яростью и страстью самого равнодушного существа на земле, но дело-то не в Москве. С той же силой он ненавидел бы все слои мироздания вокруг себя, стой мы над Сеной, Влтавой, Эльбой или Нерис. Ни река, ни форма церковных шпилей не сможет нанизаться на его сердце и заставить хотя бы раз, хотя бы один раз уверовать снова.

Обнимаю его со спины, потому что как еще можно охранить его от чудовищного монстра, распахивающего перед ним огромную окровавленную пасть. Он опускается на колени, держится за перила, и я точно знаю, что перила — черные, и мост — черные, и река — черная, и огни — черные, и холмы — черные, и все вокруг — большое мазутное пятно.

— Что же ты делаешь с собой, — утыкаюсь лицом ему в волосы, удерживая в сцепленных на замок руках. — Никому не станет лучше, оттого, что ты клоуном стал. Веселишься, шутки шутить любишь, философом доморощенным стал... Будто герой книжки, созданный, чтобы быть кумиром всех эскапистов. И ведь тебе же верят...

— Верят, — он отвечает зло, даже яростно, и, кажется, хочет стряхнуть мои руки. — Пусть верят, тебе-то что с того?

— Черный — это не цвет. Он только поглощает все остальные цвета, эгоистично присваивая их. Цвета — вот что важно. В этом праздник. В лампочках, в сиянии, в ярких пятнах и броских витринах. Никогда и никто по-настоящему не повеселиться без света, без бенгальских огней, без петард, свечек и волшебных фонариков. Никто и никогда, слышишь ты меня?

— Белый тоже не цвет! — он словно пытается меня обидеть.

Только ничего не получится. Глупый мой, запутался в самообмане, сам поверил в карандашные рисунки на салфетках, быстрые наброски не самого умелого художника, заблудился к зеркальных коридорах собственного разума... Только Я не Мышка. Мышка могла позволить утянуть с тарелки последний пончик, но Я не могу допустить, чтобы этот последний пончик был лишен своего изначального смысла.

Я не могу позволить ему и дальше блуждать в лабиринтах при треснувших, сгоревших от отчаяния лампах, растаявших свечах.

— Черный — это не цвет, — говорю Я и он снова и снова открывает глаза.

Я не случайно выбрал Москву своей нынешней опорой и землею: она прекрасна. Географически — подъемы и скаты бесконечных холмов. Метафизически — место, вокруг которого чудеса случаются чаще, чем могут себя осознать. И, наконец, просто визуально — большой город, в котором еще не разучились по-настоящему радоваться празднику, как нельзя лучше подходит для прозрения.

Он снова и снова открывает глаза.

Я беру его за руку. Он все еще во власти своих иллюзий, и хочет подставить мне локоть, но только Я не Мышка. Мышка вцеплялась в его рукав и терлась щекой о плечо просто так, но Я не могу допустить, чтобы поцелуй был лишен своего изначального смысла.

Я позволяю ему поцелуй, и он снова и снова открывает глаза.

— Не перечь, — говорю Я, и он следует за мной, ведомый мной.

Только Мне сегодня ведомы дороги, по которым ему стоит пройти. Я долго ждал, много веков я плыл под гладью чистой реки, чтобы этот дар оказался в моих руках. Это мое счастье, мой голос в небесном хоре, моя благодать. Кто поставит Мне в укор Мой выбор, кто осмелиться говорить, что Я ошибся, или что Я мог просить о чем угодно, но выбрал эту жалкую роль?

Даже жаль порой, что на самом деле Я — не Мышка. Мышка бы влезла в спор, громко возмущалась и отстаивала право своего Кристиана быть непроходимым дураком, а потом хлопнула бы дверью, разбила тарелку и закутала его в шарф. Мне же все равно и на возможных оппонентов, и на его шарф: Я жажду лишь, чтобы он снова и снова открывал глаза.

Москва — город бесконечных дорог, и все они увиты сейчас гирляндами праздничных ламп. Изящные фонари, красно-желтые предупреждающие автомобильные огни, зеленые всполохи добродушных светофоров, и сине-серебряные коридоры бульваров.

Здесь он снова и снова открывает глаза.

Синие контуры фантастических зданий венчают Тверской и Страстной бульвары, перекресток между ними оцепили огромные гирлянды, отовсюду молчаливыми витязями встают наряженные ели.

— Дело то, в сущности, не в празднике, — Я крепко держу его за руку. — В тебе.

— Зачем теперь, скажи мне? — в его голосе столько боли и отчаяния, что впору его жалеть. Мышка бы наверняка пожалела, обняла, по кудрявой голове погладила, зацеловала и сунула в руку подтаявшую шоколадку из рюкзака. Но вот беда, родной, Я — не Мышка, и я не буду тебя жалеть. Я лишь хочу, чтобы ты смотрел и видел.

Просто праздники придуманы не для того, чтобы талантливые маркетологи нажились на любителей пряничных человечков и воздушных шариков. Издревле человечество устраивало большое веселье с одной лишь целью — остаться, наконец, наедине с Богом, Природой, Мирозданием. Для того, чтобы прозреть, нужна причина причин. Одна из сотен тысяч.

— Отступником ты назвал меня? — Я смотрю в его глаза и заставляю смотреть и видеть, и он больше не в состоянии отвести от меня глаз. — Отчего же я отступил?

— От единственного, что было значимо! — бросает он, и Я вспоминаю, зачем отдал себя, словно речную гальку, в поток ледяной воды, зачем смотрел на звезды, зачем придумал себе все это.

Затем, что идти за ним — значило смотреть и видеть. Однажды Я смотрел на него и видел его, потом Я смотрел за ним и видел за ним, а теперь его очередь смотреть на Меня и видеть Меня. Он прижимается лбом к моему лбу, и я знаю, что в этот момент от сердца его отступила чернота, дав шанс хотя бы белому бессветию. И, может быть, Я завтра же понесу наказание за то, что сотворил с этим городом, этим миром и с собой самим, а может быть, ничего не изменится, и Москва, скрученная в кокон, заснет до вечны, обреченная стать счастливой бабочкой. Может быть, Я вообразил себя Ангелом-Хранителем для всего человечества, потому что только так можно было добраться и ухватить сердце того единственного, кто был мне нужен. Может даже статься так, что утром Мышка ничего не будет помнить, или запомнит лишь это ощущение чистой, холодной, как бьющий среди камней в горах родник, Моей праведной чистой любви, и будет с нежностью вспоминать свой чудесный сон...

Пусть будет так, как решит тот, кому дозволено решать.

Я зову его по имени, и древневавилонское, забытое наречие окутывает нас, подобно мягкой, теплой, убаюкивающей метели. Светофоры на перекрестке перемигиваются на своем языке, еще более древнем и сложном, чем наш. Никакая сила теперь не разделит Наши руки, кроме, разве что, общего желания воссоединиться с чашкой горячего кофе — обязательно очень сладкого, и обязательно — одной на двоих.

А над нашими головами, в поднебесной синеве, звучат, звучат, звучат колокольчики, бубенцы, звонницы, колокола... Колокола.

Ключник

Доброе утро всем, кто любит холодный ветер и ломающий пальцы мороз, но только я ко всем "этим" не отношусь. Теплолюбивая. Что с меня взять? Маленькая, теплолюбивая и с очень вредным характером, даже пластиковый стаканчик с черным, как ночь, эспрессо, не может поднять ни температуру тела, ни настроение.

Будем работать с тем, что есть. Поплотнее завернуться в куртку и двинуться вперед: вверх по брусчатке от самых врат Виру. Кто придумал, что около Балтийского моря осенний климат мягче? Да еще когда вот-вот выпадет первый снег.

И зимой тут, наверное, все белое и сказочное, и много сугробов... Здорово было бы оказаться здесь на Рождество!... Но нет.

На Рождество я в Москве.

Вообще по официальной версии я всегда в Москве и совсем не люблю путешествовать, но есть особые случаи и исключения из правил. Эти исключения из правил и привели меня сюда, в Таллин, при помощи самолета и атмосферы полной секретности. Полная секретность распространяется на сердечного друга Кристиана, пропадающего где-то на севере Европы, и совершенно убежденного в том, что я осталась в Москве. Так будет и спокойнее, и надежнее.

Я успею сделать свои дела и так же спокойно отправлюсь самолетом домой, с пересадкой в Хельсинках, и даже не успеет выпасть первый снег, как я окажусь дома...

Сколько лет я не была в Таллине? Страшно вспомнить. Совсем подростком и проездом, с какими-то ужасающими экскурсиями по всем башням подряд. Ни за что не полезу больше на эти башни и крепостные стены! Все, что мне нужно - это разыскать церковь Олевисте, а это не так уж сложно, если найти достаточно высокую точку. Я все помню: таких высоких шпилей здесь, кажется, всего два, и один из них - это Ратуша.

Улица Виру вынесла меня на Ратушную площадь, по осеннему безлюдную. Здесь все-таки чертовски красиво, пусть и холодно. Была бы посвободнее, обязательно побродила бы по мостовым или выпила кофе в уютном месте с видом на площадь... Но я не отдыхаю здесь.

И у меня очень мало времени.

Внутри меня кто-то поставил часовой механизм и работает обратный отсчет. Если я не успею вовремя, случиться что-то плохое. Что - мне неведомо, но я совсем не любопытная. До таких вещей особенно. Поэтому и предпочту не узнавать.

Хотя я, кажется, заблудилась. В этих переплетенных узких улочках Старого города не заблудится только местный житель, и то не всякий. Интересно, и куда мне теперь идти? Кажется, я ухитрилась спуститься куда-то вниз и надо снова преодолевать путь вверх, на холм, Таллин, как всякая уважающая себя средневековая крепость, стоит на холме, вдруг враги, а он уже готов.

Врагов давно нет, а холм остался.

Я бы, наверное, нашла церковь Олевисте с целой второй попытки, если бы меня не хватили за локоть и не отпихнули к стене.

- Мышка? - с меня безаплеляционно стянули капюшон и теперь с интересом разглядывали. - И правда ты, ну надо же. А я думал, что ты в Москве!

- Я в Москве... была, - медленно кивнула я, пытаясь сообразить, как выкрутиться. Я была уверена, что буду здесь одна!

Мой собеседник выглядел, как обычно, весьма потрепанным, и не вылезал из джинсовой одежды даже поздней осенью. Хотя куртка была, кажется, на меху.

- А разве ты не должен быть в Кёльне?

- Так получилось, - Дэни развел руками. - Мне надо кое-кого найти.

О нет. Если Дэни принесло сюда затем же, зачем и меня... Да быть того не может. Я внимательно взгляделась в его мягкие серые глаза. А если он здесь для другого? Тем более. Я не могла позволить ему идти дальше в одиночестве, не выяснив планов до конца.

- И кого же?

- Это важно?

- Может быть, - я терпеть уклоняться от ответов и всячески юлить, и еще больше не люблю допросы. Но жизнь подчас бывает немилосердна. - Идем.

- Куда? - Дэни выглядел растерянным.

- Кофе пить.

Кофе здесь отличный. Если, конечно, можешь его найти. Я все еще не могла понять, где мы идем и куда эта маленькая улица нас в конце концов приведет, а Дэни уже тащил меня куда-то вверх по маленькой лесенке.

- Не боишься лестниц? - обернувшись, весело спросил он.

Давно я не видела его настолько веселым. Приятно видеть, что все возвращается на круги своя.

- Не боюсь, - только и успела ответить, а он уже тащил меня прямо на крепостную стену. Я же зареклась по этим башням лазить! Хотя на самом деле башенки просто замечательные. И весь город - как пряничный. Острые черепичные крыши, черепица красная и теплая, если рукой погладить, а каменная кладка серая. Ступени высокие и крутые, но если идти осторожно, никогда с таких не упадешь. В старые времена определенно знали толк.

- Так зачем нам на башню? - уточнила я. - Мне несколько не до музеев. Время поджимает.

- Ты же кофе хотела? - обернулся Дэни, все так же улыбаясь. Черные кудри под ветром стали совсем лохматыми и облепили лоб, придавая ему еще большее сходство с бродячим псом. Он рукой смахнул волосы со лба и побежал наверх, увлекая меня за собой.

Боль-ше-ни-ког-да-а-а-а! Хватит с меня башен.

Но зато под самой крышей оказалась весьма приятная кофейня. Место явно туристическое, но людей мало, и кофе на самом деле очень вкусный.

Дэни любит глясе. Обязательно в высоком прозрачном стакане, чтобы кофе был насыщенно шоколадного цвета, и светлел потихоньку от тающего в нем шарика сливочного мороженого, чтобы потом собирать молочную пенку ложкой и медленно, с наслаждением облизывать, смакуя каждый миг. Редкое постоянство: в кофейных вопросах Дэни себе не изменяет. А я все никак не могу избавиться от привычки мерить всех кофейными мерками.

Сама я все так же пью эспрессо. Горький, черный и двойной. Единственный минус моей кофеиновой инъекции в том, что порции приносят маленькие, а глясе Дэни (или любимый "кофе для ангелов" Кристиана) непременно в чашках в два-три раза большего объема. Завидую, ничего не скажешь, но совершенно не могу вытерпеть добавок в кофе, иначе кровь моя потеряет свою кофейную чистоту.

- Выкладывай! - справившись с наполовину растаявшим мороженым, потребовал Дэни.

- Вот еще, - я постаралась принять независимый вид. - Я тут по делам...

- Ясно, что по делам, ты же без необходимости из Москвы не... Эй, а Кристиан знает?

- Ничего он не знает, - нехотя призналась я. - И лучше бы ему, если честно, не знать.

- Ого, - глаза Дэни восхищенно расширились. - Вы поссорились?

- Нет. Не в этом дело. Просто у меня тут свои интересы, которые пока никого не касаются, хорошо? Лучше расскажи, что забыл здесь ты. Мне казалось, ты еще собираешь хвосты вашей парижской конфронтации?

- Не только, - покачал головой Дэни и замолк, явно не собираясь распространяться дальше. Хотя мог бы и рассказать о Жофиэле. Или о Трубаче, например. Трубач переписывается почти со всеми, да только я полный бездарь в отношении так любимого им пост-кроссинга. Я люблю телефоны, а он предпочитает устаревшие способы, вот и выходит, что держимся друг от друга в стороне.

- Так ты не ответил. Что ты здесь забыл?

- Погулять приехал, - ответил он так искренне, что я почти ему поверила. Но только почти. - Я же перекати-поле, Мышка. Хотя вроде как и принюхиваюсь к Кёльну, не задержаться ли там подольше. Но бродячий дух все гонит прочь...

- И именно в Таллин? И именно в октябре?

- Почему нет? Поездом буквально ночь пути, старый город и приятные виды. Между прочим, сильно его люблю. Не так, как Париж, но тоже сердечно привязан. Я люблю море, а тут такой потрясающий морской музей!...

- Да уж, если бы в Париже было море, жизнь была бы сказкой, да? - я понимающе улыбнулась. - Все еще не можешь туда вернуться?

- Ну почему же? - Дэни как-то особенно неопределенно пожал плечами. - Могу. У нас даже что-то вроде перемирия сейчас, никаких пожаров, наводнений и сломаных крыльев, нет. Просто мне надо найти свое местечко в этом мире, вот и блуждаю...

Врет, как есть врет. И даже не подловишь его! - все округло и вроде как честно, вот и Кристиан говорил, что в Париже все утихомирилось, а поди ж ты: недоговаривает. Что-то ему здесь нужно, и в глубине души я уже - на свою беду - знаю, что. И не могу этого допустить.

Ну просто потому что я - это я. И, кроме меня, на моем месте оказаться некому.

Мы еще немного поболтали с Дэни о всяких отстраненных вещах, он говорил про свой Морской музей и про приличные кофейни, я жаловалась на холод, словом - весьма успешно притворялись двумя старыми приятелями, случайно встретившимися в чужой стране. Потом Дэни расплатился: сам за нас обоих, буркнув что-то про то, что у него, наконец, водятся деньги, и выглядел при этом таким довольным мальчишкой, что у меня язык не повернулся с ним спорить. Хотя я даже Кристиану такое не всегда спускаю с рук. Мы вместе вышли из кофейни на башенную лесенку, и даже спускаться стали вместе, а потом Дэни испарился. Как нет его, исчез с середины пути!

Я сначала застыла столбом, все пыталась понять, как он исполнил этот трюк - про крылья даже не подумала, он же не псих по любому поводу крыльями махать, да и этот звук я бы услышала! - просто вернулась по ступенькам вверх и внимательно все осмотрела. Так и есть, я не заметила маленькую дверь, узкий, почти незаметный проход. Скользнула туда же и оказалась на большой улице, наклонной, как вся моя жизнь, выходящей прямо к собору. Дэни уже и след простыл, само собой, он город знает, здесь ему легко смешаться с толпой.

Расстроилась, что и говорить. У меня не было никаких оснований ждать, что Дэни начнет сразу мне доверять, мы почти не знакомы, да и я сама ему не то чтобы открылась. Но обычно от меня не сбегают.

Дэни сильно изменился. И находился здесь все-таки по делу, как бы не хотелось мне этого признавать.

Я прошлась до смотровой площадки, полюбовалась на виднеющийся отсюда край холодного Балтийского моря и хотела было уже сдаться и достать карту, как вдруг краем глаза ухватила знакомый шпиль. И правда, церковь Олевисте же возвышается, и я сейчас - возвыщаюсь, а значит, мы находимся совсем рядом, она и я. Я бежала почти вприпрыжку, и даже холодный день уже не казался настолько холодным.

- Мышка! - Дэни был тут как тут. Сидел, как примороженный, на паперти, обхватив голову руками, и смотрел перед собой в одну точку. Ну, и что случилось? Мы расстались от силы двадцать минут назад.

- Здравствуй снова, Дэни, - нехорошо улыбаясь, я присела рядом с ним на корточки. - А теперь выкладывай. Кто тебя послал, я догадываюсь, с какой целью - тоже, так что давай сразу к главному: что привело тебя в это состояние.

- Он, - Дэни указал подбородком на черную церковную дверь..

Какой же он еще мальчишка.

Какие же мы еще все дети, только подумать, а заварили такую кашу, хотя, может быть, если подумать... Будь мы взрослее да мудрее, ничего этого не было бы.

И нас бы - не было.

И всей нашей по-своему чудесной жизни, наполненной мгновениями и впечатлениями... И, например, встречами со старыми дорогими боевыми товарищами.

Я решительно взялась за ручку.

- Мне пора кое-кого проведать. Пойдешь со мной? Только в этот раз, умоляю, без глупостей.

Дэни кивнул и осторожно поднялся с паперти. Я заметила, что его немного потряхивает, а на правой руке горел явственно свежий след ожога, но промолчала. Успеем еще наговориться. После.

В церкви Олевисте было пусто и гулко. В полумраке белели перекрытия, блестели трубы огромного органа. И ни единой живой души - ни священников, ни прихожан. И того, кто мне нужен, я тоже не вижу.

- Наверх, - пробормотал Дэни.

- Что, прости?

- Он ушел наверх. Наверное, нам нужно последовать за ним?

- Нужно. Веди.

- Ты все еще не боишься лестниц?

И снова - боль-ше-ни-ког-да! Лестница на Олевисте совершенно чудовищная. По крайней мере, в Москве мне редко приходится бегать по таким, и вообще я не любитель колоколен. Но тот, кто так изящно пытался избежать нашего общества, явно был большим любителем слушать колокола вблизи. Ступенек в башне было явно больше сотни, и все они очень, очень плохо сохранились. У меня закралось впечатление, что башню семь или восемь раз отстраивали заново, а ступеньки оставляли. Так они и торчали лестницей в небо со времен самого короля Олафа, еще не признанного тогда святым...

- Мышка, ну где ты там? - голос Дэни звучит намного выше. Придется поднажать, чтобы догнать его.

- Ты умеешь летать? - спрашиваю зачем-то, стараясь, чтобы голос не был сильно запыхавшимся.

- Нет, куда мне, - устало отвечает Дэни, и через секунду задает вопрос сам: - А ты?

И что мне ему сказать?

- Может, и умею, не проверяла.

Можно - чистую правду. А дальше как дело пойдет. В любом случае, к концу для у нас будет точно на одну тайну меньше. А может, и не на одну.

Сколько мы карабкались по этой жуткой лестнице, точно не знаю, но точно больше четверти часа. Я несколько раз едва не сверзилась с высоты, и Дэни пришлось поддерживать меня едва ли не под руку. Ну что с меня взять? Не люблю я высоту, у меня много других достоинств. А такие лестницы явно не предназначены для цивилизованных насквозь урбанизированных жительниц, к которым я себя и причисляю. Для Дэни же происходящее казалось более привычным, но он как раз любитель залезть повыше и попытаться свернуть себе шею.

Наконец мы выбрались на улицу через невысокую черную кованую дверь. Во время подъема я запыхалась и запарилась в своей меховой куртке, и холодный воздух сразу набросился на меня и обколол морозом раскрасневшиеся щеки. Краем глаза я увидела, что Дэни тоже ежится от налетевшего холодного ветра.

Мы выпрямились на невысокой смотровой площадке и огляделись. Таллин раскинулся перед нами, словно классический пейзаж со средневековой картины: пряничные домики, черепичные крыши, и все это - как на ладони, с высоты птичьего полета, красота неописуемая, лететь вниз будет долго и больно, у Дэни уже такой опыт есть, а я бы предпочла остаться неопытной и постигать подобные переживания неэмперическим путем.

Хотя мы и не за этим сюда пришли. Я медленно двинулась вдоль ограждения.

Мой старинный приятель был здесь. Стоял на нашими спинами, смотрел и не шевелился, поэтому мы сразу и не почувствовали его присутсвия. Я обернулась первая и шагнула вперед, давая возможность Дэни подождать за моей спиной.

- Здравствуй, Олиил.

- Ох, детка, вспомнила старое имя... Еще припомни дела минувших дней, и я ни словом больше с тобой не перемолвлюсь! - засмеялся он, и помахал перед моим носом скрюченным пальцем. - Что за нравы пошли? Чуть что - сразу о делах и о делах, нет чтобы хоть притвориться, что пришли навестить старого Олли, ведь знаете, как старый Олли был бы рад. Никто его не помнит, все позабыли...

Я стояла и не могла отвести от него взгляда. Своим голосом он словно поймал меня в силки. Он выглядел как совершенный старик, сгорбленный возрастом и бедами, такой тонкий, что ветер должен был давно сдуть его с крыши Олевисте и носить над Таллином как большой белый платок. Но этого не происходило, Олиил крепко стоял на ногах и улыбался. Его длинные совершенно седые волосы закрывали его плащом и прятали лицо, однако я стояла достаточно близко, чтобы видеть морщины, изогнутый и усмешке рот и ясные молодые глаза.

- Вот так всегда, - Олиил сделал шаг в мою сторону и огромная связка ключей на его поясе зазвенела. - Старый ключник никому не нужен. Он как старый птичник. Но у птичника есть красивые белые голуби. Голуби летают по городу, люди смотрят и им становиться красиво. Светло на душе. Легко. Но про птичника они не вспоминают. Так и старый ключник, бедный Олли, ходит-бродит, открывает им двери, а они и радуются...

- Мы пришли к тебе, Олиил. Навестить. Поговорить, - я старалась говорить с ним мягко. До меня, конечно, доходили слухи, но одно дело - разговоры, а другое своими глазами увидеть, во что превратился твой когда-то лучший друг.

- Навестить? Поговорить? - Олиил склонил голову к плечу, и это вышло у него так, что у меня по спине прошел холодок. - Говорят, моя милая, словами. Говорят за красиво накрытым столом с изящными чашками. Говорят о дальних странах и о ратных подвигах...

Олиил прервался и зашелся лающим, отрывистым смехом. Я все таки же не могла перестать на него смотреть. Дэни за моей спиной тяжело, с присвистом дышал.

- Говорят доброжелательно, милочка, - отсмеявшись, Олиил продолжил говорить - и приближаться к нам медленными, размеренными шагами. Как в фильмах ужасов, честно, только вот мы были не в фильме.

- Так мы вроде и говорим доброжелательно, разве нет?

- К тебе у меня претензий нет, а вот мальчик... - Олиил разочарованно зацокал языком, - плохой мальчик. Где это видано, чтобы на незнакомых людей, вот так, без приветствий и представлений, бросались с мечом наголо? И где - в церкви! Во все времена церковь считалась убежищем...

- Мы не незнакомые, - бросил Дэни. - Устроил тут комедию. Ты же прекрасно знаешь, зачем я к тебе пришел.

- Я знаю, - согласился Олиил. - Ты знаешь. Она знает...

Он кивнул головой в мою сторону. Я заметила, что глаза у него не голубые вовсе, а светло серые, с чистой, прозрачной радужкой. Очень красивые проницательные глаза.

- Олиил, послушай, - я нашла в себе силы подойти к нему и взять за руку. - Я пришла просто поговорить с тобой. Увидеть тебя...

Я почти не лукавила.

Олиил повернулся ко мне и улыбнулся. Столько почти благостного спокойствия я давно не видела ни на чьем лице.

- Верно, милочка. Ты пришла к старому Олли поговорить... Развлечь старика. Разговорить... Обманом выпросить нужную тебе услугу, может быть. Но он пришел убить меня, а это разные дела, милочка, ой, что это за разные дела. Старик Олли, может быть, и выжил из ума, но совершенно не хочет быть убитым раньше времени.

- Мышка, отойди, - крикнул Дэни не своим голосом. - Не видишь разве, он спятил вконец? Я должен...

- Да никому ты не должен, - вскинулась я в ответ.

Дальше все происходило слишком быстро. В каком-нибудь кино это была бы зрелищная экшн-сцена. Олиил схватил меня за запястье - для старика у него были очень цепкие руки, что неудивительно, и подтащил к себе, перехватывая за шею, закрываясь словно живым щитом. Хотя почему "словно"? Я и была для него живым щитом. Дэни успел скинуть куртку и стоял перед нами в одной рубашке, раскинув крылья. Слухи не врали - его крылья были изрядно потрепаны наводнениями и пожарами и переломаны в нескольких местах. Но от этого они не лишились ни своей красоты, ни величия. Огненный меч в его руках странно смотрелся с закатанными рукавами и потертыми джинсами, но, если честно, мне было не до эстетики в тот момент. До меня дошло, где Дэни обжег руку - он уже успел напасть на Олиила и проиграть ему. Глупый Дэни, никому не выстоять против Олли в прямом бою, кроме, разве что, меня.

Не Мышки, конечно. Настоящего Меня. Того, который умеет смотреть и видеть, а еще слушать и слышать, а еще говорить и молчать. И этому Мне придется снова вступать в игру, потому что хрупкая слабая Мышка не справляется с сильным захватом разозленного Олиила, а Дэни вознамерился наделать очередных глупостей, что не сильно скажется на его репутации, но зато подпортит нам всем и настроение, и планы на день.

- Я думаю, на сегодня хватит ссор, - сказал Я, и они оба замерли. Я почувствовал, как сухая ладонь Олиила разжимается на шее и с наслаждением потер кожу, на которой проступали синяки. Мышка расстроится, если вообще вспомнит, где их нахватала, но погода стоит такая, что несколько ближайших дней все равно притдется ходить в шарфе, а дальше все заживет. Я поднял голову и встретил растерянный взгляд Дэни.

- Эрдэниэль, - осторожно позвал Я, и он вздрогнул всем телом, так по-детски... До сих пор не любит свое имя? Из-за Жофиэля и их сложных отношений? Сейчас это казалось неважным. - Опусти меч. Каратель, твоя миссия окончена.

- Не ты меня назначил, - пробубнил он, глядя в пол, но меч в его руке вспыхнул и исчез. Вот и молодец, мальчик, знает, с кем можно спорить, а с кем нельзя. С Мышкой можно, с Мышкой даже нужно, у нее не сахарный характер и избыток снобизма в перемешку с кофеином в крови. А со Мной не надо.

Я - не Мышка, и сейчас у меня есть проблема, которую надо решить. Даже две проблемы, и самая насущная - сам Олли.

- Олиил, - Я сел на железное ограждение и внимательно на него посмотрел. - Ты знаешь, зачем Я пришел?

- Знаю, - весело откликнулся он, голубые глаза блестели весельем. - Уж прости, что сразу не признал. Старость не радость, знаешь же. А у старика Олли тут какое веселье?

- Отдай его, - Я протянул руку. - Олли, ты знаешь, он мне нужен.

- Ключ? - проговорил он, растягивая короткое слово так, как только это было возможно. - Ты хочешь ключ? А мальчик хочет мою жизнь? Не много ли вам будет за один вечер? Проваливайте-проваливайте, старый Олли очень занят! Он как птичник. Он выпускает голубей. Только не голубей. Только он ключник. Только выпускает он...

- Тени! - закончил за него совершенно ошалевший Дэни. - Он выпускает Тени! Он же Ключник! Вот почему в Таллине так чисто!

Ну конечно, глупый мальчик. Тени - наши главные враги. Однажды мы даже пожертвовали собой - делами, планами, карьерой - чтобы только не допустить Тени во Врата. И теперь, пока мы не изведем всю Тень на Земле, другого пути нам нет. Одно хорошо, мы как магнитом притягиваем их к себе. И чем больше мы помним, тем яснее нас видно.

В Таллине, конечно, совсем почти нет Теней, потому что здесь есть Олли. Но, если честно... Глядя на то, что случилось с Олли, Мне бы хотелось, чтобы они были. Сражаться с Тенями это мучительно, муторно и гораздо менее приятно, чем пить кофе в кофейне или терзать заново собственную судьбу. Но Олиил выбрал чистую местность и чистые сердца, и принял все на себя.

Бедные, самоотверженные глупцы, что Олли, что Юргис, как будто без самопожертвования не обойтись!

Хотя Я сам хорош. Мне бы молчать о самопожертвовании.

- Ключ, Олли, - мягко повторил Я. - Мне очень нужен этот ключ.

- Почему? - он упрямо вцепился в связку.

- Потому что с тобой он не будет в безопасности, - Я приблизился к нему и накрыл его сморщенную старческую руку Своей ладонью. - Я спрячу его там, где никто его не найдет. До поры до времени.

- И это мне говорит Отступник? - Олиил снова засмеялся, этот смех жутко отражался от башенного шпиля и разносился по окресностям. Интересно, есть уже у местных истории про приведение Олевисте?

Отсмеявшись, Олли снова переменился: его лицо сморщилось и насупилось, глаза помутнели, как будто он собрался плакать, но вдруг передумал. Поднял связку на уровень лица, помахал ей перед моим носом и, подцепив крючковатым пальцем резной золоченый ключ, снял его со связки и вложил мне в ладонь.

- При свидетеле, - деловито заметил он. - Мальчик, ведь видел, как я отдал ключик?

- Видел, - севшим голосом подтвердил Дэни. - А это... От Врат, да? От наших, там?

Он неуверенно показал глазами на небо. Это рассмешило Меня.

- О да, это Ключ от тех самых Врат, куда нам пока нет ходу. Но до этого ключа не должны добраться Тени, - Я осторожно надел ключ на заранее припасенную цепочку и спрятал под свитер. Уважаю Мышку за любовь к украшениям, которым всегда можно найти полезное применение. Как вот эта цепь, например.

Мышка найдет, куда спрятать такой важный амулет, а мне сейчас важно другое.

- У мальчика же еще есть его миссия, правда? - с какой-то скрытой надеждой спросил вдруг Олли. - А может быть, и правда, пора?

- Ты что несешь? - Мне нестерпимо видеть его таким, и еще более нестерпимо слушать такие речи, но сатрый друг непреклонен:

- Посмотри на меня, Отступник! Меня почти доели Тени, что от меня осталось? Я сам почти Тень... Раз даже мальчика ко мне пустили...

- Мальчик не на работе, - жестко отрезал Я, - Эрдэниэль в отпуске, как и все мы, как и ты, прошу заметить. А то, что у кого-то есть разные странные хобби... так за то Я, например, отвечать не берусь. А ты берешься? Нет? Вот и славно. Я, между прочим, приехал в Таллин на денек повидать старого друга, а Эрдэниэль вообще проездом. Все так?

- Все так, - поддакнул Дэни и наконец-то додумался спрятать крылья. Хорошо еще, Олиил не догадался раскрыть свои, они у него в два раза больше и светятся даже днем.

Ну вот, накаркал! Стоило Мне об этом подумать, как два огромных белых крыла раскрылись в голубом безоблачном осеннем небе. Дэни, уже вдевший руку в рукав куртки, скинул ее обратно и вновь раскрыл свои.

- Ты же не умеешь летать, - обреченно вздохнул Я.

Он сощурился.

- Вниз - умею.

- Вот и славно, - улыбнулся Олиил и вернул на пояс свою драгоценную связку ключей. - Поможете мне? Признаться, за столько лет одиночества я так устал...

- А мы сможем? - подался вперед Дэни. - Навык же нужен.

- Никакого навыка, - Олиил раскрыл вытянутые руки ладонями вперед и мы увидели два простых ключа. - Только желание поскорее с этим расквитаться, чтобы выпить со мной кофе. У меня будет пара часов, если хотите.

- Хочу, - скромно признался Дэни и взял из его ладони один ключ.

- Вы Мне выбора не оставили, - Я пытался выглядеть недовольным, но уж кто-кто, а Олли знает Меня достаточно хорошо, чтобы не поверить в такие мелочи. Тем более, что свой ключ Я забрал следом за Дэни.

- Полетели? - Олиил весело подмигнул Дэни. - А ты, друг, пешочком по лестнице?

О нет. Нет. Боль-ше-ни-ког-да! Если подъем вверх был настолько невыносимым, каким же окажется спуск? Мышка на моем месте упрямо стиснула бы зубы и назло всем потопала вниз, разбивая каблуки о разваливающиеся ступени. Хорошо, что Я - не Мышка.

Я обреченно прикрыл глаза, вздохнул и расправил крылья.

Когда Я говорил, что не пробовал, Я не лгал. И правда, пока не доводилось. Но ощущения оказались захватывающими. Мы рухнули головой вниз с вершины колокольни Олевисте, точно летучие мыши, и на середине полета нас подхватил холодный осенний ветер. Мы медленно спланировали на землю, Олиил подхватил Дэни и помог ему опуститься на землю без потерь.

- Твои крылья можно подлатать, мальчик, - сообщил он. - Приходи ко мне завтра, если еще будешь в городе, и отсюда ты улетишь... Куда там тебе надо?

- В Кёльн, - пробормотал Дэни. - Но я лучше самолетом.

- Как хочешь, - пожал плечами Олли. К нему вернулась прежняя безмятежность.

С Меня сыпались перья.

- Возьми один на удачу, мальчик, - весело порекомендовал Олиил и пошел вперед. - Вы со мной или сразу сами по себе?

- С тобой, - немедленно сообщил Дэни и только потом растерянно обернулся на меня. - Мышка?... Ой.

- Зови Мышкой, - Я пожал плечами. Мне все равно, как Меня называют. По правде говоря, до встречи с Кристианом Мышка тоже была кем-то другим, но это потеряло свою важность. Ее все называют Мышкой, значит, так правильно. Меня же не называют никак. Разве что Отступником, но это не тот вид имен, которым из окон дома зовут на теплую кухню обедать.

Мышка так Мышка.

Хоть горшком назовите, как мудрые люди говорят.

Мы сделовали за Олли по извилистым таллинским переулкам. Несмотря на возраст, старый друг не утратил ни силы ног, не упругости хода. На него по-прежнему было приятно смотреть, хоть и напоминал он теперь не то лешего, не то запущенное привидение. Я не выдержал: достал из кармана куртки какую-то резинку, в два шага догнал Олли и вручил ему найденное. Он неопределенно хмыкнул, но даже задержался у какого-то парапета и позволил заплести непричесанные космы в какое-то подобие приличной косы. Когда волосы оказались убраны с его лица, оказалось, что и морщин не так много, и выглядит он моложе, чем показалось на первый взгляд.

- Мне надо остановиться здесь, - сообщил Олиил. - Это самая сложная дверь, потому что она не ведет никуда.

Мы проследили за его взглядом. Там и в самом деле находилась железная кованая дверь в виде рыцарского щита, прибитая вполтную к каменной кладке.

- Я всегда начинаю с того, что тяжелее, чтобы потом работалось легче и веселее, - Олиил сидел на парапете, поджав под себя ноги. С косой, переброшенной через плечо и связкой ключей в руках он нравился Мне намного больше. - Теперь отойдите подальше и выжидайте. Я все покажу, и дальше сами. В Таллине много дверей, но к вечеру должны управиться.

Мы затаились. Я чувствовал рядом дыхание Дэни, и знал, что у него накопилось ко мне много вопросов, но сейчас было не время на них отвечать. И снова быть простой и понятной Мышкой тоже не мог: простой и понятной, но такой слабой Мышке Олли не доверил бы ключа, ни одного, ни другого. Первый ключ грел Меня между ключиц, а второй Я сжимал в леденеющих пальцах.

- Смотри, Тень! - прошептал Дэни и всем телом подался вперед.

Я уже тоже видел Тень. Она поднималась по лестнице, подобная огромной змее. Черная и жирная, блестящая в солнечных лучах, она была такая густая, что каменную кладку стены едва можно было различить сквозь нее. Тени это самое мерзкое зрелище, которое Я только встречал в своей жизни. И самое опасное.

И ей навстречу вышел Олиил. Раскланялся, поздоровался, разве что не спросил, как дела, и пригласил проводить. Бесстрашно положил на лоб (или то место, которое предполагалось лбом) скрюченную руку, и повел вперед, по направлению к двери. Из моего укрытия было прекрасно видно, как дрожит рука Олли, и как выступает на висках напряженная испарина. Олли удерживал Тень рукой, а другой достал связку ключей и с тихим звоном начал перебирать ее в поисках нужного.

- Он что, не знает, какой нужен? - прошептал совершенно белый Дэни Мне на ухо.

- Нет, что ты, - ответил Я. - Это часть ритуала.

Ритуал тем временем был закончен. Олли открыл дверь и Тень вошла в нее, растворяясь в каменно кладке. Пока последний сантиметр ее призрачного хвоста не скрылся в стене, Олли не отрывал от нее руки. Захлопнув дверь, он подпер ее плечом и с силой повернул ключ в замке.

Мы с Дэни бросились к нему и поддержали, иначе бы он упал прямо на холодную землю, так он шатался.

- Спасибо, но не надо... Все в порядке, - улыбнулся он. - Это было самое сложное. Нет, предупреждая ваши вопросы, это происходит не каждый день, и даже не каждый месяц. Просто хорошо, что о таких вещах я знаю заранее, правда? У нас с ними двусторонняя связь, если можно так выразиться...

- Тебя точно можно оставить? - Я сам понимал, как глупо это прозвучало, но я беспоколся за старого друга. - Тогда мы пойдем к другим дверям.

- Не выходите за пределы Старого города, пока все не закончите! - напуствовал нас Олиил, после чего развернулся и торопливо пошел вверх по лестнице в противоположном направлении.

- Но как мы узнаем, где двери? - избегая называть меня по имени, рискнул спросить Дэни.

- Мы просто узнаем, - без тени сомнения сказал Я. - Ты налево, я направо, идет?

Я оказался прав. Стоило Мне оказаться возле правильной двери, и ключ в дадони начинал нагреваться. Двери были небольшие, Тени маленькие и почти прозрачные, и справиться с ними не составило труда.

По сияющему лицу Дэни Я понял, что у него тоже все получилось. Карателю приходится хуже всех нас в это относительно мирное время. Изгонять, но не карать... Кажется, он начинает входить во вкус.

Мы встретились у подножия Олевисте в условленное время. Я пришел самым первым и некоторое время бродил по округе, осматривая Таллин со всевозможных смотровых площадок. Мне было интересно какой он вне старого города. Было бы побольше времени, сел бы на первый встречный троллейбус и покатался бы, глядя в окно. Но времени не было: Меня ждала Москва и кипа неотложных дел. Ключ на груди ни на секунду не давал расслабиться.

- Я здесь! - Дэни помахал Мне с улицы. Довольный, как мальчишка, вот и славно.

Олиил пришел последним, бледный и запыхавшийся, но все же полный сил и готовый к вечернему кофе.

- Как ваши успехи?

- Прекрасно. И так всегда?

- Как-то так всегда, друг любезный, - он развел руками и вновь безмятежно улыбнулся, - как-то так я провожу свой досуг. Нравится? Не будете больше убивать и пытать?

- Да было бы кому, - Я улыбнулся в ответ. - Разве что плохим кофе, но это вряд ли. Наш бесценный Каратель знает отличное кафе и совсем неподалеку. Еще утром Меня туда водил. Покажешь дорогу, Эрдэниэль?

- Покажу, - он хмыкнул и пошел вперед. - Тебя в церкви не хватятся, Ключник?

- Кому я там нужен? - легкомысленно пожал плечами Олли. - А свою чашку кофе я беззастенчиво прямо сейчас и потребую. Даже две.

- И какой кофе ты любишь? - успел встрять Я с вопросом, и заодно бережно взять Олли под худой локоть.

Он покосился на меня, хитро сощурился и ответил:

- По-арабски. Приготовленный на песке с ноткой чеснока и аниса!

- Понятно, будешь пить латте! - страдальчески закатил глаза Дэни.

Я улыбнулся.

Как же хорошо, что Я - не Мышка, и кофейная типология не моя сильная сторона. Просто ночью у меня самолет, на груди - драгоценный Ключ, а это вечер в чистом и тихом городе, со старым другом и добрым приятелем, мой оазис света и надежды в непроглядном мраке моей жизни, который Я, несомненно, заслужил.

Особый случай

— Не понимаю только одного: что тебе от меня нужно? — Жофиэль со скучающим видом тушит окурок о стеклянную пепельницу. Бутылка перед ним опорожнена наполовину, но в темных глазах ни следа опъянения. — Разобраться в ситуации, — Рабаил складывает руки перед собой, мнет в пальцах белую салфетку. — Считай, что я вроде налоговой инспекции. — Твоя инспеция запоздала. — Ничуть. — Я думал, ты один из нас. — Конечно. И еще я живу в этом городе. — Пустой разговор, — Жофиэль гневно сводит красивые брови, встает из-за стола и картинным жестом кидает несколько бумажек на стол, мол, сдачи не надо, а я пошел. — Стой! — Рабаил подимается следом, и Жофиэль останавливается. Пространство вокруг него темнеет, на небо за окном набегают тучи, воздух перестает поступать в легкие, точно невидимая рука сжимает горло. — Подло! — говорит Жофиэль почти весело. — Разве это не для особых случаев? Рабаил опускает руку и тьма рассеивается. — Извини, Жофиэль, но ты — особый случай всегда. Ты и Дэни. — Не трогай Дэни. Он в Германии и ни к чему не имеет отношения. — После того, как ты переломал ему крылья и едва не сжег? Конечно, никому не захочится после этого иметь с тобой дело. Ты слишком нервный. — Не трогай Дэни, — жестко повторяет Жофиэль, поворачивается на каблуках и выходит на узенькую улочку Монмартра. Улыбка стекает с его лица. Рабаил спешит следом, на его модных белых ботинках оседает парижская пыль. Некоторое время идут молча, не обращая внимания на уличных художников, каждый из которых готов изобразить такие лица на холсте за полцены, практически бесплатно, поворачивают за угол, к смотровой. Поднимается ветер, по ногам хлестает слишком длинный плащ Жофиэля, который тот носит, не снимая, даже в самую жару. Белый костюм Рабаила остается неподвижным. — Уйми ветер, — просит Жофиэль. — Я здесь не при чем, — улыбается Рабаил и разводит руками. У него внешность типичного француза, он словно только что вышел из дверей модного дома и спешит на встречу с самим Дольче. Поверх идеальных костюмов он завязывает красный шарф, вызывающий у Жофиэля желание превратить небрежный французский узел в строгий лондонский, а лучше сразу — в скользящую петлю. Сам Жофиэль выглядит не лучше своего каменного двойника, вознесенного на вершину часовни Сен-Шапель. Бронзовые кудри в беспорядке, под распахнутым плащом видны потертые джинсы и длинный, видавший виды свитер. — Ты провалился снова, Жофиэль, — со скучающим видом говорит Рабаил, облокачиваясь на медный парапет. — А ведь столько сил потратил, чтобы стать единоличным защитником Парижа... — По твоему, провалился? — вскинутые брови придают лицу Жофиэля театрально-сатирическое выражение. Он в принципе склонен к театральным жестам, и они могли бы быть эффектны, если бы он умел доводить их до конца. Но жесты, как и дела, он часто бросает на половине исполнения. — Провалился, — Рабаил улыбается. Он не смотрит на Жофиэля, как будто не заинтересован в нем ни на миг, его притягивает серая дымка, накрывшая панораму Парижа. Он изучает маленькие домики, трубы на крышах, пересчитывает шпили дворцов, проводит известную только ему инвентаризацию. — Пустые слова. Жофиэль вскидывает руки, и отходит назад, качается на каблуках на проезжую часть, не глядя на вздымающуюся за спиной белую громаду Сакре-Кёр. Колокола в белой башне молчат, их время еще не пришло. На мраморных ступеньках сидит одинокий человек с книгой в черном переплете. Жофиэль смотрит на него сквозь пальцы и улыбается — достаточно хищно, чтобы привлечь внимание Рабаила. — Именно об этом я и говорю, — его голос печален. — Жофиэль, посмотри, во что превратился Париж под твоей защитой. Люди несчастны. Люди гибнут. — Люди гибли всегда. Это заложено в их природе самим создателем. Тебе ли это не знать? — Я знаю о смерти больше, чем любой из вас, этой правда. Но речь не об этом, — Рабаил скрестил руки на груди. — Идем. Я люблю говорить на ходу. — Я тоже. Знаешь, за время своего каменного заточения я застоялся на одном месте... — Твое каменное заточение должно было быть вечным. Если бы Дэни не... — Дэни сделал то, что должен был, в конце концов, это его долг передо мной, — улыбается Жофиэль. — Я что-то слышал про то, что любому наказанию следует искупление. Дэни закончил мое наказание, чтобы я мог искупить свою вину... Наравне с вами. — И это ты называешь искуплением? Это?! — Рабаил повышает голос. Они проходят мимо лотка с газетами, и Рабаил останавливается, чтобы купить первую попавшуюся газету с новостями. — Взгляни! — они идут вниз к бульварам, по узкой улочке, на которой в ранний час на удивление мало туристов. — Теракты! Убийства! Наводнение! — И главное, ты к этому не причастен, — язвит Жофиэль. — Я бы радовался вынужденному отпуску. — А я бы нет. Предпочитаю контролировать происходящее, и если бы ты убрался отсюда подобру поздорову, я бы... — О! Вот мы и подошли к сути дела, — смеется Жофиэль. — Тебе всего лишь надо, чтобы я оставил город тебе. Я не оставил его Дэни, который так сильно его любит, что не способен увидеть черное в белом, но оставлю тебе, который видит в белом исключительно черное? Ты путаешь что-то, Рабаил. Видно, думаешь, что говоришь с кем-то другим. — Я говорю с тобой, Жофиэль. С самым опасным из нас. Ты не должен расхаживать по этим бульварам просто так. То, что ты делаешь с реальностью!... — Что я делаю с реальностью? — библейские глаза Жофиэля печальны. — Я защищаю свой город. Как могу и как умею. Ты пытаешься обвинить меня в терактах и наводнениях, как будто я своей волей провоцирую беспорядки? Гибнет много людей, Рабаил. Не в моей воле устроить такое или исправить. Как и не в твоей. Человечество давно взяло на себя функцию создателя... — У тебя змеиный язык, — тихо и зло говорит Рабаил. Они спускаются на бульвары и неспешно бредут по едва припорошенной снегом аллее в сторону площали Клиши. — Свернем? — предлагает Рабаил. — Не люблю бульвары. И чего тебя в самом деле понесло жить на Монмартр? По моим источникам, тебя душевно приняли в Сен-Шапель. — Я здесь из-за Дэни, — отвечает Жофиэль и улыбается изменившемуся выражению лица собеседника. — Дэни любит Сакре-Кёр. Я присматриваю за его драгоценной базиликой. Живу, по примеру нашего немецкого чистюли, в крипте, местные священники милы настолько, что задурить им голову ничего не стоит... — Ты о Рейхарде? Я думал, только он и заслужил право жить в церкви... — Твои осведомители не такие уж и осведомленные, — щурится довольно Жофиэль. Выглянувшее из-за туч февральское солнце красит его ресницы в бронзовый цвет. — Многие из нас живут в церкви. Юргис, Мышка... Хотя только Рейхард позволяет себе официально считаться ангелом-хранителем, уж не знаю, как он это провернул. — Не знал, что ты поддерживаешь с ними связь, — хмурится Рабаил. — Неожиданно. — Вини во всем страсть Рейхарда к переписке. Отправь ему открытку с видом на Эйфелеву башню и обратным адресом, уверен, он и тебе тоже начнет писать... — Больно надо, — ворчит Рабаил, но в первом же встречном киоске дисциплинированно прокупает пару открыток. Жофиэль смеется в рукав, потом тянется к карману за сигаретами. — Курить! — сообщает он, и лицо Рабаила опять принимает скисшее выражение. Можно решить, что Жофиэль курит ради одного этого выражения, но это не так. Жофиэль курит затем же, зачем пьет алкоголь и заходит иногда в сомнительные ночные заведения — чтобы в полной мере ощутить биение жизни. Многие сотни лет заточения в камень обостряют ощущения. — И все-таки... Не уходи от темы, — Рабаил морщится, но продолжает идти рядом. — То, что происходит в Париже в последнее время, напряжение, цепью охватившее Францию... Разве ты не чувствуешь за собой вины? — Нет, не чувствую, — спокойно отвечает Жофиэль. — Потому что я делаю все, что могу. Все, что должен. — Не все! — Я не всесилен! — обрывает его Жофиэль и уходит вперед. Рабаилу ничего не остается, как поторопиться следом. Немногочисленный людской поток несет их вних, извилистыми улочками в сторону Оперы. Жофиэль молчит, замкнувшись в себе, и Рабаил тоже больше не говорит не слова, только неотступно преследует, почти превратившись в тень. — Когда ты так делаешь, мне становится не по себе, — наконец говорит Жофиэль, закончив со второй уже сигаретой. — Не по себе? Когда я так делаю, людям обычно нечем дышать, — возмущается Рабаил, и Жофиэль потирает обнаженную шею, смеясь: — Камень способен изменить любого, Рабаил, можешь мне поверить, у меня в этом плане огромный опыт.

Они выходят на бульвар Капуцинов, а оттуда — на большую площадь перед Оперой. На ступеньках играют музыканты, красный автобус ждет первую партию замерзших, но полных энтузиазма туристов, в обе стороны по бульварам спешат куда-то люди, пахнущие каштанами и свежемолотым кофе. Неожиданно Жофиэль останавливается, замирает на месте, напряженный, как гончий пес. Рабаил стоит слишком близко к нему, так, что слышит даже, как еле заметно сбивается дыхание. Он следит за взглядом Жофиэля: тот не выпускает из вида пешеходный переход, на котором рассеянно ждет зеленого сигнала молодая изящная женщина с детской коляской. Светофор мигает, и она начинает движение, не глядя по сторонам. Жофиэль подается вперед, и Рабаил теперь видит то, чего не могла заметить женщина: вылетевший с другой стороны площади джип. Машину ведет и мотает в стороны, словно водитель потерял способность справиться с управлением. Рабаил хочет что-то сказать, может быть крикнуть, предупредить, но не успевает; в руки ему падает смятый плащ, огромные крылья, раскрываясь, лезут перьями в нос, и Жофиэля уже нет рядом — он летит над землей, стремительный, как огромная птица, прямо на перекресток, и опускается между джипом и замершей в ужасе женщинойй за секунду до столкновения. Для Рабаила все происходит как в замедленной сьемке. Он хорошо знает Жофиэля и его страшную способность влиять на реальность, но впервые видит, как это происходит, со стороны. У Жофиэля огромные крылья, сильные, и одного крыла хватает, чтобы укрыть и женщину, и ее коляску. Рабаил видит, как из синих глаз матери пропадает животный ужас, и слышит, как испуганный плач в коляске сменяется жизнерадостным смехом. Другое крыло раскрывается над джипом, вымывает пелену, закрывающую взгляд водителя, просняя его. Джип останавливается, как ему и положено, на перекрестке. Женщина спокойно идет по своим делам. В коляске счастливый ребенок играет с неизвестно откуда взявшимся птичьим пером. Другое перо водитель — убежденный трезвенник — впоследствии найдет на пассажирском сидении джипа и будет долго недоумевать.

Сам Жофиэль забивается в угол ближайшей кофейни с чайником зеленого чая и пирогом со шпинатом и на все расспросы Рабаила только молчит. Наконец он не выдерживает: — Помолчи и дай поесть! Это, между прочим, нелегко! Пирог со шпинатом исчезает со страшной сторостью. Рабаил сдерживается целых несколько минут, а потом снова не выдерживает: — Ты это сделал, да? Изменил будущее для них? — Я не менял будущее, — снисходит до ответа Жофиэль, отрываясь от пирога. Он бледен, большие глаза кажутся еще более запавшими, чем обычно. — Никто не может изменить будущее, потому что нет никакого будущего. Нельзя повлиять на то, что только может произойти. Нет, я изменил их настоящее. Их существующую реальность. Я не мог поступить иначе: это бы кончилось слишком плохо. — И могло повлиять на будущее? — дотошно уточняет Рабаил. — Отстань, — Жофиэль делает большой глоток прямо из чайника. — Или ты злишься, что я увел из-под твоего носа смерть? — Я не на работе, — морщится Рабаил. — В отпуске, сам знаешь. — Хотел бы я знать, — качает головой Жофиэль. — Впрочем, неважно. Ты пару часов назад говорил, что вроде как налоговая инспекция. Ну как, заинспектировал? Проклятие! Здесь не курят... — Заинспектировал... Ты бы полегче с проклятиями... — Мы и так прокляты, терять нечего, — Жофиэль оставляет на столе очередные несколько бумажек из кармана брюк и поднимается на ноги. — Плащ у тебя? Спасибо, а то я пару раз едва его не потерял. Знаешь, в такие моменты о бытовых мелочах просто забываешь. — Могу представить. — Пойдем. Здесь мне уже делать нечего. — Идти-то сможешь? — Смогу. Хочу дойти до Сен-Шапель. Мне надо... Туда. И по воздуху. Рабаил не задает больше вопросов. Поддерживает под локоть, помогает идти — Жофиэль сильно выше ростом, и это не очень удобно, но отпускать его он не рискует. Жофиэль бледный и ощутимо пошатывается. — Знаешь... Не думал раньше, насколько это затратно. Такой незначительный случай... — нехотя признает Рабаил. — А вот теперь смотрю на тебя и думаю, что, кажется, был не очень прав. Извини. — Да ладно тебе, со всеми бывает, — легкомысленно отмахивается Жофиэль. Несмотря на бледность, он выглядит довольным. — Я начинаю понимать, — продолжает Рабаил, не обращая внимания на его слова. — Все эти кризисы... Это не то, что легко сдержать, верно? — Верно, — Жофиэль приподнимает уголки рта в полуулыбке. — Тут ты прав. Поэтому я делаю то, что могу. Не больше, и не меньше. Таково мое искупление. Дальше идут в молчании. Рабаилу не хочется больше задавать вопросов. Жофиэлю все еще трудно долго говорить. Но пока они идут вниз, к блестящей в холодных солнечных лучах Сене, к Жофиэлю возвращаются постепенно силы и прежний боевой дух. — Кофе хочу, — капризно говорит он и специально виснет на плече у Рабаила, заставляя того жалеть о предложенной помощи. — Ты уже пил сегодня. Утром. И чай. — Чай это не то, а кофе был — сам сказал! — утром. Сейчас уже день и я устал. — Хорошо, где мы будем пить кофе? — На Ситэ! Около Сен-Шапель есть одна очень хорошая кофейня. — Мы могли бы поехать на метро, — цедит сквозь зубы Рабаил и ускоряет ход. Жофиэль смеется, и ни на мгновение не перестает на нем висеть: ему легко и весело. — Эй-фо-ри-я, — жарко шепчет он на ухо Рабаилу. — Идеальное состояние после хорошей работенки. — Ложное ощущение счастья, — бурчит Рабаил и тащит Жофиэля вперед. Ему кажется, что они идут очень долго. Он не помнит, когда последний раз гулял по Парижу пешком, а Жофиэлю это привычно. Он терпеть не может транспорт. Обычно он предпочитает летать. — Почему все забыли, как летать, а? — спрашивает он тем же шепотом и смеется. — Мы рождены, чтобы летать. Рабаил молчит. На этот вопрос он точно отвечать не собирается. Кофе в любимой кофейне Жофиэля горький и невкусный, что не мешает ему пить его с удовольствием и заказать добавку. Рабаил давится одной чашкой эспрессо и что-то пишет в телефоне. — Нежные послания? — мурлычет совсем отдохнувший Жофиэль. Он выглядит расслабленным и больше не пытается защищаться. Его библейские глаза кажутся солнечно-ореховыми, точно выписанными маслом. Рабаила это раздражает. — Деловые переговоры. Сделай милость, ты собирался в Сен-Шапель? Сходи домой без меня, мне надо позвонить. — Без проблем. Ты будешь ждать здесь? Рабаил смотрит на чашку эспрессо как на врага и качает головой: — Ну нет. Я поброжу у Нотр-Дама. Буду ждать у входа, хорошо? В такую погоду там точно не будет толп зевак. — Февраль вообще мертвый месяц для туристов, — улыбается Жофиэль и лезет за деньгами. — Я подойду через полчаса. Рабаил выходит с ним на улицу и смотрит ему в спину, пока тот просачивается через неприступные турникеты к спрятанной от посторонних глаз маленькой изящной часовне. Бронзовый ангел на крыше сияет в солнечных лучах.

Рабаил достает телефон и, не глядя, набирает номер: — Приходи на Гревскую через полчаса. Да, уверен. Думаю, это того стоит. Если уж я это говорю... Я пристрастен? Ты забыл с кем имеешь дело? Я самый беспристрастный судья. Он вешает трубку и быстрым шагом устремляется к Гревской площади. Пересекает ее торопливо, останавливается у входа и долго, пристально изучает лики святых на барельефе. Святые остаются безучастны. Кажется, полчаса так и простоял, любуясь каждым, называя каждую статую по имени. Рядом с Нотр-Дамом мог бы находиться вечно, если бы только получил такую возможность. Но все идет к тому, что такой возможности не будет еще долгое время. — Вот и я, — Жофиэль подходит сзади неслышно, держит плащ в руках, и — хотя Рабаил не услышал хлопанья крыл — наверняка не удержался и прилетел. — Куда теперь пойдем? День прекрасный, можно дойти до Пантеона, или просто прогуляться вдоль реки. Если ты, конечно, не собираешься продолжать меня инспектировать. — Не собираюсь, я про тебя все понял и уже решил, — Рабаил морщится, как будто от самого присутствия Жофиэля рядом ему становится кисло во рту. — Но гулять я с тобой не пойду. У меня своих дел по горло. — Куда ты отправишься? — Проницательный, зараза... Еще не решил. Решу — пришлю открытку, договорились? — Вот оно, дурное влияние Рейхарда! Присылай, открытки я люблю. Так что же, выходит — прощай? — С тобой распрощаешься, чудовище, — вздыхает Рабаил, берет его за плечо и разворачивает лицом к Гревской площади. И чувствует, как замирает под ладонью плечо, как напрягаются мускулы. На другом конце площади невысокая фигурка в джинсовом костюме пытается прикурить сигарету. Черные волосы лезут в лицо, и одежда явно легкая для хоть и европейского, но все-таки февраля. — Дэни, — севшим голосом произносит Жофиэль и недоверчиво смотрит на Рабаила. — Твоя работа? — Моя. Иди, мирись. Никакого сладу с вами нет, и без того проблем полны газеты, так еще и от ваших разборок земля трясется, — быстро говорит Рабаил и направляет в сторону Дэни. — Я вот серьезно, Жофиэль, там где ты, одни неприятности. Жофиэль открывает рот, чтобы ответить на эту тираду, и тут же закрывает снова. Рабаил подталкивает его в спину снова: — Иди давай. Жофиэль кивает и неспешным шагом направляется через площадь. Дэни поднимает голову, отчаявшись прикурить на сильном ветру, и встречается с ним взглядом. Рабаил наблюдает за ними издалека. — Дать прикурить? — спрашивает Жофиэль и Дэни молча подносит сигарету к яркому огоньку его зажигалки. — С возвращением. Надолго здесь? — Как получится, — отвечает Дэни и смотрит ему в глаза. Рабаил отворачивается от них и толкает плечом тяжелые двери Нотр-Дама. Он заходит внутрь с первыми аккордами органа, под неистовый колокольный звон. В этот час в соборе нет ни прихожан, ни туристов, и только старый священник улыбается ему, как родному сыну.

Длинная улица

Стеклянные двери распахнулись, открывая взгляду Рейхарда алебастровый потолок и незрячие глаза святых. Статуи точно стремились удержать парящий корабль собора на своих гипсовых плечах, подобно атлантам, но года за годом терпели крушение. В самой глубине огромного белого пространства невесомо парил украшенный белыми розами гроб. Тихая панихида не отвлеклась на вошедшего, и Рейхард сделал вид, что он здесь — только случайный турист. По большому счету так и было. Вообще не собирался ехать в Каунас, был занесен сюда попутным ветром, серебристым легкодвижным автомобилем и хозяином под стать ему. Жемчужно-серый шарф Кристиана путался на ветру, осенние звезды терялись в оранжевом свете придорожных фонарей, и два оранжевых стаканчика кофе здорово скрасило им дорогу. Но Кристиан помчался дальше, в сторону Европы, по своим особо важным делам, о которых не промолвил не слова, а Рейхард не стал расспрашивать. Достаточно того, что его так удачно доставили из точки А в точку «нет на карте».

Хотя Каунас, конечно же, на карте был. Старый, прекрасный, здесь и ратуша с лебединой шеей, и уютные бары, где горячий глинтвейн подают в банках, а музыканты играют джаз, и темная громада собора плывет в голубых прозрачных небесах...

Вообще не собирался ехать в Каунас, но раз так получилось, следует зайти и поздороваться. Хотя бы правила хорошего тона этого требовали... Высокий человек в одежде священника поднял голову и посмотрел поверх гроба. Рейхард встретил его взгляд: светлые глаза и четко очерченная радужка. Священник нахмурился, а потом едва заметно покачал головой. Рейхард вздрогнул, по-немецки четко развернулся на каблуках и быстро покинул место.

На душе было ватно и грязно. Небо в экране смартфона было обличительно-голубым, а глазам казалось, что серым. Но фото неба и большой красивой церкви надо непременно выложить, Кристиан требовал фотоотчета взамен своей работы временным шофёром: мол, вообще-то сам туда хотел, да дела, дела, все севернее да ближе к морю, а город посмотреть хотелось. Рейхард бродил по центральной улице, такой широкой, что она напоминала реку в половодье. А два тротуара, конечно, разделенные берега.

В одной из витрин его взгляд зацепился за здоровенную черепаху. Музей естественных наук или что-то в этом роде... Слово «музей» на фасаде навело Рейхарда на мысль о других музеях. Раз уж он в Каунасе, и раз отступаться он в любом случае не намерен, это повод навестить музей Чюрлениса и посмотреть вокруг чего развели столько шума.

Юргис, пока они еще переписывались, много говорил и о выставке Чюрлениса, и о музее чертей имени художника со сложным именем Жмудзинавичус, или как-то похоже... И от центра оказалось совсем близко — весь Каунас словно состоял из параллельных линий, уходящих к вершине холма.

О странных картинах, наполненных солнцем и фантастическими образами, он знал только из писем Юргиса. Юр, захлебываясь восторгом, описывал невероятный талант кисти художника, отражающего самые сказочные стороны мира, и Рейхарду казалось: еще немного, и получится заглянуть за плотно захлопнувшиеся створки дверей его души.

Нехорошо, конечно, с его стороны было упрекать Юргиса в произошедших с ним переменах, все меняются, и он сам не остается вечным идеальным образцом, как бы того не хотелось. Просто никому не дано быть идеальным всегда, в этом мире постоянно текущего, летящего вдаль времени, уподобившемуся машинам на шоссе. Время не остановить...

С такими мыслями Рейхард вошел в на территорию музея. Огромное здание выглядело негостеприимным, и больше напоминало инопланетный куб, а не юдоль искусства. Редкие статуи в стиле модерн, расставленные по двору, создавали чудовищное впечатление потерянности и заброшенности. Серое небо навалилось облаками, поднялся ветер в тучах опавших и высохших осенних листьев, и Рейхард поднял повыше воротник пальто и поспешил по ступенькам вверх, к кассе и дешевым музейным билетам, чтобы поскорее нырнуть в полумрак экспозиции.

Первый же зал поразил его. Это был не храм искусства, не выставочная площадка, но словно мавзолей, где странные видения мастера утонули в знаменитом балтийском янтаре, подобно ослепшей мухе. И это было место, которое так любил Юр? Хотя кто их знает, наши любимые места, какими они становятся, когда мы забрасываем их и подолгу не возвращаемся, или отворачиваемся от них под влиянием обстоятельств? Рейхард никогда надолго не оставлял небольшую крипту Боннского собора, в котором жил на прямых правах ангела-хранителя, но путешествий на его долю тоже выпало немало. Он видел, что места пустеют так же, как и сердца, но никогда на самом деле не верил, что такое могло произойти со светлым сердцем Юра.

В конце концов, Юргис из них был самый молодой и самый сильный, и его идеалы казались нерушимыми.

— Все ошибались, — вслух проговорил он, застыв перед одной из картин. — Мы все ошибались.

Его взгляд не различал, что изображено на полотне. Он видел плавно переходящие полутона коричневого, золотого и охры, то ли чудовище, то ли город. Он переходил от рамы к раме, и видел смутные силуэты фантастических городов и сказочных существ, но не всматривался в них, не мог, словно что-то мешало увидеть за мазками кисти по холсту настоящую суть. В зале было холодно, кто-то врубил кондиционеры на полную мощность и не собирался что-то делать с пугающим напором ледяного воздуха. Рейхард чихнул, натянул повыше шарф и поспешил вперед, из залы в зал, мимо равнодушно взирающих однотипных картин. Казалось, сам художник наблюдает за его перемещениями многочисленными нарисованными глазами.

На улице похолодало еще сильнее. Уже совсем стемнело — рыжие фонари, которые только начинали гореть во время их с Кристианом недалекого автомобильного путешествия, распустились яркими цветами в сумрачном полумраке. Рейхард поспешил вниз по улице, в надежде, что успеет перехватить Юргиса до закрытия. Чутье подсказывало ему время, как раньше подсказывало место. И он точно знал, что упустить Юргиса не может. Если упустит — не будет уже второй попытки поговорить, и писем тоже больше никогда не будет.

А впрочем, оборвал он сам себя, писем не будет и так.

Юргиса он поймал у дверей. Высокая тонкая фигурка в одежде священника была смутно уловима в сумерках — он запирал какую-то незаметную соборную дверь и намеревался уходить.

— Юргис!

Оклик Рейхарда застал его врасплох. Юргис вздрогнул всем по-птичьи тонким телом, развернулся, почти вжимаясь спиной в дверь позади, и посмотрел тем же нечитаемым, плотным, как зимний лед, взглядом, которым встретил днем в соборе.

— Рейхард...

— Юргис! — Рейхард бросился к нему, на ходу раскрывая объятия, но словно натолкнулся на невидимую стену. Священник смотрел на него со скрытой враждебностью, за которой не угадывалось и тени прежнего тепла.

— Уходи, — коротко бросил Юргис, и вздернул подбородок, указывая направление. — Вдоль по длинной улице, упрешься в церковь, обойди противосолонь и уезжай на первой же маршрутке.

— Не собираюсь я уезжать, — нахмурился Рейхард. — Я только приехал.

— Зачем?

— Здесь ты. И Чюрленис твой... Что не так?

Даже в рыжеющих сумрачных фонарях было заметно, что Юргис спал с лица, кожа натянулась и приобрела пугающий сероватый оттенок. Отвергувшись, он отошел от стены и попытался миновать Рейхарда. Рейхард встретил его плечом:

— Постой. Юр, пожалуйста.

— Дай пройти. И уезжай сам. Убирайся отсюда, — упрямо стиснул зубы, процедил Юргис. Рейхард поднял руку и сжал пальцы на его плече: осторожно, точно гладил дикого зверя. Юргис, которого он помнил, не шарахался от дружеских прикосновений и точно не прогонял тех, кто приходил к нему за помощью или просто так, соскучившись за давностью лет. Оттого и получилось у него стать священником и жить полной жизнью среди людей, ангелу милосердия, не растратившему своего огромного сердца даже здесь, в маленьком литовском городке, полном туристов и равнодушных обитателей, давно ослепших от красоты и спокойствия мира.

И теперь он стоял перед ним, чужой и холодный, немилосердный — это слово невольно пришло на ум Рейхарду и заставило вздрогнуть. Немилосердный. Какой угодно, но только не прежний мягкий и ласковый Юр.

— Юргис, — выдохнул Рейхард, выставив вперед раскрытые ладони. — Подожди, попытайся хотя бы объясниться!..

— Я? — Юргис усмехнулся и покачал головой. — Я не должен тебе никаких объяснений, Трубач. А разве ты не должен быть далеко отсюда, через страны и города? Ты писал мне из Германии, на конвертах адрес боннской кирхи. Я рассчитывал, что ты там и останешься, разве тебе вообще можно путешествовать?

— Всем можно, — не слишком уверенно ответил Рейхард, еще недавно убежденный в обратном. Свободный ветер, гуляющий в светлой голове Кристиана, мог переубедить даже каменную статую. — Мы не прикованы к своим местам на карте. Мы же не музейные эспонаты...

— Как ты сказал? — прохрипел Юргис. В один момент он стал похожим на покойника. — Музейные экспонаты? Ха! Какое точное сравнение ты нашел. Что еще ожидать от выдающегося немецкого ума? Я не удивлен, герр Рейхард, а теперь пожалуйста, уходи отсюда: здесь на самом деле до сих пор не любят твой народ.

— Тебе лучше всего известно, кто мой народ, — тихо ответил Рейхард и, повернувшись, побрел вверх по улице. Спиной он чувствовал пристальный взгляд Юргиса, но заставлял себя не оборачиваться. Шел вверх по извилистой старой улице, упорно считал камни брусчатки под ботинками: первый, второй, третий, четырнадцатый, сбился, надо начинать с нуля...

На углу длинной улицы не выдержал и обернулся. Юргис по-прежнему стоял там, где он его оставил: около черного хода в собор, убрав мерзнущие руки в карманы черной куртки, небрежно накинутой поверх строгой сутаны. Ветер трепал его светлые с рыжиной волосы, бросая в лицо. Увидев, что Рейхард смотрит, священник повернулся на каблуках, и, ссутулившись, пошел вниз. К Ратуше, а может быть, и к набережной — это больше не имело никакого значения.

Рейхард поежился. Сумерки окружили его со всех сторон, рыжие фонари, казалось, крали свет, вместо того, чтобы добавлять его. Старый город показался вдруг искусственным и некрасивым, как фарфоровые домики в витринах сувенирных магазинах, склеенные сикось-накось и покрашенные наспех нетрезвым подмастерьем. Рейхард махнул рукой и быстро пошел вперед. С извилистой улочки Старого города он должен выйти прямо на огромный центральный проспект, а дальше по прямой, мимо какой-нибудь дешевой кофейни с гадким кофе с пластиковом стакане, по прямой до белой церкви, десять метров до маршрутки, а там в Вильнюс — и сразу в аэропорт, первым же рейсом обратно в Германию.

Телефон в кармане маякнул о входящем сообщение. Рейхард пробежал взглядом записку: заботливый Кристиан интересовался, как все прошло. «Никак» — кратко отозвался Рейхард и выключил телефон на всякий случай. Только звонков с сочувствием из неизвестной точки на карте ему сейчас и не хватало. Впору было лишь побыть наедине с собой и хорошенько подумать, было ли чему сочувствовать вообще. Кто сказал, что друзья обязательно должны оставаться друзьями при каждой новой встрече?

Да потому что Юр был твоим другом еще несколько лет назад, сообщил вкрадчивый внутренний голос, вы переписывались, а потом он пропал, и ты волновался — это достаточный повод, люди обычно так делают, да и вам тоже не помешало бы обзавестись полезными привычками, хотя бы иногда, хотя бы с самыми главными.

Даже если они выглядят как совершенные незнакомцы.

Рейхард бросил взгляд через плечо. Темная громада собора уже скрылась из виду, но внимание его привлекла стремительная тень, метнувшаяся через улицу. Тень и тень, может, кошку напугали, но нервный холодок, прикоснувшийся к изнанке сердца, заставил задуматься: кошки ощущаются не так.

Он замедлили шаг, стараясь, чтобы со стороны это выглядело как усталая походка притомившегося путника. Он прислушался и очень скоро уловил за спиной неясный шелест и тихие, почти бестелесные шаги. Люди так не ходят, в этом он мог быть уверен, и Юргис тоже вряд ли стал бы преследовать его... так. Между тем, шелест усиливался, словно тех, неизвестных за спиной, становилось все больше. По звуку они напоминали летучих мышей, но Рейхард и представить себе не мог летучих мышей оживленным вечером в центре туристического городка...

Оживленным вечером в центре туристического городка не было ни одного прохожего.

Рейхард дошел до угла дома, за которым, по его расчетам, начиналась та самая главная улица со скамейками и деревьями по обеим сторонам, с людьми и ярко освещенными витринами кофеен, и обернулся снова.

Взгляд его выхватил черноту, сгустком собравшуюся между тускло мерцающих фонарей. Чернота подбиралась к нему с шелестом и мягким шумом, и в глубине ее, не в силах отвести взгляд, Рейхард различал изогнутые рога, перепончатые крылья и раздвоенные козлиные копыта. Запах серы и всполохи пепельного тумана внезапно привели его в чувство. Рейхард сорвался с места и побежал. Он пробежал несколько метров, прежде чем понял, что длинная улица не кончается, и бульвара с кофейнями и деревьями все так же нет поблизости.

Зато черный сгусток, уже отчетливо сокрушая копытами брусчатку, подобрался совсем близко. Ближе — и Рейхарду сложно было бы вздохнуть от зловония, исходящего от них.

— Вот черти! — сорвалось с его языка прежде, чем он сумел обуздать гнев. Нельзя поддаваться гневу. Нельзя поддаваться провокациям.

Но иногда его просто вынуждают. Рейхард начал быстро расстегивать пуговицы на шерстяном двубортном пальто. Только сейчас он заметил, как заиндевели пальцы на промозглом вечернем ветру, поднимавшемся от реки. Руки слушались плохо, пуговицы с трудом выскальзывали из петель, и на бегу раздеться не представлялось возможным. К тому же Рейхард уже понял, что убегать — бесполезно. Что бы не случилось, он оказался в ловушке, и Главная улица Старого города будет длиться столько, сколько надо погнавшейся за ним душной пепельной силе.

— Вам нужен я? — он остановился и повернулся лицом к сгустку, нащупывая взглядом взгляд: словно два черных провала в глубине туманного завихрения. Пальцы продолжали судорожно выпутывать из петель непослушные пуговицы.

— Йас... Дасс... Васс.. — раздался неразборчивый шепот. Сгусток остановился перед ним, и дрейфовал между фонарями, поглощая и без того рассеянный свет. Рейхарду показалось, что с каждой секундой промедления он становился больше. Пробежавший по ногам холодок заставил опустить глаза и увидеть, как из каждого переулка по земле бегут ручейками полосы черного тумана, а в них виднеется все то же: рога, копыта и черные провалы глаз. Запах серы резал нос. Пальто упало на согнутые руки, Рейхард больше не медлил, раскрывая крылья.

— Зачем? — громко спросил он.

От белизны распахнутых крыльев исходило яростное сияние. Черный сгусток помедлил и попятился, шипя что-то неразборчивое, но в его глубине Рейхард увидел нацеленные прямо в грудь рога.

— Зачем я вам? Кто вы такие? — отчетливо повторил он.

— Земля... вода... воздух... и огонь! — раздался свистящий шепот, прервавшийся визгливым хихиканьем. Сгусток расслоился, множество паленьких крылатых, копытных, рогатых теней заполонило собой всю брусчастку мостовой. Вначале крохотные, туманные демоны начали увеличиваться в размерах, и только при виде их изогнутых носов и бородовок Рейхард, наконец, нашел ответ.

— И вправду черти? — ошалело сказал он в воздух и успел отступить назад прежде, чем они набросились на него: все сразу.

Рейхард отбивался как мог, пустив в ход весь свет крыльев, который отпугивал чертей. Но они, обожженные и оттого более яростные, переводили дыхание в стороне и возвращались назад. И их было много. Гораздо больше, чем мог сосчитать беглый взгляд, и Рейхард знал, что в одиночку против них не выстоять.

Конечно, будь здесь Кристиан, он бы посоветовал достать Трубу. И хорошо, что Кристиана нет рядом, потому что Труба — для особенных случаев, и слишком часто ее использовать нельзя, а черти на каунасской мостовой это, конечно, неприятно, но не особенный, совсем не тот особенный случай, который заставлял Рейхарда нарушать правила. И сейчас он намеревался справиться с музейными экспонатами своими силами.

То, что это музейные черти, он не сомневался ни на минуту: что за странное совпадение было бы, в городе, где единственный в мире музей нечисти, черти атакуют заезжего гостя. Несколько уже повисли у него на рукаве, вцепившись острыми зубами в ткань теплой рубашки, пара успела вцепиться в крылья. Белое перо медленно опустилось на мостовую, теряя свое сияние, и совсем погасло, скрывшись в туманном мареве. За темным маревом Рейхард не мог разглядеть собственных ног, отбиваясь от яростных бросков чертей наобщупь и надеясь только сохранить равновесие и не упасть. Он бросил быстрый взгляд на сгусток: ему показалось, что туман стал больше, и черные провалы глаз увеличились.

— Черти!.. — выдавил он, отбиваясь из последних сил. — Пошли прочь!

— Оставьте его! — властный и твердый голос разлетелся над улицей, эхом отдаваясь от невысоких домов. — Назад! Я сказал — назад!

Рейхард замер, и черти, атакующие его, тоже — не подчиниться этому голосу было сложно, столько было в нем силы и уверенности. Но Рейхарда остановила еще одна причина: он узнал этот голос, узнал.

— Юргис! — прошептал он.

Юргис стоял в двух шагах от зашевелившегося сгустка, вытянув вперед руку ладонью вверх. На ладони он держал что-то, какой-то камень, в сгустившихся сумерках сложно было разглядеть. Фонарь, находившийся прямо надо Райхардом, разлетелся с громким звоном, цветной осколок рыжего стекла попал ему в руку. На выступившую струйку крови с восторгом нацелился ближайший черт, не вернувшийся еще в туманную сферу, но Юргис свел хмурые брови и черт замер на месте.

— Назад! — повторил Юргис и сгусток, извиваясь, пополз к него ногам. Тени оступали. А Рейхард не мог отвести взгляд от крыльев Юргаса. Перья, черные, как смоль и кровоточащие раны, глубокие, некрасивые — как если бы кто-то драл его крылья зубами. Ближайшая к Юргису тень ощерилась, обнаражая крупный хищный рот, и Рейхард осознал с предельной ясностью, что не «как если бы».

А потом они набросились на Юргиса.

По весом их тел, корчась под многочисленными ранами, Юргис опустился на колени и раскинул руки, позволяя тварям сильнее вцепиться в крылья и бледную кожу. Куртки на нем больше не было, только сутана, в секунду превращенная тварями в лохмотья. Они пили его кровь с чавканьем, отвратительные звуки и запах едва не заставили Рейхарда измениться в лице, но он сдержался: ради Юргиса, потому что смотрел только ему в глаза. И в глазах его видел отчаянную обреченность.

Рейхард стоял перед Юргисом и ждал. Когда темная сила насытилась и распалась на сотни туманных струй, он шагнул вперед и подхватил Юргиса под безвольно опускающиеся крылья.

— Я же говорил, уходи, — пробормотал Юргис.

Рейхард погладил его по бледному лбу, вытер струйку крови с лица и ответил:

— Теперь ты мне точно обо всем расскажешь.

Получасом позже они сидели в маленькой клетушке — комнате рядом с костелом, которую Юргис снимал для себя. Для таких вот дней, как туманно выразился он, и Рейхард нахмурился, начиная понимать в чем дело. В комнате было холодно, и Рейхард завернул Юргиса в свое пальто, не обращая внимания на робкие возражения, нашел допотоптый чайник и початую бутылку виски и смешал в единственной найденной кружке горячий напиток, способный поставить на ноги любого дурака, даже такого как Юргис. Немецкий рецепт, предназначается только избранным. Юргис взял кружку двумя руками и сделал большой глоток, даже не поморщившись. Рейхард оценивающе хмыкнул и поставил чайник заново: кажется, порция понадобиться не одна.

— Там в тумбочке еще одна чашка должна быть, — сказал Юргис. — Сделай себе. Тебе надо.

— Все-то ты лучше знаешь, что мне надо, — пробормотал Рейхард, и послушно полез за чашкой. — Рейхард, уезжай прочь, Рейхард, напейся...

— Рейхард, замолчи, — Юргису почти удалось улыбнуться. — Ты прав, мне придется тебе все рассказать. Но прежде... Ты обещаешь, что сразу уедешь?

— Нет, — Рейхард вернулся с чашкой и плеснул себе неразбавленного виски. Подумал и выпил залпом, чтобы успокоить рвущийся наружу ураган. — Нет, я не буду тебе такого обещать.

— Жаль.

— Мне тоже.

— Нет, ты не понимаешь. Мне правда жаль. Я не оправдал твоих ожиданий... И надежд... — Юргис развел руками. — Ты приехал ради меня, ведь так? Просто так из Бонна в Каунас не мотаются... Автобусом, небось?

— Кристиан подбросил. Ему было по пути.

— Вот как... — Юргис отвел взгляд. — Но тебя ведь ждет крипта в Бонне и обязанности. Разве я не прав?

— Юргис... Где сейчас эта дрянь?

— Здесь, — Юргис потянул с шеи черный камень на цепочке. Рейхард взглянул на него, но не прикоснулся: притрагиваться было противно. Камень источал еле заметный запах серы, слишком явно напоминая о случившемся меньше часа назад.

— Итак... Это черти из музея Жмудзинавичауса, да? — вопрос был риторический. Юргис покачал головой, губы перечеркнула горькая усмешка. Черный камень вновь спрятался за воротником сутаны. — Что ж... Тогда ответь мне на один вопрос. Какого черта?

— Все началось три года назад, — начал Юргис, сжимая чашку с добела напряженных пальцах. — Музей перестал справляться со своей главной задачей: сдерживать их. Их там много, Рейхард, очень много. Есть легенда, что первого черта Жмудзинавичаусу принес священник, и он же велел собирать такую коллекцию. Очень милый совет со стороны святого отца, не находишь? Тем не менее, очень скоро у художника собралась внушительная коллекция, чертей, дьяволов и бабок-ежек ему натащили со всех сторон света. Так и получился этот в высшей степени уникальный лепрозорий. Конечно, они живые. Конечно, опасные, и мечтают вырваться на свободу. Вот они однажды и вырвались. Силы копятся, а защита слабеет.... Кто-то должен был их остановить, понимаешь? Кто-то должен был...

— И этим кем-то стал ты?

— Я здесь живу. Мой дом здесь... И мой долг. Черти стали захватывать город. Начались... волнения. А здесь и так неспокойно. Я предложил им себя. Они знали, что я один стою намного больше, чем целый город. А мне удалось их обмануть и подчинить своей власти. Этот камень способен их удержать. В каком-то смысле я повелеваю адом...

— В чем подвох, Юр?.. — осторожно спросил Рейхард. Он уже подозревал ответ, но хотел услышать, что скажет он.

— Знаешь, за что я люблю картины Чюрлениса? О, не надо, не делай такое лицо, я не увожу разговор в сторону. Это как раз связано! Ты сказал, что был в галерее. Что тебе бросилось в глаза в его картинах? Первое, что зацепило?

— Двойственность.

— Именно. Двойственность. Свет уравновешивает тьму, запад уравнивает восток... — Юргис тихо засмеялся, и Рейхард похолодел от горечи, сковывавшей этот смех. — Сумев сдержать дьявола, я сам стал им одержим. Моя душа в аду, Рейхард. Моя душа в аду...

— Прекрати! — Рейхард сорвался с места, уперся коленом в кровать и протянул руку, стремясь избавить друга от кулона, и от зачем-то взятой на себя миссии заодно, но Юргис перехватил его руку с неожиданной силой:

— Нет, Рейхард! Пойми, ты выбрал свой путь так же, как и я выбрал свой. Меня это устраивает. Мой город, мои прихожане спят спокойно. Мои демоны — только мои, и они тоже живут в мире, пока не появляется чужак, чьей крови им так хотелось бы испить. Ты ведь уедешь, правда?

Рейхард молчал. Он медленно отпустил Юргиса, отошел к окну, взглянул на длинную улицу, уходящую вверх, вдаль, к бульвару с витринами, деревьями и людьми.

— Сегодня я уйду, — наконец сказал он. — Сяду в маршрутку, вернусь в Вильнюс, доеду до аэропорта, и оттуда — прямиком домой, в родную кирху, у меня правда есть обязательства перед моим городом и моим людьми. Но я вернусь за тобой, и вернусь не раз.

— Моя душа в аду, — почти весело повторил Юргис, словно Рейхард не понимал очевидных вещей. — Моя душа уже давно в аду.

— Но перед тем, как я уеду, — не слушая его, продолжил Рейхард, — я сыграю тебе.

Юргис замер. Слова, так и не сказанные, не слетели с губ. Рейхард закрыл глаза и вскинул руку к небу. Крылья распахнулись вновь, ярко освещая маленькую комнату, а в ладонь теплой бронзой легка Труба. Рейхард поднес ее к губам и заиграл.

Все мелодии, которые знал Трубач, предназначались для особенных случаев, и сегодняшний был самым особенным из всех, с которыми он сталкивался за свою долгую жизнь. На старой кровати сидел, поджав под себя ноги, несчастный чернокрылый ангел, самое чистое сердце среди них, самый добрый и самый светлый, добровольно обрекший себя на кровь и гной, на серу и копоть. Рейхард играл, и звуки его Трубы смывали с души Юргиса всю грязь и смерть, которая теперь оседала на ней, точно копоть, мешая взлететь над тяжелой, как огромный магнит, землей. Юргис слушал, не шевелясь, и в его темных печальных глазах стояли слезы, но ни одна слезинка не пролилась, пока не отзвучал последний аккорд.

— Спасибо, — тихо сказал он, и Рейхард в миг оказался рядом, укрывая его сияющими, как полуночные звезды, крыльями...

Длинная улица закончилась пешеходным переходом: красный человечек уступил место зеленому, и Рейхард поспешно перешел дорогу. Юргис, засунув руки в карманы куртки, шел следом за ним.

— Вот видишь, на месте твой бульвар, — улыбнулся он, уловив скептическое выражение на лице Рейхарда. — Дальше прямо. Я провожу до автобуса, у меня сегодня есть время.

— Хочешь сам убедиться, что я точно покинул Каунас? — кисло спросил Рейхард, даже не глядя по сторонам.

— Хочу тебя проводить, — серьезно ответил Юргис. — Ты будешь кофе? Здесь отличная кофейня, можно взять пару стаканчиков и идти с ними, а то похолодало.

— Мне без разницы, — ответил было Рейхард, но, встретившись взглядом с Юргисом, быстро поправился: — Американо, черный, без сахара.

— Принято, — тряхнул головой Юр и нырнул в незаметную дверь кофейни.

Рейхард присел на скамейку. Каунас — город неоторопривый, придется подождать некоторое время. Посидел некоторое время, закинув ногу на ногу, поразглядывал прохожих: просто радуясь тому факту, что они, эти прохожие, есть, потом достал телефон и включил его. Несколько сообщений от Кристиана — что, как, почему? Подумал некоторое время и написал: «Все в порядке. Подробности при встрече.» И нажал «отправить». Кристиана не проведешь, но у него свои дела и до этой самой встречи пройдет достаточно времени, чтобы Рейхард нашел решение сам.

Рассеянно открыл камеру, нажал на клавишу спуска и посмотрел на результат. Юр, растрепанный речным ветром, и двумя чашками кофе застыл на ступеньках кофейни, глядя прямо в объектив. Вот здесь, на портрете, его прежний Юр, самый светлый и чистый.

— Твой кофе, черный, как сама тьма, — сказал Юргис, садясь рядом на скамейку. — Поверь мне, в тьме я разбираюсь.

— Я тоже, Юр. Я тоже.

Рейхард сделал глоток и, сощурившись, посмотрел в бегущие по серо-голубому небу низкие густые облака.

— Я тебе напишу, — вдруг тихо, но очень твердо сказал Юргис. — Я теперь снова буду тебе писать. Обо всем. Обо всем, значит обо всем. И об... этом тоже. Подробно и многословно. Каждую неделю буду присылать по открытке. Хочешь?

— Понадобиться не меньше трех тысяч открыток, — мрачно пошутил Рейхард. — Их же столько?

— Может и больше. Я уже не знаю. Но три тысячи открыток — хорошо. Договорились.

— Через три тысячи открыток я это с тебя сниму, — сказал Рейхард и поднялся на ноги. Кофе горчил.

Юргис поднялся следом. Качнулся вперед, схватил за полы черного пальто и уткнулся лицом в спину, между лопаток, прямо в закрылки, ощущавшиеся даже через ткань. Рейхард замер.

— Дождь собирается, — пробормотал Юр, смущенно отходя в сторону. — Нам бы на автобус твой не опоздать. Помнишь? Церковь надо обойти посолонь.

— Помню. Веди.

Рейхард переложил пластиковый горячий стакан в правую руку, а левой сжал худенькую ладонь Юргиса. Повернулся — и встретил его взгляд. И среди тревоги и отчаяния, поселившихся там, казалось бы, навсегда, увидел тень надежды.

— Три тысячи открыток, — твердо повторил он и потянул Юргиса вперед по бульвару.

На тротуар упали первые капли дождя.

Волхвы

Первая звезда загорелась, а за ней вторая, третья, и звездный пояс раскинулся по черному небосводу. Кристиан поднял голову и улыбнулся. Щелкнул зажигалкой, и тонкая струйка дыма потянулась вверх, к неподвижным ноздрям бронзового Бетховена, с недовольным видом озирающего площадь.

Ночь обволокла Бонн пустотой и эхом приближающихся шагов. Кто-то приближался. Кристиан прикрыл глаза, с наслаждением прислушиваясь: чуть сбивчивая походка, тяжелые ботинки, шорох джинсовой одежды, торопливое дыхание. Опоздавший однажды будет опаздывать всюду, надо было делать ставки.

- Ты задержался.

- Прости, - Дэни остановился, упершись ладонями в колени, и попытался отдышаться. - Почти бежал от вокзала. А казалось, что Бонн маленький город.

- Побольше твоего медом намазанного Кёльна, - почему-то обиделся Кристиан. - Главное, что добрался. Я уже решил, что не придешь.

Дэни помахал телефоном.

- Нельзя не прийти, когда так позвали.

- Согласен, - Кристиан склонил голову набок, серо-пепельные волосы упали на лицо. - Хреново выглядишь, дружище.

- Сигарету дай...

Дэни молча прикурил, затянулся и запрокинул голову, рассматривая молчаливого Бетховена.

- Не одобряет он нас...

- Не одобряет, - кивнул Кристиан. - Ради такого дела я даже поставил на звонок "Пятую симфонию". Если нас потеряют, он порадуется.

- Если нас потеряют, нас пошлют дальним маршрутом коротать ночь в Макдональдсе, - огрызнулся Дэни, переминаясь с ноги на ногу. - Я же опоздал. Он-то где?

- Скоро будет, - Кристиан увлеченно писал что-то в телефоне. - Прости. Это важно.

- Мышь потеряла?

- Мышь потеряет... - Кристиан рассеянно улыбнулся, глядя в экран. - Просто считает, что мы психи конченые.

- А мы - нет?...

Кристиан пристально посмотрел на него поверх телефона.

- Ты-то точно. Вы что с Парижем сотворили? В конец спятили?

- Не мы, а он, - Дэни поморщился, - и не будем об этом, ладно? Не о Париже, не о... нем. Я уехал. Я здесь. Не всем так везет, как тебе с Мышкой.

- Мышка тебе, кстати, привет передает. Предлагает заехать, когда оторвешься от сладостного единения с кёльнским Домом и сладкими берегами Рейна.

- Берега Рейна никуда не денутся. Она-то сама в Германию не хочет? Раз и ты здесь, и в Москве похолодало...

- Она любит холода. Говорит, снегопады есть, а по Тверской пустили рождественский поезд, никуда не двинется с платформы, будет без конца кататься.

- Сочувствую, - Дэни усмехнулся и потушил сигарету о бронзовый постамент Бетховена. Кристиан неодобрительно цокнул языком, но ничего не сказал.

Из темноты, сгустившейся вокруг, соткался высокий силуэт. Шагнув вперед, новоприбывший сказал низко и гулко:

- Рад, что вы оба здесь.

Дэни вздрогнул.

- Рейхард, - Кристиан широко улыбнулся. - Наконец-то.

- Кристиан. Дэниэль. Я вам рад, - голос Рейхарда был хриплый и словно простуженный. За плечами на черных ремнях бронзовела длинная труба.

- Почему мы? - Дэни смотрел исподлобья. - Мало было Парижа?

- Париж здесь ни при чем, - Рейхард покачал головой. - Вы мне нужны, потому что я не в состоянии в одиночестве совершить то, что должен. Я попросил вас, потому что верю вам. Этого достаточно?

- Достаточно, Рейхард, - мягко ответил Кристиан, сжимая пальцы на плече Дэни. - Мы так и будем говорить при Бетховене, или куда-нибудь уйдем? Учти, ночью тут вымирают даже бары...

- Я приглашаю вас в крипту, - бесцветно отозвался Рейхард. - Мое нынешнее положение позволяет сделать это.

- Всегда мечтал о таком убежище, - хищно ухмыльнулся Кристиан. - Веди! Кстати, тебе тоже привет от Мышки. Она волнуется.

- Передай ей мои благодарности и отключи телефон. Этой ночью он тебе не пригодится.

- Как скажешь, - закатил глаза Кристиан, но мобильник отключил и убрал поглубже в карман.

Пока шли по безлюдным улицам, сумерки сгустились. Из открытых окон изредка доносились рождественские гимны.

- Ждут... - пробормотал Дэни.

- Дождутся, - резко ответил Рейхард.

Кристиан промолчал. Колокола рождественских песен отзывались в его груди, заставляя сердце биться чаще. Сдерживаться стало невыносимо.

- Рейхард, а почему бы нам не...

- Еще не время, ангел мой, - Рейхард обернулся. Глаза его посветлели. - Пожалуйста, подожди еще немного.

Кристиан улыбнулся. Дэни шумно вздохнул и покачал головой, всем своим видом выражая неодобрение.

- Брось, Дэн, - шепнул Кристиан ему на ухо. - Как будто сам не в восторге.

Темный силуэт Боннского собора вырисовывался углем на сине-фиолетовом фоне: высокий резкой шпиль, крупная спина крыши, крылья монастырских строений. Кристиан замер перед ним, вдыхая горячий церковный воздух. Здесь, перед самым входом, даже время текло иначе, и казалось, что благодать разлилась по теплой булыжной мостовой.

- Не отставай, - Рейхард достал связку ключей и отомкнул двери.

В светлое время у дверей постоянно сидел нищий, зарабатывавший на хлеб тем, что открывал двери перед прихожанами. Сейчас его не было, как не было и верных долгу святых отцов, как не было ни единой живой души.

- Убежище, - прошептал Кристиан и шепот его рассыпался эхом вдоль светлых стен.

Рейхард прошел мимо украшенного алтаря и чистых, подготовленных к новой службе скамей, и выбрал еще один ключ из связки. Ступени крипты мраморным холодом льнули к ногам. Кристиан вошел следом за Рейхардом и остановился, оглушенный тишиной. За спиной прерывисто дышал Дэни. Пространство высоких сводов и темных витражей, пылающих даже при полном отсутствии света, проникло под кожу, зазывая к себе.

- Ты отлично устроился, Рейхард, - ухмыльнулся Кристиан. - Это так... по-немецки.

- Ждал от меня чего-то другого? - уголки губ Рейхарда поднялись в полуулыбке. Он бережно поставил трубу на деревянную скамью, снял пальто и аккуратно сложил рядом. Белоснежные крылья раскрылись над бронзовыми канделябрами. Рейхард повел рукой и пламя вспыхнуло, озаряя крипту теплым оранжевым светом.

Кристиан стянул серое пальто и жемчужный шарф, с наслаждение раскинув крылья - прогнул спину, поднял руки, ощущая каждое раскрывшее перо. Сколько времени прошло с того момента, как последний раз позволил себе свободу? Вечность. За спиной шелестела джинсовая куртка Дэни. Его крылья, потемневшие пятнами, потрепанные, а кое-где со следами поджога, выдавали бурное прошлое и не менее бурное настоящее, - Кристиан не очень верил в убежденность Дэни, что с войной за Париж покончено.

Рейхард обжег Кристиана взглядом, протянул руку Дэни, приглашая преклонить колени. Шелест крыльев и треск свечей сплетались в узор, который Кристиан стремился вытянуть из ткани реальности и забрать себе каждый год, каждый божий год, даже тот темный и непростительно жестокий, безоглядно слепой, когда он был полон ненависти ко всему живому, и если бы не Мышка... Но здесь Рейхард, а сомнения Рейхарду не ведомы. Трубач не знает, что такое сомнения, он всегда точен и пунктуален, и если кому и стоит доверять на изломе года, то только ему.

- Зачем мы здесь? - спросил Дэни.

Рейхард прижался лбом к молитвенно сложенным рукам и помедлил с ответом. После заговорил, не меняя позы:

- Нынче ночью одна звезда будет гореть ярче многих других. Нынче вечером родится младенец, который будет озарен этой звездой. Нынче ночью свет ее вольется в его глаза.

- Что требуется от нас?

- Такая малость - лишь прийти и проследить, чтобы все вышло правильно.

- И принести дары? - усмехнулся Кристиан. - Из падших ангелов - и прямиком в волхвы, какое восхитительное повышение!

- Принято, - Дэни коснулся губами костяшек пальцев. - Все будет хорошо, Рейхард.

- Я в вас не сомневаюсь. Мы проведем здесь ночь и двинемся в путь перед самым рассветом, когда звезда будет сиять так ярко, что осветит весь небосвод.

- И неужели никто не заметит?

- Это Рождество, Дэн. Они будут смотреть друг на друга... Не на небо, - Кристиан поднялся и потянулся, шумно сложив крылья. - И не просите меня снова надеть пальто. Только не в эту ночь.

Рейхард не ответил, только улыбнулся - тень на губах в мерцающем свете свечей. Дэни сидел, прислонившись затылком к витражам, крылатый силуэт на фоне пламенеющих всполохов, и мыслями был далеко, так рассеянно блуждал его взгляд. Кристиан сидел спиной к алтарю, изучая коленопреклоненную фигуру Рейхарда, Дэни, канделябры и люстры, витражи и мраморные своды, впитывая в себя, впечатывая, как рождественскую открытку, единственную и уникальную. Когда еще доведется собраться втроем, да еще по столь праведному поводу...

- Пора, - выдохнул Рейхард, но еще раньше, чем он разомкнул губы, Кристиан и Дэни были на ногах. Рейхард закинул на плечо трубу и первым пошел к лестнице, ведущей в собор.

До метафизического амбара - невысокого дома рядом с железной дорогой - добирались пешком: вряд ли хоть один здравомыслящий трамвай решился бы сейчас их подвезти.

- А Бонн и правда небольшой город, - сказал Кристиан, снова уткнувшись в телефон. Он утверждал, что проверяет время и корректирует путь по карте, но Дэни, заглянув ему через плечо, успел заметить открытый мессенджер.

- Что? - Кристиан обернулся через плечо и сделал большие глаза. - Мышка должна знать, что мы теперь не просто перьевые подушки без цели и смысла, а волхвы!

Дэни прикрыл лицо рукой, скрывая не то досаду, не то улыбку. Рейхард, не оборачиваясь, шел вперед уверенным и спокойным шагом.

На горизонте сияла звезда - яркая, белая с синевой, похожая на все звезды сразу и не схожая ни с одной. Рейхард остановился у порога дома, охваченного ее голубоватым свечением, помедлил, и подошел к окну. Заглянул через прозрачные занавески: семейная идиллия, отец, мать, младенец и рыжий лохматый пес.

- Как уютно... - прошептал Дэни.

- Как и должно, - отозвался Кристиан.

- И так и останется, - твердо ответил Рейхард. Затем оглянулся на Кристина, встретившись с ним глазами, и кивнул: - Время.

Звезда сияла спокойно и ярко. Из окон лилась тихая музыка - старая пластинка в проигрывателе, чудом дожившем до этого дня. Слов было не разобрать, но настроение - волшебное, рождественское - словно растворялось в воздухе, согревая сердце.

Первая тень пришла с востока.

Она поглотила розовые тонкие линии, едва коснувшиеся горизонта, скрыла от взгляда случайного наблюдателя силуэты деревьев и линий электропередач, похитила многоэтажки, впустив тьму в чей-то тревожный сон. Она подкрадывалась ближе, черным зверем на тонких лапах, ластилась к земле, вилась ураганом, и алые глаза горели ярче медленно сжираемых ею уличных фонарей. Она не торопилась, вилась медленно, смотрела искоса, подбиралась к заранее намеченной жертве, предвкушая обильную трапезу.

- Она - моя, - сказал Дэни, выдвигаясь вперед.

Огненный меч в его руке, его суть и сердце, на мгновение преобразили его - крылья, от которых осталось так мало, снова казались белее снега, спутанные волосы мягкими кудрями обрамили лицо, взгляд сделался сосредоточенным и серьезным. Кристиан отступил, прислонился спиной к стене и сложил на груди руки. Рейхард опустился на ступеньки, пристроив трубу в ногах, и закурил в ожидании.

Первая тень не ожидала огня, восставшего на ее пути. Настроенная на легкую добычу, она съеживалась и тлела там, где касались ее обжигающие всполохи огненного меча

Бесконечные головы ее, истекая кровавыми слезами, падали к ногам Его, пока не осталась лишь черная вязкая масса. Он шел вперед, вглубь тени, а она вилась вокруг клинка, и пахла горелой плотью и тщетными надеждами. Он шел вперед, и глаза Его были открыты, так что Он увидел ее сердце, и нащупал ее сердце, и взял его уверенной рукой, и сжал в пальцах, и поднес ко рту, и откусил от него большой кусок

Первая тень закричала, забилась черной вьюгой, стиснула Его со всех сторон, стремясь пролезть и в глаза, и в уши, и в рот, но Он не поддался ей, и не двинулся от нее, только вонзил клинок, удерживавший ее, в землю, и откусил второй кусок от ее гниющего пламенеющего сердца

От крика, столь пронзительного, что отмерли и слух, и зрение, и даже сама душа, дрогнула бы вселенная, но Он продолжал стоять, опираясь на меч, пока последние алые капли не высохли на его губах. Розовые край заката показался из-за горизонта.

- Спасибо, Каратель, - прошептал Рейхард.

- Ничего не кончено, - глухо ответил Дэни.

Он стоял несколько мгновений, пока гаснущий клинок не растворился окончательно в поднимающемся с земли тумане. Затем пошатнулся, прошел несколько шагов, споткнулся и начал падать лицом вперед. Кристиан подхватил его, прислонил к стене и тихо, угрожающе прошептал:

- А эта пусть - моя.

Вторая тень пришла с севера. Холодная и яростная, стремительная, как снежная буря, она мчалась по трамвайным рельсам, грозя искалечить любого, кто осмелится встать у нее на пути. Кристиан ухмыльнулся, вышел к дороге, выпрямился во весь рост - крылья впитывали в себя звездный свет, а глаза заледенели. Он поднял руки, и тучи, снеговые, грозные, черные, сгустились над ним, принимая его власть.

Вторая тень налетела вихрем, вереща визгливо, наворачивала вокруг Него круги, сотни глаз и ртов бесконечно звали Его по имени. Он не слышал. В то время, как руки Его плели в воздухе узоры, выплетая из снегопада и вспышек молний причудливые узоры, с губ не сходила жесткая усмешка. Непоколебимое спокойствие служило ему щитом лучшим, чем возможные заклинания. Тень заглядывала Ему в глаза и соблазняла словами, смысл которых терялся в вое мятежного ветра. Она предложила ему разгромить город до основания, чтобы вознестись над его обломками - но Он отказался. Она предложила Ему каждое верное сердце за одно неверное, которое только сыщется в свете голубой звезды - но Он отказался снова. Наконец, тень заглянула Ему прямо в глаза и увидела третий отказ. И тогда она бросилась на Него

Он развел руки, принимая ее в объятие. Он мял, комкал, сжимал ее, превращая в послушный и податливый комок звука и света. Тень становилась все меньше, истаивала под острыми каплями дождя, дрожала от электрических вспышек, таяла от звуков его голоса. Он говорил ее приговор, и ей осталось только льнут к Его ладоням, жаждая, что приговор Он приведет в исполнение здесь, прямо сейчас, сию же минуту

Вторая тень жила еще долгое время, исчезая в его ладонях, съеживаясь, истаивая, подавленная, сломленная, избитая изнутри мелкой дрожью самого низкого страха. Он поднес руку к губам и сдул ее с ладони в сторону востока, где солнце, уже коснувшееся макушкой горизонта, выжгло ее дотла.

Кристиан махнул рукой, разгоняя тучи по принадлежащим им местам, и вернулся к крыльцу.

- Где моя заслуженная сигарета? - довольно ухмыльнулся он.

Дэни трясущимися руками кинул ему пачку.

- Эффектно, - согласился Рейхард. - Но меньшего я от тебя не ожидал, Сияющий.

- Звезда начинает гаснуть. Мне не нравится это затишье, - подал голос Дэни. - Не то, чтобы я усомнился в тебе, Рейхард, но... мы точно не опоздали?

Кристиан и Рейхард переглянулись. Кристиан подошел к окну и осторожно заглянул в дом.

- Они укладывают младенца спать, - сказал он, - и глаза у него сияют ярче звезды. Мы все сделали правильно.

- Может быть, я зря волновался так, - Рейхард неотрывно глядел, как загорается рассвет. - Может быть, двух даров достаточно.

- Разве волхвов не было трое? - Кристиан потянулся, стремясь продлить ощущение ничем не сдерживаемых крыльев. - Ну же, Трубач, сыграй нам.

- В самом деле, Рейхард, - Дэни сполз по стене прямо на асфальт и глядел теперь снизу вверх. - Раз уж ты здесь.

- Почему бы и нет.. - Рейхард хмыкнул и поднялся на ноги. Сделал несколько шагов в сторону распускающегося солнца, взял в руки трубу и поднес ее к губам

Третья тьма налетела с неба.

Она была горька и прекрасна, шелест крыльев и паутина сна, из которых состояли ее глаза и губы, и речи, и руки, и страхи, и угрозы, и сладкие уговоры, любого могли сдвинуть с места, камень сердца растопить, выжечь самые сухие глаза до горьких соленых слез. Она тянулась к младенцу, в чьих жилах текла теперь неземная звезда, раз в две тысячи лет проплывающая по бездонному холодному небосводу. Под шагами ее распускались живые цветы и жили потом столетия, и рассказывали любому спящему истории, после которых глаза их уже не открылись бы.

Третья тьма тянула руки, крылья, лепестки, плавники, лучи к маленькому человеку, наделенному такой сокрушительной силой, что даже на исходе последнего своего часа милосерднее для нее оказалось рискнуть, чем обречь себя на один его взгляд после восхода солнца

Она билась в стены, в двери, в окна, рассыпалась пеплом, пролетала ветром, но Он играл на своей Трубе, и не давал ей сдвинуться с места. Замершая в собственном бессилии, тень бросала Ему в лицо проклятие за проклятием, но Он играл, и не опускал Трубы, играл, даже когда воздух закончился в легких, и разгоревшийся пожар опалил губы, играл, даже когда пересохло горло, и пустыня соляная отравила рассудок. Он играл бесконечно в свете последнего голубого луча неземной звезды, и благословение Его, последняя его жертва коснулись лба едва заснувшего младенца, и во сне он улыбнулся

- Все кончено, Трубач, - Кристиан тронул его за плечо. - У нас все получилось. Ты славно постарался.

Рейхард часто заморгал, пытаясь прийти в себя. Он стоял на коленях, стискивая в руках трубу. Солнце поднялось над горизонтом, небо посветлело. Звезда исчезла, не оставив не единого воспоминания о себе.

- Предлагаю добыть завтрак, - Дэни поежился, спрятав руки в карманы потертой куртки. - Смотрите, трамвай идет. Мотнем в Кёльн, а? Там такая кофейня есть... И ярмарка рождественская.

- Можно и в Кёльн... - задумчиво ответил Рейхард. - А к вечерней службе вернемся сюда.

- Как хотите, - Кристиан успел достать телефон и что-то лихорадочно печатал. - Только дайте мне пять минут.

- Конечно, Мышка! Как же иначе! - закатил глаза Дэни, помедлил, и достал из кармана мобильный. - Хотя знаешь...

Кристиан рассмеялся. Дэни, вспыхнув, отвернулся.

Рэйхард с улыбкой смотрел на них, на солнце, ослепительное и неизбежное, на яркий зеленый трамвай, выныривающий из-за поворота с бодрым перезвоном, на окно дома, в котором только погас свет и спал мальчик, который и есть и солнце, и трамвай, и неземная звезда, и они все. И пока Он есмь, трое заблудших волхвов могут позволить себе по стакану глинтвейна на рождественской ярмарке. Таково желание Его, а оно нерушимо. Нерушимо же? - Счастливого Рождества! - прокричали Кристиан и Дэни, налетев из-за спины, обнимая с двух сторон, и потащили его к трамваю, который деликатно задержался на остановке на целую минуту дольше предписанного ради того, чтобы доставить трех ангелов к сладким берегам Рейна и праздничному перезвону колоколов.

Пятьдесят километров до Бонна

Все подарки розданы, открытки разосланы, а чертова машина застряла посреди пустынного шоссе без единого намека на желание двигаться дальше. Кристиан закуривает и понимает, что с машиной солидарен.

Предновогодний заезд по Европе его доконал. Сколько можно торчать так далеко друг от друга? Юргис в Каунасе, а Олли в Таллинне — смотри ж, старый лис, вернулся туда, а говорил, что все надоело. Мышка в Москве, Рейхард в Бонне, Дэни и Рабаил досаждают Жофиэлю в Париже, и только Гермес-Меркурий в крылатых сандалиях и потрепанном сером шарфе носится курьером между ними, чтобы подарки отдать.

Кому вообще нужны подарки, когда новогоднего настроения нет, да и встречать праздник придется в чистом поле? Немецкие поля, несомненно, совершенно прекрасны, но здесь безлюдно — даже трамвай не появится ниоткуда, чтобы подвести куда-нибудь в цивилизацию, где дают сладкий кофе, такой сладкий, что слипнуться можно. Или вина со специями, на худой конец, надо же как-то греться.

Кристиан сидит на капоте и смотрит в небо, на котором медленно, по одной, загораются звезды.

Навигатор завис намертво, телефон мигает десятью процентами зарядки — даже не позвонить никому, и зарядить нельзя, молчаливый мотор мертв. Сигареты подходят к концу, ни одной машины никуда не едет, потому что дураков нет — отправляться в путь прямо под Новый год, в такое время спать надо. Кристиан докуривает сигарету до фильтра, обжигает пальцы, ругается вслух и ложится на капот — так, чтобы хотя бы звездам отсалютовать воображаемым бокалом в полночь, хотя о времени тоже имеет весьма смутное представление.

Видимо, успевает задремать — потому что оглушительный гудок фуры заставляет его подскочить на пару метров вверх. Огромный грузовик, украшенный яркими лампочками, с красно-белым логотипом на боку, весело гудит, предупреждая владельца застрявшей на своем пути машине.

— Праздник к нам приходит, м-мать… — цедит Кристиан и готовится махать руками, предупреждая об аварии.

Но фура неожиданно сбавляет ход и со всей осторожностью объезжает бойкотирующий все и вся «Мерс». Со скрежетом открывается задняя дверь и скребет асфальтовое покрытие. Водитель — лощеный брюнет в дорогом костюме и вызывающе скромных очках — перегибается через окно и кричит:

— Загоняй машину!

Кристиан смотрит на его с отвисшей челюстью, перестав в этот миг окончательно понимать, что происходит, и заодно уверовав во все новогодние чудеса разом.

— Заводи машину, говорю! — повторяет водитель.

— Не заводится! — обретя дар речи обратно, разводит руками Кристиан.

— Сейчас заведется! Загоняй в трейлер и иди сюда!

Кристиан знает — с этим спорить себе дороже. И «Мерс» знает, иначе как получается, что мотор все-таки рычит, пусть вяло и неохотно, и машину получается завести по железному подъемнику в пустую глубину кабины. Там она, конечно, глохнет окончательно, но зато теперь куда-то едет, и Кристиан вместе с ней.

Куда — это уже следующий вопрос.

Кристиан подтягивается на гигантском колесе, едва не навернувшись с подножки, залезает в кабину, шумно сбрасывает пальто, оставаясь в широком сером пончо с кисточками и рукавами, пихает в телефон зарядный провод, достает сигарету, закуривает — и только после этого, кажется, выдыхает.

Мигающий всеми гирляндами сразу грузовик набирает ход.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает Кристиан. — И куда мы едем?

— Я веду грузовик, — улыбается в ответ Габриэль, архангел над всеми архангелами, и гудит в гудок. — Праздник к нам приходит, хоу-хоу-хоу! Считай меня своим личными Папой Ноэлем!

— Вот только папой тебя считать и не хватало, — ворчит Кристиан, пряча радостную улыбку в уголки губ. — Куда ты меня конфиксковал? У меня было свидание со звездами.

— Честно скажу — я боюсь твоей Мышки! Мы все ее боимся. А Мышь сказала, что без тебя Нового года не будет. Ты же что-то там должен был мне привезти?

Кристиан медленно кивает.

— Свечу. Из воска. Ручной работы. По заданию Олли.

— Олли молодец, правильные дает задания. Что, добыл свечу?

— Добыл.

— И где она?

— Да в багажнике валяется, и пара бутылок вина там же.

— Значит, будет нам Новый год, — серьезно кивает Габриэль и надевает на голову идиотскую шапочку Санта-Клауса. — И все на свете у нас с тобой будет.

Фура уходит в крутой поворот. Кристиан успевает увидеть указатель.

— Бонн? Да ладно, он что, близко?

— Хоу-хоу-хоу! — смеется Габриэль. — Ближе, чем ты думаешь. Меньше пятидесяти километров, а навигатор твой — дурак.

— Сам дурак, — обиделся Кристиан за навигатор. — А что в Бонне? Рейхард играет?

— В Бонне все. И вся, и центр мира. Сам же знаешь. Ну, и квартиру сняли на эйрбиэнби, хватит на всех. Чего только нет. Вино из Франции, глёгг из Таллина, литовский сыр, немецкие колбаски, и водка московская, само собой, мы Мышку разве ради не за этим держим?

Кристиан хохочет, запрокинув голову.

— По всему выходит, что придется ехать.

— По секрету скажу, что кофе тоже есть. Сладкий, со сливками, зефиром и сиропами, специально для тебя покупали, остальные просто слипнутся от такого.

— Ну и ну! Вот вы даете! Какие жертвы!

У Кристиана с трудом укладывается в голове, что можно взять и собраться в одном городе просто отпраздновать, отметить дату, и что Габриэль здесь, рядом, рукой потрогать можно, обнять, в волосы носом зарыться — но не за рулем же, да и вопросов много накопилось…

Но сейчас неважно.

Сейчас до Бонна — пятьдесят километров, и праздничные огни, и колокола Боннер-Мюнстер, и свеча, которая будет гореть всю ночь. Все это — сейчас.

Красно-белый лампочковый грузовик разгоняется все быстрее и быстрее. А когда спидометр зашкаливает, раскрывает жестяные крылья и поднимается в небо.