Ангелы, кошки, чудеса

Сказка 1. Та самая ночь

В ту ночь небо было синим-синим и из-за обилия снега казалось необычайно светлым, не ночным. Кособокие крыши покрывали голубые перины, пухлые и никем не тронутые. Улица утопала во мраке, точно залитая китайской тушью, и лишь верхний ярус города был озарен бледным светом фонарей.

Один из таких фонарей, похожий на полную луну, и привлек его внимание. Ангел летел по залитому синими чернилами небу, разгребая рябыми крыльями хрустящие колкие звезды. Летел так долго, что притомился и, выбрав крышу возле фонаря, спикировал на нее, оставив на девственно-ровном пласте снега неглубокую борозду.

— Бр-р! — поморщился он, обнимая себя за плечи.

Зябко переступив с ноги на ногу, ангел осмотрелся и увидел подходящее местечко за печной трубой — да, в этом городе иногда еще попадались трубы и настоящие печи. Туда он и направился, высоко поднимая птичьи ноги.

В тени от трубы было уютнее. Он присел прямо на снег, подмяв под себя полы серого пальто, и принялся дуть на заледеневшие пальцы. Ангел не привык к таким низким температурам. Еще недавно он парил бесплотной душой, и для полета ему не требовались ни крылья, ни хвост, а тело не уставало, потому что его в принципе не было...

Усевшись поудобнее, ангел сложил крылья за спиной, так что их острые концы перекрестились. С такой высоты он походил на обычного пестрого дрозда, но вряд ли кто-то додумался бы поднять голову — люди вообще редко смотрели наверх, а уж если бы и посмотрели, то увидели лишь птицу. Такова их натура.

Ангел глядел на желтые квадраты окон, из которых лилось уютное тепло и полосами меда ложилось на заснеженные козырьки подъездов. Дома были живыми и в них билось множество сердец. В квартирах перекатывались разноцветными огоньками гирлянды и слышалась музыка. Его невыносимо тянуло туда, в тепло, и не только из-за холода. Конечно, он был ангелом и не мог заболеть, но какие-то не до конца атрофировавшиеся механизмы его эфирного тельца все еще работали, и ангел с прискорбием шмыгнул носом.

Мир был невообразимо синим и неестественно ярким — нахохленные, украшенные к праздникам дома, волшебные гроздья фонарей, разноцветные огни витрин, небо с крошевом сверкающих звезд, почерканное спутанной сетью проводов...

Ангел выдохнул в воздух облако пара. Ночь была тихая, безветренная и спокойная, ее не нарушали ни шалопай-ветер, ни метель. Мир казался неподвижной, нарисованной картинкой: ни людей, ни машин, ни птиц.

— Сидишь? — раздался скрипучий голос.

Ангел обернулся. Рядом с ним на ровную, идеально гладкую поверхность спикировал другой ангел — как истинный профи, он опустился ногами сразу в снег и величаво сложил остроконечные, похожие на чаячьи белые крылья. Отряхнул невидимый иней с рукавов пальто и выдохнул, любуясь исчезающим в небе белым облачком. Сложно удержаться и не воспользоваться преимуществами материального тела.

— Сижу, — буркнул младший ангел. Поджал под себя тонкие птичьи ноги, отчего стал еще сильнее напоминать нахохлившегося воробья.

— Замерзнешь, — со знанием дела отметил его наставник и тоже сел рядом, расправив на снегу похожий на раздвоенную вилочку хвост. Оба надолго замолчали, любуясь перемигиванием гирлянд и постепенно гаснущими желтыми глазами домов. Наконец, спустя какое-то время старший ангел снова заговорил: — Знаешь, мы ведь тоже можем кое-что чувствовать. Такие молодые, как ты — сильнее старичков вроде меня. Я-то уже почти забыл, каково это — мерзнуть или уставать... А в тебе, малыш, осталось еще много живого.

Младший только фыркнул. Быть «живым» нравилось ему в разы меньше, чем наставнику. А ведь когда-то он действительно был живым и находился среди них, людей, в теплом лоне одного из таких вот домов — впрочем, сейчас в это совершенно не верилось. Казалось, его ничто не связывает с миром смертных.

Ангел не помнил ничего о своей жизни и не испытывал никаких чувств к людям. Он был чист и пуст, как все новорожденные ангелы, ему только предстояло наполнить себя светом, но никак не эмоциями — последние были доступны исключительно созданиям из плоти и крови.

Ангел нервничал, и настроение от этого не улучшалось. Он боялся, что не справится со своим заданием, а значит, не быть ему настоящим ангелом. И что тогда? Что его ждет?

— Боишься? Не дрейфь! — старший дружески похлопал его по спине, и все перышки новичка встопорщились от волнения. — Все через это проходили. И я в том числе. Тоже, помню, сидел на крыше и дрожал, как осиновый листочек, а наставник меня успокаивал! И ничего — как видишь, вот он я перед тобой! А во времена моей стажировки, как это сейчас модно называть, жизнь была совсем иная, суровая. Тебе-то больше повезло. Моя тогдашняя подопечная жила в блокадном Ленинграде, и это был сущий ад, а не жизнь. Ты даже не представляешь, что нам с ней довелось пережить и чего мне стоило избавить ее от тяжкого груза сожалений и горечи.

— И что с ней случилось потом?

Наставник не ответил. Он смотрел, запрокинув голову и откинувшись на руках назад, на круглую, сырной головкой прилипшую к небу луну. Луна источала бледное голубое свечение и будто бы тоже на них смотрела. Ангел почти видел ее асимметричное лицо, и от этого его еще больше мандражило. Мир был сложен, многогранен, и он бы не удивился, если бы луна и впрямь за ними наблюдала.

— Почти все справляются, — с легкой улыбкой продолжил старший, не сводя глаз с неба, и лицо его тоже было голубоватым. Пожалуй, для людей оно было не запоминающимся, да и сам новичок никак не мог к нему привыкнуть: лицо наставника не имело конкретных черт, точно слепленное из пластилина, легко меняющего форму от малейшего прикосновения. — Недаром же тебя назначили ангелом! Значит, знали, что справишься. Малыш, далеко не каждый удостаивается подобной чести!

— Знать бы, за что меня так «наградили», — проворчал ангел. — И что, были же те, кто не справился? Что с ними стало?

— Ты справишься, — с нажимом произнес старший, вновь проигнорировав его вопрос. — Бесики сильны, но только потому, что сбиваются в стаи. По одиночке они пфук — мелочь пузатая! От тебя ничего особого и не требуется, кроме как оберегать от них своих подопечных да найти то самое чудо. Да что я объясняю — ты сам все поймешь! Поверь моему опыту. А теперь давай я познакомлю тебя с твоей семьей!

Наставник встал на вороньи, черные с синевой лапы, и славно потянулся, вытянув руки и крылья. С хитрой улыбкой покосился на своего ученика. Тот словно примерз к месту. От холода шевелиться категорически не хотелось. Под настойчивым взглядом старшего ангел заставил себя тоже подняться — его худенькие и короткие лапки хуже переносили непогоду. Он уже помалу ко всему привыкал, но тело все еще помнило привычки из прошлой жизни.

Новая нежизнь была совсем иной и пока что представлялась ему слишком сложной. Он был ангелом — или, скорее, стажером, что, конечно, сути не меняло — и чтобы стать полноценным, обязан был творить благие дела. Каждое благое дело лишало его материальной приземленности, меняло строение его естества.

Кое о чем он, правда, не подозревал, зато знал его наставник. Тот ясно видел нить-плаценту, связывающую ученика с этим городом, которая еще не успела оборваться. Видел и усмехался.

— Пойдем. Нам сюда, — старший махнул рукой, указывая вниз, и без предупреждения прыгнул — ангел и охнуть не успел, а наставник уже раскрыл белые крылья и заскользил на воздушном потоке, точно по ледяной горке, плавными кругами снижаясь. Он слетел на два этажа вниз и бумажным самолетиком опустился на заснеженный водоотлив, оставив в снегу бороздку. — У-у-уф!

— Подожди! — второй ангел торопливо спрыгнул следом, от волнения не рассчитал и кувырком, не успев даже раскрыть крылья, полетел вниз. Перед глазами замелькали снег и синее небо, а потом его схватила за воротник сильная рука и рывком, неожиданно крепким для крохи-ангела, забросила на отлив.

— Ты-то, конечно, не разобьешься, но крылья переломаешь! — предупредил наставник, помогая ему подняться. Ноги дрожали, а грудь вздымалась и опускалась. — Ну-ну, выдохни хорошенько и вспомни наконец, что у тебя нет легких!

— Я помню, — молодой ангел все равно не мог отдышаться, — но это не помогает.

— Пройдет, — беззаботно заверил наставник. Отряхнул его, как маленького, и ангел смущенно покраснел. — А теперь иди ближе, не бойся. Смотри-ка сюда!

Он протер локтем налет серебристого снежка на стекле, образовав темную, похожую на лунку проталину. Ученик только диву давался: они не могли ни к чему прикасаться, ведь тела их были эфирны, но при этом стояли на снегу, или вот его наставник спокойно протирал стекло...

Он попробовал сделать то же самое, но зачерпнул рукой лишь пустоту.

— Нет, ты делаешь неправильно! — встрял старший. — Ты забываешь, кто ты. Ты ангел! Ты одновременно в реальности и вне ее. Просто думай о том, что тебе в данный момент нужнее: быть материальным или нет. Вот так.

Он сделал проталину шире, так что теперь оба могли в нее заглянуть. Ангел, все еще красный от смущения, тоже прильнул к окну. Внутри в полутемной комнате горел слоник-ночничок на тумбе у кровати. Всюду были разбросаны мягкие игрушки, а под потолком висел смастеренный из цветной бумаги и проволочного каркаса корабль с драконьими крыльями.

Вдруг откуда-то снизу выскочило круглое лицо и уставилось на них огромными серыми глазами. От неожиданности ангел беззвучно вскрикнул и свалился спиной в снег. Старший же отреагировал по-ангельски флегматично. Повернувшись к товарищу, с едва сдерживаемым смехом произнес:

— Дети иногда способны нас видеть. Если ты этого не хочешь, просто будь менее материальным.

— Можно было предупредить, — в который раз за ночь ангел выбирался из снега. Крылья и пальто промокли и начали студить тело.

Уже более осторожно, пряча свою суть, он подобрался к окну. Девочка все еще испытующе смотрела на улицу, но, судя по всему, никого больше не видела. Тогда, нахмурившись, она спрыгнула на пол и с криком побежала в соседнюю комнату:

— Ма-а-ам! Я видела ангела!

— Дорогая, ангелов не бывает. Это просто птичка, — раздался усталый женский голос.

— Но это правда был ангел! Маленький, как воробушек.

— Да-да, — мама издала понимающий смешок. — Ложись спать, ты время видела?

В детскую они вошли уже вдвоем: девочка и женщина, молодая еще, не старше тридцати пяти, с подернутой грустной вуалью красотой, собранными в короткий хвостик русыми волосами и носом с горбинкой. Поверх домашнего платья на ее плечи была накинута шаль.

Девочка ложиться не хотела и вредничала. Женщина вздохнула. Она выглядела крайне уставшей — такая усталость обычно откладывается на лице в пятьдесят, а никак не в тридцать с хвостиком! Под веками и возле губ пролегли первые морщинки, а сами глаза были тусклыми и безжизненными. У женщины не было сил упрашивать дочь; она просто хотела, чтобы та поскорее легла, и ее оставили наконец в покое.

У малышки характер был явно папин, не мамин. Энергия так и била из нее ключом. Бойкая, как трехмесячный котенок, она ёрзла под одеялом. Мама на автомате поглаживала ее по рыжеватым волосам, а та морщила носик-кнопочку и все косилась на окно. Ей были куда интереснее «ангелы», чем сон.

Вскоре малышку все же одолели собственный организм и нажим матери, и глазки ее стали слипаться. Мама выдохнула и тихо выскользнула из комнаты.

— Что здесь не так? — ангел ощущал некую неправильность, но не мог пока понять, в чем именно.

— Идем, — наставник повел его по карнизу к соседнему окну. Протерев стекло, без объяснений кивнул.

Женщина зашла в гостиную и без сил упала на диван лицом вниз. Сначала все казалось нормальным, но затем ангел заметил, что ее плечи подрагивают, и услышал приглушенные, смешанные с каким-то шипением всхлипы.

По спине пробежал холодок. В отличие от комнаты дочери, здесь определенно было что-то не так. В углах, за шкафами и под ножками мебели ульями повисли гроздья черной, точно живой пыли. В клубах этих иногда мелькали кожистые крылья и доносилось змеиное шипение.

— Вижу, заметил, — довольно произнес наставник, — вот в этом и состоит главная проблема.

Теперь ангелу стало совсем не по себе. Эти гроздья живой пыли вызывали у него содрогание самого естества и подсознательный трепет.

— Вот за этой семьей тебе и поручено присматривать, малыш.

Молодому ангелу стоило огромных усилий отвести взгляд от черной пыли. Он с тревогой рыскал глазами по комнате, лишь бы не смотреть в ту сторону, пока не остановил внимание на фотографии на стене. На ней вся счастливая семья была в сборе: мужчина и женщина, улыбаясь, обнимали девочку в костюме феи, сжимающую в одной руке сладкую вату на палочке, а в другой — воздушный шарик в виде попугайчика.

— Милая семья, — выдавил ангел, — а где муж?

— Муж скончался, — безэмоционально ответил наставник, — полгода назад. Это их первый Новый год без него. Можешь считать это своим проходным экзаменом в настоящие ангелы. Видишь ли, эти двое опустошены его гибелью. Темные помыслы пожирают их семью изнутри. И чем больше они грустят, тем больше кормят бесиков своими страданиями, тем больше накапливается новой грусти, и так по кругу, пока боль и горечь не высосут их до капельки. Мы не можем этого допустить.

— Ох, как все печально, — вздохнул молодой ангел. — И что мы можем сделать?

— Разорвать этот порочный круг, а уж как — тебе решать, тут я не вправе вмешиваться.

Теперь, присмотревшись, он различал и черные нити, присосавшиеся к плачущей женщине. По нитям перекатывались комки, как будто из несчастной что-то выкачивали.

— Если мы ничего не сделаем, никак не помешаем, еще до Нового года она последует за мужем, — вздохнул старший. — Твоя задача — не дать этому случиться.

Перспектива настолько ужасала, что ангел онемел и застыл, не сводя взгляда с жуткой картины. Тем временем бесики их заметили и довольно оживились. Ангелов они явно не боялись. Из клубка пыли высовывались тонкие крылья с перепонками и корявые лапки-иголочки. Шипение становилось громче, а вместе с ним громче всхлипывала и женщина.

— Ну, дальше сам! Вперед, стажер! — наставник сильно хлопнул его по спине, так что ангел невольно отшатнулся к стеклу. — Я буду за тобой приглядывать, не переживай.

— Но я... не знаю, что должен делать...

— Как, что? Твори добро, дари чудеса, помогай людям, копи силы... Будь ангелом, в конце концов!

И не желая давать больше подсказок, наставник расправил крылья и рыбкой влился в ночные потоки; молодой ангел с нарастающей паникой смотрел, как его уносит декабрьская ночь, как он становится все меньше, меньше, пока не превратился в белую искорку, одну среди тысяч таких же на синем шатре неба.

Ангел не был уверен в своих силах. Он даже толком не знал, на что способен. Снова прилипнув к окну, он посмотрел на плачущую женщину. В груди противно заныло от этой картины. Гостиная выглядела бедно без елки и украшений; хотя декабрь только вступал в свои права, весь город уже казался сошедшим с праздничной открытки, и лишь отсюда веяло тоской.

От бесиков не укрылось, что наставник улетел, и они стали по одному слетаться к окну. Черные, как капельки нефти, с кожистыми крылышками, тонкими ножками и острыми мордочками, похожими на клювы — только красные глазки и видны — они издевательски прохаживались по подоконнику, поворачиваясь к ангелу задом и крутя попой, а затем высовывали язык и хихикали.

Вдруг на окно с шипением упало что-то белое, и ангел снова свалился на спину, а бесики кинулись врассыпную. Кошка бросила на ангела презрительный взгляд и, молнией перепрыгнув на диван, свернулась у шеи женщины, яростно сверкая голубыми глазами во мрак. Бесики, не получив по лысым задикам, вновь осмелели и стали дразнить ее из углов. Кошку они тоже не боялись. Знали, что ничего она им не сделает.

Потирая собственную ушибленную попу, ангел направился к краю откоса, оставляя за собой вилочки следов. Тут было спокойнее и можно было немного проветрить голову. Ему не нравились эти отголоски материальности. Боль, холод, даже рудиментарный голод — все ему мешало. Но, по крайней мере, он не был противной кошкой.

Что ж, ангелу предстояла уйма работы, а он все еще понятия не имел, что же значит быть ангелом!

Сказка 2. Счастье, елки и желтые глаза

Какой же праздник без елки? Квартира Иры и Алины выглядела пустой и безжизненной, такой же, как и глаза самой Иры. Вроде бы все вещи были на своих местах: стены украшали фотографии и детские рисунки, на диване валялись разбросанные игрушки, на столе стояла забытая чашка с кофейным ободком и лежали крошки печенья — но все равно создавалось ощущение, что все это лишь искусные декорации.

Холодом каким-то веяло, болезнью — не людей, а самой квартиры.

Виной тому были Ира или десятки бесиков, нашедшие приют в углах, под шкафами и стульями, ангел не знал, но скорее всего, и то, и другое. Ведь бесики и люди зависели друг от друга, а отличие от ангелов, которые просто пытались помогать.

Бесики питались негативными эмоциями, которые щедро, едва ли не на блюдечке с золотой каемочкой распространяла Ира, и в ответ отдавали ей еще больше негатива, подпитывали горе и боль. Это был давний порочный круг, который уже не так-то просто разорвать.

Ангел следил за семьей с ночи, но пока понятия не имел, как им помочь. Казалось, что уже слишком поздно: бесики обволакивали стены невидимой для людей черной дымкой и ехидно хихикали, показывая ему раздвоенные язычки. Проникать внутрь ангел побаивался — увы, он не был уверен в собственных силах. Он и чудес-то пока никаких не совершил, никому толком не помог, и находился, по сути, в самом низу «пищевой» цепи. Куда ему сейчас противостоять бесикам?

Однако таково было его задание, экзамен, если угодно — самая первая и легкая ступень на пути становления настоящим ангелом. Кем-то вроде его наставника — уж у того опыта было с лихвой; в нем не осталось совсем ничего земного или человеческого; он знал великие тайны бытия и общался непосредственно с теми, кто выдавал им, мелким сошкам, задания.

По крайней мере, так считал молодой ангел. Сам он ничегошеньки не помнил о своей человеческой жизни и впервые спустился в мир людей — младенец, делающий первые шаги.

Так как же подарить счастье этой несчастной семье? Как разорвать те тоненькие, но прочные теневые ниточки, присосавшиеся к их душам? Видя его напряженное выражение лица и то, как он расхаживает по снегу за окном, бесики слетались на подоконник и хихикали. Так же сложив за спиной руки и кожистые крылья, выпятив грудь и задрав острые носики-клювы, они прохаживались за стеклом. Ангел держался из последних сил, чтобы не сорваться.

Единственное, что он уже наверняка понял — так это то, что на носу Новый год, а эта квартира пахла не мандаринами и хвоей, а лишь тоской и одиночеством, а еще настолько ядреной, настоявшейся горечью, что даже ему было тяжело дышать. Хорошо, что его легкие были фантомными!

Алина была еще совсем маленькая и значение смерти не понимала, поэтому бесики не могли к ней прилипнуть и только со скукой преследовали. Однако с такой мамой недолго ей держаться! Ребенку требовались чудеса, радости, внимание матери, в конце концов, а не вот это вот все! Ребенку нужен был праздник, и если его, настоящего, не будет — ангел был уверен на все сто — они проиграют. Все трое.

Улучив момент, когда в квартиру позвонили, и бесики ринулись следом за Ирой в прихожую, ангел просочился через окно и притаился за гардиной — право слово, идиотская затея, учитывая, что люди его все равно не видят! Зато он наконец-то сумел нормально осмотреться.

Квартира была типовой двухкомнаткой в новострое не самого плохого района, с новой мебелью, пушистым ковром на полу и пластиковыми окнами. К диванным подушкам прилипла белая шерсть, но самой кошки видно не было. Батареи с усердием грели.

И нигде, ни в единой комнате ни намека на атмосферу приближающихся праздников, это в декабре-то, когда все вокруг не то что дышит — фонтанирует волшебством, песнями и дождиками! Непорядок, не должно так быть...

— ...а я вам мандаринки принес! — раздался в прихожей бодрый мужской голос.

Ангел настороженно выбрался из-за гардины и перелетел поближе. Кто это еще пожаловал? В гостиную следом за Ириной вошел незнакомый мужчина с Алиной за руку. Девочка возбужденно подпрыгивала.

— Ура, липисинки!

— Апельсинки, — устало поправила мама, принимая из рук мужчины пакет.

— Мандаринки, — подняв палец, уточнил тот. — Что-то смотрю — у вас ни елочки, ни гирлянд... Ира, ну что за тлен и мрак?

Мама махнула рукой и отправилась на кухню. Аля, подпрыгнув, дернула мужчину за рукав свитера.

— Дядь Сереж, а ты к нам надолго? А чай попьешь? Я Бусинку нарисовала, но она белая, а у меня только цветные фломастеры, и поэтому она вышла голубая, хи, такая забавная...

— Аля, отстань от Сережи! — прокричала из кухни мама.

Девочка и мужчина заговорщически переглянулись. Подхватив малышку на руки, Сережа направился к дивану, весело командуя:

— Ну-с, показывай свою голубую Бусинку! — а потом шепотом добавил: — Что, Ира снова вредничает?

— Она какая-то скучная последнее время, — вздохнула Аля, сидя на коленях дяди. — И мне тоже из-за нее не радостно. Знаешь, мне кажется, в этом году папа так и не вернется. Хотя он же обещал! А если папа не вернется, то зачем нам Новый год? Пускай и вовсе не наступает.

Сереже стоило огромных усилий удержать улыбку.

— Новый год не может не наступить, — сказал он, осторожно обходя болезненную и сложную тему. — Вот увидишь, в Новом году в вашей жизни наступят большие позитивные изменения...

— Что такое «позитивные»? — не поняла девочка.

— Ну... это значит, что все будет хорошо.

— Разве может быть хорошо без папы?

Сережа поджал губы. Он сильно вспотел. Скорее бы Ира вернулась из кухни! Он боялся затрагивать эту тему, не знал, что говорить правильно и какую теорию на этот счет сочинила его сестра. Заведомо врать, что папа вернется, не позволяла совесть.

— Да и Новый год все равно не захочет приходить в нашу квартиру, — сокрушенно продолжила Аля, понуро глядя на свой рисунок, — ему у нас не понравится...

— Аля, попроси маму купить елку! — серьезно велел Сережа.

Девочка посмотрела на него несчастными серыми глазами. Уж больно она походила на папу, и от этого сердце щемило еще сильнее. Хотя его сестрой была Ира, за несколько лет знакомства Вадим стал ему родным братом, и когда он погиб, не только в их семье образовалась дыра — и в его сердце тоже.

— Мама не захочет, — по-взрослому вздохнула Аля, — она тоже грустит, что папа все никак не возвращается, я же вижу. И думает, что неправильно праздновать без него.

— Это мама тебе так сказала?

— Нет, она не говорила, я просто это знаю, она же моя мама!

— Нет, так дело не пойдет, — Сережа ссадил девочку на диван, встал и зычно позвал: — Ира! А ну иди сюда!

— Ну что такое? — вытирая мокрые руки о передник, в гостиную заглянула мама. — Я же вам обед готовлю!

— Ира, мы с Алей требуем елку!

Мама пораженно замерла, Аля тоже округлила глаза и испуганно спряталась за ноги дяди. Грустно улыбнувшись, Ира покачала головой. Перевела взгляд на дочь и словно внезапно впервые осознала, что на улице декабрь. На щеках ее проступили пятна смущения.

— Какой же это праздник — без елки и украшений! — сердито зашептал ей на ухо ангел. — Купите елку!

— Сережа, ну какая елка... — произнесла мама так тихо, чтобы дочь не услышала. — Мне сейчас просто не до этого... Да и без Вадима...

— Ира, ты думаешь только о себе! — нависнув над ней, неожиданно резко зашипел в ответ Сережа. — Подумай и об Але! Ей же всего шесть! Она еще не понимает случившегося! Ей нужен праздник! Дед Мороз, елка, костюм снежинки — вот это все! Вам обеим это нужно!

— Как будто от этого станет легче...

— Шушукаться невежливо! — вклинилась между ними Аля, сердито уперев кулаки в бока. Посмотрела на маму жалобным котенком. — Мамочка, а можно нам ма-аленькую елочку? Такую совсем крошечную, хотя бы для Буси...

Ира терзалась, переводя взгляд с дочери на брата. Ангел еще громче закричал ей в ухо:

— Купите уже елку, в конце концов! Тебе. Нужна. ЕЛКА! — раздельно по словам произнес он.

И она наконец услышала. Встрепенулась, нервно огляделась. Почему-то внезапно ей действительно захотелось купить елку.

— Ладно, только перестаньте на меня давить, — ее губы тронула слабая, но искренняя улыбка. — Елка так елка. Почему бы и нет? Все-таки и правда Новый год.

— Ура! — Аля подпрыгнула, и они с дядей хлопнули ладошами.

— Поехали прямо сейчас?

— Только сами, мне еще готовить и убирать, — мама снова посерела, стала прежней; потускнели на миг блеснувшие глаза. Отползшие было бесики вцепились лапками ей в руки и ноги, повисли гроздьями черной пыли.

Ангел своевременно перепорхнул на плечо Али и уселся, свесив птичьи лапки. Девочка лучилась радостью, усаживаясь с дядей в машину. Ангел машины не очень жаловал. Как только они рванули с места, его снесло с плеча девочки прямо на спинку заднего сиденья. Машина ехала неровно, подбрасывая его на каждой кочке, и бедняга не мог даже перевернуться с головы на ноги. Впереди весело щебетали Аля с дядей, и ангел совершенно не понимал, как они это терпят. Люди!

Елочный базар, как всегда в это время года, был многолюден и с первых мгновений внушал страх, что все самые хорошие елки уже раскупили. Дядя с Алиной, притворно охая и ужасаясь этой перспективе, выскочили из машины и нырнули в гущу душистых, хвойно пахнущих сосенок. Со всех сторон их касались пушистые лапы, поглаживали по курткам, щекотали лица.

Деревья здесь были на любой вкус, кошелек и размер — от малюток в горшочках до огромных пихт, какие и в среднестатистическую квартиру не влезут! Глаза разбегались. Пахло морозцем и смолой, и запахи эти, как энергетики, поднимали дух и наполняли тело энергией. На лицах людей сияли улыбки, по узеньким дорожкам носились дети с разрумянившимися щеками, а с неба срывался мелкий снежок. Казалось, словно они попали в волшебный лес прямо посреди города.

— Вот эту, эту! — Аля подбежала к пышной сосенке с яркими зелеными иголками; из ее рта вырывался пар, а шарфик развязался. Глаза сияли перламутровыми пуговичками. — Мне эта нравится!

— Красавица, — одобрил Сережа, — даже шишечки вон есть! Извините, можно нам эту елочку?..

Пока сосенку связывали и погружали на машину, ангел летал над базаром, наблюдая за счастливыми семьями. Излучаемая ими любовь согревала его и придавала сил. Здесь даже чудеса никому не требовались. Украшенная меняющими цвета гирляндами, площадь излучала невидимые смертным, играющие самоцветами потоки счастливых эмоций. Он мог бы парить над базаром вечно, млея на теплых волнах, но услышав звук мотора, встрепенулся и метнулся к машине, успев юркнуть в последний момент в привязанную к крыше сосенку, да так и провалился куда-то к самому стволу.

Ангел едва успел схватиться за шершавую кору. В крыльях запутались иголки, а руки и пальто перепачкались в смоле. Он попытался осторожно высвободить левое крыло, но со всех сторон его надежно держали длинные сосновые иглы — острые и нешуточно опасные для таких крошечных перышек.

Что ж, путешествовать в сосне было не в пример приятнее, нежели в салоне. Ангел как мог удобнее устроился между веточек в ароматном гнездышке и вытянул ноги. Вкусно пахло хвоей. Машина мягко вибрировала, а за зеленой занавеской сосновых лап проносились однотипные белые улицы, подмигивающие разноцветными огоньками. Иногда через хвою просачивались снежинки и падали ему на пальто и макушку.

Ангел проснулся, когда машина затихла, а его вдруг вместе с сосной перевернули вверх ногами. Мир пошел ходуном. Он еще глубже свалился между веток и запутался в хвое. Сосну вносили в подъезд, в теплое нутро дома, и с лап ее струшивался снег. Бум-бум-дерг — пронесли по ступеням наверх. Судорожно удерживаясь за пучки иголок, ангел тихо ругался сквозь зубы.

Наконец вся эта дикая скачка закончилась. Сосна королевой вплыла в квартиру, тут же наполнив ее ароматами зимы и праздника.

— Вот так! Опля!

Дерево рывком стало прямо, и ангел снова скатился по стволу вниз. Сосна, освобожденная от пут, расправляла мохнатые лапы, вдыхала полной грудью — живая, дышащая, не то что этот мертвый бездушный пластик! В ней был праздник, ощущение чуда, которого не было в пластиковых елках из магазина...

— Какая красивая! — восхищенно запищали внизу. — Мама, смотри, смотри!..

Люди долго восторгались, а ангел, запутавшийся как мушка в паутине, почти задремал, когда все наконец стихло. В комнате погас свет. За окнами плескался спокойный синеватый вечер, блестя серебряной крошкой на крышах домов и посыпая мир снежной крупой.

Стараясь не делать резких движений, ангел выпутался из хвои — сначала одно крыло, потом другое; перья слиплись от смолы и пристали к коре. Наконец он сердито отряхнулся и спикировал с сосны на пол.

— Могли и поаккуратнее, — ворчал он, поправляя помятую одежду. Охнув, вытащил длинную иголку, застрявшую в рябом крыле. — Схватили первую попавшуюся сосну, даже не посмотрели, не живет ли на ней кто... а если бы хрумкельн попался? Тогда беды не оберешься...

Пальто было безнадежно испорчено. Ангел категорически не понимал, как это работает: он не мог контактировать с людьми или касаться их вещей, однако при этом сосна его запросто касалась. Или это потому, что она была чудом? Природа чудес была сложной, неподвластной понимаю ангелов...

Он оправлялся, не замечая огромную черную тень, сгустившуюся над головой. Во тьме вспыхнули желтые глаза — и тень стремительно на него упала, только пикнуть и успел, а чудище уже придавило его к полу, источая жар и силу.

— Помогите! — задохнулся ангел.

Нажим ослаб, однако острые серпы, сжимающие тело, никуда не делись. Ангела обдало горячим, пахнущим рыбой дыханием.

— Говорящий воробей! М-да, до чего экологию довели...

— Я не воробей! — возмутился ангел, снова затрепыхавшись. Наконец извернувшись, он поднял голову, и дыхание в груди сперло.

Над ним низко склонилась громадная, широкая морда, черная как сама преисподняя, со встопорщенными усами и прижатыми ушами. Круглые луны-глаза перечеркивали мазки зрачков.

— И кто же тогда? — недоверчиво хмыкнул котяра.

Ангел сглотнул. Быть сожранным котом в первый же рабочий день не входило в его планы. Это было бы эпичнейшим провалом.

— Я ангел! — пропищал он чужим голосом.

Кот не спешил убирать с него лапу, с хищным прищуром рассматривая. По его морде было совершенно непонятно, о чем он думает.

— Отпусти меня! — взмолился ангел.

Кот долго молчал, потом пренебрежительно покривил носом и лениво убрал пудовую лапу. Ангелу показалось, что с его груди пропала глыба, и машинально втянул воздух.

— Ладно, живи уже, ангел, — усмехнулся кот, садясь напротив. — Не собираюсь я тебя есть. Ангелы не шибко вкусные и очень тощие.

— А что, доводилось пробовать? — у ангела похолодело внутри.

Это кот предпочел утаить, лишь загадочно ухмыльнулся, обнажив клыки. Ангел сел и боязливо поправил пальто. Кот был крупный и однозначно не белый, ни единой белой волосинки — черный как уголешка, лобастый и настолько пушистый, насколько это в принципе возможно. Ангела он мог проглотить в один присест и не подавиться.

— Ты чужак, а значит — враг, — констатировал кот, чинно обвив хвостом лапки. От его пронзительного взгляда по спине поползли мурашки. — Чужакам здесь не рады. Скажи спасибо, что тебе повезло!

До ангела уже доходило, что что-то здесь не так. У Али не было никакого черного кота. Он обвел комнату быстрым взглядом и покрылся холодным потом — он не узнавал это место. Это точно не была квартира его подопечных. Совсем другая планировка гостиной, куда более роскошная; на искусственном камине стоял в рамке портрет семьи — папа с мамой, мальчик примерно одного возраста с Алей и крошка-девочка, не старше двух лет от роду. По косому скату потолка угадывалась мансарда, богато и красиво украшенная к праздникам.

— Ой-ой, ошибочка вышла... — промямлил ангел, схватившись за рот.

— Да-да, именно! — тонким голоском передразнил его кот. — Ошибочка. Пробрался, значит, в чужой дом, и задумал нечто нехорошее...

— Я же ангел! — обиделся тот. — Я творю только хорошие дела! И защищаю людей от бесиков!

— Ага, знаем мы вас, ангелов... — кот закатил глаза. — И ото всяких темных тварей мы и без вас, пернатых, справимся, как справлялись и раньше, знаешь ли!

Оба сердито и молча друг друга разглядывали. Впрочем, кот не ощущал от ангела никакой угрозы и расслабленно лег, вытянув передние лапы, почти касаясь ангела пальчиками — обманчиво плюшевыми и мягкими.

— Как тебя зовут-то, кот? — хмуро поинтересовался ангел, потирая бока.

— Мои люди зовут меня Плюш, — равнодушно ответил кот, — а как меня зовут на самом деле — не твое пернатое дело.

И довольный своей шуточкой, мурлыкнул.

— Плюш, значит?

— Как тебе угодно, пернатый.

— Я не пернатый, я же уже сказал... — начал ангел, но кот его ехидно прервал:

— Но имени-то у тебя, поди, нет?

Ангел поджал губы. Тут ему нечего было возразить.

— Значит, пернатый, — подытожил Плюш.

— Ангел, — слабо вздохнул тот.

Кот фыркнул и встал, задрав хвост пушистой елочкой.

— Ну так и что ты забыл в чужом доме, а, пернатый?

— Сел не на ту елку, — понуро признался ангел. Попробуй теперь нужный дом отыщи! Не задалась его стажировка...

— Такого оправдания мы еще не слышали! — захихикал Плюш. — Можно сесть не на тот автобус или маршрутку, но чтобы елку? Хех. Что ж, познакомились и хватит. Давай уже, пернатое горе, лети к своей семье! И смотри не попадись в лапы кому-то еще. Вкусный — не вкусный, а перышки ощипать так и тянет!

И клацнул зубами — в профилактических целях. Ангел, однако, не доверял его миролюбивому виду и мягким лапкам. Быстро встав на ноги и разлепив рывком склеившиеся крылья, он перепорхнул на подоконник. Кот наблюдал за его движениями снизу — ну прямо сама невинность! — обвив лапки хвостом и по-кошачьи притворно улыбаясь. Его улыбочка так и говорила: рискни только вернуться — и станешь главным блюдом на новогоднем столе.

Выбравшись из чужой квартиры, ангел зябко замер на отливе, осматриваясь, и вдруг с изумлением узнал дом напротив. Нет, он точно не ошибся! На этой самой крыше давеча ночью они сидели с наставником! Ну-ка, ну-ка...

Ангел слетел на этаж ниже и приник к окошку: там, в темноте прогретой детской сопела его маленькая подопечная, а из гостиной поблескивала огоньками елка.

Вот так чудеса!

Облегченно выдохнув, ангел прокрался по карнизу к соседнему окну, чтобы проверить Иру. Та тоже спала. Тогда он уселся на снег и посмотрел на залитый огнями ночной город.

— Не люблю котов, — выдохнул он в морозный воздух.

В окнах домов, на стеклах мигали цветными бликами гирлянды, и было в этом мигании что-то гипнотизирующее. Так бы смотрел и смотрел...

Но у него, у ангела, были еще дела. Дела, которые требовалось закончить до конца ночи, пока сон людей был крепок, огни на елках мерцали, а в реальности чудес никто не сомневался.

Сказка 3. Зажги звезду в самую темную ночь

В тот вечер Майя пребывала в ленной скуке и экзистенциальном поиске смысла бытия, что в целом свойственно любой девочке шести лет, и ангел вовсе не собирался ей помогать. Он просто неудачно задел левым крылом старую коробку на антресоли — и если картон ему было не под силу сдвинуть, то чудес, в ней хранящихся, это не касалось.

Маленькое колечко бумажного серпантина упало прямо перед Майей, и девочка удивленно подняла его с пола. В колечке этом не было ничего примечательного — просто очень ветхий кусочек желтой бумаги, но Майю он почему-то насторожил.

— Мам, что это такое?! — закричала девочка, рассматривая колечко на свету.

— Что случилось? — из кухни появилась мама с напряженным выражением лица, но увидев дочь, серпантин и открытую антресоль успокоилась и, вытерев руки о фартук, подошла ближе.

— Ну-ка, ну-ка... — она взяла колечко двумя пальцами и невольно улыбнулась. — Это папа забыл антресоль закрыть?

— Что это за бумажка?! — не унималась Майя, кошкой крутясь у маминых ног. — Она так странно пахнет...

— Это же серпантин. Когда я была маленькой, мы с твоей прабабушкой украшали им елку... Погоди немного, Майка, я покажу тебе одно сокровище...

Мама принесла табуретку и, встав на нее, заглянула в темное нутро антресоли. Она долго шуршала рулонами миллиметровки и кальки, банками и алюминиевыми мисками, пока наконец не издала радостный возглас, вытащив на свет старую, крайне старую коробку из-под, судя по выцветшему рисунку, бананов.

Майя все это время ожидала внизу, а когда увидела «сокровище», с подозрением прищурилась. В ее представлении сокровища хранились как минимум в роскошных инкрустированных сундуках, а никак не в пыльных коробках на антресоли, куда, как известно, складировали все то, что уже вроде как и не нужно, а выбросить рука не поднимается.

Ангел следил за этим действом с неким беспокойством. Он не знал, к чему может привести эта случайная встреча с прошлым; хранящееся в коробке чудо было уже давно свершившимся, а значит, негоже было тревожить его покой.

А может, оно и к лучшему? Это ведь чудо, а чудеса не поддаются логике...

Как бы там ни было, коробка была извлечена на свет и аккуратно поставлена на пол в гостиной. Майя с мамой взволнованно уселись рядом. Коробка странно пахла — старым картоном и еще чем-то тоже старым, но никак не волшебством.

— Раз уж Новый год на носу... а елка еще не поставлена, — бормотала под нос мама, отдирая намертво приклеившийся скотч. — Наверное, это не случайно?

Майя ёрзала на месте, ей не терпелось поскорее увидеть бабушкино сокровище, и в тот момент, когда створки коробки, подобно раковине, распахнулись, ее лицо приняло обиженное выражение, а в душе все упало.

Волшебство разбилось вдребезги. Не было внутри никакого чуда. Вместо невиданных сокровищ в коробке лежали потускневшие и пыльные елочные шарики, проложенные пожелтевшей газетой. Такие нелепые, такие теплые и такие ничего не значащие для Майи!

Девочка со все угасающей надеждой смотрела, как мама вынимает украшения из коробки и бережно, точно они хрустальные, кладет на ковер. Стеклянные шарики — сиреневые, бордовые и серебряные, с облупившейся местами краской. Совушка с желтыми глазами и отбитым хвостом. Маленькие часики с нарисованными стрелками. Вроде бы одинаковые, но все же не идентичные домики. Чудной фиолетовый кабачок и крошечная белая птичка с дырой на месте клюва — последние даже казались забавными, но вешать их на елку?!

Кроме того, в коробке обнаружились красно-желто-зеленые флажки с персонажами допотопных мультиков и блестящая, комом лежащая мишура.

И серпантин. Бумажный серпантин, целые бабины! Да кто сейчас такое вешает?!

— Гляди, — мама поставила перед Майей невысокого Деда Мороза из папье-маше с нарисованным гуашью лицом и бородой из ваты. Выглядел он весьма потрепанным жизнью и уж наверняка спокойно доживал свои деньки на заслуженной пенсии, пока его не потревожили. — Знаешь, сколько ему лет?

— Старый, — резюмировала девочка. Для нее все, кто старше двадцати, уже были старыми, так что какая разница?

— Старенький, — с грустной улыбкой повторила мама, рассматривая игрушку.

Майя, уже особо не вслушиваясь, сжала края коробки и ищуще заглянула внутрь. На дне, в обрывках газеты остались только осыпавшиеся блестки, сверкающая крошка, вероятно, от шариков, сухие еловые иголки, ровесники Деда Мороза, и...

...воспоминания. Множество теплых воспоминаний, в которых жила прабабушка — тоже маленькая, непоседливая и верящая в волшебство.

А еще поверх всего этого мусора покоилась окутанная газетным боа красная пятиконечная звезда из толстого пластика.

— А звезда зачем? Она ж такая страшненькая... — девочка горестно вздохнула — вот и все, никаких тебе сокровищ прошлого. Ее жестоко обманули.

— Дети в наше время совсем перестали ценить такие вещи, — мама улыбалась, но почему-то выглядела грустной. — Тебе не нравятся шарики? Знаешь, как я любила их в детстве? Почему бы нам не украсить ими елочку в этом году?

— Ну не-ет, — возмущенно протянула девочка, отталкивая пустую коробку. — Зачем? Они же старые! И все покоцанные! У нас есть красивые новые шарики!

— А мы и наши повесим, — мама все крутила в руках звезду, что-то в ней высматривая, будто та и впрямь могла в любой момент вспыхнуть. Но конечно же, этого не произошло. — Майка, эти игрушки — они особенные.

— Чем же? — поинтересовалась девочка.

— Они же еще бабушкины, понимаешь?

— А почему прабаба их сохранила? Можно было выбросить и купить новые! — этого Майя никак не могла понять.

— Потому что они волшебные, Майка, — серьезно ответила мама, — в них заключен праздник.

— В старых елочных игрушках? — малышка вытаращила глаза.

— В любые времена наступает такой момент, когда человеку необходима звезда, что осветит мрак, не позволит утонуть в темноте... — пробормотала мама. Увлеченная новой затеей, она воткнула шнур от звезды в розетку, но та так и осталась безучастно темной и мертвой. — Эх, не работает, перегорело что-то...

Майя не понимала. В шесть подобное кажется слишком сложным. А прабабушке тоже когда-то было шесть? И она была такой же, как Майя? Девочка никогда ее не видела, прабабушка Тося отправилась на облака еще до того, как Майя родилась, но все ее часто вспоминали. Веселой была, никогда не унывала и на фотографиях всегда улыбалась.

Но как бы там ни было, какой прок от звезды, если та не светит?

— Не понимаю, что в ней такого особенного, — пробубнила Майя, хмуря брови и шурша пальчиками в клубке мишуры.

— Наверное, тебе еще рано такое понимать, — мама виновато улыбнулась и встала, держа звезду в руках. — Просто думай о том, что в прошлом эта вот звезда разгоняла мрак, когда в ней особенно нуждались. Для этого ведь и нужны звезды?

В словах мамы крылось зерно истины, но девочка уперто стояла на своем:

— Но это ведь не настоящая звезда, это просто пластмаска!

— Ошибаешься, Майка, это волшебная звезда, — покачала головой мама, — но звезды тратят свое волшебство только единожды. И эта звезда подарила его бабушке.

Мама сложила все старые игрушки обратно в коробку — и Деда Мороза с ватной бородой, и бумажный серпантин, и комок мишуры, но в антресоль не убрала, а унесла зачем-то в спальню. И вместе с коробкой унесла и воспоминания, и прабабушку.

А жизнь Майи вернулась в привычное русло — наполненные предновогодними хлопотами дни, игры в снежки с ребятами, поход с мамой по магазинам, подбор костюма на утренник — конечно, снежинки! Девочка и думать забыла про ту старую коробку с чужим, таким далеким от нее счастьем.

...Пока однажды вечером под Новый год, вернувшись с прогулки, она не остолбенела посреди гостиной — сперва от удивления, затем от восторга, а после — от легкого разочарования. Словно откусив вкусное пирожное, наткнулась внутри на дольку лимона.

Посреди гостиной стояла, сияя гирляндами-фонариками, пышная, невообразимо красивая и огромная сосна. Макушкой она упиралась прямо в потолок, а на каждой лапе с роскошными длинными иглами блестели, покручиваясь, точно от прикосновения невидимой руки, сиреневые, бордовые и серебряные шары, совушка с желтыми глазами, чудной фиолетовый кабачок, заснеженные домики, безносая птичка...

Обвитая дождиками, украшенная старыми игрушками вперемешку с новыми, сосна вызывала у Майи целый фонтан спутанных, слишком сложных для маленькой девочки чувств. И самым смущающим было то, что ей это... даже нравилось.

Старая красная звезда светилась — ровно, размеренно. Кто-то ее починил, вернул ей жизнь, и было во всем ее виде, в мягком свечении нечто родное, ласкающее душу. Кто бы мог подумать, что звезды умеют так сиять!

— Мама растяпа! — заметив часики, висящие задом наперед, девочка протянула руку между колючими иголками и развернула игрушку.

Часики тикнули. Майя беззвучно охнула. Звезда вспыхнула пронзительным алым заревом, и сосна заиграла огнями, все старые шарики заблестели, как новенькие, а комната заполнилась сладким ароматом мандаринок и хвои.

Огоньки мерцали разными цветами, скакали искорками по сосновым лапам и юркали, словно живые, в шарики, отчего каждый шарик вспыхивал изнутри. Майя недоверчиво смотрела, не смея даже пикнуть, но постепенно страх утихал. Девочка откуда-то точно знала, что все хорошо и она по-прежнему дома.

А в шариках вспыхивали и сменялись движущиеся картинки. Вот женщина в клетчатом платье заходит с улицы, впуская в комнату снежную пыль, и усатый мужчина снимает с нее шерстяной платок. В руках у женщины ведерко со льдом. Оба забавные такие, будто со старой фотографии сошли!

А вот в соседнем шарике тощая девчонка в не по размеру свободной розовой кофточке, по виду сверстница Майи, став на табуреточку, пытается нацепить на такую же тощую, почти без иголочек елку серебряный дождик. Ба-а, да это же прабабушка Тося! Майя хорошо помнила ее лицо по фотографиям.

По елке можно догадаться, что это Новый год, но какой-то нерадостный, ненастоящий, что ли: в комнате кроме бумажных флажков нет никаких других украшений, на елке — лишь несколько крупных сиреневых и бордовых шаров и какие-то страшненькие, самодельные куколки и зверушки, будто из ваты или тряпочек слепленные. А на столе посреди комнаты почему-то совсем нет ничего вкусного — того, без чего не бывает праздников, вроде курочки или пирога — только похожие на кирпичи кусочки серого хлеба...

Илишь звезда на верхушке низкорослой, чахоточной елки пылает с таким неистовством, будто вобрала в себя всю силу, все необузданное пламя ярости и страсти, все стремление к жизни, так надежно скрытое в этой тесной темной комнатушке...

И за окном тоже вспыхивают звезды — много-много звезд, красных и пронзительных, похожих на кровоточащие язвы на черном небе. Они на несколько секунд загораются, озаряя неестественным светом мрачный, какой-то неживой город, и бабушка Тося замирает с дождиком в руке — наверное, что-то слышит, но шарики не передают звук — и город вновь погружается в темноту и тишину. Все такой же неживой, притаившийся, как и жизнь, и счастье в этой квартирке. И только в окнах съежившихся домов наперекор всему горят, горят трепетными огоньками звезды на елках...

Оконное стекло пересекает из угла в угол трещина. На отливе копится, растет снежное одеяло, скрывая вилочки птичьих следов...

Ночь кажется бесконечной. Маленькая бледная Тося сидит в уголке под елкой, не сводя взгляда с окна и сцепив кисти с такой силой, что костяшки побелели, а ногти прорезали тонкую кожу. Снаружи больше не вспыхивают жалящие красные звезды, но это не значит, что можно расслабиться, что все закончилось... Нет, еще нет, зима еще будет очень долгой...

«Пусть поскорее наступит весна...» — беззвучно шепчет Тося, и Майя читает это по ее бескровным губам.

Под елкой не лежат подарки. Только равнодушно улыбается нарисованным ртом Дед Мороз с ватной бородой.

Звезда несколько раз мигнула, потускнела и погасла. В гостиной снова растеклись тягучие сумерки. Закутанная вечерней шалью, сосна поблескивала мишурой, странными стеклянными зверушками и покоцанными шариками. Маленькие часики с нарисованными стрелками неподвижно висели на веточке и, конечно же, не тикали и не шли. Они ведь были ненастоящими.

За окном взрывались салюты; громко, со свистом и хлопками вспыхивали звезды — нет, не красные и не злые, похожие на разноцветные и яркие хризантемы из искр. Майя рванула к окну и прилипла носом к морозному стеклу. Разве салюты страшные? Она ведь никогда их не боялась! И город не выглядел мрачным и безлюдным, он был залит праздничными огнями и засыпан по макушку снегом. Все нормально. Все правильно.

Праздник. Веселье. Гирлянды и смех. На столе, застеленном новой, красной в золотые снежинки скатертью, уже стояли оливье в хрустальной салатнице, запеченная курица, пюрешечка, рыбка и ароматные, пряные имбирные печеньки в форме звездочек. На отливе в голубоватом снегу отпечатались одинокие вилочки птичьих следов.

Майя метнулась в соседнюю комнату, где мама гладила расшитое пайетками платье снежинки.

— Ма-ам, а прабаба любит печеньки-звездочки?! — с ходу выпалила девочка, протягивая горсть имбирного печенья.

Мама удивленно приподняла бровь и ответила, не отвлекаясь от глажки:

— Не знаю, солнышко. Наверное, бабушка его никогда не пробовала.

— Почему?!

Мама наконец отставила утюг и серьезно посмотрела на дочь. К разговору на такие темы готовятся долго, поди подбери правильные слова, но Майя вдруг еще более возбужденно затараторила:

— Мам, звезда на елке не горит! Что же делать?!

— Не горит? — мама вздохнула, но не сильно расстроилась. - Она была старенькая. Значит, вышел ее срок. Что ж, давай поменяем на нашу...

— Не надо! — внезапно резко выкрикнула девочка. — Не надо... ведь...

Она молча жевала губу, сжимала в ладонях печенье и буравила пол сердитым взглядом. Майя толком не понимала, почему прабабушка Тося такая перепуганная и худая, и почему на праздничном столе только рыхлый серый хлеб, да и все остальное тоже не понимала — она знала только одно, знала, но не могла пока в силу возраста объяснить и злилась, что мама этого не понимает — что эта пластиковая звездочка и впрямь была волшебной.

Особенной.

— Майка, да что на тебя нашло? — с тревогой спросила мама, пробуя дочери ладонью лоб.

— Мам, а давай угостим прабабу печеньем-звездочками? — тихо попросила Майя.

Мама изумленно кивнула. Она не знала, что это вдруг приключилось с ее капризулей-дочкой, но чувствовала, что перемены эти были важные, значимые для ее незрелого еще сознания.

— Давай, — просто согласилась она.

***

Майя в блестящем белом платьице с короной из дождика походила не на снежинку даже — на маленькую Снежную королеву. Она до безумия обожала Новый год, однако сейчас отчего-то еда не лезла в горло. Ее все тянуло подойти к окну — вдруг там тоже падают красные звезды? — но сразу перед глазами вставала худенькая девочка-бабушка, и внутри становилось беспричинно страшно и тоскливо.

Пока мама с папой хлопотали на кухне, меняя несладкие блюда на сладкие, Майя присела под сосной и положила возле Деда Мороза с ватной бородой три печенья в форме звездочек.

— Ба, не ешь только хлеб! — наказала она строгим шепотом, глядя на медленно покручивающиеся часики с нарисованными стрелками. — Это же вредно! И не вкусно. Кушай печеньки тоже!

Комнату заливали радужные огни гирлянд, и точно такими же огнями перемигивались все дома в округе. И только звезда на верхушке роскошной пушистой сосны не светилась — она свое уже отгорела. Ведь звезды вспыхивают лишь один единственный раз в своей жизни, когда они больше всего нужны, и после этого гаснут.

Сказка 4. Мандариновый снег

Мандарины ворочались в миске, ерзали, терлись друг о дружку боками, распространяя по квартире сладкий с кислинкой аромат. От этого резкого запаха чувствительный носик Плюш морщился и сходил с ума, а сам кот страдал мигренью и трагически лежал на подлокотнике кресла, закатив глаза и уронив лапы.

Мандарины раздражали его с первых минут появления в доме; он учуял их сразу, как только хозяйка внесла их в плетеной сумочке-авоське и положила на стол в кухне. В обычное время Плюш первым делом направился бы туда с ревизией — деловито проверять покупки, как и положено любому представителю рода кошачьих — но едва его трепетного носика коснулись первые цитрусовые нотки, как шерсть сама по себе стала дыбом, и кот, поскальзываясь, дал деру из кухни.

— Ты чего, Плюшка? — удивилась мама Алла.

С того ужасного момента Плюш и близко к кухне не подходил, морщась, когда хозяйка тянулась к нему пропахшими мандаринами руками. Этот запах преследовал его; казалось, он пристал липкой лентой к его длинной шерсти и волочился следом, ни на секунду не оставляя.

Нужно ли еще раз повторять, как Плюш НЕНАВИДЕЛ мандарины?!

Однако вдвойне он испытывал отвращение от того, что они ворочались. Хуже мандаринов могли быть только живые мандарины. Кот не мог спать, представляя, как эти проклятые цитрусовые забираются ему на холку своими бугристыми тельцами!

А вечером его люди еще и додумались занести миску с мандаринами в гостиную, где вся семья собралась перед телевизором смотреть рождественские фильмы. Миску мама Алла поставила на журнальный столик. Плюш, против обыкновения, не стал забираться маме на плечо, а гордо и обиженно удалился из гостиной, упав в проходе между комнатами.

Люди смеялись и жевали попкорн, совсем не обращая на его страдания внимания, и это оскорбляло еще сильнее. Кот горестно вздыхал, сетуя на недогадливость двуногих, и лежал на холодном линолеуме в проходе, положив мордочку на лапки.

— Толя, будешь мандаринку? — спросила мама и потянулась к миске. — Давай я тебе почищу.

Мама взяла самый спелый на вид, красновато-оранжевый мандарин и продавила на его шкурке ногтем лунку, когда откуда ни возьмись к ней на колени взлетел распушившийся Плюш и лапой отшвырнул его на пол.

— Плюш, ты чего хулиганишь?! — закричала мама.

Однако кот уже откатил ненавистный фрукт под диван и свирепо уставился на хозяйку. Сейчас он походил на мохнатый черный шар на толстых лапках, в глубине которого сверкали двумя лампочками глаза. Встопорщив усы, он издал грозное:

— Ма-а-ау!

— Ишь-ты, сердитка! — фыркнул папа Вова и, шевеля двумя пальцами как рожками улитки, приблизил руку к морде кота. — У-у, зверь! Чем тебе мандарины не угодили?

Кот подобного плебейства не оценил; прижав уши и став задом к людям, он нагло спихнул лапой миску, и оставшиеся мандарины поскакали по полу.

Мама была возмущена, но Толик с сестренкой хохотали:

— Мам, Плюш не хочет, чтобы мы ели мандарины!

— Мало ли кто чего не хочет! — сердито сопела мама, собирая раскатившиеся фрукты и складывая их обратно в миску. — Кто здесь в доме хозяин, спрашивается?

Впрочем, это был глупый и очевидный вопрос. Мама, все еще рассерженная, поставила миску на стол, но никто больше не прикасался к мандаринам. Плюш удовлетворенно лег на спинку дивана, лучшее место для контроля за ситуацией, откуда стал смотреть вместе с людьми какую-то тупую комедию, совсем не смешную.

После фильма вся семья разошлась по своим комнатам, позабыв и про мандарины, и про Плюш. Кот же не смыкал глаз, лежа на дозоре. Темнота ему была не помехой. Фосфоресцирующими глазами он сканировал комнату, чтобы ни в один угол, ни в одну щель не пробрались темные крылатые создания, которых ангелы звали бесиками. Уж с Плюш-то можно спать спокойно! Он ведь не то, что ангелы — беспомощные суетящиеся пташки!

Стояла тишина, что в доме, что на улице, мир заснул; улицы были озарены голубоватым свечением снега, а небо усеяно морозными звездами — такие бывают только в декабре. На елке поблескивали дождики и шары. Плюш расслабленно вылизывал лапки, грудку и мыл за ушками; закончив с водными процедурами, кот свернулся в клубочек, и на глаза его уже начало наползать третье веко, когда раздался этот резкий и неприятный писк.

Плюш мотнул кончиком хвоста и приоткрыл левый глаз. Мандарины едва заметно ворочались, терлись круглыми боками, источая удушающие волны кислого запаха, от которых кота мутило.

— Да тихо вы, надоеды! — зашипел Плюш, сморщив переносицу. — Хватит плакать!

Однако мандаринки, услышав его голос, наоборот принялись еще активнее ерзать и попискивать. Один даже попытался выбраться из миски, но бортики были слишком высокими, а он — слишком кругленьким, и мандаринчик свалился обратно, залившись совсем уж диким ревом.

— У-у-у, да сколько можно! — тихо взвыл кот.

Спрыгнув с дивана, он свирепо подскочил к миске и несильно треснул по ней лапой, отчего мандаринки испуганно притихли. И вот что с ними делать?! Плюш отчаянно посмотрел по сторонам и позвал:

— Ангел! Эй, я знаю, что ты где-то тут! Анге-ел!

Несколько минут ничего не происходило. Кот раздражался еще пуще, а мандаринки вновь раскапризничались, стали толкаться, выпихивая друг дружку наружу, и тогда Плюш, прижав уши и выгнув спину, зашипел:

— АНГЕЛ!

— Ну что ты разорался, шерстяной шар! — послышалось ворчание со стороны окна.

Плюш не мог понять, как ангел проникает через окно, но тот уже стоял на подоконнике на своих тонких птичьих ножках, сонно поправляя пальто. Бросил на кота сердитый взгляд. Крылышки его смешно топорщились, как у промокшего воробья.

— Вот! — Плюш обвиняюще указал лапой на миску. — Полюбуйся! Я им что — мамка?!

Ангел удивленно приподнял бровь, слетел с подоконника и приземлился на стол около миски. Взявшись за ее края, подтянулся и заглянул внутрь.

На него в ответ уставилось около дюжины кругленьких, похожих на бледно-зеленые косточки, глаз с крошечными, еле заметными белыми черточками зрачков. От неожиданности ангел крякнул и свалился на стол. Малыши, пища, выглядывали из миски.

— Он не еда! — категорично заявил Плюш, бесцеремонно заталкивая малышей обратно в миску.

Малыши-дракончики еще плохо дружили с конечностями, только учились стоять и крутили круглыми головешками по сторонам, растопырив маленькие, похожие на пленочки от мандариновых долек крылышки. Они спотыкались о корки, падали кверху лапками, пищали, жевали чужие хвостики и ушки. Их красновато-рыжую кожицу покрывали капельки сока, а еще от них одуряюще пахло цитрусами.

— Это откуда?.. — ангел поднялся и сложил растопыренные крылья. Выглядел он шокированным и сбитым с толку.

Плюш злорадно хмыкнул.

— Да вот, мои притащили! Где их глаза, спрашивается, были?! Не могут мандарины от драконьей икры отличить! Что я всегда говорю: лучше вообще не иметь дел с цитрусами!

— Ну-ну, пригладь шерстку, — миролюбиво посоветовал ангел и, снова подтянувшись, сел на край миски. Дракончики зашипели как котята и сбились в кучку, смешно переворачиваясь и мотая в воздухе лапками. — Крохи... какие милахи!

— Нравятся — забирай, дарю! — Плюш сделал резкое движение хвостом. — А мне такого счастья не надобно!

Ангел задумчиво осматривал драконий выводок. Ситуация была форс-мажорная, к такому его не готовили, но разве это не отличный способ показать себя начальству с лучшей стороны?

— Где-то ведь должна быть их мама?

— Конечно, не от меня же они отпочковались! — раздраженно буркнул Плюш. — Их мать — заря декабрьская, небесная драконица. В это время года она частенько пролетает над городом, усыпляя людей сладкими дрёмами. Хороша мамаша, ничего не скажешь — икру сметала и давай себе налётывать!

— Но как же они могли попасть на прилавок? — ангел вовремя поджал под себя птичьи ножки, когда один из малышей попытался схватить их беззубым ротиком.

— Много ли надо людям, чтобы чужое присвоить? Лучше придумай, головастый наш, что с ними теперь делать!

— Как что? Маме возвращать!

— Ну так возвращать — это твоя работа! — закатил глаза Плюш.

— Вообще-то, не моя, — деликатно возразил ангел, заложив за спину руки, точно читая драконятам лекцию. — Мы, ангелы, заботимся в первую очередь о людях и о защите их от бесиков, а также помогаем воплощать чудеса...

— Бла-бла, — перебил его кот, высунув розовый язычок; затем стукнул ангела мохнатой лапой, и тот повторно свалился на стол. — Не моя уж всяко забота! Делай с ними, что хочешь! А мне все равно, пускай хоть съедят их!

Драконята в ужасе заверещали, будто и впрямь поняли, что он сказал.

— Сейчас вон весь дом перебудят...

— Ладно, ладно! Я понял! — сдаваясь, поднял руки маленький ангел. — Значит, от меня требуется лишь найти их мать, небесную драконицу? Знать бы еще, как ее отыскать...

— Ищи уж, — фыркнул Плюш. — А я этих карапузов выведу, так и быть, на улицу. Знаешь за высотками футбольное поле? Туда и пойдем. Там ей хоть будет, где приземлиться.

— Понял-принял, — ангел раскрыл крылья и спикировал со стола на диван, а оттуда на его спинку.

Коту было любопытно посмотреть, как он все-таки просочится через закрытое окно, но драконята запищали, он отвлекся, а когда снова обернулся, от ангела и след простыл.

— Так, мандаришики, стройся друг за дружкой! — скомандовал Плюш, махнув хвостом.

Малыши пожирали его бессмысленными глазенками, жадно глотая каждое слово. Кот вздохнул. Прикасаться к цитрусятам было противно, но пересилив отвращение, Плюш пинком перевернул миску, и дракончики вперемешку с корками высыпались кучкой на стол. Попытки поставить их на лапки не увенчались успехом — те заваливались, падали, а некоторые самые бойкие уже начали разбредаться по столу.

— Эй, стой, куда... а ну стоять! Да кому ж сказано... — кот едва успевал их ловить и безрезультатно сгребал в кучу. — За мной давайте, ну же...

Драконята, ожидаемо, столпились на краю стола, жалобно глядя на Плюш и попискивая. Кот тихо взвыл. Снова запрыгнув на стол, он взял зубами за шкирку первого малыша и в два прыжка переместился с ним на подоконник. Пока он ходил за следующим, первый успел подкатиться к краю, и бедному Плюш пришлось ловить его прямо в падении.

Когда кот притащил в зубах третьего малыша, двое первых уже опять болтались на краю. К тому моменту, как он наконец переместил последнего восьмого, его шерсть стояла дыбом, а на мордочке читалась жажда убийства. Встав на задние лапы, Плюш с легкостью открыл форточку и, пыхтя, заново перенес всю пищащую банду с подоконника на заснеженный карниз. Естественно, часть малышей за это время просыпалась на пол, и их пришлось в очередной раз собирать. Благо, упасть с карниза они не могли — снега навалило такой высокой шапкой, что драконята в нем попросту утонули.

Холода дракончики не боялись — они были порождением декабря, Плюш, в целом, тоже — где-то среди его дальних предков явно затесались норвежцы или сибиряки. Шубой кот обладал поистине царской — густой и плотной, однако гулять по снегу зимней ночью не доставляло ему никакого удовольствия. И еще больше удовольствия ему не доставляли восемь капризных, любопытных и впервые идущих на собственных лапках драконят!

— Повесили на меня толпу детят! — ворчал кот, семеня по заснеженной дорожке. — Весь дом провонял апельсинами! Кыш отседа, кыш!

Мандаринчики торопливо ковыляли рядом с ним — пузатенькие, рыженькие, с задранными хвостиками и растопыренными крылышками. Они учились весьма быстро и уже вполне неплохо поспевали за своим провожатым, прыгая рыжими мячиками по глубокому снегу. Пожалуй, процессия представляла забавнейшее зрелище, но стояла поздняя ночь и некому было их увидеть, разве что звезды безмолвно наблюдали за ними с заледеневшего черничного неба.

И всё-то им было любопытно, всё-то нужно посмотреть и всюду залезть! Малыши затихали, лишь повиснув в зубах Плюш, но, увы, тащить всю компанию сразу он попросту не мог, и так вся пасть провоняла кислым запахом! Кот еле сдерживал рвотные позывы. То и дело один из драконят, заметив что-то интересное и тут же позабыв обо всем на свете, прыгал в сторону, а за ним и все остальные, и Плюш с шипением несся за ними, мягкими пинками возвращая в строй.

— Что ж вы такие непослушные! Вот дам вас съесть, понятно?! — угрожал он, и малыши, уже ничуть не боясь, воодушевленно пищали, разевая желтые ротики. — Я вам не мамка, ясно?!

Казалось бы короткая дорога до соседнего двора заняла мучительные полчаса. Плюш уж думал, что они никогда не доберутся, он весь взмок и тяжело дышал раскрытой пастью, когда наконец перед ними открылось широкое голое пространство. Малыши сбились в кучку и осторожно принюхивались — здесь витало множество новых для них запахов.

— Где его черти носят? — волновался кот, наматывая круги по снегу и бросая тревожные взгляды на небо, уже заливающееся водянисто-персиковой акварелью приближающегося рассвета.

Рыжие дракончики на белом снегу необъятного футбольного поля были заметны не хуже красного знамени на Рейхстаге. Любая ранняя пташка, выглянувшая в окно в этот час, тут же подавилась бы зевком и побежала с камерой во двор. Потому что мандаринки не умеют и не должны скакать попрыгунчиками по снегу, порываясь при этом взлететь.

Небо медленно, но уверенно розовело, Плюш все сильнее нервничал, и волнение его передавалось малышам. Те снова сгрудились вокруг него, прижались к теплому животу и тоже смотрели наверх. На синие ночные шелка наплывала оранжево-розовая кисея, сквозь которую слабо просвечивала звездная крошка. В неестественно черных домах одно за другим загорались окошки.

Голубой снег тоже розовел и искрил, точно присыпанный золотым песком; на поле неспешно наползало сияние нового дня, меняя холодные оттенки красок на теплые, голубые на розовые и рыжие; дома из черных становились бежевыми и охристыми, а окна вспыхивали слепящими белыми порталами.

— Ангел, — скулил Плюш, прижимаясь к снегу и в то же время накрывая телом малышей, — где же ты...

Утренняя заря посверкивала снежинками и завитками мороза, воздух мерцал белой пылью — и пыль эта вытягивалась, изгибала лебединую шею; вот снежное облако раздалось необъятными крыльями, двумя всполохами рассвета, и каждая снежинка в них горела то золотом, то огненно-рыжим.

Плюш окатило снегом; прижав уши, он во все глаза взирал на силуэт из бледно-розового света, медных проблесков и морозных узоров, сплетенных в изящное, стоящее на задних лапах создание, подобного которому кот никогда в жизни не видел, лишь слышал от матери об их существовании.

Малыши робко выглянули из-под его живота и с радостным визгом поскакали по снегу к драконице-заре, а та с любовью наклонила к ним остроносую, похожую на птичий клюв морду. Дракончики тыкались носиками в ее нематериальное, призрачное тело, трепетали крылышками, и шкура их в лучах рассвета переливалась золотой крошкой, будто они тоже теряли некую плотность, превращались в огненно-рыжие вспышки крылатого сияния.

Драконица взмахнула мерцающими крыльями и взмыла, тая в розовых лучах солнца, проскользнувших между домами. Рассвет пронизывал и малышей; это были уже не пухлые мандаринки, а рыжие искорки, мечущиеся возле морды матери. Когда драконица почти растаяла в морозном воздухе, малыши вдруг метнулись к Плюш и закружили вокруг него.

Кота обдало одновременно морозцем и жаром. Вжав голову в плечи, он дернул нетерпеливо лапкой:

— Давайте, летите уже, несносные создания!..

Розовый рассвет ложился на снег, начисто изгоняя из мира ночную тьму. Воздух все еще искрил мелкой снежной крошкой. Новый день запрыгивал солнечными зайчиками в окна, щекоча спящим людям носы — такая была у зайчиков работа.

— Ну как, успели?

С неба на Плюш спикировал малютка-ангел. Кот мстительно отклонился, и тот впечатался прямо в снег. Хрусь! — какой утешающий звук! Зябко отряхиваясь, ангел вылез и сердито посмотрел на Плюш, но тот лишь фыркнул и, отвернувшись, с гордо поднятым хвостом двинулся прочь.

— Избавились наконец-то! Теперь хоть спокойно пожить дадут, — надменно произнес он, ритмично двигая задними лапками, одетыми в мохнатые галифе. Ангел догнал его и полетел рядом.

— Разве ты не рад?

— Конечно! Не хватало еще в моем доме всяких цитрусовых и приставучих! — простонал кот. — Отстань, пернатый, мне нужно домой. Скоро мои проснутся и станут волноваться, куда я пропал!

...Мама Алла вышла в гостиную и погремела мисочкой с кормой, но никто к ней не подбежал. Немало удивленная, она позвала:

— Плюшечка, ты где? Кушать пора!

— Мяу, — раздалось из детской хриплое мяуканье.

В проход, потягиваясь, вышел черный кот и, увидев маму, затрусил к ней с жалобным плачем:

— Они надо мной все издеваются! Заставили выйти на улицу! В снегу изваляли! А я есть хочу!..

— Да-да, никто тебя всю ночь не кормил, тучка ты на лапках! — смеясь, мама погладила кота по спине и недоуменно обвела взглядом гостиную. Заметила опрокинутую на столике миску и разбросанные по полу мандариновые корки.

— Вова! — позвала она папу. — Это ты тут насвинячил?

В гостиную заглянул папа. Иронично изогнул брови, быстро чмокнул маму в щеку и направился на кухню.

— Это точно Плюш! Кто же еще?

Мама засмеялась. Плюш закатил глаза. В квартире витал легкий цитрусовый душок, но уже можно было наконец выдохнуть. Теперь все хорошо, спокойно. В доме порядок. И пусть только попробуют снова купить эти гадкие цитрусы! Второго такого приключения он точно не переживет.

— Хм, и все же, кто съел все мандарины? — недоумевала мама, рассматривая миску с корками.

Сказка 5. Милка и северное сияние

Милка и Тёма проводили много времени вместе. Про таких обычно говорят — неразлучники. Их просто невозможно было увидеть порознь; так было и в садике, и потом в школе, и теперь вот — в институте, хотя жизнь и развела их по разным ВУЗам: Милка училась на дизайнера, а Тёма мечтал стать конструктором в «Роскосмосе».

— Большая мечта большому человеку! — торжественно провозглашала Милка, и оба смеялись.

Тёма был большим человеком. Уже к семнадцати годам ростом он обогнал папу и, похоже, стремился стать предметом зависти всех баскетболистов. Его было сложно не заметить — где бы он ни шел, парень всегда выделялся в толпе. Очень удобно — такого точно не потеряешь. А если чего-то не видно, можно сесть к нему на плечи. И нужный тюбик с краской с верхней полки в магазине достанет.

— Ты моя карманная чихуашка! — Тёма, умиляясь, трепал девушку за щечки.

Милана на чихуашку не обижалась. Она и правда запросто могла бы поместиться в кармане Тёмы. В тринадцать она достигла 155 сантиметров, да так и остановилась в росте. Смешная, курчавая и худенькая, с не самым примечательным, но заразительно улыбчивым лицом, девушка относилась к числу тех, с кем хочется петь песни в лесу, сидя с гитарой у костра, и вместе лазить по запутанным улицам чужих городов.

— Я построю ракетный комплекс, на котором полетит в космос какой-нибудь известный космонавт, — мечтательно говорил Тёма, — а ты изобразишь это на картине.

Они часто мечтали о всяком-разном, лежа на крыше дома Миланы и рассматривая сложную и многогранную карту созвездий; показывали друг другу знакомые звезды и пытались найти в космосе что-то, чего там, возможно, и не было.

— Знаешь, в какой технике нарисовано ночное небо? Это Флюид Арт, — девушка с серьезным видом водила пальцем по небу. — Сначала на загрунтованный холст выливают акриловые краски, смешанные с силиконом и медиумом, а затем дуют теплым воздухом...

— Да-да, ты снова за свое? — парень накрыл ей рот огромной ладонью. Сначала Милка нахмурилась, остановленная на самом важном месте, но спустя пару секунд ее брови разгладились, а глаза, залитые звездным небом, заискрились смехом.

О своем любимом хобби она могла говорить часами без перерыва, и заткнуть ее было невозможно, разве что вот так рукой. Девушка видела холсты и краски во всем: в природе, в облупившейся штукатурке в колледже, в одежде и лицах случайных прохожих. Она считала, что не было на самом деле никаких динозавров и большого взрыва — их мир просто однажды кто-то нарисовал.

— Иначе и быть не может! — уверяла она с таким упорством, что было непонятно — говорит она на полном серьезе или шутит. — Сам посмотри: вот мазки карминным и красным, тут провели умброй жженой, а тут намешали множество оттенков синего и зеленого, я даже перечислить их все могу...

И перечислила бы, Тёма не сомневался. Такая она была натура — увлеченная до мозга костей.

— А может, мне стоит полететь в космос, а не стать инженером? — спросил он, глядя с ней вместе из окна мансарды на небо.

— Ты по росту не пройдешь! — девушка похлопала его по спине. — Хотя я завидую космонавтам. В космосе, наверное, столько разных красок! Хотела бы я их воочию увидеть... хоть бери кисть, макай и твори!

— У тебя все еще впереди.

— Тогда полетим в космос вместе, решено!

— Ты по росту не пройдешь! — передразнил ее Тёма писклявым голосом. — Нет, лучше уж, как и запланировано: я буду строить, ты — рисовать.

— Эх, жаль, а ведь такая возможность заполучить космический пигмент!..

В декабре выходить на крышу родители им не разрешали. Ох уж этот сложный возраст после восемнадцати, когда ты еще недостаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать правильные решения, и уже не ребенок, чтобы безропотно слушаться родителей!.. Но поди ослушайся, когда ты ростом ниже сестренки-восьмиклассницы!

Без крыши Милка тосковала; больше рисования и Тёмы она любила, пожалуй, лишь ночное небо — это была их общая на двоих любовь. Но декабрь выдался снежный, мело как на Северном полюсе, и крыша превратилась в плюшевую подушку. Даже потолочное окошко не откроешь! Приходилось любоваться небом через окно, и оттого оно казалось еще дальше и недостижимее.

— Что планируешь на Новый год?

Тёма задумчиво выводил пальцем на запотевшем от ее дыхания стекле сердечко. Мама не запрещала приводить парня в свою комнату — волшебную мансарду — и Милка удивлялась: то ли она так доверяла дочери, то ли Тёме. Впрочем, маме Тёма всегда нравился. Она знала его еще со слюнявого пупса в подгузниках. Все-таки росли вместе, в соседних домах, и даже соску одну на двоих делили.

— Не знаю, — отозвался Тёма.

— Давай замутим что-нибудь этакое! — космически-синие глаза Милки загорелись энтузиазмом. — Например, устроим зимний пикник на крыше! Или пойдем в парк и построим иглу из ледяных кирпичей, как эскимосы. И встретим там первый рассвет!

— Милка, ну твои родители же расстроятся, — укоризненно заметил парень. — Новый год нужно проводить с семьей. Никуда ты не пойдешь!

— Какой ты ну-удный!— разочарованно протянула девушка. — Да и ничего они не расстроятся. Вон Катька с одноклассниками в кафе пойдет. А мы чем хуже?

— И в итоге твои родители останутся совсем одни. Не будь злобной чихуашкой!

— Но я злобная чихуашка! И сейчас начну злобно кусаться!

— Тогда я запихну тебя в карман, и ты сможешь только злобно тявкать!

Тёма попытался затащить ее под свой джемпер, и между ребятами завязалась шутливая возня. За хихиканьем парочка не заметила, как в комнату зашла мама и с тревогой посмотрела на дочь. Та резко села по струночке. Ну все, сейчас начнутся разговоры про пестики-тычинки, однако мама вздохнула и спокойно спросила:

— Милка, что за шум? Я уж думала, тут слоны канкан танцуют, а не карманные собачки.

— Мы просто разговариваем, — девушка невинно захлопала ресничками, вся такая правильная и послушная. — Не переживай, если я надумаю сделать что-то аморальное или противозаконное, я точно не стану топать, как слон!

— Скоро вернется Катя, и мы пойдем за елкой, — с обреченной покорностью оповестила мама.

— Ла-адно! — Милка удивилась, что сестра изъявила желание сходить за елкой, ведь она-то считала себя слишком взрослой для подобных детских «забав».

Мама вышла. Тёма с Милкой встретились взглядами и прыснули. Катаясь по полу от смеха, девушка повернула голову к парню:

— Аморальное и противозаконное, говоришь? — хитро поинтересовался Тёма.

— Преступница, каюсь, привела парня домой! — девушка трагично схватилась за грудь. — А мы с ним не аморальным занимаемся, а о космосе болтаем. Мое сердечко разбито!

— Клей его и давай одевайся, а то твоя императрица Екатерина будет бухтеть!

Этот декабрь отчего-то казался особенно радостным, светлым, и душа ее пела. Снег искрил, улицы были украшены, как на рождественской открытке, а небо ночами расписано новыми созвездиями и сбрызнуто перламутром.

Даже елку они выбрали всем елкам царицу! Стопроцентный кобальт сине-зеленый, без примесей кадмия и охры; все веточки пушистые, как на подбор, а аромат какой!.. Хоть заливай в баночку и используй, как духи! Даже сестренка не бухтела, тоже увлеклась. Все же Новый год; прав был Тёма: когда делаешь что-то вместе с семьей — любое занятие наполняется особой магией и делается вдвойне веселее!

Папа обвязал елку и тащил ее на санках по снегу, мама щебетала с Катей — сестренка и тут себе не изменяла: вся расфуфыренная, прямо не за елкой собралась, а на парад красоты, в модной овечьей шапочке, накрашенная как королева. Милка подпрыгивала позади, вместо шапки на ней был традиционный красный колпачок с помпоном, а на шарфике вышиты снежинки и улыбающиеся Санты. Обогнав родных, она весело спросила:

— Мам, я пойду погуляю?

Мама подарила ей долгий, внимательный взгляд, от которого девушке стало немного не по себе, зато сестренка равнодушно заметила, отвлекаясь на смартфон:

— А-а, свиданка...

Щеки Милки залились краской. Они с Тёмой были вместе целую вечность, но в отличие от Кати, она не умела так открыто обсуждать свою личную жизнь.

— Ладно, только вернись до девяти! — предупредила мама.

— Не переживай, меня проводят! — прокричала ей Милка уже на ходу, несколько раз махнула рукой, прыгая задом наперед, и быстрым шагом засеменила по улице. Раз уж Новый год им не суждено отпраздновать вместе — что было ужасно несправедливо — нужно было наверстать все по-максимуму заранее.

С Тёмой они встретились у входа в парк и отправились на каток. Залитую льдом площадку окружало цветастое ограждение, обвитое гирляндами и припорошенное снежком. Сам лед походил на исцарапанное, матовое блюдце, в центре которого светилась огоньками искусственная елка.

— На меня как всегда не найдется нужного размера, — посетовал парень и вздохнул. — Я тебя тут подожду.

— Ну нет, я не пойду без тебя! — поджала губы Милка. — Какое же это тогда свидание?

— А я буду тебя морально поддерживать и чмокать каждый раз, когда ты будешь проезжать мимо.

На такое Милка была согласна. Она взяла напрокат белые коньки и вышла на лед. Каталась она, мягко говоря, как подбитая утка, но ей доставлял удовольствие сам факт того, что под ногами нет твердой и надежной поверхности, и тебе остается полагаться лишь на собственное тело; ты отдаешь всего себя инстинктам и в какой-то момент, оторвавшись от парапета, свободно паришь...

Потом, правда, эффектно падаешь, но боль пройдет, а ощущение полета останется еще надолго. И главное — это утешительный приз за все бо-бо (которых у Милки было порядком) — Тёма ловил ее за плечи и быстро чмокал в нос, а девушка взвизгивала от восторга. Ради этого и отбить попу не жалко!

После катка они неспешно прогуливались по бульвару, грея руки о стаканчики дешевого кофе. На душе было славно и тепло. На газонах стояли красивые диодные инсталляции, а все деревья были увиты золотыми лентами огоньков, которые мерцали сквозь снежные шапки, как маленькие звездочки.

— Давай сфоткаемся! — восторженно предложила Милка, забираясь на газон и топая по глубокому снегу. Обернувшись, помахала парню бумажным стаканчиком. — Иди сюда, Артемий!

— Как прикажете, Милания, — поддержал ее ёрничество Тёма.

Воровато оглядевшись, быстро пересек газон и прижался к девушке.

— Эй, нагнись, тебя же не видно! — нахмурилась Милка, подтягивая его за воротник ниже. — Ну ты и жираф!

— Это тебе длины лапок не хватает! — он выхватил из ее рук телефон и поднял так высоко, что в кадр попали и они оба, и дерево со светяшками, и весь белый-белый бульвар...

Уже давно стемнело, а они только нехотя шли домой, крепко держась за руки в кармане Тёминого пальто. На Земле были свои удивительные созвездия: похожая на старинный светильник беседка, карета с двумя лошадьми, домик Бабы Яги, огромные елочные шары и прочие мерцающие огоньками чудесности. Через каждые несколько метров из снега росли невысокие деревья с сиреневыми и розовыми цветами — тоже ненастоящие, ярко сияющие, но почему-то Милке они казались живыми — просто волшебными...

— Милка!

Девушка обернулась. Возле нее остановилась слегка запыхавшаяся сестра с румяными от мороза щеками. Она переступала с ноги на ногу и прятала нос в меховом воротнике куртки.

— Нагулялась? — хмыкнула понимающе Милка.

— А ты? — спросила та с вызовом.

— Держи уже варежки, горюшко...

Сестра с неодобрением покосилась на беленькие, с детскими выпуклыми снеговичками варежки, но ломалась недолго — быстро схватила их красными пальцами и натянула. Уголки ее губ невольно поползли наверх.

— Домой идешь?

— Ага. Мы тоже замерзли, — Милка с Тёмой переглянулись. — А ты чего так поздно? Мама ругаться будет!

— А мне не пять лет... — снова надулась Катя. Скользнула взглядом по диодным инсталляциям, и в ее глазах заиграли сиреневые огни. — Девчонки уже домой поехали, а я сюда хотела заскочить... Сфоткаешь меня на фоне кареты?

— Давай вместе, — предложила Милка, и сестра, против ожиданий, не стала отказываться.

Карета была сказочно красивой, ее каркас сиял белым и золотым, а проход закрывала рябящая занавеска гирлянды. Девушки пристроились на верхней ступеньке, а Тёма стал сзади между ними и поставил обеим рожки. Все трое скорчили рожицы, а потом расхохотались. В горле царапался мороз, пальцы сводило от холода, но какое это имело значение?

— Мама нас точно убьет! — со смехом предупредила Катя.

— И пусть! — весело отозвалась ее сестра.

От бульвара до дома было рукой подать. Милка на прощание сжала пальцы Тёмы и послала ему воздушный поцелуйчик, а сестра, заметив это, закатила глаза.

— Милка, ну ты чего?..

Девушка пожала плечами, и они разошлись. Дома их встретили украшенная елка, подогретый суп с клецками и сердитая мама с поварешкой в руке. Понимая, что сейчас эта поварешка окажется у кого-то пониже копчика, девчонки с хихиканьем разбежались по своим комнатам.

Впрочем, мама быстро оттаяла. Она вообще последнее время была какой-то удивительно нежной и чуткой, особенно к Милке, отчего та ощущала себя маленькой девочкой. Сестренка, обычно вредная, тоже открыто не ревновала, однако цапались они по-прежнему часто.

Но ведь это было нормально для сестер. Это не переставало их делать самыми близкими людьми на свете, и Милка в этом в очередной раз убедилась, когда императрица Екатерина после ужина заглянула к ней в комнату.

Милка сидела, поджав под себя ногу, на крутящемся стульчике, и глядела на холст, на котором подтекали абстрактные мазки синего и черного, разделенные разводами пульсирующего багрового и золотыми брызгами. За ухом у нее торчала длинная кисть, а пальцы и лицо были такими же сине-красно-золотыми.

— Чего это за непойми что? — сестра недоуменно скривила брови.

— А-а... это декабрьское утро, — ответила Милка, не отрывая взгляда от холста. — Чего-то не хватает...

— Смысла, — подсказала Катя и с ногами плюхнулась на ее кровать.

Девушка оторвалась от созерцания своей работы и немного рассеянно спросила:

— Тебе чего надо-то?

— Скинь мне фотки. Ну, которые мы сделали на бульваре, — сестра указала кончиком босой ноги на стол.

— Фотки... — Милка наконец сообразила, о чем она. Нехотя встала со стульчика, взяла со стола смартфон и упала на кровать рядом с сестрой. От нее резко пахло краской, но Катя уже привыкла и даже не морщила нос. — Красиво получилось, хотя было темновато.

Она листала пальцем превьюшки фотографий. Сестра положила ей подбородок на плечо и тоже смотрела, щекоча ухо мятным дыханием.

— Вот, эту хочу! Там, где мы вдвоем у кареты! На аватарку поставлю — пусть локти кусают, дуси, что не пошли со мной!

— С каретой... — что-то царапнуло сознание, что-то странное, и девушка не сразу сообразила, что именно ее смутило. — А-а, ты про ту, где мы втроем с Тёмой?

Повисло молчание. Милка непонимающе оторвалась от смартфона и посмотрела на сестру. Глаза у той были круглые и взгляд такой, будто у Милки не все дома.

— Ты чего, Катёнок?

— Это ты чего, ненормальная? — она аж попятилась. — С каким еще Тёмой? Мы же тут вдвоем!

— Кать, ты что... мы там втроем фоткались. Тёма нам обеим еще рожки поставил, — Милка торопливо провела пальцем по экрану смартфона. — Вот, смотри...

Палец завис над телефоном. Милка с приклеенной глупой улыбкой пялилась на экран, и что-то в ее голове не стыковалось, какой-то сбой системы. Странно как. На фото с каретой они стояли только вдвоем с Катей. Нет, но она же точно помнила, что Тёма тогда еще был с ними... он еще треснулся макушкой о навес, когда вылезал...

— Милка, — осторожно произнесла сестра, — не было с нами Тёмы.

Как это не было? Они же попрощались только возле их дома! Как Катя не помнит? Вот же они шли по бульвару, фоткались под сиреневым деревом...

На экране появилось яркое белое фото, дерево плакало золотыми огоньками, даже снежинки, попавшие в кадр, запечатлелись неожиданно четко, со всеми лучиками. Только она, Милка, была какая-то срезанная по самый нос — лишь красный колпачок да глаза и видны...

И никакого Тёмы. Нигде, ни на единой фотографии. Но как же?.. Они же были на свидании...

— Мила, ты чего в самом деле? — сестра коснулась ее плеча, и девушка вздрогнула, как от разряда тока. — Ты забыла или что? — она подбирала слова так осторожно, что внутри у Милки все сжималось, она не желала слушать дальше, хотелось просто зажать уши руками, но те окаменели и не двигались. — Тёма же в октябре...

А-а, да, верно. Картинка на шумящем полосами экране снова стала четкой, сложилась из мельтешащих кусочков. Не было никакого Тёмы. Какой еще каток? Какое свидание? Сиена жженая с золотыми вкраплениями на ультрамариново-шунгитовых разводах. Эти краски она превосходно помнила. Это была не ее картина. Ее нарисовал кто-то другой. Мазки красным, мазки черным... ультрамариново-синий вечерний асфальт на дороге у парка и шунгитово-черный орнамент протекторов. Золотые в свете фонаря брызги дождя на лужах.

Звенящая тишина. Все густо закрашено сиеной жженой. Она не использовала эту краску. В декабре она ни к чему. Это неправильная картина. Кто ее нарисовал?..

***

Милка стояла на крыше с несколькими кисточками и мастихином в руке и смотрела наверх. Небо плохо впитывало краску, оно было для этого слишком лощеным; и кто вообще додумался назвать его бархатным? Скорее уж это был скользкий атлас. Каждая широкая полоса, которую она наносила, стекала, краски смешивались, цвета менялись, и капельки краски, сорвавшись, падали ей на нос и на перину снега.

Девушка все-таки открыла окошко своей мансарды и выбралась на крышу. Она любила небо и высоту, а еще рисовать, и теперь ей казалось, что небо слишком однообразное — ему не хватало яркости, какой-то изюминки. Поэтому Милка решила его немного раскрасить. Она взяла побольше тюбиков с красками, самые большие кисти и без раздумий, композиции, наброска полоснула рукой над головой.

Розовый, берлинская лазурь, изумрудный зеленый, ауреолин, киноварь... Над городом протянулись водянистые, сочные разводы, проколотые, точно газовые занавески, далекими невидимками-звездами.

— Это что? — скептически поинтересовался Тёма. Скрестив руки на груди, он рассматривал небо.

— Северное сияние, что еще! — пояснила девушка, пораженная его недогадливостью. Даже обидно немного стало. — Неужели не похоже?

— Теперь, когда ты сказала, похоже, — хмыкнул парень. — Милка, но у нас ведь не север, здесь не бывает сияния!

— Ну и что! А я так захотела. Давай, скажи, что это невозможно!

Парень насупился, морща брови. В такие моменты он особенно напоминал маленького мальчика, который обиделся на маму и сейчас вот-вот разревется.

— Раз тебе так хочется — бывает, — пробурчал он наконец.

— Не нравится? — Милка тоже придирчиво оглядела свое творение. Небо переливалось огнями, резонировало с разноцветными, дроблеными искорками гирлянд в окнах домов и на крышах магазинов. Сияние перекатывалось по небу волнами розового, голубого и бледно-зеленого шелка.

— Нравится, конечно! — засмеялся Тёма.

Милка стояла на самом краю крыши к нему спиной. Северное сияние наполняло ее душу странными чувствами, душа ее тоже была лоскутная и разноцветная, кем-то нарисованная... Каждый человек заполнен каким-то конкретным цветом, но когда ее создавали, по-видимому, плеснули все остатки, и получилась ядрёная смесь. Поэтому ей хотелось то смеяться, то плакать, то вздыхать о несбыточном, а то и просто смотреть в небо.

— Эй, Тёма, а ты знал, что северное сияние невозможно увидеть человеческим глазом? Мы видим лишь смутные белесые разводы, да и то только при сильном магнитном возмущении, — тихо заговорила Милка, — и только через камеру можно увидеть такую вот красоту... Разочарование века, правда?

— Вот уж правда! Но сейчас мы видим его своими глазами. Чудо!

— Нет, какое чудо! — Милка фыркнула и рассмеялась, и смех ее повис в морозном воздухе крошечными кристалликами. — Просто краски!

Повернувшись к парню, она помахала перед его носом кистями.

— То есть, тебя не смущает, что ты рисуешь по небу?

Девушка снова отвернулась. Она не хотела, чтобы Тёма видел ее лицо.

— А тебя не смущает, что тебя здесь не может быть?

— А может, это все просто сон? — парировал он.

Милка моргнула. Заставить себя снова улыбнуться стоило ей огромных усилий.

Это были ЕЕ краски — берлинская лазурь, розовый, краплак фиолетовый... Ее картина. Ее космос.

— У меня пальцы мерзнут. А значит, это не сон, — упрямо возразила она и добавила: — Ты ведь умер, Тёма.

Она не оборачивалась. Не знала, там он или нет. И был ли до этого. А может, она сошла с ума и он ей просто привиделся. Да какая вообще разница?

— Я не специально, — тихо ответил Тёма.

— Дурак ты, большой человек, — вздохнула девушка.

— Прости, Милка. Я действительно не должен тут быть...

— Тогда зачем? — выдавила она, сглотнув застрявший в горле ком. — Я могу рисовать и без тебя. Видишь? Я сама нарисовала это небо.

— Но кто-то же должен подавать тебе кисточки? — таким родным голосом ответил он.

Милка одиноко стояла на краю крыши. Ночной город был засыпан снегом, и над ним сияющим знаменем чего-то нового растянулось северное сияние — ее лучшая картина.

Сказка 6. Письма дядюшки Февраля

Снег валил частыми, крупными хлопьями. Улица рябила. На сугробах мазками пролитого тепла лежал свет из окон.

Марта сидела в кафе неподалеку от дома и смотрела в панорамное окно. Любимый венский кофе был уже на донце, и она заказала вторую чашку. Не то чтобы девушка любила проводить время в кафешках или пить кофе — все это вошло в ее привычки совсем недавно, с того самого дня, как она получила первое письмо.

Тогда она подумала, что все это чистая случайность или ошибка, да так оно, наверное, и было. Марта заскочила в подъезд, промерзшая до косточек и дрожа, как собачонка, с пальто сахарной пудрой ссыпался снег, нос и щеки покраснели, а зубы выбивали дрожь. Девушка постучала сапожками, отряхивая с себя зиму. Был всего лишь первый день декабря, а мело уже так, словно зима только того и ждала весь ноябрь.

Марта не любила зиму. Зимой для нее было слишком холодно; она вообще в принципе не понимала людей, которые в такую погоду выходят на улицу, а не сидят, закутавшись в плед, а то и два, в протопленных квартирах. Поэтому с приходом этой студеной поры девушка старалась как можно реже покидать дом, и то только по случаю крайней необходимости.

Работала она из дома — редактору для этого ничего не требовалось — и когда привычно брала с первого декабря отпуск, никто уже на нее дико не косился и не задавал вопросов. Мало ли причуд у людей — кто-то ездит летом на жаркое море, а кто-то прячется зимой от холода.

В общем, когда Марта в тот день заскочила, промерзшая, в теплое нутро дома и принялась стучать сапожками, вдруг ощутила, как на что-то наступила. Сначала она решила, что это просто мусор, но увидев аккуратный белый конверт, озадаченно его подняла. Похоже, обронил кто-то из соседей.

По правде, с соседями девушка не особо общалась, она по натуре была одиночкой и предпочитала затворничать в тишине и интровертности. Даже по именам соседей не знала, поэтому что делать с письмом, понятия не имела.

Марта долго искала на конверте адрес или имя получателя, но тот был девственно чист. В итоге она не придумала ничего лучше, кроме как оставить конверт сверху на почтовых ящиках, где его наверняка обнаружит хозяин.

Однако на следующий день этого так и не произошло. Письмо по-прежнему лежало, никому не нужное и одинокое, на синих почтовых ящиках. Девушка воровато огляделась и взяла его в руки. Оставить потерянное письмо не позволяла совесть, и сама не понимая, зачем, Марта положила его в сумку и побежала в аптеку.

Да так и забыла. Уже дома, вынимая из сумки лекарства от простуды и пакетики имбирного чая, девушка задела письмо рукой, и оно выскользнуло робкой пташкой на стол. Бровь Марты приподнялась. Письмо, точно! И что же с ним делать?

Вечером, включив гирлянду на разлапистом фикусе, девушка легла на диван с конвертом в руках и посмотрела его на свет. Внутри определенно лежало письмо. Открыть или не открыть? Вскрывать чужое письмо было верхом неприличия, но похоже, это было единственным способом вернуть его владельцу. Внутри ведь наверняка написано имя?

«Здравствуй, милый мой друг!» — гласила витиеватая, изящно и каллиграфически выведенная надпись вверху страницы. Лист был аккуратно вынут из крафтового блокнота с красивым узором в виде цветов на полях.

Марта сильно удивилась. Она и не подозревала, что кто-то в нынешнее время в самом деле обменивается бумажными письмами, еще и с такой любовью написанными! Побороть искушение оказалось невероятно тяжело, и девушка принялась читать дальше, лежа на диване под теплым одеялом.

«Вот и зима наступила. Как всегда внезапно, верно? Надеюсь, ты не сильно мерзнешь. Это правда, грядут холодные деньки, но знаешь, зима — это ведь не только холод, шубы и короткие пасмурные дни. Милый мой друг, не прячься под одеялом! — на этой строчке девушка даже вздрогнула. — Подойди к окну, отодвинь занавеску и выгляни наружу. Разве ты не видишь, как серебряной мишурой ложатся снежинки? Как улицы залиты ночной синевой — а зимой ночи не черные, а синие и голубые — и каждое окошко брызжет жарким кленовым сиропом, от которого становится тепло на сердце? Как роняют ровные ореолы света луны фонарей, и в них танцуют крошечные зимние феи?..

Разве ты не видишь все это волшебство?

Милый мой друг, улыбнись! С самыми теплыми мыслями, из моего сердце к твоему,

твой дядюшка Февраль».

Марта изумленно хлопала ресницами. Перечитала письмо еще раз, а потом и третий. От строк таинственного дядюшки Февраля в груди действительно потеплело. Кому бы он не писал, его письмо лучилось нежностью и домашним теплом.

Прижимая письмо к груди, девушка зябко откинула одеяло, сползла с дивана и направилась к окну. Рывком отодвинула тяжелые занавески. Она, пожалуй, впервые в жизни смотрела на зимний город и — внезапно — увидела его хрупкую и волшебную красоту: снег и правда был голубым, небо — насыщенно синим, а из похожих на пряничные домики домов на тротуары проливался рыжий нектар домашнего тепла.

Зима всегда казалась ей мрачной, стылой и лишенной красок; она никогда даже не смотрела по сторонам. Какой же глупой она была! Возможно, скажи ей об этом кто другой, Марта бы и взгляда не подняла, но дядюшка Февраль каким-то образом сумел зажечь в ее душе огонек. И на сущее мгновение ей захотелось увидеть зиму его глазами.

Марта была существом теплолюбивым и весенним. Даже просто подойти к окну для нее уже являлось подвигом. Письмо дядюшки Февраля, такое теплое, она спрятала под подушку и вечерами, когда в квартире было особенно стыло, а на улице жутко завывал волчий ветер, доставала его и перечитывала, проводя пальцем по чернильным завиткам...

«Твой дядюшка Февраль».

Кем был этот таинственный дядюшка? Почему называл себя так странно? И как вообще письмо попало в ее дом?..

Марта задавалась этими и множеством других вопросов, в красках представляя дядюшку и того «милого друга», с которым тот переписывался, воображая себя частью их истории, их волшебной сказки, пока однажды...

У порога ее ждало еще одно письмо. Девушка вышла, чтобы забрать доставленные продукты, и прямо на половичке увидела точно такой же чистый конверт, а чуть поодаль на лестничной клетке сидел белый кот.

Марта несмело подняла письмо и, протянув коту, — что за безумие! — спросила:

— Это твое?

Кот смерил ее насмешливым взглядом кристально голубых глаз и, зевнув, уткнулся носом в лапки. Если он и был посыльным, то признаваться в этом не собирался.

Быстро подхватив коробку с продуктами, девушка юркнула обратно в квартиру. Оставив посылку в прихожей, прыгнула с ногами на диван и торопливо распечатала конверт. Сердце заходилось, как резвящийся под фонарем мотылек. С каким-то потаенным страхом ждала она этих строк и боялась, что их не будет, а когда все-таки увидела, ее тело объяло жаром.

«Здравствуй, милый мой друг!

Это снова я, твой дядюшка Февраль...».

— Здравствуй, — прошептала Марта, возбужденно болтая ногами в воздухе. Щеки ее зарделись.

«Получила ли ты мое предыдущее письмо? Подняло ли оно тебе настроение? Надеюсь, тебе стало хоть чуточку теплее. Ты ведь не любишь холод, верно? Давай я раскрою тебе лучший способ согреться, только не спеши смеяться: в самый сильный снегопад зайди в первое попавшееся кафе и возьми горячий кофе. Я вот люблю венский. Сидя в теплом кафе с чашкой согревающего кофе, смотреть, как снаружи падает снег — что может быть лучше?..»

— Какой же смысл специально мерзнуть, чтобы потом напиться кофе и согреться? — Марта все же усмехнулась, скользя глазами по строчками. — Чудик...

«Кофе согревает не только тело, но и душу. Уж поверь мне и непременно попробуй.

Твой верный друг, дядюшка Февраль».

И с этих самых строк Марта вдруг поняла, что письма предназначались именно ей. Почему ей, кто и как их доставлял, кто писал — все это не имело больше значения. Она просто знала, что дядюшка Февраль говорит именно с ней.

И наперекор собственным убеждениям и природе, девушка закуталась в несколько свитеров и пальто, натянула до носа шапку и поспешила на улицу. Снег валил стеной, словно по заказу — Марта подставила ладонь, ловя невесомо оседающие хлопья. Надо же, точно белые перышки! Сквозь ткань перчатки она не ощущала ни холода, ни их веса, и было в этом нечто волшебное.

Марта замерзла. Конечно, замерзла. Привет, простуда и ноющие ноги! Однако упрямо забежала в первое попавшееся кафе и, дрожа, направилась к ближайшему столику. На нее удивленно уставились редкие посетители.

— Мне кофе. Кажется... венский кофе, — девушка опередила подошедшего к ней хозяина с кофейной картой.

— Подождите немного, — произнес мужчина в блестящем красном костюме, изогнув точно углем нарисованные брови, и направился за стойку.

Марта оттаивала, ждала и робко поглядывала по сторонам. Она являлась не то чтобы частым гостем кофеен, а уж зимой — и тому подавно, и ощущения от этого были совсем не те, что летом. Удивительно: сперва ее ноги болели, а пальцы ныли, но вскоре она почувствовала, как расслабляется и плывет, словно находится внутри огромного теплого облака.

В кофейне витали вкусные ароматы кофе, играла приглушенно музыка, а с потолка свисали ленты новогодних фонариков, обмотанные вокруг зеленых дождиков. Хозяин поставил перед ней на столик чашку и сказал:

— Ваш кофе. Венский, горячий.

Кофе был не просто горячим — обжигающим. Чашка грела, как маленькая печка; Марта обняла ее пальцами и на какое-то время выпала из реальности. Кожа потрескивала от расползающегося по ней тепла. Вдыхая кофейный аромат, девушка пьяным взглядом устремилась в окно. В медовом свете фонаря порхали крошечные снежные феи. Зимний вечер искрил и напитывался купоросной синевой.

С тех пор она полюбила сидеть в полутемной кофейне, прижиматься губами к парящей чашке, дышать кофейным ароматом и смотреть в окно на город, проживающий зиму. Люди, с зонтиками и без, проплывали мимо кофейни в волнах метели; сквозь рябь снега мигали зеленые и красные звездочки гирлянд и вспыхивали волчьими глазами фары автомобилей. Все искрило и имело свой особенный оттенок голубого.

Зима была волшебной. Надо же... все это было для нее открытием. Декабрь перевалил уже за середину, а она до сих пор выходила на улицу, чего раньше никогда не делала. А все из-за того, что она как влюбленная дурочка ждала письма от своего таинственного друга.

И письма появлялись. От них веяло жаром камина, духом пряной выпечки, хвоей и мандаринами, а еще — жгучим, будоражащим кровь морозцем.

Ее одинокие, унылые и одинаковые зимние дни раскрасились яркими красками, новыми вкусами и запахами, и главное — искренним и таким уютным, родным теплом.

Марта так и не разгадала, как письма попадали в ее почтовый ящик, а иногда она находила их у двери или даже на подоконнике в подъезде. Девушка ждала их каждый день, по нескольку раз выглядывала из своей теплой норки, и внутри все расцветало, когда она находила аккуратный белый конверт.

На нем по обыкновению не было ни обратного адреса, ни адреса и имени получателя. Марта даже пыталась выслеживать, кто именно их подкладывает, но письма будто материализовывались сами по себе. Однако Марта была взрослой девочкой и в волшебство давно не верила.

Но вот они, письма — настоящие, ароматные, с колким морозцем и нежной сладостью ванили; с немного шершавой, не тетрадной бумагой и синими, будто пером написанными чернилами. Плотные, материальные.

И однажды Марта сама не заметила, как начала отвечать. Ах, до чего же странно было в век смартфонов и интернета писать бумажные письма! Думала, что, поди, и ручку в руках держать разучилась — ан нет, оказывается!

Конечно, у нее выходило не столь же изящно, почерк немного плясал, да и бумага была, увы и ах, обычной тетрадной, но девушка вкладывала в письма столько же тепла, сколько и дядюшка.

«Спасибо, что рассказал про венский кофе. Я внезапно поняла, что люблю кофе и что он согревает зимой лучше любого другого напитка. Я нашла такую необычную кофейню: ее хозяин ходит с котом на плече! Представляешь? Кстати, это не твой белый кот приносит мне письма? Я пару раз встречала его в доме. Знаешь, когда смотришь в окно на улицу, внутри и правда становится теплее.

Делюсь с тобой сегодняшним теплом,

твоя девушка Марта».

Конверт без адреса она оставила перед порогом, и — вот так мистика! — на следующий день оно исчезло. А вскоре ей пришел ответ.

«Ах, мой милый друг, я так рад, что тебе понравился венский кофе! И правда, какое интересное кафе ты нашла. Я люблю кошек, и мне кажется, что человек, который носит кота на плече, не может быть плохим...».

Марта хихикала, улыбалась, водила пальцем по строкам и беззвучно повторяла губами:

«Твой дядюшка Февраль».

Ее перестало волновать, как и почему письма оказываются там, где оказываются. Просто это свойство писем — находить своих адресатов, в каком бы уголке мира они не находились. Или даже в разных мирах. Или...

Да какая разница? Марте было достаточно того, что у нее был такой друг, и ей казалось, что он не где-то там далеко-далеко, в феврале, а здесь, рядом, в соседнем доме или дальше по улице, что до него можно дотянуться рукой...

«Здравствуй, мой милый маленький друг...».

«Сегодня я, как ты и советовал, испекла печенье...».

«Тебе не кажется, что небо в декабре похоже на натянутую над миром бархатную накидку, расшитую звездами?..».

«Думаю, мне стоит завести кота. И тогда в доме станет чуточку радостнее. Но я не уверена, что сумею за ним приглядывать зимой...».

«Снегопад — самое прекрасное, что создала природа. Падающие снежинки похожи на перья ангелов...».

«Мне так не хватает цветов. И знаешь, что? Сегодня в парке я увидела цветы — декоративные деревья с цветами, и все они светились! Словно маленькая весна посреди зимы...».

«Твой дядюшка Февраль».

«Твоя девушка Марта».

Марта и сама не заметила, как ее перестал угнетать снег, и вечные сумерки в любое время суток, и даже холод. Раньше ее квартира была пустой и одинокой, но теперь в ней был — пускай лишь в письмах — ее дядюшка Февраль. И каким-то невообразимым образом, еще больше тепла, хотя все в дядюшке было из мороза и снега.

«Мой дорогой дядюшка Февраль, — старательно выводила Марта новой капиллярной ручкой, — мы ведь когда-нибудь с тобой встретимся?».

И с замиранием сердца положила конверт на половик. На перилах снова спал белый кот, но не уделил ей ровным счетом никакого внимания.

И ответ не заставил себя ждать. Марта держала в руках письмо, пахнущее шампанским и шоколадом, необычайно короткое, но еще более теплое и зимнее:

«Непременно, мой милый друг!».

Девушка по почерку и наклону букв почувствовала, что Он где-то там улыбается.

И тоже расплылась в улыбке, хотя внутри тлел робкий страх, что сказка может закончиться, разбиться, когда закончится и их переписка.

«Ты очень далеко? Мне почему-то кажется, что близко».

«Я буду рад тебя увидеть, мой милый маленький друг, и если тебе этого захочется, я прилечу к тебе прямо сейчас».

«Но ведь сейчас метели, и погода портится...».

Марта вдруг заволновалась. Она вспомнила, какое сегодня число, и посмотрела на календарь. Декабрь подбирался к своему концу. Еще немного — и придется перевернуть лист, чего ей никогда прежде не доводилось делать. Ей не терпелось увидеть, как выглядят январь и февраль...

Уже прошла почти треть зимы! А она сошла с ума и шляется по улицам, пьет кофе и любуется снегом, вместо того, чтобы...

Но, пожалуй, снег и правда того стоил. Она ни разу не пожалела, что узнала, насколько снег может быть теплым.

«Не имеет значения. Чем гуще снегопад, тем сильнее мне хочется тебя согреть. Чем сильнее мороз, тем красивее он рисует узоры на стеклах. Мне еще столь многое нужно тебе рассказать и показать, пока не наступила весна...».

Марта ощутила легкую горечь на языке. Кутаясь в плед, она клевала носом над листом бумаги. Буквы расплывались. Квартира пропахла кофе и мандаринами — чужими ей запахами, внезапно ставшими родными. Дядюшка Февраль уже со стольким ее познакомил — теперь ее очередь. Показать ему первые весенние цветы и игру солнечных зайчиков на первой траве, дать послушать капель и пение жаворонков...

«Ах, мой дорогой дядюшка Февраль! Это последнее мое письмо. Мне кажется, зима в этом году пролетит быстро и незаметно, и очень скоро наступит весна, и тогда я снова буду ждать твое письмо на своем пороге. Какие бы расстояния нас не разделяли, когда я пришлю тебе в следующем году письмо, ты ведь на него ответишь?..

Твоя девушка Марта».

Марта запечатала конверт, нетвердой походкой приблизилась к двери и отперла замок. На половике вылизывался белый упитанный кот. Увидев девушку, не опуская задней лапы, он лениво повернул голову. Изо рта у него торчал розовый язычок.

— Кажется, я в этом году и так задержалась, — Марта виновато протянула ему письмо и зевнула. — Ах, я так устала...

Она вернулась в квартиру, заперлась, выключила везде свет, плотно задвинула шторы и оставила включенной лишь гирлянду на фикусе — маленькая девичья слабость. Легла, закутавшись в одеяла, и накрылась с головой.

Тишина. Ни звука. Только за окном с мелодичным шуршанием падал крупными хлопьями, настолько похожими на перья, снег.

Сказка 7. Добавь корицу, имбирь и щепотку любви

Вы знаете, что такое имбирный пряник? Конечно, знаете! Это же особенное лакомство в студеные праздничные дни! Его совсем не сложно готовить, хотя это и требует немало времени, но оно пролетает незаметно, ведь пряники пекутся не для себя — они пекутся для того, чтобы подарить радость кому-то другому. Главное, не забыть добавить один секретный ингредиент.

Сначала мы варим ароматную, пряную медовую смесь: смешиваем мед, ваниль, сливочное масло и специи — корицу, гвоздику, кардамон, душистый перец, мускатный орех и, конечно же, имбирь. Мед тягучий, янтарный, тянется густыми прядями из ложки. По кухне и дальше по всем комнатам тут же растекается невообразимо пряный и сладкий аромат — такой, что под языком копится слюна.

Ох, как же тут устоять?! Но мама настоящая героиня — она словно и не замечает этого сводящего с ума волшебства и терпеливо, никуда не торопясь, с улыбкой и мурлыкая под нос песенку размешивает деревянной ложкой сладкое варево. В приоткрытую дверь просовываются любопытные носики; мама их, конечно, замечает, усмехается, но делает вид, что не видит. Ах, как она занята готовкой!

Затем мама выключает плиту и вливает теплую медовую смесь в просеянную муку. Добавляет яйца и тщательно месит тесто сильными руками — пять минут, десять... Наверное, это очень утомительно; на лбу у мамы пролегли складочки, однако она по-прежнему улыбается и напевает.

Наконец смуглое пряное тесто знатно помято и скатано в ровный шарик. Теперь дело за малым: дать ему настояться в холодильнике! Для малышей, да и для мамы это самый волнительный момент: для первых — удержаться и не отщипнуть, пока никто не видит, маленький сладкий кусочек, а для мамы — уследить за сохранностью теста.

Ну а дальше начинается самое интересное — творчество! Мама зовет зычным голосом:

— Ребята! Кто хочет лепить пряники?

И ребята, давно уже нетерпеливо толпящиеся за дверью, гурьбой влетают в просторную кухню. Весело щебечут, толкаются, лезут к столу. Всем хочется приложить руку к процессу, и всем, конечно же, успеется.

— Мама! Я хочу сделать звездочки!

— А я человечков, как в мультике!

— Мама, а я могу слепить котика?..

Мама улыбается. Будут и звездочки, и человечки, и котики, и все, что душе угодно! Тесто раскатано ровным пластом. Теперь уже мама отходит в сторонку и с любовью наблюдает, как малышня старательно вырезает пряники. Формочек у них на любой вкус — есть кролики и елочки, звезды, человечки, колокольчики, домики, сердечки...

Периодически кто-то из ребят подбегает к ней и на вытянутых ладошках с волнением показывает:

— Мама, смотри: красиво?

Конечно, красиво. Для мамы все пряники чудесны, как и ручки их юных создателей. Она мама и для Ани. И для Ксюши. И для Дениса. И еще для двух десятков ребятишек. Для всех она Мама.

— Мама... — Кирилл сумрачно топчется возле стола.

Мама подходит и кладет ладонь ему на макушку. Мальчик шмыгает носом.

— Что такое, Кир?

— Мама... а правда, что в Новый год исполняются желания?

Сердце мамы сжимается. Она знает, о чем мечтает Кир и другие ребята. Удержать улыбку становится тяжело, но она уже привыкла — улыбаться всегда и невзирая ни на что.

— Конечно. Это ведь волшебная ночь, верно?

— В прошлом году мое желание не сбылось... — Кир опускает лицо и комкает в пальцах комочек теста.

— Послушай, Кир, — мама приобнимает его за плечи и подводит к столу. Ребята с ног до головы в муке, стол завален разноцветными формочками и бракованными ошметками, — в Новый год есть один особый способ загадать желание так, чтобы оно наверняка сбылось. Мне об этом способе нашептали ангелы.

— Правда? — мальчик оживляется, поднимает глаза — в них недоверие и робкий протуберанец надежды.

— Конечно! Я же не стану врать, правда? — мама выглядит оскорбленной его недоверием. — После того, как пряники попадают в печь, в одном из них волшебным образом появляется орешек! И желание того счастливчика, кому он попался, обязательно сбудется! Это настоящее новогоднее чудо.

Тут уж взгляд Кирилла загорается, и от былой грусти не остается ни следа. На заплаканном лице сияют двумя монетками глазенки.

— Так, дети, все. Кыш-кыш с кухни! — мама хлопает в ладоши, выгоняя всех прочь. — Пора маме творить волшебство!

Малышня хихикает, смеется, но мама закрывает дверь и принимается за главное. Наступает настоящий — она не соврала — момент волшебства: пока дети не видят, нужно спрятать в пряник волшебный орешек. А потом уже противни с пряниками отправляются в разогретую духовку и остается только ждать, вдыхая сладкие, уносящие в пряное забвение ароматы...

Духовка дзынькает. Звать никого не нужно — все и так уже на месте, ждут самое любимое свое занятие. Выпечке надо дать остыть, но куда там — разве ж им утерпится? В мире нет ничего увлекательнее, чем украшать пряники глазурью: в ход идет все — разноцветные посыпки, дробленые орешки, шоколадные пуговки, цукаты, леденцы — в общем, никаких ограничений, полный полет фантазии!

Вот уж когда действительно наступает самое-самое сложное время — теперь придется ждать целую ночь, пока глазурь не засохнет, а пряники не пропитаются зимним духом! Ну как тут удержаться и не стащить один? Но в этот раз все, неожиданно для мамы, держатся, лишь бросают на кухню тоскливые взгляды и глотают слюну. Во-первых, это на новогодний стол. Во-вторых... всем хочется найти тот самый пряник с волшебным орешком! Кому же, кому он достанется? Чье заветное желание наконец сбудется? Кто встретит следующий Новый год вместе с семьей?..

Утром пряники пахнут еще более одуряюще, над ними хочется просто стоять и вдыхать пряный аромат, впитывая каждую его нотку: имбирь, перец, кардамон, сладость ванили... и все вместе сплетается в невероятный букет, составляющий самую суть праздника.

На столе множество разных блюд, но огромная керамическая чаша с пряниками в центре похожа на елку в окружении прочей еды. Горкой высятся пряники — розовые, голубые, белые, с узорами и мордашками. А сверху звездой топорщится пучок серебряного дождика.

— Уже можно, можно? — детям не терпится. Салаты уже доедены, торт никому не интересен — всем хочется пряников, ведь они сами их делали!

— Ладно, можно! — с улыбкой разрешает мама. — Только помните: каждому в руки по одному, чтобы всем хватило! А кто найдет волшебный орешек — обязательно загадайте желание и никому его не говорите, иначе не сбудется. И сразу по кроватям! Дедушка Мороз не приходит к тем, кто не спит!

И снова в столовой веселый визг, смех; снежинки, лисята и снеговички, толкаясь, лезут руками в чашу, мама строго их окрикивает, но куда там! Чаша в считанные секунды пустеет, на дне не остается ни крошечки, только цветная посыпка и одинокая сахарная бусина.

— Мам... — Кирилл робко дергает маму за платье.

Мама наклоняется и весело спрашивает:

— Что, Кир?

— Это тебе... это твой, — мальчик протягивает ей пряник в форме елочки.

У мамы щиплет в глазах. Она трепетно принимает пряник и с комом в горле выдавливает:

— Спасибо.

— Ты тоже попытайся найти орешек! — заговорщически шепчет ей на ухо Кир, косясь на остальных. — У тебя же есть желание?

— Мне нечего желать, — лукавит мама. Легко подхватывает мальчика на руки и уносит в спальню. — А теперь пора баиньки! Помнишь? Нужно заснуть до того, как придет Дед Мороз!

Ребята еще какое-то время возбужденно сопят и, кажется, им сегодня не до сна, но уже спустя полчаса детская затихает. В огромном доме стоит особенная зимняя тишина и лежат темно-синие тени, поблескивают дождики на стенах и мягко, в своем собственном ритме меняет цвета гирлянда на елке в холле. За окном медленно идет снег, и его тени в свете уличного фонаря также неспешно ложатся на ковер.

— Мам...

Мама просыпается и сонно моргает, пытаясь рассмотреть ночного гостя. Затем удивленно садится в кровати и смотрит на часы.

— Кир, что случилось?

Мальчик смущенно сжимает края пижамной кофты. Он выглядит счастливым и в то же время напуганным.

— Мам, смотри... — он вынимает из-за спины вторую руку и протягивает ей сжатый кулачок. Разжимает пальцы, и мама видит в ладони миндаль. — Я его правда нашел! Волшебный орешек!

Кир шепчет взволнованно, сбиваясь. Лицо у него красное, будто он вот-вот расплачется.

— Нельзя же никому рассказывать! — также шепотом восклицает мама и прячет кулачок Кира ему же в карман. — Иначе желание не сбудется!

— Тебе можно! — мальчик упрямо мотает головой. — А желание я уже загадал! Оно теперь правда сбудется, да?

— Конечно, это ведь волшебный, особенный орешек! — мама прижимает к груди Кира и поглаживает его по спине. Кир маленький, теплый и сладко пахнет пряниками, он и сам как пряник с орешком — снаружи с твердой корочкой, но внутри мягкий, ароматный, особенный. — Хочешь поспать сегодня со мной, Кир? Подождем Дедушку Мороза вместе.

Они лежат в обнимку в кровати, мама ласково что-то напевает, а мальчик, как котенок, зажмурился и дремлет, сжимая в кармане свой миндаль. Он почему-то уверен, что теперь его желание точно сбудется. Ведь на то он и волшебный орешек!

А в детской спальне, в своих кроватях спят остальные дети, и Аня, и Ксюша, и Денис, и еще два десятка малышей, и у каждого под подушкой лежит тот самый особенный, волшебный орешек из пряника, который обязательно принесет счастье в новом году.

***

— Твоя работа? — хмыкнул молодой ангел. Он сидел на карнизе под самым потолком и болтал в воздухе лапками.

Его наставник поправил сползший фиолетовый с серебром дождик и неспешно ответил:

— Нет. Я тут ни при чем.

— Как ни при чем? — молодой ангел вытянул лицо. — Разве не ты насыпал чудо в пряники?

— Не-ет, — насмешливо протянул старший и хитро поглядел на своего ученика, — я тут действительно ни при чем! Ей постороннее чудо без надобности. Видишь, она и сама умеет творить чудеса! Некоторые люди на это способны.

Молодой ангел недоверчиво покачал головой. Женщина с мальчиком умиротворенно спали в обнимку, а в комнате до сих пор так сладко и сильно пахло пряниками, что даже у него текли слюнки.

Наставник протянул ему невесть откуда взявшуюся крошку.

— Хочешь?

— Нет, — тот мотнул головой, смущенный до кончиков ушей. — И все же я не понимаю: разве чудо так сработает? Ведь его мечта не сбудется, и тогда он навсегда разочаруется...

— Сбудется! — все еще хитро улыбаясь, наставник пожал плечами и закинул кусочек печенья себе в рот. — Ему ведь достался особенный пряник!..

Сказка 8. Бал королевы мышей

Кристина, не отрываясь, смотрела на небольшой стеклянный шарик, спрятавшийся на полке среди десятков таких же шаров. Во всех них на заснеженные елочки и домики красиво оседали белые крупинки, и если долго смотреть, начинало казаться, что это падает настоящий снег.

Однако этот шарик немного отличался. Он и стоял как бы слегка позади остальных, будто и впрямь прятался от чужих взглядов, да и поверхность его не так сияла; вместо мягкого снежка на дне лежали серебристые блестки, а вместо чего-то традиционно зимнего, вроде снеговичка или тех же домиков, на золотом пьедестале стояла одинокая крошечная балерина в белой пачке.

Тина достала шарик с полки и встряхнула — блестки взметнулись сверкающими мотыльками, и балерина точно ожила, вся вытянулась на пуантах; покачнулась пушистая пачка, и белые изящные руки потянулись вверх, прочь из заточения...

— Не советую брать этот шарик.

Тина вздрогнула и обернулась. За ее спиной стояла девушка в бежевом свитере с оленями и с красным новогодним колпачком на голове. В ушах ее покачивались маленькие елочные шарики.

Продавщица деликатно вынула шарик из рук Кристины и закрыла ладонями. Девушка недовольно на нее посмотрела.

— Он бракованный, — со вздохом пояснила продавщица и нехотя показала ей шарик — в самом низу у основания подставки серела еле заметная царапина, не трещина даже, — и не продается. Вообще не понимаю, как он тут очутился...

— Но мне он нравится! — с недовольной интонацией заявила Тина, буравя хозяйку лавки сердитым взглядом. — И плевать мне на эту царапинку. Она же совсем микроскопическая! Я хочу его купить!

— Дело вовсе не в царапине... — начало было продавщица, но Кристина грубо ее оборвала:

— Девушка, Вам-то какая разница?! Бракованный или нет, мне он нравится! И я его покупаю. Точка.

Это был не вопрос, и непоколебимость, с которой ее слова прозвучали, похоже, взяла свое. Продавщица нахмурилась, но видя решительность Тины, вздохнула и кивнула в сторону кассы.

— Отлично. Давайте я его пробью. Только потом не говорите, что я не предупреждала. У нас нет возврата.

«Неть возьврята!» — беззвучно передразнила ее Тина, следуя за продавщицей мимо помахивающих рукой механических Дедов Морозов, искусственных елочек всех цветов радуги, водопада дождиков и витрин с сотнями видов елочных игрушек. В магазинчике громко играла новогодняя музыка и было много покупателей, но отчего-то эта дотошная продавщица прицепилась именно к ней.

Вообще-то, Кристина не была склочной стервой, но день сегодня выдался не самый приятный: сначала в институте раздали семестровые оценки, и оказалось, что преподша по истории ее завалила; затем Аваров пригласил эту размалеванную Светку на новогоднюю вечеринку в общаге, а она же дура дурой! Потом по пути домой ее обрызгал грязным снегом какой-то идиот на перекрестке...

Короче, день не задался, поэтому Кристина была не в духе. Она-то и в эту кричаще-праздничную лавку заходить не собиралась, ноги сами ее сюда принесли, а затем она очутилась около этой полки со снежными шарами. И просто люто, наперекор назойливо лыбящейся продавщице захотела купить именно эту ненужную ей игрушку.

Продавщица к ней больше не цеплялась. Молча, поджав губы пробила шарик, упаковала его в коробочку и протянула Тине. Та ощутила некую победу. Ну хоть шарик отвоевала! Направляясь домой по вечернему переулку, Кристина подумывала о том, чтобы кому-нибудь его передарить. А чем не подарок? Или, например, можно запустить им в голову этому придурку Аварову.

— Ты поздно, — мама встретила ее в прихожей и принялась отряхивать снег с пальто.

Раздраженно отмахнувшись — ей что, пять лет?! — Тина пробурчала:

— Транспорт плохо ходит.

И юркнула в свою комнату. Ей ничего не хотелось — только лежать в кровати в полной темноте, плакать и упиваться собственным горем, потому что это был единственный способ, который реально помогал избавиться от камня на сердце. Но естественно, ей не дали и этого. Мама постоянно заглядывала и любопытствовала, что случилось, предлагала горячий шоколад или посмотреть вместе фильм, пока Тина, не выдержав, просто не захлопнула перед ней дверь.

Как же ее все достало... Девушка лежала и смотрела, как за окном в синеватом зимнем вечере зажигаются маленькие луны фонарей, как медленно хлопьями падает снег, а небо на фоне черных крыш кажется неестественно светлым, рябящим.

— Что за жизнь такая, а? — вопросила она в пустоту.

Вспомнив про покупку, Тина достала из сумки коробочку с узором из елочек и оленей. Вынула стеклянный шарик и еще раз его встряхнула. Снова взметнулась круговерть сверкающих, как бриллиантовая крошка, блесток, и снова балерина, точно обрадовавшись, что ей позволили танцевать, ожила; стали мягче изгибы ее точеного тела, задрожали пушинки в пачке...

Блестки осели на дно, и балерина застыла в вечном неподвижном танце. Если присмотреться, становилось видно, что сделана она не особо качественно — просто пластмассовая куколка с нарисованными глазками и криво приклеенным корсетом. Но было в ней что-то такое... печальное, что ли, безысходное? Ей было суждено до конца жизни находиться взаперти в этом тесном стеклянном аквариуме, и максимум, что ей светило — это стоять на полке и покрываться пылью...

«Прямо как я» — мрачно подумала Тина и поставила шарик на подоконник.

В пронизанной светом фонарей воде красиво поблескивали не успевшие осесть блестки, а сама балерина казалась особенно белой и хрупкой, как одна из падающих с неба снежинок.

***

Били куранты. Настойчиво, раздражающе, будто лупили молоточками по мозгу. Кристина накрыла голову подушкой, но и это не помогло — маленькие негодники все били и били по мозгам, как будто прямо внутри ее черепа.

— У-у, — взвыв, девушка резко села в постели и подслеповато уставилась в темноту.

«Откуда... куранты? — заторможено после сна подумала она. — Еще же не тридцать первое... Мама купила какие-то новые часы?..».

— Мам? — позвала Тина, но часы продолжали нудно бить, и никто ей не ответил.

Ночь была темной, тягучей, плескалась чернилами по полу и накрывала пугающе непроглядным куполом. Девушка не смогла различить даже окно и удивилась, почему не горят фонари. Ее окружала черная тишина, в которой она отсчитывала удары: счет уже давно перевалил за двенадцать, однако часы это, кажется, ничуть не смущало.

— Жуть какая, — шепотом выдохнула Тина, спрыгивая с кровати.

Она вздрогнула всем телом, когда стопы коснулись ледяного пола — это было куда неожиданнее мрака и курантов, ведь пол в ее комнате покрывал пушистый ковер-травка. Пытаясь хоть что-то рассмотреть, девушка наклонилась и принялась шарить по полу ладонями, а потом и вовсе поползла на четвереньках. Сердце громко стучало, а изо рта почему-то вырывался пар. Все это напоминало дурной сон, кошмар; Тина со всей силы ущипнула себя за плечо и тоненько взвизгнула от боли.

Она не спала, определенно не спала! Но что же за чертовщина тогда здесь происходила?

На четвереньках Тина подползла к стене и, привстав, стала щупать ее руками, пока наконец не нашла дверную ручку; выдохнув, ни о чем больше не думая, рванула ее на себя...

Девушку захлестнуло волной слепящего света, громкой оркестровой музыки и голосов. Опешив, почти ничего не видя, она терла кулаками веки и судорожно глотала воздух, пахнущий воском, духами и алкоголем. Хотелось одновременно закрыть глаза, уши и упасть, сжавшись в комочек, надеясь, что все это как можно скорее пройдет, ее не заметят, она проснется, и все снова станет нормальным...

Но ее заметили. Прямо перед ее носом из ниоткуда возникла рука, затянутая в белую перчатку. Тина проследовала взглядом выше, и глаза ее полезли из орбит. Как же по-дурацки она сейчас, должно быть, выглядела! Но ее мозги будто заклинило, а мысли спутались в сотню узлов.

Мужчина настойчиво качнул кистью, по-видимому, предлагая ей помочь подняться. Ошарашенная происходящим, Тина машинально положила руку в его ладонь, и незнакомец легко ее поднял, нет, сорвал с пола и внезапно — у девушки перехватило дух — стремительно обнял за талию и притянул к себе.

Тина еле дышала. Она во все глаза смотрела на таинственного незнакомца, а он, ничего не спрашивая и без прелюдий, потянул ее за собой, в центр зала, и танцующие пары расступились, пропуская их. Девушка едва за ним поспевала; ее ноги были словно и не ее вовсе, они двигались по своей воле, слишком быстро, слишком ловко делали сложные шаги; рука мужчины лежала на ее талии, второй он сжимал ее кисть и смотрел, неотрывно смотрел в глаза...

— Г... где я? — с трудом проговорила Тина, сумев ухватить воздух в тот момент, когда он крутанул ее вокруг оси и поймал. — Кто Вы?..

Мужчина улыбнулся, не сводя с нее взгляда, и глаза его были черны, как спелые вишни, а улыбка тонкая, как серп молодой луны. Таких как он девушка еще никогда не встречала и знала, что он красив как бог, хотя и не видела его лица: незнакомец, равно как и все остальные в этом странном зале, был в маске — то ли арлекина, то ли демона. На красной ткани, обшитой мелким искрящим стеклярусом, переливались сиреневыми огнями узоры из ромбов.

Его стройное тело облегал костюм из такой же искрящей черной ткани, рукава заканчивались кружевом ручной работы, а за спиной взметались крыльями полы длинного плаща с алой подкладкой.

— Это что, настоящий бал? — позабыв обо всех страхах, восхищенно спросила Тина.

Мужчина улыбался и не произносил ни звука, лишь мягко позвякивали бубенцы на его рогатой маске.

Место было очень странным, но вовсе не жутким, как ей показалось вначале. В центре просторного зала стояла невиданных размеров елка, верхушка которой исчезала в темноте под потолком. Ее ветки усеивали желтые огоньки свечей на белых подставочках-цветах; задетое движением воздуха от танцующих пар, пламя дрожало, и казалось, что огни срываются с елки и парят, а все вокруг объято жаром и пламенем...

— Это... правда свечи? — говорить и одновременно танцевать было непросто.

Партнер выпустил ее из своих рук, поймал за кончики пальцев, и тело ее совершило немыслимый пируэт, на который никогда в жизни не было способно. Они двигались все быстрее и быстрее, руки мужчины в красной маске крутили ее вокруг оси, подбрасывали и каким-то образом заставляли делать сложные движения, какие она видела только в балете.

— Я же... не умею... танцевать! — всхлипнула Тина, и мужчина, нежно взяв ее за талию, поднял над головой.

У девушки поплыло перед глазами. Ее талия изогнулась почти как у кошки, тело будто знало все движения, повинуясь ритмичным течениям музыки. Ее руки взмахнули, как крылья, она присела, согнув колени крест накрест, и сама несколько раз крутанулась на кончиках пальцев... Господи, да на ней были пуанты!

Сердце снова стучало как ненормальное, а грудь сдавливала паника. На ней были не только пуанты — еще и чудная, сверкающая и расшитая белыми перьями пачка, а волосы собраны в высокую, украшенную камнями и шпильками прическу. Казалось бы, ощутить себя принцессой было пределом мечтаний любой девчонки от трех до ста лет, но Тину пугало то, с какой легкостью ее тело выделывает все эти пируэты и па, и к щекам приливал жар от пожирающего взгляда черных глаз прекрасного партнера.

А музыка все ускорялась, их движения тоже; они уже не плыли — летели, порхали как птицы по полутемному залу, лавируя между танцующими парами в бальных платьях и птичьих или рогатых масках, между парящими в воздухе свечами; поблескивали красные пружинки канители, все быстрее и быстрее мелькали перед глазами желтые огоньки свечей, а ноги, казалось, вот-вот просто задымятся...

Музыка резко, точно струна, с надсадным звуком оборвалась, и Тина, выскользнув из рук партнера, закрутившись юлой, изящно — надо же! — упала на пол. Грудь тяжело вздымалась, легкие разрывались и горели. На нее накатывала ужасная ноющая боль в икрах и всех мышцах, а руки дрожали.

— Мне... здесь совсем не нравится, — прошептала она одними губами. Щеки обожгли слезы.

В наступившей тишине вновь громко ударили невидимые часы — и вся толпа ряженых разом скинула маски, и Тина завизжала, и визжала, сколько хватило воздуха в легких, а дамы и кавалеры, скаля уродливые крысиные морды, пищали и шипяще смеялись, а глаза их пылали пульсирующим красным...

А потом ее совсем не сказочный крысиный принц впился когтями ей в правую руку и оторвал от пола, снова прижав к себе, и музыка полилась с новой силой, еще громче, еще быстрее и неистовее. У Тины не осталось никаких сил сопротивляться, она сорвала горло, по запястью стекала кровь, тело было чужим — она была просто фарфоровой куколкой, которую крутили, поднимали над головой и заставляли выделывать сложные пируэты.

Тина танцевала, невзирая на адскую боль в ногах, потому что не могла не танцевать. Мир плыл и дробился цветной мозаикой, всюду мелькали крысиные морды, огни и пестрые наряды, в ушах глухо стучало, и сколько бы раз девушка не отключалась, она все танцевала и танцевала...

***

Что-то со звоном упало, и мама проснулась. Стояло совсем раннее утро, из окна на пол и стены лился изумительный бледно-розовый рассвет, на улице царила волшебная тишина, когда ни птичка не чирикнет, ни машина не прогудит, и лежали неподвижные сахарные одеяла снега.

Мама посмотрела на часы и нахмурилась — Тина не была ранней пташкой. Вроде и повода для волнения не было, однако ей стало немного не по себе. Закутавшись в халат, мама вышла из спальни и направилась к комнате дочери. Постучав и так и не дождавшись ответа, тихонько отворила дверь и сделала шаг внутрь, как вдруг нога ее что-то задела.

Все еще хмурясь, мама подняла с пола маленькийстеклянный шарик с балериной и нашла взглядом дочь — та, развалившись на кровати, смотрела на нее совершенно бодрыми глазами.

— Ты почему не отвечаешь? Я услышала шум и испугалась... — мама подошла к постели дочери, протягивая ей шарик. — Что случилось?

— А-а... — Тина скучающе поглядела на шарик и небрежно забрала его из маминых рук. — Я только проснулась. Так, кошмар приснился. Наверное, зацепила спросонья, вот и упал.

Мама с жалостью посмотрела на крупную трещину, перечеркнувшую шарик, из которой стекали капельки воды.

— Разбился. Жалко-то как! И балерина накренилась, — вздохнула она.

— Да не страшно, мам, — фыркнула Тина, возвращая ей шарик. — Разбился и разбился. Это же просто игрушка. Купим новый. А этот можно и выбросить. Зачем хранить хлам?

— И все-таки жалко. Красивый был шарик, — мама провела пальцами по стеклянной поверхности. В воде все еще красиво оседали блестки, окружая маленькую балерину волшебным ореолом. Это была пластиковая куколка с нарисованным личиком, но все же такая ладненькая, аккуратная и невероятно красивая, с ажурной пачкой и вычурной прической; ее не портил даже едва заметный скол на правой ручке.

Сказка 9. Маяк в снежной ночи

Когда идет снег, с земли не видно звезд. Небо рябит как старый телевизор в бабушкином доме.

Когда идет снег, с неба тоже не видно землю. Город засыпан белым и похож на шарик со снегом, который кто-то взболтал.

Однажды осенью, когда папа ушел и не вернулся, мама сказала Алине, что он улетел на космическом корабле в ночное небо, потому что он настоящий звездный капитан! Мама почему-то грустила, наверное, переживала, что папе там наверху будет холодно, ведь некому будет зашить ему носки или накормить вкусным борщом. Но Аля-то знала, что папа у нее сильный и смелый, и что точно не замерзнет, а если даже на него нападут инопланетные чудовища, он их всех одолеет!

Поэтому Аля ни чуточки не переживала, только очень, очень сильно скучала. Ведь папа был в своем путешествии уже несколько месяцев, и он, наверное, тоже скучал по ним с мамой. Иногда небо заволакивали тучи, пряча звезды, и в такие дни Алина грустила. А вдруг папа решит вернуться и не сможет найти их дом?! И так и останется блуждать в космических просторах?!

Иногда девочка воображала, какой у него огромный и красивый корабль — с надутыми парусами, почему-то обязательно похожий на пиратскую шхуну, а по бокам у него крылья — тоже из парусины, и корабль взмахивает ими, как большая птица. Под кормой проплывают звезды и непроглядная ночная синь.

Папа подносит к лицу подзорную трубу и всматривается в лежащий внизу под облаками мир:

— Где моя Алина? Где же мой дом?..

Сколько бы Аля не спрашивала маму, когда же папа вернется, та лишь отмахивалась и меняла тему. И дядя Сережа тоже ничего толком не говорил. Наверное, папе предстояло очень далекое путешествие и нужно было открыть еще много планет...

Увы, вернуть девочке папу ангелу было не под силу. Это было не под силу никому на свете. Он не знал, почему мир устроен таким образом, что люди должны умирать и страдать, и не был уверен, что это известно и тем, кто находится выше ангелов.

— Папа же вернется на Новый год? — допытывалась Аля.

— Не знаю, — слишком быстро отвечала мама. — Он очень занят...

Аля вздыхала и снова прилипала к окну; она могла сидеть так часами, подперев щеки кулаками, утром и вечером, вглядываясь с тоской в голубое, розовое, сизое, синее и черное небо. Она знала все десятки его состояний; видела парящих драконов зари и падающие звезды, а еще много-много снега, так много, что город всего за несколько дней декабря превратился в засахаренный пончик.

Девочка очень боялась, что с высоты все покрытые снежной глазурью домики выглядят одинаково. А папа, хоть он сильный и смелый, но ведь такой рассеянный! Он точно потеряется...

На снег перед окном села рябая птичка, а следом за ней приземлился соседский черный кот. Аля отвлеклась и помахала гостю рукой:

— Привет, Плюшка!

Кот поскребся лапкой в стекло и разинул рот, но через окно ничего не было слышно.

— Сейчас, сейчас! — торопливо проговорила девочка и, пыхтя, приоткрыла створку. Кот тут же запрыгнул на подоконник, впустив в квартиру мороз и снежную пыль. Пестрая птичка уже куда-то улетела, только вилочки-следы на снегу и остались.

— Привет, девочка! — мурлыкнул кот, потершись мордой о ее теплую щеку.

На встопорщенной черной шерсти блестели снежинки, а лапки оставляли на подоконнике мокрые следы. Аля обняла его, грея своим теплом — коту, конечно, этого не требовалось, но он не сопротивлялся. Что ж, кому неприятны обнимашки?

— А ты куда идешь? Разве тебе можно гулять? — удивилась девочка, сморщив носик от щекочущих его кошачьих усов.

— Я же кошка. Я гуляю, где захочу, — деловито ответил Плюш, выскальзывая из ее рук. Аля с ногами забралась на подоконник, и кот прижался к ней боком. — Метелит сегодня. К вечеру разыграется снегопад — я это шерстью чую!

Плюш неодобрительно покосился на улицу и принялся сосредоточенно вылизывать лапки. Ангел ходил взад-вперед по подоконнику, поглядывая то на девочку, то на крупные хлопья снега, срывающиеся с неба.

— Буся тоже какая-то печальная, — грустно, как-то по-взрослому вздохнула Аля, — спит все время. Я ее не трогаю, хотя мне скучно. И мама вечно занята. И дядя Сережа редко заходит. Я иногда гуляю по дворе, там есть ребята, но как-то это все не то...

— Скучаешь по папе? — не отрываясь от умывания, спросил Плюш.

— Да, — призналась малышка, — мне его так не хватает! Я очень боюсь, что он не вернется на Новый год! Какой же это праздник без папы?

— Ну, твой папа же ум... что?! — кот зашипел, когда ангел пнул его локтем под ребра. Оскалился, но увидев округлившиеся глаза девочки, пригладил шерсть и миролюбиво исправился: — Куда там, говоришь, делся твой папа?

— Он космический капитан! — тут же затараторила Аля. — И улетел к звездам! Он открывает другие планеты и ловит звездных рыб! Он у меня такой — очень крутой!

— М-м, ясно, — Плюш покосился на пронзающего его хмурым взглядом ангела. — Вот что я тебе скажу. Работа у твоего папы серьезная и не каждому по плечу! Поэтому, девочка, вряд ли твой папа сможет... эм, скоро вернуться. Ты же знаешь, что космос на самом деле необъятный и планеты находятся очень далеко друг от друга, хотя нам с Земли кажется, что они прямо над головой? Чтобы добраться до ближайшей, потребуется не один десяток лет!..

Лицо девочки теряло радость, мерк блеск в серых глазах. Ангел страдальчески закрыл лицо ладонью, на что кот лишь досадливо покривил носом. Общаться с детьми он не умел и мыслил слишком умными материями — что свойственно кошачьим — а еще не очень любил обманывать. Кошки, какими бы вредными ни были, всегда говорят только правду.

— А сколько нужно лет, чтобы папа вернулся? — прошептала Аля.

— М-м, ну, вот когда ты станешь взрослой... — Плюш сдался и тоже отчаянно вздохнул. — В общем, вернуться к этому Новому году он вряд ли сумеет. Но знаешь, он может навестить тебя, если будет пролетать ночью над нашим городом.

— А вдруг он прилетит и не найдет наш дом? — на глаза девочки навернулись слезы. — Он же обещал! Обещал, что на Новый год обязательно вернется со своей работы! Зачем людям вообще нужна эта дурацкая работа?.. И почему декабрь такой снежный?! Если будет снегопад, он не найдет дорогу домой...

— Эй-эй, девочка, а ну выше нос! — Плюш вскочил на лапки и мазнул ей хвостом по глазам, стирая слезки. — Он обязательно тебя найдет!

— Но ведь с высоты все дома одинаковые, разве нет?!

Кот задумался. Толика логики в ее словах присутствовала. Окинул взглядом соседний дом с темным провалом окна.

— Не поспоришь, — наконец признал он, снова поворачиваясь к Але, — что ж, и с этим можно что-нибудь сделать. Нужно просто ему помочь!

— Помочь? — изумилась девочка. — Как?!

— А как корабли находят сушу во время шторма? — подсказал Плюш, но видя непонимание в детских глазах, пояснил: — Они плывут на свет маяка!

— А что такое маяк? — последовал вполне ожидаемый вопрос.

— Ох... в общем, это такая большая лампа, которая стоит на берегу! — подбирать понятные ребенку слова оказалось не так-то просто. — Корабли видят ее свет в темноте — и сразу понимают, куда им плыть!

Аля счастливо всплеснула в ладоши.

— Здорово! Так папа точно не заблудится в небе! А где мне взять этот... маняк? Он есть у мамы?

— Нет, у мам маньяк... тьфу, маяков не бывает! — со знанием дела заверил ее черный кот. — Маяки, они... хм, у тебя есть яркая лампа? Или что-то другое, что ярко светит? Фонарик, например? Это и будет нашим маяком!

Аля думала недолго. Лицо ее просияло так, что могло бы разогнать на небе любые тучи.

— Знаю! Есть! Есть эташтука!

Она метнулась в соседнюю комнату, только пяточки засверкали. Кот с ангелом переглянулись. Плюш озадаченно почесал лапкой за ухом.

— Не знал, что ты умеешь говорить по-человечески! — признался ангел.

— А я и не умею. Глупый, что ли? Я же не волшебник! — фыркнул Плюш. — Просто она еще маленькая и не знает, что люди не умеют разговаривать с кошками!

— И что, все так просто?

— Слушай, ты же ангел, а такое чувство, что из нас двоих я разбираюсь в мире куда лучше! — как всегда с ноткой раздраженного высокомерия обронил кот.

Ангел открыл уже было рот, чтобы возразить, но по полу застучали босые ноги, и в детскую влетела Аля — запыхавшаяся, со вздыбленными волосами. В руках она сжимала гирлянду с крупными желтыми звездами, к которой пристали хвоинки. За ней следом в комнату вбежала и мама.

— Аля, ну что ты творишь?! Зачем тебе лампочки?

— Для папы! — упрямо закричала девочка, пряча гирлянду за спиной. — Она будет моим мань... майком! Я повешу ее на окне, и тогда папа точно найдет наш дом, даже если будет идти снег!

Лицо мамы болезненно скривилось. Как же ей сейчас не хватало Сережи, который умел разрулить любую ситуацию! А у нее уже просто не было на это никаких душевных сил, она исчерпала все механизмы, сглаживавшие острые углы. Внутри нее осталась лишь сухая, жесткая правда, состоящая из ножей и крючьев.

Дочь сердито сводила брови и готова была воевать за гирлянду до последней капли крови — это было очевидно. Ира вздохнула и сдалась:

— Делай, что хочешь.

Опасное позволение для шестилетней девочки, но Аля была слишком увлечена новой затеей, чтобы обращать на такие детали внимание. Стоило маме выйти из детской, как она подбежала к окну и протянула Плюш моток гирлянды.

— Вот! Мой майка! — победно воскликнула она. — Теперь папа нас найдет, правда?

— Ага, это подойдет, — кивнул кот. — Ты молодец, девочка.

— Почему ты зовешь меня девочкой? — немного обиженно спросила Аля. — Меня зовут Алина!

— Потому что ты девочка, — парировал Плюш, — разве нет?

Тут уже Аля не нашлась, что ответить. Кот тем временем потянулся, выгнув спину дугой и распушив шикарный хвост, выпятил передние лапки и пошевелил коготками.

— Ну, я пойду. Береги себя, девочка. И главное, верь в своего папу, иначе волшебство не сработает!

И выпрыгнул на заснеженный отлив. Ангел схватился за его длинную шерсть и, подтянувшись, уселся как наездник на загривок.

— Какое такое волшебство?

— А это уже твоя забота, пернатый! — уже совсем иным тоном произнес кот, перепрыгивая с отлива на карниз. — В этой квартире пахнет не единственной смертью, имей это в виду. Вон, сколько черных собралось! У меня от них аж шерсть дыбом! Мерзкие создания...

— Звездный капитан... — ангел пропустил мимо ушей слова Плюш, глядя в голубое небо, на которое наползали грозовые тучи. — Это замечательная судьба. Папа просто обязан к ней вернуться! Ведь он обещал. И мне почему-то кажется, что это обещание он сдержит.

***

Аля, закусив губу, старательно развешивала на окне гирлянду. Остроконечные звезды из лимонно-желтого пластика с маленькими лампочками внутри выглядели красиво даже не подключенными, а уж когда девочка воткнула вилку в розетку, окно будто превратилось в кусочек неба: звезды то горели ровно, то резко вспыхивали и начинали мигать, то перекатывали волны белого света...

С такой гирляндой ее окно уж всяко сложно было не заметить. Звезды сияли, и сияние устремлялось куда-то в небо. Наверняка их было видно даже из космоса.

Мама с тревогой наблюдала за дочерью, стоя в дверях комнаты. Мало того, что Аля разговаривала с соседской кошкой, так теперь еще и всерьез ждала возвращения Вадима! Хотя она сама виновата, внушила ей эти абсурдные мысли! Звездный капитан звучало куда красивее, чем бесчувственное «умер». Правильно ли она тогда поступила? Ира уже не была в этом уверена. Алине же не три годика, она почти взрослая...

— Ира, она ребенок, пусть чудит, — вздохнул в трубке брат, — если ей от этого легче, пусть думает, что папа ее стараниями вернется...

— Но он не вернется, Сережа!

Аля любовалась звездами с таким счастливым выражением лица, будто спасла целый мир. Ее уверенность в собственной затее была непоколебима.

— Рано или поздно она и так все узнает. И пусть лучше это произойдет как можно позже, когда она будет готова. А пока она все еще ребенок! Попытайся ее понять. Знаю, и тебе сейчас нелегко. Но ты-то все понимаешь, а она — нет!..

Но это была не совсем правда. Алина понимала. Может, в самой глубине души, но она знала, что кот прав, и папа находится слишком далеко, чтобы вернуться. Все ей об этом твердили с самой осени.

Но ведь он мог хотя бы помахать ей рукой с борта своего корабля? Не причаливая? Тогда Аля убедится, что с ним все в порядке, и утешит маму, а та наконец перестанет плакать! Мама ведь тоже просто переживает за папу — хорошо ли он кушает, не заболел ли — вот и грустит.

...Ночь разразилась снегопадом. Небо заволокло тяжелыми, будто напитанная чернилами вата, тучами. Аля ерзала в кровати и никак не могла заснуть, все смотрела и смотрела в окно, залитое мельтешащей белым чернотой. Ее звездная гирлянда изо всех сил посылала в космос сигналы, но тучи сошлись так плотно, что представляли собой сплошное месиво, сквозь которое не проглядывал ни единый клочок неба.

В окно скребся снег. Девочка не сразу сообразила, что звук этот слишком настойчивый и громкий. Встав с кровати, она подошла к окну и, охнув, быстро приоткрыла створку. В квартиру юркнула черная тень и сжалась на полу у батареи.

— Ой, Плюшечка!

Шерсть кота слиплась сосульками, спину и макушку покрывала корочка снега. Плюш встряхнулся, обдав Алю холодными капельками, и чихнул.

— Еще немного, и быть мне тоже звездным капитаном... — стуча зубами, пробормотал он. — В следующий раз сто раз подумаю, прежде чем помогать этому пернатому...

— Давай я тебя вытру, — малышка стащила со спинки стула свой свитер и обернула кота. Тот блаженно прищурил глаза и тяжело выдохнул. Вытащив одну лапку, указал в сторону окна.

— Ну, ждешь своего папу?

— Он не приплывет... — глаза Али тут же наполнились слезами. — Кто-то закрыл небо! Теперь он не увидит мои звездочки...

— Это сущая ерунда! — уверенно заявил Плюш. — Попроси своего ангела, и он разгонит все тучи. И тогда твой папа, проплывая над городом, обязательно помашет тебе рукой!

— Попросить ангела?

— У всех людей есть свои маленькие ангелы-защитники, — без особого энтузиазма пояснил тот, а потом гордо добавил: — Или коты!

Алина с ногами забралась на подоконник и, молитвенно сжав пальчики, подняла глаза в небо:

— Ангел, миленький, пожалуйста, пусть папа меня сегодня увидит...

И словно повинуясь ее мольбе, снег стал редеть, метель улеглась, а тучи расползались, точно кто-то лил на них мерцающий растворитель. Из черного небо становилось фиолетово-синим, с рассыпанными по нему блестками бесчисленных звезд.

— Смотри! — Плюш задрал носик. — Небо развиднелось! В такую погоду ты точно увидишь папин корабль!

Алина приникла к окну. От дыхания стекло потело, она терла его вспотевшими ладошками и готова была снова заплакать. Пойти разбудить маму? Но вдруг, пока ее не будет, корабль пролетит мимо? Ах, и отчего небо такое большое, почему она не знала, с какой стороны он плыл?

Звездная посыпка скручивалась, образуя спирали — как круги на воде; распускались белыми цветами новые звезды, точно кто-то брызгал белой краской на синий холст. Первыми появились киты. Они плыли, медленно двигая плавниками и изгибая горбатые спины, а за их хвостами тянулось всколыхнутое серебро кильватера.

Затем появилась стая крошечных золотых рыбок; они обгоняли китов, вспыхивали рыжим и гасли, как звезды на гирлянде; взмахивали плавничками и ныряли в чернильное небо, поднимая фонтаны брызг.

И вот наконец из рваного занавеса последних туч торжественно выплыл корабль, килем разбивая космические волны в сверкающую пену. С его кормы срывались звезды, большие и маленькие, надутые паруса были наполнены брезжущим светом, а еще у него были крылья — именно такие, как Аля и представляла — широкие, костистые, похожие на рыбьи плавники.

На носу корабля стоял человечек, издалека настолько крошечный, что узнать черты лица было невозможно — просто силуэт из света — и махал ей рукой. Девочка вскочила на ноги и тоже энергично замахала обеими руками; лучи от гирлянды устремлялись прожекторами в самое небо, и звездный корабль в них сиял, точно усыпанный радужными бриллиантами.

— Папа, я тут, папа! — закричала Аля.

Корабль, рассыпая звезды, вальяжно проплыл по небу над городом в окружении китов и рыбок. Казалось, это длилось целую вечность, но на самом деле прошло всего несколько минут, как он уже скользнул в прорезь между тучами, точно сияющий диск луны, забрав за собой и звезды, и китов, и мерцающий кильватер. Еще какое-то время края туч будто светились изнутри, но вскоре небо окончательно погасло. Его снова заволокли тучи, и снег с еще большим остервенением посыпался мукой на город.

— Уплыл... — выдохнула девочка мертвым голосом.

Звезды на гирлянде горели с бездушной невозмутимостью, словно не были только что свидетелями этого невероятного зрелища. Да и что взять с пластиковой игрушки? Они ведь были ненастоящими — не такими, как те, что проносили на своих спинах киты, проплывающие за кораблем ее папы.

Плюш сидел на спинке дивана и рассматривал фотографию на стене. Корабли, звезды и киты интересовали его мало. Зато он заметил кое-что поинтереснее.

— Так вот оно что... — пробормотал он тихим голосом. — Теперь понятно.

Плюш повернул голову к Але. Озаренная светом гирлянды, залитая ночной тьмой из окна, она казалась неестественно эфирной, с мерцающей голубоватой кожей, по которой скользили желтые отблески света, а в глазах ее горели звезды, сорвавшиеся с космического корабля. Маленький ангел в пижаме с медвежатами. Коту даже не по себе немного стало.

— Папа ведь вернется? — с затаенной, хрупкой надеждой прошептала Аля.

— Непременно, — без тени сомнения ответил Плюш.

Сказка 10. Купи желание!

Асенька стояла посреди почти пустого помещения и настороженно осматривалась. Вокруг ее сапожек копился оттаявший грязный снег, а на плечах блестели крошечные снежинки. Это место ей посоветовала подруга, поэтому она без раздумий сюда направилась, но теперь задним умом понимала, что от лучших подруг чаще всего стоит ожидать ножа в спину, и эти безрадостные думы посещали ее неспроста.

Вот вечно с ней так — сперва сделает, потом думает! Бежала сюда, сломя голову, а теперь и не знает, как быть: уходить было признаком дурного тона и глупо, но сделать то, зачем пришла — страшно. Да и не было у девушки уверенности в том, что она явилась по адресу: на двери не висело никакой соответствующей вывески, лишь скромное название «У кота Бенджамина и его хозяина».

Больше всего помещение напоминало странную маленькую кофейню для избранных, судя по тому, что кроме нее здесь не было ни единого посетителя. Из мебели пять круглых столиков из темного дерева на кованых ножках, несколько винтажных ламп под потолком, окна плотно занавешены. Было темновато, душно, сладко пахло ванилью, кофе и коньяком.

Впрочем, об украшении к празднику хозяин позаботился: над головой были натянуты зеленые дождики, имитирующие хвою, с которых свисали золотые шарики, а на столиках стояли маленькие елочки.

— Вы что-то хотели?

Асенька аж дернулась от неожиданности и обернулась. За барной стойкой будто из ниоткуда возник мужчина в вишнево-красном, с радужным переливом пиджаке и обвивающим горло веселым синим дождиком, что дико контрастировало с его угрюмым, хотя и вполне приятным лицом. Казалось, что так нарядиться его заставили под дулом автомата.

Однако самым поразительным был даже не костюм, а сидящий на его правом плече крупный бенгальский котяра с пронзительными изумрудными глазами. На шее кота, очевидно, Бенджамина, красовался красный ошейник с крошечным колокольчиком. Кот выглядел так же бесстрастно, как и его хозяин, и неотрывно, пугающе смотрел на гостью. Было в нем, да и в мужчине нечто мефистофельское.

Асенька сглотнула. На волшебника или добродетеля мужчина уж всяко не походил, скорее на афериста. Чувствовала девушка себя как никогда дурой, и кончики ее ушей начали гореть.

— Эм... здравствуйте, — Асенька выдавила перепуганную улыбку, — а я тут... мне Вас посоветовали... подруга...

— Что ж, польщен, — с ноткой высокомерия произнес мужчина. Одной рукой он расслабленно поглаживал кота. — У нас действительно лучший кофе во всем городе.

— Ой, нет-нет, я не за этим... — девушка окончательно смутилась. Ну вот, что за дурочка легковерная! Так запросто повелась на всю ту чушь, что ей наплела Ленка!..

— Так-так, — мужчина достал с полочки позади стойки стеклянную баночку и принялся отсыпать из нее кофейные зерна. Асенька смотрела как завороженная. Бариста включил кофемолку, и по кофейне поплыл умопомрачительный запах арабики. — А что же Вы тогда ищете в нашем заведении?

— Я просто парня встретила... — девушка не сводила глаз с его уверенных движений и внезапно затараторила: — Это вообще долгая история, но я в него сразу влюбилась! Вот Ленка мне и рассказала про это место, мол, здесь мне могут помочь...

Хозяин насыпал молотый кофе в рожок кофемашины и повернул рычажок. Кот Бенджамин широко зевнул.

— И чем же, по мнению Вашей подруги, я могу Вам помочь? — не поднимая глаз от аппарата, спросил мужчина.

Асенька прикусила губу. Оттянула воротник куртки — в помещении было тепло, даже душно. Идеальное место, чтобы спрятаться от зимней непогоды. Что ж, назад пути не было, оставалось лишь во всем признаться, и будь оно что будет — позориться, так по полной.

— Вы только не смейтесь, ладно? — она просяще посмотрела на мужчину снизу вверх, но почему-то встретилась взглядом с котом. — В общем, Ленка сказала, что Вы можете сделать так, чтобы кто-то кого-то полюбил.

Воцарилось молчание. Хозяин кофейни поднял рычажок кофемашины, подставил чашечку, и в нее полился ароматный кофе. Он никуда не спешил. Взяв питчер, движениями опытного художника начал что-то вырисовывать на пенке.

Наконец он протянул чашечку Асеньке. Та машинально взяла ее и охнула.

— Осторожно, горячий, — запоздало предупредил мужчина, посмотрев ей в лицо. Глаза у него были такие же зеленые, как и у кота.

— Спасибо... — пробормотала девушка, вцепившись в чашку. С пенки ей улыбался снеговичок. Она ведь не за этим сюда пришла. Неужели он действительно над ней смеется?..

— И как зовут Вашего молодого человека?

— Что? — Асенька как раз глотнула кофе и чуть не подавилась. Слизнула белые усики над верхней губой. — Евгений...

— И Евгений, стало быть, не испытывает к Вам встречных чувств?

Покраснев, девушка грустно потупилась. Очевидно же, будь это не так, она бы не заявилась сюда с такой глупой просьбой!

— Так Вы правда можете мне помочь? — еле слышно прошептала она.

— Мау! — хрипло и громко ответил Бенджамин.

Асенька вздрогнула, а хозяин коснулся пальцем носа кота и строго велел:

— Бен, не вмешивайся, — и обратился снова к ней: — Как Ваше имя?

— Асенька.

— Итак, Асенька, я здесь готовлю действительно лучший кофе во всем городе. Это моя специализация. Я не волшебник, не поймите неправильно.

— Но у меня безвыходная ситуация! — девушка готова была расплакаться.

— Асенька, успокойтесь!

— Прошу, помогите!

— Асенька! — строго осадил ее мужчина. — Давайте по порядку. Можете рассказать, что с Вами приключилось?

Асенька глотнула еще кофе. Он был и правда вкусный, с легкой ванильной сладостью, ощутимым привкусом сливок и, кажется, каких-то специй. От разливающегося по телу тепла она успокоилась, и понемногу мысли из бессвязного кома стали распутываться, сплетаясь в более-менее понятную историю.

— Мы столкнулись с ним на улице, — принялась взволнованно рассказывать девушка. Она теребила пальцами бахрому рыжевато-желтого шарфа и заплетала из нее косички, разглядывая мыски своих сапожек. На ее щеках играл трогательный румянец. — Вот так, в прямом смысле столкнулись — знаете, как бывает в мелодрамах?.. Вот я и подумала сразу: это судьба! Ну не бывает ведь так в реальной жизни, правда?

— Хм, — вместо ответа промычал бариста, не отрицая и не подтверждая.

— Я тогда была в таком... знаете, ужасном расположении духа! С экзаменами не клеилось. Парень бросил, родители все мозги проели, все валилось из рук... Я шла и думала — вот уйду и все! А потом увидела тот магазинчик с новогодними игрушками, ну, вы его наверняка знаете, там еще красивые такие шарики... Подумала — а ведь скоро Новый год. Нужно поднять себе настроение! Зашла, увидела тот самый шарик, потянулась за ним — и мы столкнулись, чуть не опрокинули стеллажи! А он меня поймал. Продавщица долго нас отчитывала, как детей, а нам почему-то было сперва стыдно, а потом так смешно! И я поняла — влюбилась.

— А он что?

— Он... — Асенька как-то сразу сникла, погасла изнутри. — Не знаю... я для него просто друг, пожалуй.

— Вот как, — кивнул мужчина, — а хотите, чтобы он тоже в Вас влюбился.

— Очень хочу! — со всей искренностью подтвердила девушка. — Пожалуйста... Вы моя последняя надежда! Иначе я просто умру от горя.

Хозяин кофейни вздохнул. Снял с плеча кота, а сам вышел из-за барной стойки. Помимо пиджака у него оказались такие же блестящие вишневые брюки и черные лакированные туфли.

— Идите за мной, — велел он с усталой обреченностью, открывая неприметную дверь в углу.

Бенджамин быстро засеменил следом, высоко и важно задрав пятнистый хвост, а Асенька, оставшись совершенно одна, нерешительно встала со стула, но взяла себя в руки и мужественно нырнула в проход.

Здесь было темно, пахло кофе и деревом. Девушка пролетела короткий коридорчик вслепую и, не успев затормозить, чуть не врезалась в спину мужчины. Тот едва слышно цыкнул и щелкнул выключателем. Вспыхнула лампа под потолком — они очутились в небольшой кладовой со множеством полочек, заставленных жестяными и стеклянными баночками с чаями и кофе, турками и калебасами.

Хозяин ходил вдоль полок, внимательно вчитываясь в названия, и Асенька ради интереса последовала его примеру, но ей названия ни о чем не говорили: «Звездная ночь», «Зимний апельсин», «Шоколадный блюз»... Наконец мужчина остановился и снял с полки синюю железную банку с надписью «Заветная любовь со вкусом корицы».

— Это любовное зелье? — восторженно прошептала Асенька.

— Вы пересмотрели мелодрам, — раздраженно отозвался хозяин, и кот согласился с ним коротким мяу. — Это кофе. Особенный кофе.

— Мне нужно угостить им Евгешу, и он сразу в меня влюбится?!

— Не нужно угощать сразу, куда Вы торопитесь! Асенька, Вам надо сбавить темп! Лучше поменьше болтайте и слушайте то, что я Вам говорю! — на повышенных тонах взмолился мужчина.

Девушка послушно кивнула и широко улыбнулась плотно сжатыми губами.

— Так вот, спрячьте баночку в Вашей спальне. Кофе должен настояться ровно месяц. Вы же хотите, чтобы Евгеша влюбился именно в Вас? А потом через месяц угостите его.

— И он в меня влюбится? — упорно повторила Асенька.

— Поверьте, я мастер в изготовлении кофе и чая! — оскорбленно ответил тот. — Еще ни один клиент не остался недоволен!

Он открыл банку, и ноздри девушки заполнил кофейный запах с нотками белого шоколада и абрикосовых косточек. Прикрыв глаза от удовольствия, она жадно втянула в себя аромат. Пахло любовью.

— Мяу, — добавил что-то на кошачьем Бенджамин и ловко запрыгнул хозяину на плечо.

Домой Асенька бежала счастливая, прижимая к груди жестянку с кофе. Ей не терпелось угостить Евгешу, и девушка еле сдержалась, чтобы не набрать его номер. Вместо этого послушно поставила банку на книжную полку напротив кровати и принялась гипнотизировать взглядом. Напитывайся, напитывайся!

Смартфон зашелся попсовыми воплями. Асенька схватила его и со второй попытки смогла принять вызов. Пальцы дрожали, а щеки снова раскраснелись.

— Асенька, добрый вечер! Помню, я же обещал сводить тебя в качестве извинения в кафе! — голос парня звучал бодро и радостно. Ах, даже голос у него был сладким!

— Евгеша, а я ждала твоего звоночка! — смущенно залепетала девушка. — Уж решила, ты передумал...

— Джентльмены всегда держат слово! — засмеялся телефон. — Когда ты свободна?

«Для тебя — в любое время!» — подумала мечтательно Асенька, а сама, краснея еще пуще, ответила:

— Да хоть прямо завтра!

— Отлично! — обрадовался на том конце собеседник. — Тогда до завтра!

Расплывшись от нахлынувших чувств, девушка с писком каталась по кровати. Завтра, завтра ее Евгешечка встретится с ней в кафе, а уже совсем скоро она даст ему отведать любовный кофе, и уж тогда-то он в нее непременно влюбится! Она ничуть не считала такой способ нечестным, все равно Евгеша ни с кем не встречался, так чем она плоха? Просто он пока не понял, что это судьба, вот и все! А она его всего лишь подтолкнет. Дотерпеть бы месяцок...

В празднично сверкающем огоньками кафе они провели часа два или даже три, болтая о том о сем. С парнем было удивительно легко общаться, общие темы появлялись сами собой, он смеялся над ее шутками, а она выслушивала его истории о работе и собаке. Егвений был программистом, жил один со стареньким ретривером Хельгой, любил гулять, походы и даже умел готовить. Его любимым блюдом были спагетти с мясными шариками.

Асенька не умела готовить от слова совсем, однако любила покушать, и ей больше нравились кошки, чем собаки. Но почему-то ее это ничуть не смущало, напротив, казалось, что они два кусочка пазла, наконец-то нашедшие друг друга. В чем-то они точно были похожи: оба немного неуклюжие и рассеянные, и главное — Асенька обожала болтать без умолку, а Евгений умел слушать.

— Ну, мне пора, еще проект нужно сдать, — заглянув в смарфтон, сказал парень.

Асенька приуныла. Намекать о новой встрече было неловко, но ведь иначе, иначе не будет потом шанса связать их вместе!

— В следующий раз пироженки с тебя! — вдруг засмеявшись, подмигнул ей парень.

И девушка бесповоротно растаяла.

Они встречались раз или два в неделю, когда у него выдавалось свободное время. И Асенька, стоило ему только позвонить, тут же все бросала и на крыльях любви летела на встречу. Иногда Евгений приводил друзей и подруг, тогда девушка сразу грустнела, и хотя все веселились, ей кусочек не лез в глотку. Не говорить же ему прямо, что ей хотелось побыть с ним наедине?!

— Асенька, у тебя что-то случилось? — в одну из таких встреч парень поймал ее за локоть, когда его друзья отошли покурить. — Ты какая-то невеселая.

Девушка состроила трагичное лицо, но выдавила улыбку. А может, зелье уже достаточно настоялось, и его магии хватит для Евгеши? Нет, нужно было продержаться, осталось совсем немного...

— Я просто устала в университете. Сессия на носу, — вздохнула Асенька.

— Асенька, ну признайся честно: тебе не нравятся Игорь и Лена? Они же славные ребята...

— Евгеша... они славные, но я, по правде говоря, не очень комфортно себя чувствую с малознакомыми людьми...

И между ними тут же пролегла напряженная трещина. Весь вечер они просидели как на иголках, вроде бы и улыбались друг другу, и общались, но что-то уже было не так. «Неужели догадался? — с тоской подумала девушка. — Ну все, теперь сходу отошьет, и пиши пропало мое любовное зелье...».

До Нового года оставалась всего неделя. Когда они прощались, Евгений выглядел непривычно понуро. Лена предложила снова встретиться 31-го, чтобы отметить праздник всем вместе, и Асенька побледнела. Ей было мучительно больно на это соглашаться, но она не могла отказать при парне.

— Конеч...

Евгений вдруг резко ее оборвал:

— Лен, у меня уже есть планы на праздники, сорь.

— О-о, шуры-муры? — Лена с хитрым взглядом кольнула его локтем в бок.

У Асеньки земля ушла из-под ног. Ну вот и все, приехали. Она опоздала — на какие-то считанные дни.

— До встречи, — с трудом выдавила девушка и помахала ему рукой.

— Пока, — кивнул Евгений, отводя глаза.

Дома Асенька стащила с полки банку и открыла. В нос тут же ударило облако сладко-кофейного аромата, шоколада и специй. Она решилась. Что бы дальше не произошло, она не может больше тянуть. Сейчас или никогда, и плевать, что зелье еще не настоялось.

Девушка непослушными пальцами набрала номер, который знала уже по памяти. Гудок, второй — ее сердце сжалось, но на третий парень поднял трубку, и она выдохнула. Не сбросил. Не ненавидит...

— Да?

— Женя, я хотела с тобой кое о чем поговорить, — слова давались через силу; к груди она прижимала банку с кофе, а по щекам, по губам катились соленые слезы. — Ты... завтра свободен?

— Да, — слишком быстро ответил он, а потом сухо добавил: — Я тоже хотел с тобой поговорить.

Асенька слизнула слезинку. Да будь оно что будет!

— Ты можешь прийти ко мне завтра домой?

Кажется, парень на том конце удивился, но все же ответил:

— Ладно. Приду.

***

Асенька подготовилась к его приходу: начисто прибрала всю квартиру, родителей отправила на денек к бабушке, надела свое лучшее вязаное платье, сделала укладку и старательно, как никогда, накрасилась. Ей не хотелось, чтобы он сходу обо всем догадался, но она обязана была покорить его любым способом.

Когда раздался звонок в дверь, девушка закричала «Сейчас!» и побежала в прихожую. Евгений стоял на пороге немного смущенный, в съехавшей набок шапке, припорошенный снежком. В руках он держал пакет с мандаринами.

— А ты... одна?

— Да ты не стесняйся! — преувеличенно бодро заявила Асенька. — Родители гостят у бабули. А я на тебя не наброшусь, не волк же, ха-ха.

Парень вымученно засмеялся, и обоим стало неловко.

— Ну, проходи, — пригласила девушка, — вот тапочки. А я как раз кофе сварила... любишь кофе?

— Люблю, — осторожно ответил Евгений.

Он вел себя так, будто и впрямь попал в логово хищника. Как истукан сел на диванчике в гостиной, взъерошив пальцами мокрую от снега челку. От него пахло морозом и зимней свежестью.

— Я сейчас... — Асенька исчезла на кухне и спустя мгновение появилась уже с серебряным круглым подносом, на котором стояли две чашки. — Я, правда, впервые настоящий кофе варила, надеюсь, вышло сносно...

Евгений поднес чашку к носу, глубоко втянул аромат, смежил веки и выдохнул. Комната за секунды пропиталась кофейным запахом, крепким, немного сладким, с шоколадными-коричными нотками. Пахла кофе и сама девушка, и от запаха этого голова кружилась, точно от алкоголя.

— Ну как? — с замиранием сердце прошептала она, теребя пальцами.

Парень посмотрел на нее поверх чашки. Его растрепанные волосы были такого же кофейного цвета, а очки запотели от пара. Он впервые смотрел на нее прямо с того случая в кафе — открыто и не отводя взгляд.

— Ася, ты очень красивая, — признался он неожиданно. — Давай встречаться.

Пол ушел из-под ног — хорошо, что девушка сидела, а не стояла, но кружку она чуть не выронила. Она и надеяться не смела, что все получится, что зелье сработает так быстро; она вообще уже отринула все свои чаяния!..

— Ася? Ответь хоть что-то, — Евгений покраснел и ссутулился.

— Ах... я... ты мне тоже нравишься! — выпалила она, чуть не подскочив. — Я хотела... сказать тебе это сегодня!

— Правда? А я думал, что раздражаю тебя своей настойчивостью...

— Почему?! — изумилась Асенька.

— В последнее время ты вела себя так, словно тебе со мной не комфортно... Я это замечал, но боялся признать.

— Но я просто хотела встречаться с тобой наедине, — потупилась девушка.

Кружка с кофе была горячей и пахла шоколадом. Оба смущенно улыбались. Это был самый вкусный кофе, который они когда-либо пили, и он в самом деле исполнял желания.

***

— Ну вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец! — усмехнулся бариста. — Лямур, тужур и прочие формальности. Все счастливы.

— Не будь таким злюкой! — добродушно укорил его ангел. — Все ведь хорошо закончилось, верно? Девочка счастлива, мальчик счастлив. А ты — просто форменный мошенник.

— Я-то?! — мужчина театрально вытаращил глаза и схватился за сердце.

Ангел, сидевший на его левом плече, при этом чуть не свалился, а вот Бенджамин даже не сменил позы.

— Он не мошенник, он торговец! — скрипуче поправил его кот, щуря изумрудные глаза. — Это разные вещи.

— Но ты же ее обманул!

— Ни разу, — бариста высыпал из банки горсть зерен в кофемолку. — Я ей что обещал? Что ее желание сбудется. Оно что? Сбылось.

— Он же не говорил ни слова о том, что это любовное зелье! — снова поддакнул кот.

— И все же, это попахивает неким... лукавством, — ангел вздохнул. — Я знаю, что это твоя работа, но как-то это...

— Важен только результат, — фыркнул Бенджамин.

— Я же не ангел, — добавил мужчина, перемалывая кофе. Ангел с наслаждением втянул носом воздух. — К тому же, ты и без меня знаешь, что волшебство создается самими людьми. Мы тут ни при чем. А я просто варю отменный, лучший в этом городе кофе.

Сказка 11. Мастерица

Ангел грустил, потому что грустила и Ева. Он делал это не специально и хотя знал, что каждый раз при посещении девушки его несуществующее сердце будет разрываться от боли, все равно каждую пятницу, после основной своей работы, летел в больницу, проникал через окно в ее палату и садился на инфузионную стойку.

Кап-кап — капала желтая жидкость по трубке, соединяясь с красной.

Тик-так — отмеряли секунды жизни маленькие часики в виде цыпленка на прикроватной тумбочке.

Ева вздыхала — тихо, чтобы никто не услышал, и в унисон с нею вздыхал ангел. Его-то уж всяко никто не слышал, но он тоже старался быть как можно тише, боясь потревожить ее хрупкий покой. А с тех пор, как девушку перевезли в интенсивную терапию, к этим звукам добавился еще один — щелканье большого электронного аппарата.

Ангел, как и прочие эфирные сущности, не любил технику, тем более, такую грозную и массивную, но понимал, что этот прибор — не враг, он поддерживает сознание в словно бы тоже эфирном, бледном теле Евы.

Ангел считал, что дети не должны умирать — хотя Ева, по сути, уже не была ребенком, ей было семнадцать, но выглядела она на пару лет младше. Нет, умирать не должен был вообще никто — это неправильно, однако это было неизменной шестеренкой того вечного механизма, что управлял бытием, и некогда ангела самого засосало в его жернова.

Только вот он стал ангелом — уж неизвестно, за какие заслуги. А люди, обычные люди... Ему просто хотелось верить, что там, после смерти, их тоже ждало нечто хорошее. Но так это или нет — он не знал, ведь он был рядовым ангелом низшего звена. Возможно, об этом было известно его наставнику, но тот никогда не болтал лишнего.

Ангел ничем не мог помочь Еве, поэтому все, что ему оставалось, это сидеть вечерами пятницы в ее холодной, тоскливой палате и наблюдать, как из девушки капля за каплей вытекает жизнь.

Чем Ева больна, он тоже не знал, да и разве имело это хоть какое-то значение? Жизнь и смерть людей зависели исключительно от врачей, у ангелов не было полномочий вмешиваться. Что было ужасно несправедливо, ведь бесики такими полномочиями обладали напрямую. Ангел видел, как они копошатся в углах палаты черными блестящими жуками, поджидая момент, чтобы опутать девушку своими сетями.

Бесики присосались уже к двум пациентам в этой палате — отчаявшимся, уставшим бороться, утонувшим в глубинах своего горя и отчаяния, но к кровати Евы пока не подползали — то ли его, ангела, опасались, то ли сама девушка им этого не позволяла.

Не всё и не всегда в руках ангелов. Многое зависит и от самих людей.

Однако Ева тоже сдавалась, медленно, но все же сдавалась — ангел это ощущал. Миниатюрная, такая хрупкая, точно из стекла сделанная девушка с белой, почти прозрачной кожей, покрытой гжелью синих вен; со впавшими водянисто-голубыми глазами и светлыми локонами — пожалуй, именно такими люди представляли ангелов. Она казалась сотканной из облаков и сахарной пудры, и с каждым днем ее кожа становилась все прозрачнее, а тело все невесомее, и ангел боялся, что однажды, когда он прилетит ее навестить, то найдет лишь пустую кровать, потому что она просто растает...

Такой была Ева — красивой в своем увядании, печальной и будто бы существующей в собственном мире, где нет ни боли, ни страха смерти, ни чего-либо дурного. Ни бесов, ни ангелов. Только она — и ее вышивка.

Ангел наблюдал, как ловко и шустро ее тоненькие пальчики мелькают над пяльцами, вырисовывая волшебные узоры из лиан и цветов, небеса, сады, звезды, животных и птиц. Стежок за стежком, мазок за мазком — это было удивительно и волшебно, как обычная желтая нитка, повинуясь ее движениям, рождала звезды: казалось, еще мгновение — и они засияют и сорвутся с ткани на одеяло...

Впрочем, сама Ева не считала себя талантливой. Она не была так уж хороша в вышивке и, признаться откровенно, никогда раньше ее особенно не любила — скорее, это было просто мимолетное хобби, чтобы скоротать одинокие вечера в больнице. Она провела в различных палатах, пожалуй, большую часть своей короткой жизни, и вышивка была единственным, чем тут можно было заняться.

Иногда Ева читала, но мозг быстро уставал, а иногда просто лежала и смотрела в пыльное мутное окно, наблюдая за тем, как снаружи сменяются сезоны: падают рыжие листья, идут дожди, затем снег, затем с абрикосовых деревьев срываются розовые лепестки, и снова — рыжие листья...

Ева вышивала рыжие листья, вышивала абрикосовые цветы и снежинки, и мыслями была там, снаружи, вне границ больного тела и больничных стен. Вышивать было непросто. Она быстро утомлялась, глаза видели все хуже, руки чаще дрожали. Девушка исколола пальцы в решето, но уж дырок от игл она всяко не боялась. Ева просто вышивала. Вышивала то, чем могла бы быть ее жизнь.

Ева — не девочка, нет; маленькая стеклянная бутылочка, наполненная таблетками, лекарствами, еще на малую часть кровью и несбывшимися мечтами, с наклейкой: «Осторожно. Хрупко. Легко разбить».

— Что ты шьешь?

Ева подняла взгляд покрасневших глаз. На постели в ногах сидела девочка — вся белая от кончиков пальцев до волос, состоящая из спокойного, не режущего глаза света. Ее глаза блестели серебряными монетками, а очертания тела и волос расплывались, точно облачко, которому попытались придать форму.

— Снег, — еле слышно ответила Ева. Обвела взглядом незнакомку. Ей уже с трудом давались эмоции, но она действительно удивилась: — Ты ангел?

— Я-то? Пф! — девочка из света звонко рассмеялась и качнула гривой облачных волос. — Не-ет. Конечно, нет! Разве у меня есть крылья?

Крыльев у нее вроде бы не было, но она вполне могла сойти за ангела. Однако если не ангел, тогда кто она такая? Галлюцинация, порожденная воспаленным болезнью сознанием? Или сама смерть?

— Значит, ты смерть, — последнее показалось Еве самым разумным объяснением, — но я всегда думала, что в момент смерти за мной придет бабушка.

Ее голос шуршал, как песок вечером на пляже — тихо, сипло, никто в палате и не обратил внимания, что она болтает сама с собой, да и кто мог бы это сделать?

— Опять не угадала, — незнакомка говорила смешливо и с легкой задиристостью, — впрочем, можешь не гадать. Люди не знают о таких, как я. Да и то, как я выгляжу... это я для тебя старалась! — белая девочка вскочила на ноги — одеяло под ней даже не примялось — и показушно крутанулась, что для Евиных глаз было чем-то сродни вспышки света, а затем упала на коленки и нависла над ее вышивкой. — Ева, а Ева — ты умеешь шить звезды?

— Звезды? — повторила девушка и заторможено посмотрела на пяльцы.

— Ага, звезды! В этом ведь нет ничего сложного? Весь секрет в том, что каждая звезда уникальна. В каждой есть что-то особенное. Не бывает некрасивых звезд. Ева, вышей для меня звезды!

Девушка пораженно смотрела на светящуюся незнакомку. Потом перевела взгляд на пяльцы, где проклюнулся, но так и не распустился цветок на тонком стебле. Стежки местами выбивались из строя, кое-где немного торчали нитки, но сейчас это было лучшее, на что она способна. Ее предел.

— Я плохо шью, — вздохнула она, откладывая пяльцы.

— Нет, ты чудно шьешь! — горячо возразила девочка, и глаза ее, точно друзы кристаллов, брызнули лучистым серебром. — Вышей для меня звезды!

— Но зачем?

— Твои руки умеют приносить счастье. А дарить чудо — это очень важная работа! — светящаяся девочка коснулась пальчиком пялец и добавила каким-то надсадным шепотом, вдруг утратив всю веселость: — Ну пожалуйста, Ева, вышей. Пусть это станет твоей самой красивой вышивкой!

Ева долго смотрела на пяльцы с недовышитым цветком, не понимая, что в нем может быть хорошего. Когда она наконец подняла взгляд, никакой девочки из света в палате не было. Конечно, не было, и быть не могло. И все же, ночь была такая чудная, волшебная, и на клочке неба, который она могла видеть в окно, точно на лоснящейся иссиня-черной парче, были вышиты сверкающие звезды.

В палате было темно, свет падал только из окна, и пяльцы в руках напоминали маленькую голубую луну. А, в конце концов, — подумала Ева — почему бы и нет? Звезды так звезды. Они ведь тоже находились там, снаружи, в том мире, путь в который для нее был заказан, и было в них нечто поистине волшебное. Звезды сверкали, как драгоценные броши на платье ночи, и каждая отличалась от остальных — огранкой, количеством лучей, оттенком, сиянием...

И Ева взяла в руки иголку. Она невероятно четко видела и пяльцы, и нить, и пальцы ее будто бы даже не дрожали. Повинуясь нахлынувшему вдруг энтузиазму, девушка сделала первый стежок. И следующий. Пальцы запорхали над тканью, рождая острые лучи и переливы изящных завитков. Белой нитью по белому хлопку.

Звезды сияли. Очень ярко сияли в эту тихую декабрьскую ночь, и ангелы мирно спали на крышах, а в домах спали кошки и люди.

***

Ангел, как и всегда, проскользнул плоской тенью между рамами и спрыгнул на подоконник. С улицы лился свет фонарей и зимнего неба. В палате царил полумрак. Кровать Евы была была пустой и прибранной, не было ни системы, ни противно клацающего аппарата, ни шкатулки с нитками.

Словно и Евы-то никогда никакой и не было.

— Эй, вы, куда она делась? — грозно крикнул он теням, ощущая, как противно сосет под ребрами тот самый атавизм.

Бесики застрекотали в углах, сверкая на него злобными глазками. И ангел все понял. В общем-то, ему и спрашивать не было нужды. Он не умел чувствовать, нет, это умение отмерло вместе с его человеческой сущностью, однако внутри все почему-то клокотало и душило.

Люди не должны умирать. Не должны. Ангел сразу подумал о тех двоих, матери и дочери, которые сейчас спали совсем одни в своей пустой и темной квартире. Почему же, почему у Евы не было своего ангела? Чем она его не заслужила? Почему то великое нечто, что находилось выше их всех, поручало ангелам такую жестокую и несправедливую работу?! Заставляло их молча наблюдать за чужими страданиями, не позволяя ничем помочь?..

***

Стежок за стежком. Ева нанизала на сверкающую как канитель серебряную нитку искрящийся стеклярус и вышила короткий прямой луч. На его конце лучше всего смотрелся неровный овальный циркон. Готово! Звезда, стоило ей сделать последний стежок, будто засияла, бросая на лицо девушки радужные блики.

— Ух ты, какая красота! — из-под руки Евы высунулась любопытная мордашка Лили. Глаза девочки загорелись от неподдельного восторга. — Как ты шьешь такие звезды, ну как?!

Ева скромно улыбнулась и приподняла края гигантского, иссиня-черного бархатного покрывала, и вышитые на нем звезды ярко вспыхнули. Маленькие и большие, из одной только серебряной нити и богато украшенные жемчугом, бисером и алмазами; она не скупилась на материалы. Девушка и сама не знала, откуда к ней приходят идеи, пальцы словно обладали своей волей, вышивая один лучик за другим, одну звезду за другой.

— Я так не умею... — вздохнула Лили, гладя звезду с лучами разной длины, вышитыми стеклярусом и крошечными речными жемчужинами.

— Потому что ты всегда торопишься! — усмехнулась Агата, проходя мимо с целой корзиной мотков ниток и баночками с камнями. Взглянув через плечо Евы, однако, тоже присвистнула: — Ева, ну ты как всегда! Наверняка твои звезды вспыхивают так ярко, что их видно в каждом темном уголке земного шара! А уж сколько счастья они приносят!

— Ева — мастерица! — восхищенно добавила Лили.

Девушка погладила ее по макушке и, совсем смущенная, возразила:

— Мы все здесь мастерицы. И ты, Лили, однажды научишься вышивать такие же красивые звезды.

— Поскорее бы... — девочка побежала вдоль длинного стола, скользя ладонью по бесконечным потокам черного бархата, и когда ее пальцы касались вышитых звезд, те вспыхивали и брызгали радужными всполохами. Швеи-мастерицы посмеивались, не отвлекаясь от вышивки.

В конце концов, они любили шить. Они вкладывали всю свою любовь в стежки, и поэтому их звезды вспыхивали столь ярко и зажигали в людских сердцах одинокими зимними ночами огонек чуда.

Сказка 12. Пес и спички

Снег летел в лицо, сверкал как драгоценности в короне королевы; снежный покров казался сахарно-лиловым и мерцал. Солнце дробилось янтарем между засахаренными ветками и мелкими осколками просыпалось на землю. Небо было невыразимо голубым, чистым и начищенным до блеска, а елки — белыми и пушистыми, словно их покрывали не колючки, а мех.

Лиза неслась на ледянке с высокого холма, а за ней, почти не касаясь лапками снега, летел булочкой с корицей Корж.

— Юху-у-у! — во всю мощь легких кричала Лиза, и ледяной ветер сносил ее слова, унося куда-то далеко-далеко за спину, а пес эхом ей подгавкивал:

— Вуф-фу!..

Декабрь! Зима! Мороз и солнце! День чудесный! Девушка дышала полной грудью, и легкие сводило, а в носу щипало, но даже эти неудобства приносили какое-то особенное, зиме лишь подвластное удовольствие. Во рту было свежо и мятно, будто она лизнула ледышку.

Солнце вспыхнуло прожектором между елками, ледянка высоко подпрыгнула, точно и в самом деле взлетела, и на миг Лиза зависла в снежном облаке. Свет пронизал золотым сиянием ее рыжеватые волосы, посеребрил мех на капюшоне; шапка отстала в свободном парении, а чуть ниже — в таком же парении застыл в воздухе упитанный батончик Корж...

Ледянка смачно врезалась в сугроб, Лизу обдало холодом, а за шиворот попал снег. Отплевываясь и смеясь, девушка села. К ней подскочил такой же мокрый и взъерошенный Корж, с не меньшим восторгом приплясывая на коротких лапках и высунув из пасти язык. У обоих изо рта валил пар, оба чертовски замерзли, но оба были довольны и ни о чем не жалели.

— Ну что, еще разок? — хрипло выкрикнула Лиза.

— Вууф! — согласно замотал головой Корж, и стоящие торчком рыжие уши закачались, как два флажка.

И Лиза снова полезла на горку, таща за собой ледянку. Подниматься было тяжело, дышать тоже, внутри все горело, носки в зимних ботинках насквозь промокли. Девушка поднималась навстречу бьющему в лицо солнцу, и озаренный его сиянием парк казался засахаренно-белым, присыпанным золотистой поталью, а деревья — плюшевыми и мягкими. Для Коржа сугробы были слишком высокими, и он прыгал зайчиком, оставляя за собой глубокую борозду.

Кататься с горки весело хоть в пять, хоть в двадцать пять. И в восемьдесят пять, Лиза была уверена, она с тем же восторгом будет катиться вниз по заснеженному склону, лишь бы позволили старые косточки. Одно только ее огорчало — к тому моменту Коржа с ней уже не будет.

С Коржом она встретилась примерно полгода назад, дождливым весенним днем. Кто-то выбросил его прямо в лужу. Щенок, промокший и жалкий, неподвижно сидел возле металлических мусорных баков, уткнувшись носом в лапки. Он походил на грязную тряпку, уши висели, и только глаза-пуговки все еще живо блестели.

Конечно, девушка не смогла пройти мимо! Ну как его можно было там оставить?! Лиза притащила этот грязный комок домой и, невзирая на возражения мамы, долго отдраивала в ванне, сушила феном, а потом насыпала с горкой корма. На шею щенку она надела красивый ошейник с бабочкой, как у телеведущего. Выглядел он теперь презентабельнее, однако доверился ей не сразу. Почти месяц Корж прятался под кроватью, тосковал, вздыхал и не желал ни есть, ни гулять.

Должно быть, скучал по тем, кто его бросил. Лиза это понимала и Коржа не торопила.

Но вот прошло время, и щенок разительно преобразился. Теперь это была упитанная, постоянно улыбающаяся булочка со стоячими треугольными ушами. Прогулка в дождь или снегопад — с удовольствием! Отправиться в поход в горы — куда же без него?! Корж был всеми лапами за любой кипиш, лишь бы с Лизой.

— Лизка, ты слышала?! — поймала ее во дворе за локоть соседка Карина и заговорщически зашептала: — Говорят, что в городе появился волшебник!

— Какой такой волшебник? — удивленно спросила Лиза.

Карина пожала плечами — мол, люди говорят, а я за правдивость не ручаюсь.

— Или не волшебник. Но выглядит он так... как с карнавала сбежал! — хмыкнула соседка. — Мне уже не одна знакомая рассказывала, что его видела. Ходит по улицам и цепляется ко всем с расспросами о каких-то старых вещах.

— Чего-чего? — засмеялась Лиза. — Звучит как какой-то розыгрыш. А с чего все взяли, что он волшебник?

— Да он сам так говорит. А может, и маньяк.

Девушки посмотрели друг на дружку и расхохотались. Смеяться было больно, горло она все-таки сорвала. Корж крутился у ног хозяйки, вынюхивая что-то в снегу и забавно мотая коротеньким хвостиком.

— В общем, встретишься с этим ряженым маньяком — смотри в оба! — со смехом предупредила ее Карина.

История про волшебника Лизу позабавила, да и только. Перед Новым годом было столько дел, столько всего нужно успеть: украсить елку и квартиру, купить всем подарки, подготовить открытки и закупиться продуктами! А еще вдоволь нагуляться с Коржом и накататься с горки, пока снег не растаял — нельзя же упускать такую возможность!

Лиза с Коржом направлялись в парк. Сегодня, правда, без ледянки — вчера девушка отморозила всю попу, ноги были деревянными, а тело ломило. Хотелось просто прогуляться, сделать красивые фото, пока погода шептала — это ведь тоже нужное дело! А то уже через неделю синоптики прогнозировали снегопады и резкое похолодание.

Они неспешно шли от катка по аллее, мимо мигающих сиреневыми и розовыми огоньками деревьев с цветами, вдоль газонов, на которых одиноко стояли покрытые снегом новогодние инсталляции. Здесь, вдали от площади и ярмарки, было как всегда немноголюдно и тихо, лишь мелодично похрустывал снег под подошвами ботинок. Здесь можно было подслушать тайные разговоры деревьев: где-то упадет снег с ветки, где-то что-то хрустнет или зашуршит поземка.

Вдали от людских глаз и троп скрывался ручеек, местами покрытый прозрачной корочкой ледка, точно филигранной стеклянной мозаикой, под которой виднелись красные и коричневые листья. А вокруг царила настоящая, сказочная зима, какую обычно можно увидеть только на картинах: на солнце снег был белым с золотой чешуей, а в тени казался голубым.

Возле ручейка кто-то стоял. Лиза насторожилась, но не испугалась, а вот Корж спрятался за ее ноги и заворчал. Однако увидев зеленую широкополую шляпу и нелепый, почти до земли красный шарф, девушка тоже остановилась. Ей очень некстати вспомнились слова Карины про новогоднего маньяка.

Маньяк, услышав ее шаги, обернулся и побрел навстречу — смешно, как цапля выдергивая из глубокого снега длинные ноги. Он шел без угрозы, не спеша и, говоря откровенно, ни капельки не походил на маньяка. Скорее уж на заблудившегося персонажа из сказки в своей фетровой шляпе, подобной которой она еще никогда живьем не видела, и в длинном, фисташкового цвета пальто, которое делало его тощую фигуру визуально еще длиннее.

— Здравствуйте, — негромким, детским каким-то голосом поздоровался незнакомец. Из-под полей шляпы беспорядочно торчали соломенно-желтые лохмы, в тени которых можно было разглядеть большие несчастные глаза.

Человек печально сербнул красным носом. Своим видом он напомнил Лизе Снусмумрика, и все ее волнения окончательно развеялись.

— Добрый день, — растерянно ответила девушка. Ну точно, как пить дать — это тот самый ряженый, о котором твердила Карина! Поди, сумасшедший какой-нибудь, но явно из тихих, мирных. Зимнее обострение началось, вот и пошел чудить.

— Я тут искал старые ненужные вещи — и, кажется, немного заблудился... — молодой человек с детским голосом стеснительно потупился, а на его щеках проступил румянец. — Я вообще не местный...

— Да здесь совсем недалеко от дороги. Вас... эм, проводить?

— Ву-у, — заскулил за ее ногой Корж. Он провожать никого и никуда не желал.

— Корж, не бузи! — строго шикнула на него Лиза и неловко улыбнулась незнакомцу.

— Буду премного благодарен! — просиял тот. — А то я уже порядком... апчхи! Замерз...

Девушка со всей вежливостью указала рукой назад.

— Идемте!

И они двинулись по протоптанной ею же тропинке обратно к катку. Лиза прекрасно представляла, как легко можно затеряться в этом огромном парке, тем более, зимой, когда все выглядит одинаковым. Интересно, как он вообще сюда забрел? Она не заметила на снегу его следов... впрочем, не из воздуха же он соткался?

Коржик прыгал за ней по пятам, с неприязнью косясь на незнакомца.

— Надеюсь, я Вас не сильно отвлек? — с волнением спросил молодой человек. Он был выше Лизы головы на три, и когда девушка смотрела на него снизу вверх, ощущения были не самые приятные — она почему-то чувствовала себя лягушкой, которую обнаружила в камышах цапля.

— О нет, мы просто гуляли, — успокоила она его, — и я совсем не против пройтись. Знаете, а я ведь про Вас слышала!

— Неужели? — поразился незнакомец.

— Про Вас активно судачат мои знакомые, — призналась Лиза, — называют Вас волшебником!

— Я не волшебник, — девушка хотела было согласиться, мол, естественно, нет, но он ее опередил: — Я просто чудесник. Это совсем разные вещи!

Лиза искоса поглядела на незнакомца. Н-да, таки сумасшедший! Но все же не маньяк, верно? Просто странный дядька... или не дядька? Вот поди разбери, сколько ему лет! Под этими лохмами лицо толком и не разглядишь, одет он явно не молодежно, но голос будто и ломаться еще не начинал...

— Вы мне не верите, конечно, — вздохнул он с привычной обреченностью, словно именно такой реакции и ожидал. — Но это и незачем. Я же тут по работе, я не ангел, в меня верить не нужно... Я просто существую и выполняю свою работу.

— И кем же Вы работаете? — Лиза начала напрягаться. «Не людей же убиваете?!»

Незнакомец тут же просиял, будто только того и ждал. Его обветренные губы растянулись в улыбке едва ли не до самых ушей.

— О-о, а Вы слышали про такую новогоднюю традицию — выбрасывать ненужные вещи? — начал он оживленно, с каждой секундой говоря все быстрее и увлеченнее. — Люди выбрасывают старую мебель, посуду, какие-то личные вещи, игрушки... И это, право слово, замечательная традиция! С годами в вещах накапливаются пережитые людьми потрясения, обиды, слезы и радости. Если негативных эмоций в предмете слишком много — человек начинает чахнуть, болеть и может даже умереть! Поэтому люди и придумали такой оригинальный способ очищать свое жилище и жизнь от беси... плохого.

— А... ага, — выдавила Лиза. Псих, ну точно псих.

— Но вот вещь выбросили, а заключенная в ней негативная энергия никуда и не делась! — тон незнакомца стал мрачным, и от столь резкой смены девушку пробрал мороз. — И вещи порой, сами того не ведая и не желая, продолжают распространять обиды и злобу. От этого может пострадать кто-то совсем случайный! Понимаете?

Лиза выдавила улыбку и покивала. Теперь ей хотелось просто сбежать. Незнакомец смотрел на нее внимательно, точно впивался сверлами глаз, и по ее спине потек пот.

Прокашлявшись, девушка сипло спросила:

— А в чем состоит Ваша работа?

— Моя работа, да... — человек снова стал рассеянным и неуклюжим, а глаза исчезли в тени от шляпы. Засунув руку в карман, он вытащил длинную спичку с синей шапочкой. — Я вот... так скажем, их очищаю.

— То есть, сжигаете?

— Пожалуй, для людей оно так и выглядит, — с легким сожалением признал молодой человек. — Кстати, а у Вас есть какие-нибудь ненужные старые вещи?

Он снова впился в Лизу глазами-буравчиками. Девушка вздрогнула и быстро замотала головой.

— Н-нет, у меня ничего такого нет!

— Вот как, жаль, — вздохнул странный человек, — но если вдруг вспомните о такой вещи, обязательно сообщите мне!

Лиза заверила его, что именно так и поступит, хотя понятия не имела, как с ним связаться, да и не горела желанием это делать. Назвавший себя чудесником менялся стремительно, как небо весной: то он вел себя как смешной дурачок, то напоминал киношного психа-маньячилу, и от этого девушке становилось очень не по себе.

— Ой, мы пришли! — излишне радостно воскликнула Лиза, когда впереди замаячили посеребренные инеем сиреневые деревья с цветами-лампочками. — Во-он там за катком начинается бульвар. Пойдете по нему и выберетесь на главную улицу!

Человечек закивал и облегченно выдохнул.

— Спасибо, Вы меня прямо выручили! — на его щеках снова заиграл стеснительный румянец. Скромно улыбнувшись девушке, он посмотрел на ее пса. — Славный малыш. Давно вы знакомы?

Он потянулся к Коржу, чтобы потрепать его за уши, но тот с рычанием спрятался за ноги хозяйки и заворчал уже оттуда.

— А, с Коржом? Ну да, давненько...

— С характером! — тень от шляпы полностью прятала глаза человека, но от его улыбки повеяло чем-то пугающим. — Ну, я тогда пойду?

И зашагал ногами-ходулями к расчищенной аллее, ведущей из парка. Лиза с Коржом переглянулись. Взгляд собаки был почти по-человечески укоризненным: «Я же тебе говорил!».

— Ну прости, прости! — девушка развела руками. — А что мне, по-твоему, следовало делать? Сразу дать деру? Я и так выглядела как полная дура!

Пес словно закатил глаза и покачал ушастой головой.

— Эй! — Лиза зачерпнула снега и бросила его в Коржа. — Совести у тебя нет!

Пес гавкнул и побежал по гладкому белому тротуару, сверкая розовыми пяточками.

***

Устранитель брел по улице, тихонько насвистывая. Его острый нос был пылающе-красным и подтекал; молодой человек не любил зиму, но именно зимой его всегда ждал аврал работы. Унывать он не умел. По большему счету в нежизни его заботила только работа и относился он к ней максимально серьезно, не обращая внимания ни на что больше: ни на косые взгляды и обсуждения людей за спиной, ни на законы людского бытия. Например, он мог без задней мысли пойти через дорогу на красный свет светофора и в недоумении хлопать ресницами, когда перед ним с визгом затормозит автомобиль, или, блуждая по городу в поисках ненужных вещей, забрести, скажем в лесопарк.

Устранитель никогда не врал и не пытался скрывать, кем является, потому что никто ему все равно не верил. Такова уж людская натура. И в людской натуре было вымещать всю свою злость, обиду, боль и грусть на окружающих их вещах. Вещи впитывали эмоции, как губка, накапливали негатив, подпитывая бесиков.

Работать с такими вещами в каком-то плане было проще, ведь люди сами от них избавлялись, и Устранителю оставалось лишь найти их и очистить. Чиркнуть спичкой и наблюдать, как синее пламя охватывает лампу умершего дедушки или подаренного бывшим парнем плюшевого мишку, выжигая всю накопившуюся в них дрянь до черной золы.

Однако было и то, что он не любил. Существовали вещи, работать с которыми было сложнее. Бывало такое, что вещь любили, холили, окружали любовью, а потом в один прекрасный миг по непонятной для нее причине выбрасывали. Так часто происходит — люди не умеют ценить вещи. Зачем женщине вышедшее из моды платье? А выросшему малышу — погремушки и игрушки? Все на помойку.

Выброшенные вещи, лишившиеся своего человека, долго ждут, когда же их заберут обратно, в их душах еще тлеет надежда, но однажды наступает такой момент, когда они четко понимают, что за ними больше не придут. Что они не нужны. И тогда любовь, годами копившаяся в предмете, перекипает в черную обиду. Такие вещи превращаются в злых духов, весь смысл существования которых сводится к мести.

Тут уже не обойдешься одной только спичкой! Подобные духи крайне злы и коварны, их непросто отследить, ведь они умело притворяются живыми созданиями, и ярость их может достигнуть такого апогея, что пострадает много случайных людей. Устранитель умел их устранять и беспощадно жег своим синим огнем, без малейшей тени жалости или сомнения.

У каждого чудесника своя работаю. У него — такая.

Устранитель остановился посреди типового двора, окруженного высотками новостроя. Таких в городе десятки или даже сотни: заметенная снегом детская площадка, газоны со вкопанными шинами, огороженные разноцветные мусорные баки, спящие под белым одеялом машины, точно прикорнувшие у дома голуби...

— Постой, дружок, — молодой человек своей длинной ногой, точно жердью, перегородил дорожку.

Корж вздрогнул и от неожиданности сел на попу. Устранитель навис над ним тощим великаном. Пса объяла дрожь. Он не почувствовал его приближения, словно тот и человеком вовсе не был, и теперь его мощная, давящая аура окружала Коржа со всех сторон, буквально сжимала в тиски, так что он не мог не то, что сбежать — даже шелохнуться.

— Ты так умело прятался, — чудесник присел на корточки, и острые коленки почти коснулись полей шляпы. Он смотрел на пса прямо, сверля его душу глазами-буравчиками. — Послушай, что же ты не сбежал еще тогда, в парке, а? У тебя ведь была такая возможность.

— У-у-у, — заскулил Корж, вжимая голову в плечи и опустив уши.

— Ну не надо, нет, на меня это не подействует! Хотя ты отлично притворяешься настоящей собакой, спору нет. Я бы купился, будь человеком, — он ткнул веточкой-пальцем собаке в лоб, и тот завалился на спину лапками кверху. — Но ты ведь не собака! Ты же из плюша и синтепона, а глаза из пуговиц. Слушай, мне правда интересно, как ты ешь?

— Я же не сделал ничего плохого! - лежа на спине с поджатыми лапками, жалобно заскулил Корж. В его пуговичных глазах заблестели слезы. — Почему ты ко мне пришел? Что тебе нужно?

— О, дружок, ты ведь прекрасно знаешь, кто я и что мне нужно! А то, что ты пока не сделал ничего плохого — так кто его знает, что будет завтра? А если ты встретишь того, кто тебя выбросил? Ту девочку или мальчика?

Мордочка Коржа поникла. Его рыжая шерстка потеряла блеск, и сквозь сбившийся плюш стали видны шовчики. Сейчас в нем не осталось ничего от того живого и жизнерадостного щенка, что летал с Лизой с горки. Он лежал на снегу с безысходной покорностью судьбе.

— Я не собирался никому мстить. Мне всегда казалось, что если я просто буду жить с Лизой, то ты за мной не придешь...

— Ты игрушка, а не настоящая собака! В тебе просто говорит зародившийся внутри дух обиды, — по правде говоря, Устранитель не испытывал к Коржу никакой неприязни, и оттого, что тот не понимает, почему и за что, становилось даже как-то... не совестно, нет — скорее немного грустно. — Как считаешь — как подобные тебе появляются на свет? Почему вы оживаете? Вещи, которые просто отслужили свой срок до конца, становятся обычным мусором. Пробуждает вас именно обида.

— Но почему я не могу быть настоящей собакой? — всхлипнул плюшевый щенок.

— Потому что ты злой дух, — со вздохом пояснил Устранитель.

Корж не сопротивлялся. Чудесник подпер щеку кулаком, задумчиво глядя наверх, на загорающиеся желтым окна дома.

— Где сейчас твоя... м-м, хозяйка?

— Она болтает с соседкой, а я вперед побежал... Знал бы, что ты тут...

— Ты бы все равно от меня не скрылся, — припечатал Устранитель, — я уже тебя нашел. Ты ведь знаешь, что я должен сделать со злым духом?

Он достал из кармана спичку и чиркнул о воздух. Брызнули искорки, и спичку объяло призрачное синее пламя, заплясало отражением в пуговках-глазах.

— Скажи, пожалуйста, Лизе, что я ее любил... — Корж закрыл глаза, неподвижно лежа на снегу. — Но только не рассказывай, что со мной случилось. Придумай что-нибудь. Например, что меня нашли старые хозяева...

— Скажу, — коротко пообещал Устранитель.

***

Лиза торопливо бежала вниз по ступенькам, выкрикивая:

— Коржик! Ну куда ты убежал? Корж?

Пожалуй, стоило прикупить ему тот светящийся ошейник, который она видела в интернете, тогда он точно не потеряется в темноте! Он же такой шустрик, хоть и булочка, а еще — самую малость — балбесик. Девушка не сильно переживала, ведь пес ни разу не терялся и всегда прибегал к ней по первому зову. Уж в своем лучшем друге она не сомневалась! Он будет с ней рядом до самого последнего вдоха — и они оба это знали.

— Коржик!

Лиза вышла на улицу. В свете фонаря кружились снежинки. Мороз щипал за нос. Лавку у подъезда покрывал пухлый снег, испещренный вилочками птичьих следов. А на дорожке отпечаталась цепочка маленьких собачьих лапок.

Стояла шуршащая, вечерняя зимняя тишина.

— Коржик! — Лиза уже начинала волноваться. — Где ты?..

Срывающийся снег заметал собачьи следы, шустрыми золотыми мухами мелькал под фонарем. Пальцы и нос стремительно стыли.

— Ву-уф! — раздалось из темноты.

На коротких лапках из ночи к ней несся Корж, а с ним и вся его безграничная любовь.

Сказка 13. Хрупкие вещи

— Тильда, Тильда... — бабушка плакала как ребенок, протягивая дряблые руки к стеклянному ангелочку.

Мише было невыносимо это слышать. Заткнув уши наушниками, он сосредоточился на бродилке в смартфоне, но даже через завывания музыки пробивался жалобный бабушкин плач.

Как же это раздражало — у Миши уже не осталось никаких сил! Он вообще не понимал, как родители это терпят и еще не поубивали друг друга, хотя ссор у них в семье с тех пор, как у бабушки началась деменция, знатно прибавилось. Казалось, вся их квартира пропиталась затаенными обидами, нашедшими в кои-то веки выход, давними придирками и непониманием. Доставалось и Мише, который старался держаться от всего этого подальше — если он попадался под горячую руку, ему припоминали и плохие оценки в школе, и компьютерные игры, и нежелание «помогать с бабушкой»...

Угх, уже на зубах скрипело от этого «помогай с бабушкой»! Нет, Миша вовсе не был злым мальчиком и бабушку когда-то любил. Он вообще был бабулиным внучком, но это было когда еще — в те давние времена, когда бабушка была нормальной и его узнавала...

Сейчас это была не его бабуля — а кто-то совершенно незнакомый и бестолковый. Когда Миша видел ее такое родное, изрезанное внезапно появившимися морщинами лицо, в груди что-то сжималось, а потом он встречался с ее взглядом — пустым и бессмысленным, и кто-то совсем чужой не ее даже голосом канючил:

— Мальчик! Какой милый мальчик! Ути хорошенький...

А еще от бабушки плохо пахло, она пачкала все вокруг и постоянно чудила: то изрежет ножницами (и где их только нашла?!) новые шторы, доведя тем самым маму до истерики, то вымажет манной кашей кровать...

Можно ли было его в чем-то винить? Миша и сам, ощущая брезгливость к бабушке, чувствовал себя отвратительным человеком, но ничего не мог с этим поделать. Ему было тринадцать, ему не хотелось возиться с больной старушкой, не хотелось постигать всю тяжесть и жестокую несправедливость взрослого мира — ему хотелось гонять с пацанами в футбол, перебрасываться записками на уроках и просто радоваться последним беззаботным денькам стремительно убегающего куда-то детства.

Хотя бы в праздники. Хотя бы Новый год они могли провести без забот и этого давящего чувства обязательств? Как будто его заперли за решеткой, и как бы он не старался, ему было не под силу скинуть оковы и освободиться.

А тут мама, в кои-то веки пребывая в хорошем настроении, решила поставить елку. У них было мало старых елочных украшений, почти все давно разбились, да и на новенькой искусственной елочке они смотрелись нелепо. Миша помогал маме разбирать шарики и игрушки, бабушка наблюдала за ними с детским озорством со своего кресла, как вдруг с несвойственной ей прытью сорвалась с места и вцепилась пальцами в стеклянную фигурку ангела.

— Мама, сядь в кресло, не нужно! Ты же его...

Мишина мама попыталась вырвать из рук бабушки ангела, тот словно взлетел — и со звоном упал на пол.

Все трое испуганно замерли и уставились на крупные, блестящие осколки. Губы бабушки задрожали. Она схватила верхнюю часть ангела в ладони и захныкала — противно так, неестественно для пожилого человека:

— Тильда, Тильда...

— Мама, ну ты же порежешься! — женщина сбросила с рук бабушки отколотую половинку ангела и требовательно посмотрела ей в глаза. — Мама, ты меня слышишь?!

На что бабушка зашлась в еще большем рыдании, все норовя схватить осколки; мама не давала ей этого сделать, бабушка злилась, плакала, и в итоге мама тоже заплакала и раскричалась.

Таким образом их праздник был напрочь испорчен. Теперь разбитый на несколько кусочков ангел лежал на газете на серванте, обессилевшая бабушка, полулежа в кресле, тянула к нему руки и плакала, а родители ссорились, снова обвиняя друг друг во всех грехах. Миша старался от этого абстрагироваться. Он больше не хотел ни украшать елку, ни в принципе что-либо отмечать. Он просто не представлял, как они сядут с натянутыми улыбками за стол и поднимут бокалы шампанского, притворяясь, что все в порядке.

Они постоянно притворялись, что все в порядке! Как же он устал от этого!

— Да выкинь ты уже этот мусор! — терпение папы лопнуло, и он жутко заорал. — Она так никогда не успокоится!

— Господи, вот и выкидывай! — заломив руки, взвыла мама. — И сам потом будешь смотреть в глаза маме!

— В какие глаза, Люда?! Она ни черта не понимает!

— Она моя мать, если ты забыл!..

— Я сам все выкину! — закричал и Миша, спрыгнул с дивана и побежал к серванту. Лишь бы сбежать из этого дурдома! Он сгреб газету в комок, стоя спиной к бабушке, чтобы та не увидела, и опрометью кинулся в прихожую. Лицо горело, а под веками предательски щипались слезы.

Сверток казался невесомым, точно в газете лежали не осколки, а лебяжий пух. Только выскочив на улицу и пробежав, не глядя по сторонам, два квартала, отхлестанный по щекам морозом, мальчик наконец сбавил скорость и перешел на быстрый шаг.

В глазах было мутно. Миша развернул сверток, словно желая убедиться, что тот действительно не пустой — ангелок лежал на месте. Вернее, то, что от него осталось. Когда-то, наверное, он был красивым — лет этак 50 назад, но уже давно потерял и блеск, и лоск. Пух на юбочке свалялся и посерел, серебряные блестки с корсета осыпались, личико почти стерлось, а крылышки истрепались. Это не считая того, что ангел разлетелся на несколько крупных осколков: верхняя часть туловища относительно уцелела, только одна ручка отбилась, а вот ножки разбились вдребезги. Одни осколки и остались.

Все вещи рано или поздно приходят в негодность, и тут ничего не попишешь. Их остается только выбросить — ведь вещи это просто вещи. Всегда можно купить нового ангелочка, чтобы успокоить бабушку, она все равно не заметит разницы. А впрочем, она и так на следующий день о нем позабудет, как забывала вообще обо всем — и о Мише тоже.

— Пятый дом за поворотом, — командовал ангел, сидя верхом на Плюш, — по этой улице до конца и...

— Да без тебя знаю! — зашипел кот и зло покосился на непрошенного наездника. — Хватит указывать, не то сброшу! У тебя, между прочим, есть крылья!

— Но я уже направляю! — возмутился ангел. — Я должен помочь этой семье!

— Должен — так и помогай СВОИМИ силами! — рыкнул Плюш, яростно мотая хвостом. — А не напрягай кошек! В мои обязанности это не входит... а сейчас помолчи!

Он в несколько прыжков подбежал к Мише и требовательно замяукал. Мальчик утер кулаком глаза и посмотрел на черного кота. Смутился, что тот увидел его слезы, и хмуро отвернулся.

— Отстань! У меня ничего нет!

Плюш снова замяукал и потерся о его ноги. Ангел перепорхнул на плечо мальчика и быстро зашептал ему в ухо:

— Тебе нужно идти прямо по этой улице! Просто иди!

Миша удивленно оглянулся. Он вполне мог выбросить разбитого ангела во дворе, но отчего-то все еще прижимал к груди газетный сверток, словно внутри и впрямь лежало нечто ценное. Вместо этого он побрел по тротуару, сам не зная, куда.

Идти, ни о чем не думая, было так здорово! Холодный воздух проветрил мозги, очистив их от тревог и тяжелых мыслей, и мальчик шел легкий и блаженно бездумный. Ему просто нравилось, как щиплет за щеки и влажный нос морозец и как тихо поскрипывает утоптанный до глянцевой белой корки снег.

Изредка Миша поглядывал на семенящего перед ним черного кота. Выглядело так, будто оба шли сами по себе, просто в одном направлении. Мальчика это не смущало. Он свернул за аптекой и, не дойдя до перекрестка, пошел по малознакомой безлюдной улице. Здесь не было ни расфуфыренных кафешек, ни бутиков — одни только наливайки, безымянные кофейни «для своих» и неприметные лавчонки без вывесок, не украшенные к Новому году.

Миша замедлился около пятого по счету дома. Кот куда-то исчез, мальчик проследовал по его следам к заснеженному порожку в три ступеньки и остановился перед запертой дверью. Обвитая тонкой ниточкой белой гирлянды вывеска гласила: «Мастерская поломанных вещей».

Миша подошел к окошку, стер со стекла снег и с любопытством заглянул внутрь: в помещении не горел свет, поэтому расставленные на полках предметы угадывались с трудом: какие-то старые игрушки, шляпы, статуэтки и разнообразная посуда. На стойке у дальней стены поблескивала маленькая елочка, по виду старинная, из зеленого стекла, на которой висели крошечные фигурки.

— Вы к нам? — раздался за спиной бодрый голос.

Миша вздрогнул и попятился, застигнутый врасплох. Кончики его ушей запунцовели.

На порожке стояла девушка лет пятнадцати или шестнадцати, с волнистыми до талии каштановыми волосами и в накинутом на плечи клетчатом пальто. Она с интересом разглядывала незваного гостя.

— Я... — оробело пробормотал Миша, продолжая пятиться, — просто мимо...

— Вообще-то, мы открываемся в восемь, — девушка стерла пальцем с вывески снежок, под которым обнаружилась еще одна надпись: «График работы — 20.00-5.00». Очень странный график. — Но так и быть, раз уж вы оба пришли, то заходите. У нас редко бывают столь юные гости.

Она не дала мальчику опомниться и сбежать, открыв дверь и подпихнув его легонько в спину. Миша машинально заскочил в темную, прогретую мастерскую и замер на пороге.

— Оба? — проблеял он тонким голоском.

— Оба, — подтвердила девушка, кивнув подбородком на его сверток. — Ты ведь из-за нее пришел?

Мальчик растерянно развернул газетку. В полумраке мастерской осколки заблестели карамельно-желтым.

— Да, тяжелый случай, — девушка забрала у него из рук сверток и понесла к столу.

Миша робко последовал за ней, крутя головой по сторонам — вокруг было столько диковинных вещей! Многим он и названия не знал, а уж сколько им лет — и подавно! Один только граммофон чего стоил! Ну прямо музей!

Девушка включила изящную лампу из толстого зеленого стекла. Брызнул разлитый свет на застекленных коробочках с ячейками, в которых лежали пружинки, шестеренки и прочие малопонятные детали; на разложенных рядком металлических крючках, цангах и пилках, зажимах и пузырьках с цветными жидкостями.

Она села за стол и, подтянув к лицу увеличительное стеклышко, приподняла круглогубцами одну из отколотых ножек.

— Кто же такое зверство сотворил?!

— Да оно само как-то... — Миша стыдливо отвел глаза. — Ее ведь уже нельзя починить. Я вообще выбрасывать нес...

— Выбрасывать через несколько улиц? — хмыкнула девушка и, отодвинув лупу, хитро на него поглядела. — Ты ведь сам ее сюда принес.

Мальчик только плечами пожал. Не объяснять же ей, что ноги сами привели его в это странное место, о существовании которого он и не подозревал?

— Я ее починю, — с печальным вздохом пообещала девушка. — Эта малышка многое пережила на своем веку. Она не заслуживает такой участи. Я вижу, что ей есть, что нам рассказать.

— А Вы... ты... ну, работаешь тут? — девушка выглядела не сильно старше Миши, и он понемногу смелел. — Да разве ее можно склеить? Ты не сможешь. Ну, ты ведь еще... совсем девчонка...

Мастер загадочно улыбнулась и, проигнорировав его слова, просто ответила:

— Приходи завтра. Посмотрим, что я могу.

Миша ушел ни на йоту не веря, что она сумеет вернуть ангелу прежний вид. Невозможно из сотни осколков снова сделать целой стеклянную фигурку — это было понятно даже такому профану.

Однако Мастер поломанных вещей не маялась такой ерундой, как вера в успех или страх неудачи. Она просто делала — то, что умеет лучше всего на свете. Чинила. Нет, не просто чинила — она возвращала к жизни тех несчастных, кому требовалась помощь. Говорила с душами поломанных вещей, выслушивала их истории и как могла помогала им найти душевный покой и счастье.

Да, у вещей тоже была душа. И когда душе этой не было покоя, не было покоя и у людей.

Мастер взяла в ладонь верхнюю половинку ангела и долго рассматривала под лупой все сколы и неровности. Вздохнула — работа предстояла непростая и отнюдь не скорая. Сначала нужно подровнять края — нежно-нежно, алмазным диском гравера. Трещины слишком глубокие... их надо залатать новым стеклом — аккуратно, капелька за капелькой, вот так...

Девушка не глядя пробежалась пальцами по кисточкам и вытащила нужную. Теперь предстояла самая кропотливая часть — собрать эту сложную стеклянную мозаику воедино, соединить детальки так точно и аккуратно, чтобы не было видно ни единого стыка. А дальше... наступало время для волшебства.

Ангелок лежал в ладонях, почти невесомый и очень печальный. Это была не просто игрушка — а чье-то драгоценное воспоминание. Мастер наклонилась и нежно на него дохнула, сдувая стеклянную пыль и пробуждая ото сна.

— С добрым утром, малышка. Ты долго спала. Как себя чувствуешь? — ласково спросила она.

Стеклянная фигурка теплела в руках. В полумраке мастерской поднялась серебряная дымка, соткавшись в силуэт худощавой бледной девушки. Призрачная девушка потянулась, недоверчиво осмотрела свои изящные руки, исчерканные шрамами, и из глаз ее покатились крупные слезы. Закрыв лицо ладонями, она надрывно зарыдала.

— Ну тише, тише, малышка, — прошептала ей Мастер, протягивая платочек. — Тяжко тебе пришлось, да? Поведай мне, что тебя так гложет?

И душа ангела, плача, рассказала. Она плакала и говорила, говорила и плакала, и слезы блестками осыпались в желтом свете лампы. История ее была полна счастья, горечи и несбывшихся обещаний.

Ее звали Тильда. Когда-то она была совсем юной и новенькой, ее стеклянное туловище так глянцево блестело, что казалось высеченным из горного хрусталя, а крылышки были настолько чистого белого цвета, словно она и в самом деле спустилась с неба.

Тильда стоила как импортная меховая шуба, и шуба в то время имела куда большую ценность, но выбрали отчего-то именно ее — маленькую, хрупкую и совершенно бесполезную. Она ведь была просто декоративным елочным украшением и не могла ни накормить, ни обогреть.

Тильду купил юноша с желтыми кудрями и нелепым акцентом и подарил своей возлюбленной, но вскоре их разлучила война. Девушка осталась в оцепленном городе, а юношу забрали на другой конец страны на фронт. В свою последнюю встречу на мосту они клятвенно пообещали друг другу, что когда война закончится, они обязательно встретятся на этом самом месте.

Их любовь была горяча и так сильна, что не были ей помехой ни дальние расстояния, ни даже сама смерть.

Шли годы, жизнь менялась, закончились бои и наступили не менее тяжелые послевоенные годы, голодные и нищие, а обещание все еще жило в маленьком ангелочке, и сам ангелок трепетно хранился в обувной коробке в кладовке, а на Новый год его каждый раз вешали на самом видном месте елки.

Девушка бережно хранила свои чувства, заключенные в этой игрушке. Одинокими и холодными зимними ночами она разговаривала с Тильдой, делилась горестями и гадала, где же сейчас ее возлюбленный, жив ли он. Так они с Тильдой стали подругами. Девушка горько плакала, Тильда ее утешала, а когда она смеялась, то Тильда смеялась вместе с ней. Тильда поддерживала ее любовь к юноше и также искренне его любила.

А уж когда наступала пора зимних праздников, они ждали чудо с удвоенной надеждой. Одну зиму. Вторую. Третью. Но годы шли, и обещания блекли, стирались, как старые чернила в письме. Никто больше не верил девушке, что ее любимый вообще когда-либо существовал, а если и верили, то убеждали, что коварный иностранец просто воспользовался ее чувствами. В конце концов, девушка и сама в это поверила и по настоянию родителей вынуждена была стать невестой другого парня.

Все стерлось, все забылось. Серебряное покрытие на платье ангела потускнело, на теле появились царапины, а перышки истрепались. И память девушки, уже давно старенькой бабушки, тоже была усеяна сколами и потертостями, в ней не осталось ни его лица, ни голоса — только смутная фигура, размытая временем, которую старушка все еще ждала на том мосту где-то в глубинах своей души.

Это несдержанное обещание до сих пор полыхало огнем в груди ангела и не давало ей обрести покой. Ее душа — то, что осталось от их любви; то единственное, что еще связывало их через небытие, через долгие годы чужой прожитой жизни...

— ...вот, что она мне поведала, — закончила Мастер поломанных вещей, протягивая пораженному Мише коробочку. — Это ее просьба.

— Просьба? — переспросил мальчик.

Со внутренним страхом он приподнял крышку — на бумажной стружке лежал незнакомый ему ангел. Нет, было в ней нечто от того побитого временем и расколотого ангелочка, но этот дышал жизнью и ощутимой страстью, казалось, он сейчас сорвется со своего ложа и взлетит. И хотя сквозь стекло видны были голубоватые полосы — места стыков — тело ее было ровным и гладким, юбочка сверкала свежей мишурой и перекатывалась волнами лебяжьего пуха, а крылышки задорно торчали в стороны.

Это был ангел из далекого прошлого, такой, каким его когда-то получила в подарок его бабушка.

— Дай им поговорить наедине, — терпеливо пояснила девушка, — это их личное дело. Только их троих.

Миша озадаченно смотрел на ангела. Едва ли он верил в ту сказочную историю, что рассказала ему эта молодая мастер, но ангела-то она починила — и сердце его, такое же израненное, разбитое на осколки, тоже медленно, но верно склеивалось воедино, а душа наполнялась светом.

Теперь бабушка не будет плакать. И родители перестанут ссориться. И они снова заживут все вместе хорошей, счастливой жизнью — как было когда-то. И пусть это была просто иллюзия, но в данный момент Мише казалось, что так оно и будет.

Окрыленный, мальчик примчался домой и, запыхавшись, подбежал к бабушке. Та сидела в своем кресле, накрытая пледом, и дремала. На губах пузырилась слюна. Миша растормошил ее и торопливо, сбиваясь, заговорил:

— Ба! Ба, ну просыпайся же! Смотри!

Бабушка проснулась и сонными, бездумными глазами посмотрела на него. Когда взгляд ее остановился на коробке с ангелом, лицо бабушки вдруг разительно переменилось, точно превратилось в каменную маску. Она все смотрела и смотрела, и взгляд ее был настолько неподвижным, что мальчика сковала паника. Похоже, он ошибся, не стоило этого делать, и теперь бабушка окончательно...

— Мишенька, ты ее сам склеил? — выдохнула бабушка тоненьким голосом.

— Я не... — Миша запнулся и круглыми глазами уставился на бабушку, еле дыша от сковавшего его волнения. — Ба, ты... помнишь мое имя?..

— О чем ты говоришь, глупенький! — она потрепала внука по щеке, как когда-то в далеком детстве, и глаза ее засветились лукавством. — Как я могу не помнить имя своего сладкого внучка? Верно, Тильда?

Бабушка улыбнулась ангелу. Бережно, трясущимися руками, похожими на унизанные крупными бусинами веточки, взяла игрушку. Ее лицо расцветало улыбкой — той самой, из прежних времен, осознанной и такой счастливой, какую Миша еще никогда не видел. Из глаз бабушки покатились слезы, и мальчик вдруг осознал, что и сам плачет.

— Давно мы с тобой так не болтали, верно, Тильда? — ласково нашептывала бабушка, качая ангела как младенца в ладонях. — Ох, много воды уже утекло, и я не та, и ты — обе мы старушки...

— Ба, а ты помнишь... про обещание? — едва слышно спросил Миша.

Бабушка прикрыла веки и расслабленно откинулась на спинку кресла. Хрупкий маленький ангел лежал на ее коленях, и мальчик вдруг увидел, что и бабушка его такая же худенькая, хрупкая и будто бы стеклянная. Дунешь — и улетит, расправив спрятанные под халатом белые крылья.

— Да, то обещание... — не открывая глаз, пробормотала бабушка.— Мы с тобой его давали, Тильда, ты помнишь? Я никогда не забывала. Наверное, пришла пора его выполнить.

— Ба, давай найдем того мужчину, — предложил Миша, присаживаясь рядом на подлокотник кресла и боясь лишний раз резко двинуться, чтобы не разбить бабушку. — Сейчас это проще простого — есть интернет, базы данных...

Ему все еще не верилось — что он говорит с ней, что она его узнает и что он снова ее внук — а не просто «миленький мальчик». Что она снова бабушка — а не незнакомое, плаксивое дитя, кидающееся едой и ходящее под себя.

— Нет, Мишенька, не нужно, — бабушка ласково поглядела на него, с трудом повернув голову. Взгляд ее озарял мальчика теплом и любовью. — Он тоже не забыл наше обещание. И все еще ждет меня на том мосту... Скоро, уже совсем скоро мы наконец встретимся.

Бабушка положила высохшую руку ему на макушку, без слов мурлыкая под нос, и Миша тоже примлел, как котенок, лежа на ее теплых коленях. А рядом с ними лежал и ангел. И воспоминания. И обещание — горько-сладкое, как апельсин. Обещание, которое непременно должно исполниться.

Сказка 14. И жуткие чудища тоже

Декабрьский вечер — все равно, что ночь: темнеет рано, и темнота эта тяжелая и плотная, набитая морозом и зубодробительным холодом, точно черный мешок с колючими звездами, накинутый на город. Просто раз — и все, день выключается, и кто не успел добраться вовремя домой, бредут под фонарями почти вслепую, а магистрали залиты мигрирующими стаями красных огней.

Папа Вити еще застал времена, когда дети гуляли на улице до первых звезд, и ни темнота, ни холод не были им помехой. Измельчали нынче дети, стали слишком нежными, неприспособленными, и те же самые родители, которые некогда лазили по заброшкам, ломая носы и руки, сейчас сдували с них пылинки.

Однако Витя был не такой. Он был как папа. Что ему мороз, кусающий за щеки, что царапучая снежная крупа, что темнота, в которой не видно ни зги? Ерунда! Витя со своей дворовой бандой пропадали на улице допоздна — что весной, что летом, что зимой. А чем еще заняться здоровому мальчишке на каникулах? Он был не такой, как те задроты, которых за уши не оттянешь от компьютера!

Зима — это ведь снежные баталии, горки, коньки, снег за шиворотом и разгоряченное, мокрое от беготни тело! Какой смысл торчать дома, когда есть все это?!

— Впере-о-од! — взревел Витя, как заправский командир взмахнув рукой своему отряду.

И мальчишки, улюлюкая и вопя, оравой ринулись на вражескую крепость. Ух, битва была жаркой! Слетали шапки, падали лицом в сугробы подбитые бойцы, пальцы покраснели и болели, а рот был полон снега. Враги атаковали не щадя животов своих, их снежные снаряды били точно в цель, но и армия Вити не отступала, и в итоге к полудню вражеская крепость была взята. Мальчишки водрузили на нее флажок из веточки с повязанным на ней пакетиком, а уже в следующую минуту крепость была развалена.

Оба отряда, обнимаясь и дружески мутузя друг друга, промокшие как воробушки, разбредались по домам. Война войной, а обед по расписанию — против мамы не пойдешь! Мама — главный командир!

Разгоряченные недавней битвой, никто из мальчишек не замечал угольно-черную Тень, следующую за ними по пятам. Тень двигалась быстрыми рывками, змеей скользила от одного укрытия к другому, от тени к тени. День был солнечный, ясный, в воздухе искрило, на белом снегу даже упавшая белая варежка виднелась яркой отметиной, что уж говорить про Тень — ей приходилось знатно постараться, чтобы ее не заметили.

Но Тень умела скрываться.

На перекрестке у супермаркета Витя попрощался с Колей и Вованом и пошел по своей улице. Они каждый день устраивали снежные битвы в парке, туда стекались мальчишки со всего района, и даже девчонки, но от этой развилки мальчик держал путь в гордом одиночестве. А сегодня ему вдруг захотелось свернуть и заглянуть в лавку Дедушки Мороза — как ее все называли. Он не слышал писка ангела, сидящего у него на плече — кровь бурлила и заглушала голос разума. Да что там, он был такой всегда — сперва делал, потом слушал и не особо любил рассуждать, что да как.

Ангел беспомощно тащился следом за Витей, то залетая вперед, то снова усаживаясь на плечо, но мальчик оставался глух к его увещеваниям. От отчаяния хотелось взвыть. Ангел, в отличие от невнимательного и беззаботного Вити, прекрасно видел черную Тень, а та видела его, скалясь в ответ будто мелом нарисованными треугольными зубами.

Давай, мол, поди меня останови, малыш! Что ты можешь?

Тогда ангел решил зайти с другой стороны — не очень честной, если быть откровенным. Он метнулся ко встречной парочке подруг, болтающих по дороге из магазина; дамочки ни с того ни с сего вдруг решили сменить тему разговора и принялись громко обсуждать:

— Ой, а ты слышала: пишут, еще один ребенок пропал! Вышел из дома вечером к другу — и все, ни слуху ни духу!

— Ох, страсти-то какие! — ужаснулась вторая дамочка. — А что говорят? Маньяк?!

— Предполагают... но никаких улик так и не нашли. И это уже не первый случай! Намедни вон девочка тоже пропала. А до этого еще один мальчик, прямо со двора — как растворился!..

Витя вполуха прослушал обрывок разговора и, весело подпрыгивая, подбежал к магазину выпечки «Сладости у Дедушки». Ангел застонал и полетел за ним. Мальчик уже торчал у витрины, буквально прилипнув к ней носом, рассматривая разложенные на еловых веточках пряники и рулеты.

А Тень дернулась у самой двери и отскочила, будто наткнувшись на невидимую преграду. Сердито посмотрела на лавку и забилась в угол у порога, скукожилась, провожая взглядом входящих внутрь посетителей.

— А тебе что? — ласково спросил хозяин, добродушный белобородый дедушка с румяным улыбчивым лицом.

— Этот! Хочу этот пряник! — тыча пальцем в стекло, громко объявил Витя.

Дедушка достал щипцами пряник в виде елочки, щедро политый зеленой глазурью и украшенный разноцветными съедобными бусинками-шариками. Обернул в пергамент и протянул мальчику.

— Держи. Это внучка моя испекла.

— Спасибо! Вку-усно! — восторженно воскликнул Витя, впиваясь зубами в макушку елки.

— Кушай на здоровье, — произнес Дедушка и, посмотрев куда-то в сторону двери, добавил: — Скоро стемнеет. Иди домой аккуратно!

— Агась! — отозвался мальчик, уже выбегая из лавки.

Чужие предупреждения отскакивали от него горошком, а настроение было слишком отменным, чтобы включать мозги. Он спрыгнул со ступенек прямо над сжавшейся Тенью и такой же пританцовывающей походкой направился дальше по улице, пожевывая пряник.

А темнело и правда стремительно — ох уж эти декабрьские вечера! Где спрятана эта волшебная кнопочка? Небо синело, расползались по улицам сумерки, и в окнах офисов, в витринах магазинов ярко вспыхивали, играли озорными огоньками гирлянды и елки. Притоптанный снег хрустел под ногами.

Тень, уже почти не скрываясь, уверенно ползла между сумерек, обретая понемногу объем и будто заполняясь дымом. Теперь сколько не всматривайся — поди ее различи! О том, что она все еще преследует Витю, можно было догадаться лишь по красным глазам, вспыхнувшим подобно гирляндам с приходом темноты.

Клац — щелкнула дверь в подъезд. Клац — выключился день и без прелюдий включилась ночь. Тень с разочарованным шипением забилась у дома, обиженно зыркая глазами-фонариками наверх, туда, где загорались одно за другим окна. Сейчас она напоминала брошенную собаку, которая ждет хозяина.

Но Тень умела ждать. А ночь была длинной и темной.

— Витя, ты снова съел печенье перед обедом? — укорила его мама, наливая борщ.

— А я и это съем! — честно сказал мальчик, накладывая ложкой побольше сметанки.

Витя любил покушать. В этом они с Тенью были похожи.

Быстро проглотив обед — игры на свежем воздухе отнимают много энергии — мальчик снова был свеж и бодр, как огурчик. Щеки пухлые и розовые, пальцы нетерпеливо отбивают дробь на столешнице. Ему было душно и скучно в тесной квартире. На улице его ждали мороз, свобода и безграничное веселье!

На улице его ждали — впрочем, об этом он не догадывался. Об этом знали лишь ангел да сама Тень.

— Ма, я во двор! — крикнул он из прихожей, на ходу напяливая на себя сапоги. Ему не терпелось как можно скорее встретиться с пацанами и окунуться в новое приключение.

— Так темно ведь уже! — произнесла мама таким голосом, когда вроде как нужно быть строгим и заставить слушаться, но ты понимаешь, что это абсолютно бесполезно. — Ну куда ты на ночь глядя?

— Да я тут, во дворе буду! — загудел Витя — что он, маленький, что ли? — Никита тоже выйдет! Мы немножко!

Ох уж это волшебное «немножко» — совершенно не имеющее временных рамок и настолько растяжимое, что может затянуться до бесконечности!

Темно или нет — во дворе есть фонари, да и чего ему бояться? Тут все свои. И ребята будут. И вон бабульки у подъезда всегда на своем посту, в любую погоду — и как они только не мерзнут? Наверняка киборги — Витя об этом давно догадывался. Ангелу стоило бы смириться, равно как и маме, но он старался изо всех сил под ехидные насмешки бесиков, которые, точно зрители, расселись по батареям в подъезде и с азартом наблюдали за происходящим.

Витя вприпрыжку бежал по снегу. Морозное ночное небо было настолько необъятным и глубоким, что казалось, стоит закрыть глаза, и ты упадешь в него, и будешь падать, падать, до самого конца времен. Звезды, как гирлянды, мигали то розовым, то голубым и белым, а может, и не мигали, может, это просто срывался мелкий ночной снег.

Когда Витя наконец заметил чудище — уже не плоскую Тень, а громадное дымно-косматое создание — он был слишком далеко от подъезда, и как назло, рядом не оказалось ни неусыпных бабулек, ни прохожих — будто исчезли все разом. Только тихо падал снег и горели с безмятежным равнодушием фонари.

— Ой, — мальчик выдохнул белое облако и во все глаза уставился на выросшую перед ним из темноты высокую фигуру.

Фигура тоже широко распахнула глаза — красные-красные, как фары автомобиля, и оскалилась клыкастой улыбкой. Издав короткий возглас, Витя отшатнулся и свалился спиной в снег, вскочил и, тихо завывая, — кричать он не мог — рванул со всех ног прочь. Горло объяло огнем, легкие разрывались, а куртка повисла неподъемным панцирем. Он быстро взмок. Вырывать ноги из сугробов становилось все тяжелее — он даже не заметил, как забежал с тротуара на газон.

Его что-то преследовало, он чувствовал это всем своим естеством — волосинки на теле встали дыбом, а по спине маршировали армады муравьев. Не нужно было даже оборачиваться, чтобы убедиться, что ОНО все еще там.

Что Оно такое — Витя не знал и в принципе об этом не задумывался, он просто в панике бежал, пока не споткнулся, запнувшись о собственный сапог, и полетел лицом в снег. Упал и замер, ожидая боли...

Но ничего не было. А может, не было и никакого преследователя, а он, как дурачок, нафантазировал себе чего-то и дал деру?

Витя приподнялся на руках и повернулся. Над ним нависало нечто высокое, заполненное черным дымом, с острой мордой и глазами-фарами, которые пересекали трещинки зрачков.

Мальчик всхлипнул и, сжав в кулаке комок снега, швырнул его в чудовище.

— А-а, убирайся!..

И крепко зажмурился. Лицо пекло от мороза, из носа текло. Всхлипывая, он лежал на снегу. Вскоре лежать стало холодно, и мальчик несмело приоткрыл один глаз, а затем, уже смелее, второй.

Чудовище по-прежнему нависало над ним — высотой оно было, пожалуй, со слона, сгорбленное и нескладное; теперь Витя рассмотрел и проступившие из дымного тела тощие лапы, и дымкой стелющийся хвост. В клыкастой, будто иглами усеянной пасти чудище сжимало его снежок.

Когда они встретились взглядами, чудище выплюнуло снежок и носом подтолкнуло его к Вите. И снова по-собачьи село по струнке, точно чего-то дожидаясь.

— Ты чего — не собираешься меня есть? — пораженно спросил мальчик.

Это было почти обидно — он так старался, убегал, а все, выходит, зря?!

Чудище неловко растянуло губы в оскале... улыбке? Видно было, что оно старается подражать людям, но от его «улыбки» можно было наложить в штаны.

Витя взял в руку снежок и неуверенно посмотрел на чудовище. Он больше не боялся.

— Так ты просто хочешь поиграть в снежки?

Чудовище издало ворчащий, на скрип метели похожий звук, склонило голову набок и требовательно взрыхлило лапой снег между ними. Мальчик встал, отряхнулся, покачивая снежок в руке. Поправил сползшую шапку и с укором сказал:

— Ну так сразу и надо было сказать! А то пугаешь...

— Не верь ему! — ангел заламывал руки, наматывая круги над Витей. — Это же чудовище!..

Но Витя, впрочем, как и всегда, его не слушал. И с азартной улыбкой запустил в чудовище снежком.

***

В десять Витин телефон уже надрывался как сумасшедший. Мальчик снял трубку не сразу — смартфон провалился куда-то в недра куртки, дышать было тяжело, он весь был облеплен снегом, как пряник глазурью — только глаза сверкали на покрасневшем лице.

— Витя, ты время видел? Марш домой! — рявкнула мама.

— Иду! — недовольно прогудел Витя.

Мальчик поднял на чудовище расстроенный взгляд. Такое же всклокоченное, присыпанное сахарной пудрой снега, склонив голову и высунув длинный язык, оно с трудом стояло на всех шести лапах и громко, с хрипом дышало.

— Зовут, — со вздохом пояснил Витя и кивнул на телефон, — у мамы рука тяжелая. Не приду вовремя — ругаться будет...

Чудище тоже вздохнуло. Как бы весело им ни было, оба так устали, что просто валились с ног и лап. Витя махнул рукой и с улыбкой крикнул:

— Ну, до завтра!

— Ву-у-у, — прогудело ветром чудище.

И они разошлись. Витя побежал домой, а чудовище куда-то по своим чудовищным делам.

Сказка 15. Подработка

В детстве Нина всегда хотела знать, откуда появляются подарки под елкой. Она точно знала, что это не родители, потому что родителей у нее не было. Но и в Деда Мороза или Святого Николая и прочих волшебных сущностей она не верила — трудно верить в чудеса, когда тебя окружают только грязь и безразличие.

Поэтому став взрослой и обретя наконец независимость, в том числе и от беспросветного прошлого, Нина так и не научилась верить в чудеса. Да и к чему это было ей, взрослому человеку? Ее волновали куда более материальные заботы: где взять деньги на оплату квартиры, как сдать экзамены и не лишиться стипендии, где найти лишние часы в сутках, чтобы хватало на подработку...

О-о, подработок у нее было много, и этим девушка точно отличалась от сокурсников и сверстников! Когда ее друзья шли оттягиваться в клуб или собирались после пар в кафе, она отправлялась на работу. Денег постоянно не хватало, помочь ей было некому, и Нина буквально жила на работе. Уж кем она только не трудилась — такому послужному списку позавидовал бы любой миллионер из трущоб!

Однако Нина никогда не роптала и не жаловалась на тяжкую долю, просто жила, вертелась как могла, ведь такова была жизнь, и многим повезло куда меньше, чем ей. У девушки, по крайней мере, была крыша над головой и хватало на завтрак, обед и ужин, а еще раз в полгода она могла позволить себе купить новые джинсы или ботинки.

— Какое у тебя любимое время года? — спрашивали подружки в университете.

— Зима, — честно отвечала Нина.

Девчонки охотно соглашались — кто же не любит Новый год и всю эту блестящую праздничную шелуху? Но Нина любила зиму не за это. Декабрь был самым прибыльным месяцем, когда в помощниках нуждались буквально все, а платить готовы были вдвое больше. Девушка почти не появлялась на парах, все думали, что она бегает на свиданки, а она бегала то официанткой в кафе, то доставщиком выпечки в пекарне.

Иногда, правда, ей попадалось и что-нибудь более необычное. Например, в этом году знакомая позвала ее побыть аниматором на ярмарке. Аниматором Нине еще не доводилось работать, но сложностей она не боялась.

— Прости, — умоляюще сложила ладони Женя, — тут такая загрузка, рук не хватает! Сама знаешь: поди найди дурака, который согласится работать на предпраздничных выходных! Еще и Олег заболел... выручай!

Нина скептически оглядела выданный ей костюм. Отчего-то ее брали сильные сомнения относительно Олега, в любом случае, ей было бы любопытно поглядеть на него в этом наряде. Она-то ожидала костюм какого-нибудь огромного зайца или мишки, но никак не весьма открытое для зимы, белое с блестками платье ангела.

Сама Женя продавала тортики на той же ярмарке, и была не Женей, а Снегурочкой. Нине же поручили раздавать листовки, приглашающие в местную резиденцию Деда Мороза. На ярмарке допоздна бурлила жизнь, играла музыка и шла активная торговля всевозможными шариками, карамельками на палочке, выпечкой и игрушками, за которыми приходили целыми семьями.

Ярмарка занимала всю площадь перед аттракционами, не работающими в зимнее время, и даже поздним вечером сияла огнями так ярко, что можно было рассмотреть каждую пайетку на костюме. В центре площади стояла высоченная елка, на которой загорались и гасли узоры и картинки, а иногда прокатывался каскад голубого водопада лампочек. От ее верхушки во все стороны расходились длинные кабели с лампочками и тянулись между рядами ярмарочных палаток, каждая из которых старалась переплюнуть соседку в убранстве и сиянии гирлянд. Десятки запахов, сладких, терпких и жареных, смешивались в тяжелый ком, застревающий в горле.

Площадь была заполнена толпой наряженных посетителей и торговцев в сказочных костюмах, так что тут было запросто затеряться настоящему волшебному созданию, существуй они взаправду. Но, увы, Нина не была настоящим ангелом, а с ее непростым характером и острым язычком сошла бы скорее за маскирующуюся ведьму.

Девушка легко лавировала между людьми, бойко выкрикивая: «Заходите в гости к Дедушке Морозу!», и протягивала всем подряд цветные листовки. Большинство их машинально хватало и засовывало в карманы, но находились и такие, кто их тут же выбрасывал или вообще ее игнорировал. Нина улыбалась им вслед и мысленно показывала средний палец.

Но куда больше девушку раздражали жизнерадостные ребята, которые при виде нее выкрикивали: «О-о, это же ангел!» и сгребали ее в охапку, чтобы сделать фото. Костюм был дешевый, простенький — просто платье из белого атласа с обшитым дождиком подолом, приделанными к нему крылышками и нимбом на ободочке, но миниатюрная, миловидная Нина в белом курчавом паричке действительно была вылитым ангелочком. Ну уж всяко смотрелась в нем лучше Олега.

Девушка все быстрее и быстрее шла сквозь толпу. Она устала, листовок осталось совсем немного, и Нина искала местечко, где можно было бы посидеть и отдохнуть. Ноги уже гудели от каблуков, а руки и нос были ледяными. Еще немного — и она просто околеет! День выдался не самый холодный, но к ночи температура стремительно падала.

— Можно присесть?

Нина бросила ненавидящий взгляд на парня. Она сидела на оградке карусели, обняв себя за плечи, и в данный момент люто ненавидела весь мир. Ей хотелось просто побыть вдали от огней, музыки, всей этой праздничной суматохи и толпы людей, которым, в общем-то, было на нее плевать — в тишине и блаженном одиночестве, вот и все. Разные ей выдавались подработки, но эта оказалась особенно выматывающей — зато прибыльной.

Не дождавшись разрешения, парень растерянно потоптался на месте и все же сел на небольшом расстоянии от Нины. Девушка не понимала — ему места мало или что? Да в парке была уйма лавочек, беседок, в конце концов, таких же оградок на аттракционах — так на кой он подсел именно к ней?! Подкатывает? Так ей до этого нет дела. Ее в жизни волновала только работа. И умрет она тоже, наверное, зарабатывая деньги.

— Холодно, — парень выдохнул морозное голубое облачко. Он смотрел в небо, проглядывающее клоками синего бархата между черными шевелюрами кленов. — Звезды любят холод.

— Что? — невольно вырвалось у Нины. Девушка скептически изогнула брови. Так к ней еще не подкатывали, однозначно.

— Да вот, подумалось просто, — незнакомец повернулся к ней и улыбнулся — темнота скрадывала черты лица, видны были только выразительные скулы, острый нос и темные волосы, которые в свете фонаря проблескивали серебром. — Когда морозно, небо чистое и звезды хорошо видны. А с высоты, наоборот, отлично виден город.

— А ты видел город с высоты? — Нина усмехнулась и покачала головой — шизик, все ясно.

Ободренный, что она с ним заговорила, парень подъехал по оградке ближе, сияюще улыбаясь. Нина про себя отметила, что он был, в общем-то, ничего такой — похож на принца, с аристократическими чертами лица, слегка раскосыми наивными глазами и тонкими, полумесяцем улыбающимися губами. Взгляд у него был немного потерянный, словно парень витал в своих мыслях — такой бывает у беспросветных романтиков.

По красной бархатной шубке с белым мехом и висящей на резиночке бороде девушка безошибочно определила коллегу. Дед Мороз, значит.

— А ты бы хотела посмотреть?

— На что? — протянула Нина с вызовом. — На город с высоты? Уж прости, но нет, мне своих забот хватает.

— А я-то думал, что ты и так его видела... — парень изобразил шутливое удивление, — ты же ангел.

Ну вот, здрасьте-приплыли. Стоило сразу догадаться! Конечно, это было главной темой всех сегодняшних подколок. А она-то уж грешным делом подумала, что он нормальный...

Настроение моментально упало. Нина отвернулась и уткнулась носом в стаканчик с горячим чаем. По телу медленно разливалось слабенькое тепло. Из носа начинало капать. Она точно проснется завтра с простудой. Чудесно.

И тут девушке на плечи опустилась мягкая, еще не выветрившая тепло чужого тела шуба. Нина подняла удивленный взгляд на парня. Тот сел рядом и зябко передернул плечами.

— Мне-то не холодно, — зачем-то оправдываясь, пояснил он, — я же Дед Мороз, как-никак. А вот ангелы мерзнут.

— Спасибо, конечно... — слегка смущенно ответила Нина. Стоило бы отказаться, но она и правда слишком замерзла для игр в недотрогу. В шубе было тепло, она обнимала девушку огромными меховыми крыльями, и Нина понемногу оттаивала, а вместе с морозом с нее стекали и злоба с усталостью, — но ты не Дед Мороз.

Парень округлил глаза и эмоционально воскликнул, указывая на свою бороду:

— Я Дед Мороз!

— Ненастоящий, — Нина шутливо оттянула пальцем его бороду, и тот смутился.

— Просто я побрился. Пришлось импровизировать.

— Ага-ага.

— И это мне говорит ангел!

— Да не ангел я! — в девушке вновь проснулось раздражение. — И летать я не умею! Ясно? Я не настоящий ангел! — она сорвала с головы обруч-нимб и с яростью отшвырнула его в снег.

Парень проводил обруч понурым взглядом и твердо посмотрел Нине в глаза.

— Ненастоящих ангелов не бывает!

И что ей на это было возразить? Они оба прекрасно понимали, что он шутит, и почему-то от этого на душе стало немного горько. Наверное, быть ангелом действительно здорово — знай себе летай над облачками да резвись в райских кущах! А этому конкретному белокурому ангелу приходилось пахать как проклятой лошадке, которая бессмертнее любых пони.

— Нина, хочешь, я сделаю для тебя что-нибудь приятное? — вдруг спросил парень, и Нина пораженно заморгала. — Что-нибудь, что тебя порадует? Что угодно?

— Откуда ты знаешь мое имя? — едва шевеля губами, пролепетала она. По спине даже под теплой шубой прокатился холодок.

Парень загадочно улыбнулся. На маньяка он, конечно, мало походил, но... было в нем что-то настораживающее, ненормальное. И кажется, теперь до нее начинало доходить, что именно ее смущало все это время.

Незнакомец действительно не мерз. На его щеках лежал бодрый румянец, кожа хоть и выглядела бледной, но он не дрожал и сидел расслабленно, положив голые кисти рук на ледяной металл ограждения.

— Зря я это сказал, да? — он изогнул брови домиком. — Теперь ты меня боишься.

Нина вскочила, и шуба соскользнула с ее плеч. Стаканчик с остывшим чаем заходил ходуном в руках. Подсознательно она понимала, что надо бежать, но ноги будто приросли к земле, и ее моментально сковало холодом.

— Да кто ты такой?!

— Почему тебе так трудно принять чудо? — парень невозмутимо встал, поднял шубу, отряхнул ее и снова накинул на дрожащие плечи девушки. Та не шелохнулась. Его пальцы были теплыми. — Ты так упрямо его отрицаешь, отталкиваешь от себя... не надо так делать, Нина. Так ты только загонишь себя в бесконечное колесо ненависти ко всему миру и будешь крутиться в нем, как белка, наращивая все новые и новые несуществующие проблемы...

— Я спрашиваю: кто ты, черт возьми, такой?!

Он все еще придерживал шубу на ее плечах, вовсе не удерживая, скорее не давая ей повода для побега. Да что ему нужно? От холода и страха в голове звенели колокольчики. Нина с силой моргнула, но незнакомец никуда не пропал и был вполне себе материальным и живым. Не призраком, не зимним духом — просто человеком из плоти и крови.

— Предположим, я не Дед Мороз, — начал он осторожно, — вернее, не совсем Дед Мороз в твоем понимании... как бы объяснить...

— Ты — маньяк?! — выкрикнула девушка.

Он долго и пристально на нее смотрел, а потом прыснул от хохота. Нина густо покраснела и оттолкнула его руки.

— Что смешного?!

— Ой, прости, — согнувшись пополам от смеха, парень утирал слезы, — меня по-разному называли, но чтобы маньяком? Ты и правда нечто! Нет, тебе категорически точно нужно чудо, Нина! Не бойся, я не маньяк и не собираюсь причинять тебе вред. Я просто увидел тебя у своей карусели, замерзшую и несчастную, и захотел помочь.

— И вовсе я не несчастная, — пробурчала девушка, еще сильнее смутившись. — И с чего это твоя карусель?

— Просто я чудесник, — улыбнулся он во все тридцать два зуба.

Нина ожидала чего угодно, только не этого. Теперь смешно стало уже ей.

— Кудесник?

— Нет, чудесник, — исправил он, — я дарю людям чудеса, которые жаждут их сердца.

— Но я ничего не жажду!

— Неправда. Твое сердце жаждет, — парень указал пальцем ей на грудь, — я услышал его плач, еще когда ты ходила по ярмарке. Оно взывало к чуду.

Этот чудик или как там его нес такую чушь, что Нина больше не боялась. Теперь ей стало даже интересно, что он учудит дальше. Девушка смело сделала шаг к нему навстречу. Ее глаза лучились ночным небом.

— Как тебя зовут, чудесатик?

— Как... — он отчего-то замялся, — сейчас никак. Я просто чудесник.

— Ну должно же быть у тебя имя! — настаивала Нина.

Парень стушевался еще больше.

— Предположим, Вик.

— Что ж, предположим Вик... ладно, будем откровенны — ты же просто посмотрел по сторонам и увидел вот этот аттракцион, верно? — спросила девушка, показывая на расположенную неподалеку лодочку «Викинг».

Парень обезоруживающе улыбнулся — это он умел превосходно.

— Становясь чудесниками, мы прощаемся со всем, что было у нас в жизни. В том числе, и с именем.

Ей не понравилось, как это прозвучало. Не в «прошлой» жизни, а именно в «жизни». Как будто он умер... Бр-р, с призраками ей еще не доводилось общаться! Нина даже ткнула его пальцем в плечо, и Вик недоуменно склонил голову набок. Нет, все же настоящий, плотный. Живой.

— И что ты собрался со мной делать? — наконец поинтересовалась она.

— Ты хочешь прокатиться на карусели? — ответил он вопросом на вопрос.

Девушка удивленно посмотрела за его спину на темную карусель. Фигурки лошадок покрывал снег. Аттракционы не работали до самого мая.

— Это, конечно, твоя карусель, — начала Нина, — и все такое, но она не...

Над их головами вспыхнули круглые желтые лампочки. В недрах карусели что-то загудело, с глянцевых боков лошадок посыпался мерцающий снежок, и неожиданно круглая платформа пришла в движение. Лошадки, точно живые, а не нанизанные на шесты, взлетая вверх и вниз, понеслись по кругу, а ночь зазвенела колокольчиками веселой мелодии.

— Это... как? — выдохнула девушка. — Это сон?

— Да, сон, — легко согласился Вик, заскочил на движущуюся платформу и протянул ей руку, — давай, Нина, запрыгивай!

Все происходило словно не наяву, а в волшебном сне. А раз это сон — то о чем беспокоиться? Нина выпорхнула из шубы, и парень легко втянул ее на карусель. В облегающем алом одеянии, точно принц или юный волшебник, Вик приподнял ее за талию, усаживая на белую лошадку с золотой гривой, а сам вскочил на соседнюю. Девушка схватилась за позолоченные поводья. Лошадки мягко подпрыгивали под музыку, и ей казалось, что ее качает на волнах — вверх-вниз, вверх-вниз...

Нина ощущала себя принцессой. В детстве она всегда мечтала прокатиться на такой карусели — как в книжках, чтобы обязательно с красивыми лошадками и желтыми лампочками под куполом. Эта карусель казалась ей волшебной, ведь в реальности людям незачем кататься на пластиковых лошадках.

Повзрослев, девушка забыла эту свою мечту, а проходя мимо карусели, отгоняла подобные мысли, ведь она была взрослой, а взрослые не катаются на лошадках. И не верят в чудеса. И не ждут в Новый год Деда Мороза.

Ведь верно?..

— Но-о, вперед! — пришпорил своего черного с золотом скакуна Вик, и тот, оттолкнувшись от платформы, взлетел в синее, унизанное ожерельями созвездий небо, а следом за ним, переливчато заржав, взлетела и лошадка Нины. Девушка, обезумев, обхватила ее шею руками, а карусель стремительно отдалялась, уменьшалась; под ногами разлился черный океан города с рассыпанными по нему огоньками.

Нине было дико страшно, но в то же время ее переполнило невероятным детским восторгом. Город остался далеко-далеко внизу, люди превратились в букашек, а дома — в коробки спичек, окруженные сонмом мельтешащих огней. Они мчались на лошадках по бархатной накидке неба, мимо них проносились звезды, точно вышитые бисером и драгоценными камнями настоящими мастерицами, а в лицо хлестал ветер и била снежная крупа.

— Уиа-а-а! — закричала по всю мощь легких Нина, подняв руки и привстав в стременах.

Ей больше не было ни капельки страшно. Она ощущала, как бьются за спиной маленькие белые крылышки; еще немного, еще мгновение — ее сорвет ветром, и она улетит, улетит так высоко, как ни один ангел еще никогда не залетал!.. Даже если она задохнется, даже если замерзнет в космической ледяной пустоте — плевать! Она — летела!..

***

Чудесники знали одну простую истину: не нужно быть волшебником или ангелом, чтобы подарить кому-то чудо. На самом деле, и чудесником быть необязательно. Достаточно просто быть человеком.

Однако Вик любил свою работу. И Нина тоже любила. У нее было множество разных подработок, она уставала как собака, но вечером неизменно надевала костюм ангела и шла на ярмарочную площадь.

Это была особая подработка, за которую ей никто не платил. Нина ходила в толпе людей, выбирающих новогодние украшения, покупающих ароматную выпечку и фотографирующихся под елкой, и дарила им счастье. И всегда — неизменно широкую улыбку.

Нина была ангелом на полставки. И ничуть не чудесником — конечно, нет. Она была просто обыкновенным человеком. Ну, и самую малость волшебником.

Сказка 16. Полуночный звон колокольчиков

Ложитесь в кровать, накройтесь теплым одеялом и закрывайте глазки — я расскажу вам волшебную историю. Историю про вагончик, что ездит по улицам только в новогоднюю ночь. Звень-звень — можно услышать сквозь сон — это вагончик едет по спящему городу, когда часы показывают полночь, а во всех окнах уже погас свет.

Говорите, это неправда? Как вагончик может ездить по дороге без рельсов? И почему его не видел никто из ваших знакомых?

Это же очевидно! Этот волшебный вагончик встречают лишь те, кому он действительно нужен. Остальным не услышать звон его колокольчика-клаксона. Вот и твердят потом: «Его не существует!», «Это сказки, тебе все приснилось»...

В полусне, полуяви ты выйдешь на улицу; вагончик остановится, и по лесенке спустится юноша с седыми как паутина волосами. На нем будет парадный мундир проводника и фуражка с козырьком. В обмен на зимнюю сладость, приготовленную своими руками, он даст тебе тот самый единственный шарик.

Какой такой шарик? У каждого он свой. Не удивляйся его виду или форме. А дальше ты должен положить шарик под подушку возле елки, лечь и ждать.

Чего ждать? Наверное, сон. Сон о счастье. Так, по крайней мере, говорят. Но что им снилось, не рассказывают и только улыбаются.

Говорите, вы уже взрослые и не верите в волшебство? Не стану вас разубеждать. Вика тоже была взрослой — правда, не из числа тех скучных тетенек, что не видят ничего дальше своего носа, уныло ходят на работу, уныло возвращаются домой, смотрят унылые передачи, а потом такие же унылые сны.

Вика верила в волшебство. Конечно, за спиной над ней посмеивались, но она делала вид, что этого не замечает. Потому что ее устраивало жить своей яркой, полной чудес жизнью и воротило от той постылой жизни, которую проживали ее коллеги и знакомые. И совсем не важно, сколько ей было лет — у Вики была душа ребенка, что озорно выглядывал из ее сияющих, похожих на болотно-зеленый мрамор глаз.

Кто рассказал ей эту городскую легенду — она уже не помнила. Возможно, сам ангел, ведь именно так подобные истории и проникают в обычный мир. И Вика в нее верила. Она ни на секунду не сомневалась, что волшебный вагончик действительно существует и ездит по пустынной ночной улице в Новый год, приманивая мотыльков-людей.

Не то чтобы Вика его ждала — она не была уверена, что так уж нуждается в чуде, ведь реальность, которую видел ее внутренний ребенок, была пестрой как узор в калейдоскопе и фонтанирующей эмоциями. Когда другие смотрели на пасмурное осеннее небо, то видели лишь плохую погоду и слякоть, она же видела, как неспешно парят, взмахивая крыльями, гигантские грозовые птицы.

— Ты глупая, — говорила ей сестра и смотрела как на дурочку, — побьет тебя еще жизнь...

— Ничего. Справлюсь! — неунывающе отвечала Вика и ничуть не обижалась.

Казалось, колкие словечки отталкивались от нее, как попрыгунчики от стены. «Все будет хорошо, — твердила она всем, и чаще всего ее посылали и награждали еще кучей нелестных эпитетов, однако женщина стойко дарила окружающим улыбку и повторяла: — Не нужно думать о плохом и видеть во всем негатив! И тогда мир изменится, вот увидишь».

Но мир ни для кого не менялся, потому что не все взрослые, увы, верили в волшебство, а сама Вика не была волшебником, даже чудесником, и тем не была — она была просто ребенком в теле взрослого.

Неподалеку от ее дома, сразу за небольшим футбольным полем за деревьями скрывалось одно необычное место. Вика помнила его с малых лет. Это место всегда пугало детей до мурашек и порождало десятки разнообразных фантастических теорий.

Некогда отсюда на завод ходил маленький вагончик с углем, но это было еще задолго до ее рождения. Затем завод закрыли, вагончик сдали на металлолом, осталась только эта заброшенная короткая ветка рельсов, упирающаяся в закупоренный с обеих сторон невысокий ангар, больше похожий на вкопанную в землю черную трубу.

О-о, как же любили они, малышня, заглядывать в щели, силясь разгадать его тайну! В те времена они были уверены, что внутри точно что-то есть, причем не вагончик, не мусор — а нечто более таинственное! Например, портал в иной мир. Или, что еще правдоподобнее, настоящий монстр! Глаза видели лишь мрак, однако буйное детское воображение рисовало в ангаре нечто такое, что волосы вставали дыбом, и дети с визгом бросались врассыпную.

Когда после развода Вика приехала в родной дом, на ее улице все оставалось по-прежнему неизменным, точно она вернулась прямиком в детство: серые хрущовки, высокие тополя, хлебный магазинчик на углу и мистическая ветка рельсов, упирающаяся в тоннель. Сейчас ангар не вызывал уже такую бурю чувств — он был самый обычный, очень старый, с облупившейся черной краской, а рельсы вросли в землю и скрывались под снегом. Никакой тайны, никакого монстра, портала или волшебства.

Нынешний Новый год обещал быть скучным. Можно было позвать друзей, но у всех были семьи, а значит — не до того, да ей и не особо хотелось. Вику все устраивало. Она сама купила на елочном базаре сосенку, притащила ее на спине домой и вместе с верной кошкой Йолей украсила шариками. Повесила дождики и заставила подоконник красными пластиковыми свечками. Даже наполеон испекла.

Отбросив груз неприятных воспоминаний, неоправданных ожиданий, обид и ссор, она ощущала себя перышком и была абсолютно счастлива. Родительская квартира ее будто обнимала, а Йоля не давала почувствовать себя одинокой.

А тут вдруг накануне сочельника она вспомнила — ей богу, точно нашептал кто на ушко или кошка намурлыкала — эту детскую легенду. Через призму лет она казалась смешной, и даже Вика, ребенок, верящий в чудеса, просто улыбнулась ностальгическим воспоминаниям. Волшебный вагончик, который ездит ночью по улицам? Забавно! Это было лишним поводом подумать о хорошем и отогнать подальше не самые приятные три года жизни с человеком, которого хотелось начисто стереть из сознания.

— Вот приедет ночью волшебник, а мне и угостить его нечем! — смеясь, обратилась она к Йоле. — Испеку-ка я пряники...

— Мур, — согласилась кошка, чинно сидя в дверях кухни.

Но с пряниками не заладилось — у нее не оказалось ни муки, ни яиц. Глядя на свет, как в баночке тянется золотой патокой мед, ее вдруг озарило:

— О, почему бы и да! Давненько же я ее делала...

Вика налила в кастрюльку мед и поставил на конфорку. Готовила она это не просто давно, а в бытность еще студенткой первого курса, когда хотелось как-то разнообразить праздники, и они с друзьями выпендривались в готовке. Тогда она вычитала скандинавский рецепт темной йольской нуги и просто загорелась.

Вышло, правда, весьма сомнительно во вкусовом плане — слишком липкая, каменная, а хвоя застревала в зубах.

Сейчас рука Вики была тверда и уверена, словно ее направлял сам йольский кот в лице (или морде) Йоли — к слову, в честь него и названной. Женщина добавила в растопленный мед орехи, специи, мелко порубленную ароматную хвою и залила в формочку. Вся кухня пропахла сосной и особенным духом праздника.

Можно будет жевать 31-го, словно ей снова пять, ждать прихода Деда Мороза и засыпать с ожиданием чуда...

Звеньк-звеньк.

Вика проснулась и сонно прижала к себе теплую Йолю. Та замурлыкала сквозь сон. Открывать глаза почему-то не хотелось, словно она боялась спугнуть хрупкую дрему. Все было немного иллюзорным, нереальным. Под веками вспыхивали искры. Женщина лежала и слушала тишину.

Звеньк-звеньк.

Йоля мяукнула и тоже проснулась. Открыла один глаз — кошки так умели, находиться сразу в двух мирах. Обе подняли головы. Из окна лилась разбавленная серебром синь. Сосна дышала хвоей и морозом.

— Это он? — выдохнула Вика, глядя в лунные глаза Йоли.

У женщины не было никаких сомнений в том, что за звон она услышала. Уж можете называть ее глупой или наивной — как хотите. Они вместе с кошкой подползли к изголовью кровати и, приподняв занавеску макушками, тайком выглянули наружу.

Улица была залита индевелым голубым перламутром. На карнизах, отливах, крышах и машинах лежали шапки снега. Дорогу накрывало нетронутое одеяло. Синеватую темноту озаряли лишь редкие фонари да тонкие аквамариновые струйки стекающих с деревьев палочек-гирлянд.

Небо было неподвижным и глубоко-сливовым — ни единой примеси, ни облачка, ни звездочки. Ненастоящее, точно нарисованное. Эта неподвижность порождала ощущение волшебства. Возможно, поэтому Вика и не сомневалась. Потому что разум воспринимал происходящее как сон, а значит, можно было ничему не удивляться.

С дальнего конца улицы, со стороны бывшего завода медленно, прямо по дороге ехал синий вагончик, сверху донизу украшенный фонариками. Ярко светились желтым окошки, прожекторы вспарывали снежистый сумрак, а из трубы валил дымок.

Не помня себя, Вика босиком соскочила на пол и помчалась к двери, на ходу накидывая на плечи куртку, прямо поверх пижамы, и умудрившись попасть ногами в сапоги. За ней с требовательным мяуканьем побежала Йоль.

— Точно! — женщина обернулась и хлопнула себя по лбу ладонью. — Спасибо, Йоля!

Она торопливо заскочила на кухню, вынула из холодильника хвойную нугу и помчалась вниз по ступенькам. Вырвалась из темного подъезда прямо в голубое сияние декабрьской ночи, и все вокруг точно замерло — искорки-снежинки в воздухе, облачко дыхания, само время.

Вика сделала медленный вдох, успокаивая колотящееся сердце, и медленно побрела к дороге, проваливаясь в глубокий снег. Ей совсем не было холодно. Все казалось чудесным. От свежего морозного воздуха легкие готовы были разорваться.

Издав короткий мелодичный звеньк, вагончик остановился напротив нее. Под гроздью гирлянд вспыхнула округлая, точно из прошлого явившаяся масляная лампа. Да и весь вагончик выглядел старинным — сейчас такие не ходят: над дверью висел большой бронзовый колокольчик, из трубы на крыше валил дымок, а колеса были кричаще алыми с черными дышлами.

— Доброй ночи? — робко поздоровалась Вика.

Дверь открылась, и на верхнюю ступеньку лесенки, окруженный ореолом желтого света, вышел человек. Он был точно таким, как его описывали: на вид юный, круглощекий и румяный, как мальчишка, но волосы седые, а глаза — мудрые и точно отлитые из серебра горного озера. Одет он был в синюю форму проводника прошлого столетия, на руках белые перчатки, на голове — фуражка с козырьком.

— Доброй ночи, — улыбнулся Вагонный. — Что желаете? У нас есть стеклянные шары с ручной росписью, фигурки, домики, маски, свечи, фонарики...

— Ой, постойте! — закричал кто-то у женщины за спиной.

К ним бежала девочка лет пятнадцати в алой курточке. Остановившись у вагончика, согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Наконец спустя минуту она подняла красное от бега лицо.

— Я тоже про Вас слышала! Специально караулила! А Вы правда продаете чудесные сны?

Торговец улыбнулся, галантным жестом приглашая ее внутрь.

— Я продаю елочные украшения на любой вкус: стекло, ручная роспись, никаких дешевых подделок...

Девочка, не дослушав, первой нырнула в желтое нутро вагончика. Вика, смущенно поглядев на чудесника, зашла за ней следом. Внутри все было залито медовым светом, а места сидений занимали деревянные лотки, ломящиеся от шариков, бус и игрушек — таких удивительных и красивых, что глаза разбегались и дух перехватывало.

— Эй, а где же шарики?! — обиженно вопросила девочка, оборачиваясь к Вагонному. — Обманщик! Я так и думала!

Чудесник лишь пожал плечами. Девчонка обвиняюще ткнула пальцем в ближайший лоток.

— Там же ничего нет!

— Мне жаль, что Вам у нас ничего не приглянулось, — с вежливой улыбкой ответил юноша.

— Мошенники! — фыркнула она. — Я всем расскажу, как Вы дурите людей...

Она пыхтела, как маленький злой чайник, поджимала губы и метала глазами молнии. Гордо задрав подбородок, девчонка вихрем вылетела из вагончика и унеслась прочь, домой, обратно в теплую постель.

Вика с Вагонным переглянулись.

— А почему она так сказала? Что здесь ничего нет? — спросила женщина. — Здесь же столько шариков...

— Ей они не нужны, — просто пояснил чудесник. — Так бывает — иногда люди приходят ко мне случайно. А что же Вы, выбрали уже шарик?

Вика прошлась по небольшому помещению, рассматривая диковинные игрушки. Здесь были украшения из разных эпох и даже стран, а возможно, и миров; добрую половину она видела впервые в жизни, но было и кое-что знакомое из детства, например, маленькие часики с неровно нарисованными стрелками — такие много лет назад висели у нее на елке.

Лотки сверкали, переливались разноцветными огоньками, слепя глаза. Женщину совсем не смущало, что она стоит в одной лишь куртке поверх пижамы и растрепанная со сна. Наконец она остановилась напротив последнего лотка и осторожно, боясь разбить, вынула крупный, простенький прозрачный шар, разрисованный белыми морозными завитками. Даже на ощупь было понятно, что это настоящее хрупкое стекло и ручная роспись.

— Этот! — Вика показала шар Вагонному. Тот кивнул, словно и так знал, что она выберет. Спросил с прищуром:

— Вы ведь знаете, какая оплата?

Спохватившись, женщина вытащила из кармана коробочку с медовой, тягучей хвойной нугой. Лицо торговца блаженно расплылось. Он принял из рук Вики коробочку и спрятал в перекинутую через плечо сумку.

— Вы ведь знаете, что с ним делать?

— Положить под подушку, а самому лечь под елку, — отрапортовала женщина и с волнением уточнила: — А он не разобьется?

— Не разобьется, — заверил ее Вагонный, — и не забудьте включить гирлянду!

Вика вышла из светлого вагончика снова в синюю ночь. Начинался снегопад. Пальцы покалывало от холода. В руках она бережно держала стеклянный шар, на который медленно ложились стрельчатые снежинки — тоже кем-то мастерски вырезанные.

Девушку невыносимо тянуло обернуться, но нет, нельзя, не положено — иначе какое это чудо? И Вика направилась к дому, из волшебства в обыденную реальность. Протянувшийся желтыми полосами снег выцветал в голубизну, а звяканье колокольчика-клаксона за спиной стихало, заглушенное шорохом падающих снежинок.

Поговаривали, что торговец-сладкоежка приезжал сюда откуда-то с далекого севера, примерно оттуда, где Устюг и край мира, но все это, конечно, сказки. Такие же невероятные, как и сам факт появления на ночной улице вагончика, который — Вика в этом не сомневалась — утром вернется на свои ведущие в никуда рельсы и исчезнет в глубинах тоннеля-ангара, который и в самом деле таил в себе какую-то тайну.

На пороге квартиры ее встретила Йоля; кошка терлась о ноги и спрашивала, как все прошло. Быстро погладив ее, женщина сразу побежала к сосне. Конечно, ей было боязно класть хрупкий шарик под подушку — в нем было столько красоты, столько мастерства и старания, уж лучше бы просто повесть — но ведь тогда волшебство не сработает.

В очередной раз удержавшись от соблазна, Вика сделала то, что велено: включила гирлянду, положила шарик на пол возле сосны, нежно накрыла его подушкой и улеглась рядом. У живота пристроилась мохнатым шариком Йоля.

Комната погрузилась в темноту и тишину. Сосна сверкала огоньками, и было в этом мерном, меняющемся мигании нечто гипнотизирующее.

Вика лежала в темноте, глядя на мерцание лампочек в балконном стекле. Длинные иголки щекотали и покалывали шею и макушку, а ноздри забивал аромат хвои и смолы, и запах этот странно дурманил, а мигание гирлянды вводило в транс...

По комнате скользили зеленые, желтые и красные огоньки, точно сияющие стайки мальков. Девушка протянула к ним руку — очень белую, резиново-длинную — коснулась рыбешек пальцем, и те бросились врассыпную. Это уже сон или еще нет?

Огоньки бесновались по комнате, сливались в бесформенные пятна и странные силуэты животных, птиц, людей, каких-то знакомых предметов. В тишине отбивало такт только тиканье часов.

А потом и оно стихло. Остались лишь синеватая темнота комнаты, блуждающие стайки любопытных огоньков да сосна — Вика все еще ощущала ее спиной. Мир уменьшился до этих трех элементов, словно она сама находилась в волшебном елочном шарике, во мраке под чьей-то подушкой...

В эту ночь Вика видела чудесные сны. Она едва ли помнила их наутро, но проснулась с лицом, залитым счастливыми слезами, и улыбкой на губах, а в душе сахарной ватой парило послевкусие волшебства. Когда девушка протерла глаза, из них посыпались блестки.

— Мр? — спросила Йоля, потягиваясь. Из ее лунных глаз тоже еще не выветрились чары; глаза были бездонными океанами меда, из которого девушка накануне варила темную нугу; янтарем, в котором застыли упавшие еще в доисторические времена звезды. Упали, но так и не погасли, остались навеки горящими, запечатанными в желтой смоле.

Вспомнив все, что с ней приключилось ночью, Вика поспешила поднять подушку — но конечно, под ней ничего не было, кроме крошечной горстки блесток. Магия сработала, как нужно. Девушка улыбнулась. Улыбнулась — по-кошачьи — и Йоль.

А потом, как и положено в новогоднее утро, повалил поток звонков с поздравлениями. Вика — обновленная и по-новому счастливая — поздравляла звонивших в ответ. Когда позвонила сестра, девушка не удержалась и рассказала ей о своих чудесных снах, умолчав о том, откуда те появились.

— Везучая ты! И почему ты видишь такие хорошие сны? Это нечестно! — завистливо бухтела в трубке сестра. — А у меня жизнь не сахар и сны такие же... и не будет уже, наверное, ничего хорошего.

— Все будет хорошо, — как обычно заверила ее Вика, но ее слова — тоже как обычно — проигнорировали. Люди почему-то страшно не любили, когда им хорошо. Всем хотелось утопать в страданиях — так кто же им виноват? Кто виноват, что она, Вика, наделена глазами ребенка, который умеет видеть звезды там, где иные увидят лишь угольки?

Просто взрослые больше не верят в волшебство.

Впрочем, коты в него тоже не верят — всего лишь воспринимают как должное, когда те случаются. Верила ли в него Йоль? Кто знает. Она просто спала вместе с хозяйкой и видела сны.

Верил ли в него Плюш? В общем-то, кот тоже был далек от чудес. Он был просто котом. Коты не ангелы и не волшебники. Они всего лишь охраняют покой своих людей.

— Не понимаю я этого вагонного чудотворца! Мог бы и что-то более полезное чудотворить! А он — сны, понимаешь, развозит! Да что в них такого особенного? Я вон сплю по двадцать часов в сутки... — ворчливо заметил Плюш.

— Посмотри на ситуацию иначе. Это не сон, а чудо, которое тебе дарят. А чудо многого стоит! — возразил маленький ангел.

— Но чудо нематериально! Его даже съесть нельзя!

— Плюш, ты рассуждаешь, как какая-нибудь кошка!

Черный кот гордо подбоченился.

— А я и есть кошка! Нам, знаешь ли, высокие материи ни к чему. Для нас простые жизненные ценности куда значимее воображаемого чуда! Например, теплая постель, сытный ужин, ласка человеческих рук — вот, что такое счастье. А не эти ваши сны!

С этим ангел не мог поспорить. Все-таки, счастье у каждого свое — и у кошек, и у людей.

Такая вот история — хотите верьте, хотите нет. Но просто на всякий случай: прислушивайтесь к зимней тишине: вдруг вы услышите тихий звон колокольчиков?

Сказка 17. И больше никого в целом мире...

Ника и Тони — подруги.

Ника высокая, плавно текучая, как сверкающая ртутная струйка. Она — чернобурая лисица. У Ники чуть раскосые зеленые глаза, броский макияж, вздернутый носик и острый язычок. Зимой она ест мороженое, не боится никаких чудовищ, только тараканов, но даже при виде последних держит лицо. Одевается как на показ мод и все ей, как тому подлецу, удивительно к лицу.

Ника знает, какой ее видят окружающие, и умело этим пользуется. Качнет плечиком, глянет искоса, дернет роскошным хвостом — и все мужчины в округе превращаются во влюбленных щенков. Такая уж у нее лисья магия.

Тони — ладная, миниатюрная и тихая, как белая домашняя кошечка. У нее маленькое личико, носик кнопочкой, розовые щечки и перепуганные ангельские глаза с пушистыми ресницами. Ступает она мягко, двигается незаметно, говорит шепотом и также шепотом смеется.

В кафе она всегда покупает капучино с огромной башенкой из взбитых сливок и шоколадной крошкой, и обязательно — двойной порцией сахара, и слизывает кошачьим язычком пенку с длинной ложечки. Без тайного подтекста и умысла, просто ей так нравится.

Тони считает себя неприметной тенью Ники и даже не догадывается, что мужчины провожают ее такими же восхищенными взглядами.

Ника и Тони — лучшие подруги. Они разные, как пламень и лед, но вместе дополняют друг дружку как точно вставшие кусочки пазла. Такие уж они — кошка и лиса.

— Сегодня был такой насыщенный день! Представляешь, Вадюша принес печеньки — сам испек! — и Людмила полдня им восхищалась, всем просто уши проела, а потом начала ко мне цепляться: мол, смотри, какой жених завидный! И готовит, и дом свой, и собака есть, пф! — бодрый голосок Ники звенит в теплом, ватном полумраке кофейни, точно звон бубенцов в новогоднюю ночь.

Разноцветная занавеска гирлянды на окне роняет на ее волосы мельтешащих красных, зеленых и желтых мушек, перекрашивает их во всевозможные оттенки. В раскосых глазах вспыхивают огоньки, и это выглядит колдовски завораживающе.

Тони слушает, прикрыв веки и почти мурча. Ей нравится просто слышать голос подруги и то, как он оживляет, раскрашивает застоявшийся уют кофейни.

— ...а потом я сказала ей, что, представь себе, тоже превосходно готовлю, и ее лицо сразу скисло, хи-хи! — Ника возбужденно водит ноготком по кромке высокого стакана с вишневым глинтвейном, не сводя сверкающих разными цветами глаз с подруги. — Ох уж эти дамы среднего возраста, все они в душе свахи!

— Ага, — соглашается Тони, склонив головку набок. Из ее горла действительно вырывается мурчание. — Хотя я с ней согласна, такие женихи на дороге не валяются...

Девушки встречаются взглядами, фыркают и смеются. Обе понимают друг друга без слов. Им достаточно вместе смеяться, сидеть на мягком диванчике в небольшой кофейне в конце бульвара и даже просто молчать — вот и все.

Тони греет озябшие пальцы о кружку с капучино. За панорамным окном, за бахромчатой занавеской разноцветных огоньков медленно и неспешно срывается снежок, и бульвар кажется невозможно белым: и пешеходная дорожка, и газоны, и елки, и прочие здания. Даже небо. Мир словно исчез, выцвел, стал плюшевым, невесомым. Остались только это кафе, гирлянда, они вдвоем и капучино с глинтвейном.

Других посетителей нет, это необычно и крайне здорово — атмосфера камерная и никто им не мешает. Приглушенный желтый свет создает иллюзию тепла и уюта, за дальними столиками в полумраке мигает невысокая искусственная елка, из колонок еле слышно наигрывает «Let it snow» Френка Синатры,сладко пахнет корицей, карамелью и крепким кофе. За стойкой позвякивает посудой невидимая бариста.

Верно, в мире не осталось никого, кроме них двоих, и от этого на душе становится особенно тепло, по-домашнему славно, так, что хочется свернуться калачиком на мягком диванчике и громко, уже не стесняясь замурчать...

— Пойдем пройдемся? Посмотрим новогодние инсталляции? — Ника уже готова сорваться с места и ринуться, прямо так, в свитере, без шапки в снежную круговерть — и пускай снежинки колют иголками глаза и щеки, а пальцы дубеют — что ей, лисе, бояться зимы?!

Но Тони сжимается. Она любит тепло. Лето. Сладкий капучино. Ей, конечно, тоже хочется посмотреть елку на площади и светящиеся кареты и оленей — но не настолько, чтобы покинуть уютное гнездышко.

— Давай лучше еще тут посидим. Не хочу на улицу. Там же холодно, — ноет Тони, корча несчастную мордашку.

Ника фыркает.

— Да ну-у, какой смысл просидеть тут весь вечер? Мы и так уже торчим здесь два часа! Скоро совсем стемнеет, а тебе ехать далеко! Мы же хотели пофоткаться со всякими красивыми штуками! — сейчас девушка уж больно напоминает капризничающего ребенка.

Подруга улыбается.

— Хотели, да. Но мне здесь нравится.

— Ага, признайся, тебе просто неохота выходить и мерзнуть, — Ника показывает подруге длинный язык, а затем пробегается взглядом по помещению. — Милое кафе... мне тоже тут нравится. И пироженки такие вкусненькие. А как они их мило украсили, просто ми-ми-ми!..

На ее кусочке «Красного бархата» машет ручкой-веточкой снеговичок из белого шоколада. Тортик выглядит настолько трогательно, что рука не поднимается его съесть.

— Надо показать ребятам, — Ника уже достала смартфон и увлеченно склонилась над пирожным. Она не сладкоежка, а вот Тони давно бы уже не выдержала и все слопала. Свой кусочек тортика она давно прикончила и даже заказала еще одну кружку капучино.

В синих шариках на елочке отражаются мигающая гирлянда, томная желтая лампа и острое лицо подруги. Глаза Ники тоже загораются — неоновым кошачьим.

— Давай заселфимся вместе на фоне елки?

— Эй, это не отменит нашей прогулки по бульвару! — клыкасто улыбаясь, предупреждает ее подруга.

Тони тоже показывает острые зубки. Они делают селфи на фоне елки, а потом под водопадом стекающих огней гирлянды на окне. Уже не только Ника, обе девушки расцвечены голубым и красным, обе точно волшебные феи не из этого мира. Улыбка Ники яркая, ослепительная, открытая на все тридцать два, у Тони — закрытая, немного робкая.

— Я плохо вышла, ну что это за рожа! — куксится Тони, пролистывая фотографии.

— А по-моему, просто супер! — возражает никогда не унывающая Ника. — Мы тут такие счастливые, живые! Эмоции через край! И ты просто красотка!..

— Ну вот, снова вы тут! — из темноты возникает девушка-бариста и смотрит с легкой укоризной на подруг. Те замирают, будто застигнутые врасплох за какой-то пакостью. Девушка качает головой, но видно, что она не злится и выгонять их не собирается, и подруги выдыхают. — Что, холодно сегодня? Снова погреться зашли? Эх вы, шустрики!

Бариста качает пальчиком, а затем присаживается на край диванчика и доверительно спрашивает:

— Ну что, дадите погладиться?

Против ожиданий, Ника втягивает голову в плечи, а глаза ее превращаются в узкие холодные щелки, а вот Тони остается на месте, и молоденькая бариста осторожно проводит пальцами у нее за белым ушком. Тони мурчит от удовольствия, перебирая лапками и закатив глаза.

— Серьезно, пойдем уже! — тихонько ворчит Ника, спрыгивая на пол и направляясь к двери. — Уже почти восемь!

Тони торопится за ней, напоследок схватив зубами последний кусочек торта. Покидать тепло ой как не хочется, но они и правда засиделись, а ведь ехать далеко и завтра рано вставать...

— Заходите еще! — кричит им вслед добродушная бариста.

Маленькая белая кошечка и тонколапая, чем-то неуловимо похожая на лису собака останавливаются в дверях и оборачиваются — на фоне падающего хлопьями снега они кажутся окруженными белоснежным ореолом, будто обнятые огромными крыльями.

Но вот на пороге остается только тающий снег, и огоньки гирлянд, и несколько темных маленьких следов, и чудное ощущение некоего волшебства.

Сказка 18. Толик и его маленькие друзья

У Толика есть друзья. Верные, настоящие. Правда, большие молчуны, да и затянуть их в игру было задачей не из легких — обычно они просто наблюдали, как мальчик возится в снегу или пытается сбить снежком белые шапки с еловых лап. Вдоволь наигравшись, Толик падал спиной на снег, изображая руками ангела, и смеялся.

Смеялся он беззвучно, но с широкой улыбкой, и его маленькие друзья тоже улыбались — впрочем, они всегда улыбались, будь то день или ночь, веселился сам мальчик или грустил. Они просто не умели ничего другого — такими их слепили. Да и чувствовать они тоже не умели — что ж, они были просто снеговиками, фигурками из снега, которым Толик однажды придал форму человечка, собаки, котенка и дракончика.

Так что нельзя сказать, что у Толика совсем не было друзей. Он не унывал, старался не показывать родителям, что у него на душе, хотя они, наверное, и так обо всем догадывались, однако сейчас их больше заботила малышка-сестричка, которой только недавно исполнилось два годика.

А Толику было уже пять с половиной, он был взрослый и самостоятельный, мог гулять сам на улице — но только во дворе, ни шагу дальше! Мальчика это полностью устраивало. Он был по натуре домоседом, зиму и вовсе не любил, потому что холодно и заставляют надевать гору одежды, а еще потому, что зимой он почти все время проводил в постели с градусником под мышкой.

В глубине души Толик до злого щемящего чувства завидовал остальным ребятам, играющим в снежки, бегающим в догонялки по улицам, катающимся на коньках по свежезалитому катку в парке. Ему же нельзя было ни носиться, ни утруждаться. Его слабенькое тело бунтовало после малейшего напряжения.

Стоило ли удивляться, что дружили с Толиком только снеговики?

Другие мальчишки над ним смеялись и называли размазней, девчонкой и прочими обидными словами, а могли и напихать за шиворот снега, из-за чего он снова оказывался привязан на несколько дней к кровати. Поэтому Толик выходил на улицу только вечером, как раз в то время, когда прочие дети заходили ужинать. Закутанный как капуста, так что с трудом мог шевелиться, мальчик топал на пустую детскую площадку и воображал, как устраивает снежные битвы, сражается с монстрами, строит крепости...

Так однажды у Толика и появился Горшок. Мальчик приложил немало усилий, чтобы скатать, а потом и соединить вместе два снежных кома. Глазами Горшку служили взятые у мамы пуговки, а носом — гроздь рябины. Улыбку Толик старательно изобразил собственными пальцами. Шляпу снеговику, как можно догадаться, заменял разбитый пластиковый цветочный горшок, вынесенный кем-то к мусорным бакам.

А следом за Горшком на свет появились Шишка — Толик считал, что это дракон, хотя напоминал снеговик скорее бугристую сосиску, Гав — мальчик давно мечтал о собаке — и Кошарик.

Последний родился вообще совершенно случайно. После одной из снежных битв местных мальчишек Толик нашел оброненный кем-то, помятый комок снега, снаряд недавнего сражения, с двумя выступами, напоминающими ушки. Толик бережно его поднял и вдруг с удивлением понял, что это Кошарик — то ли котик, то ли шарик, а то ли все вместе.

Его снежные друзья сидели под разноцветной оградкой детской площадки и с интересом выслушивали все, что им рассказывал Толик. Зимой он сипел, из-за чего стеснялся говорить громко, и только с ними ощущал себя в своей тарелке.

— А на прошлой неделе мы с папой ходили за елкой, — доверительно шептал мальчик, похлопывая Гава по спине. — Такую большую купили, выше папы! Я ее украшал. А ночью Плюш сбила несколько шариков, представляете?

Снеговики не представляли ни что такое елка, ни что такое шарики и Плюш, но молча соглашались. Они были всем довольны и улыбались. Толик тоже улыбался, но в глубине души плакал — наверное, он и сам об этом не подозревал, однако ангел все слышал. Его плач звенел, точно дюжина одновременно играющих ксилофонов.

Толик не был его подопечным, но как тут остаться в стороне? Когда маленький ангел в очередной раз наблюдал за одинокими играми мальчика с ветки рябины, к нему подсел наставник и тоже посмотрел вниз.

— Жалко?

— А разве нет? — накопившаяся в мальчике грусть захлестывала молодого ангела удушающими волнами. — Он же совсем один. Почему он должен так страдать?

Лицо наставника оставалось каменным. На своему веку он познал очень многое. Но неужели чувства были той ценой, которую он заплатил за знания?

— Никто не должен страдать, — спустя время ответил он, — но так уж получается независимо от нас, дружок. Что мы можем с этим поделать?

— Неужели совсем ничего?

— Здесь для нас нет работы, — пожал плечами наставник.

— Я не согласен! — молодой ангел вскочил, раздухарился, растопырив крылья. — Я... я что-нибудь придумаю! Ты ведь не станешь меня останавливать?

— Дерзай, — позволительно махнул рукой старший.

Молодой ангел слетел на детскую площадку. Толик поочередно погладил всех своих друзей и помахал им на прощание.

— Я приду завтра, — тихо пообещал он, — вы ведь будете меня ждать?

Снеговики улыбались. Мальчик тоже растянул губы в широкой улыбке и потрусил домой, в тепло, а снеговики остались на детской площадке. Ангел приземлился перед ними на снег и обвел всех командирским взглядом.

— Товарищи! Вы ведь любите Толю?

Улыбка снеговиков не изменилась, пуговичные глазки все также тускло блестели под светом фонаря. Тогда ангел вырвал несколько перышек из своего крыла, подул на них и прилепил к снежным брюшкам Горшка, Шишки, Гава и Кошарика. Сначала ничего не происходило — снеговики оставались все также неподвижны, однако спустя несколько мгновений пуговичные глазки живо заблестели.

— Это ваша прямая миссия: не позволить Толе грустить в Новый год!

***

Утром Толик тоскливо прижимался носом к оконному стеклу, наблюдая за тем, как детвора с веселым шумом носится по двору, кидаясь снежками, а на раскидистом боярышнике, среди снега и красных ягод скачут, свистя, пестрые дрозды. Погода стояла ясная и погожая, только искрили в залитом солнцем воздухе мелкие блестки.

Мальчик поглаживал пушистого черного кота, лежащего на подоконнике. Кота больше интересовали дрозды, а не резвящиеся дети, и его вполне устраивало, что Толик сидит дома, в безопасности и тепле, и гладит его по спинке и между ушками.

Услышав лай, оба оживились и заинтересованно вытянули шеи. Собачники редко гуляли в это время, день близился к обеду, и детвора мало-помалу начинала рассасываться по домам. Возле горки на детской площадке крутился белый щенок, а вот его хозяина поблизости не было видно.

Толик внимательно обвел взглядом двор, убедился, что никого нет, и спрыгнул с кресла на пол.

Кот недовольно заурчал, спрыгивая следом за ним.

— Не иди! Там холодно, ты заболеешь!

— Я быстренько, — прошептал мальчик, почесав Плюш за ухом.

Он самостоятельно замотался во все свитера, шарфики и шапки, натянул ботиночки и варежки. Помахал из прихожей сестренке, которая возилась с игрушкой в детской. Встав на цыпочки, потянул за дверную ручку, вывалился в подъезд и покатился шариком из одежды по ступеням.

Перед тем, как выйти во двор, убедился через щелочку приоткрытой двери, что никого нет, и только тогда быстрым шагом засеменил к детской площадке. Он не собирался задерживаться надолго — нет, просто хотел посмотреть на собачку. А если она ничейная — то можно совсем чуточку поиграть, иногда мальчик так делал втайне от мамы...

— Песик? — тихо позвал Толик, приближаясь к горке.

Снег казался нетронутым, только кое-где виднелись следы детских ботиночек, а вот собачьих — нет, не было. Разочарованно вздохнув, мальчик повернулся в сторону дому и замер: перед ним на дорожке сидел щенок — голубовато-белый, с маленьким красным носиком и глазами-пуговками.

— Ой! — обрадовался Толик. Он был еще в том возрасте, когда чудеса не кажутся чем-то невероятным, они в порядке вещей, как, например, Дед Мороз, в существовании которого он не сомневался, ведь появляются же откуда-то под елкой подарки?! Или что его кошка разговаривает с невидимыми волшебными созданиями.

Щенок гавкнул и подбежал к нему, виляя снежным хвостиком. Мальчик узнал его с первого взгляда — это был его друг Гав! Щенок озорно прыгал вокруг него на появившихся у него лапках, а с его боков струшивался снежок.

— Гав! — обрадовался Толик, прыгая вместе с ним. — А я и не знал, что ты умеешь ходить!

— Гав! — согласился щенок.

Толик ищуще оглянулся и заметил в углу детской площадки, за желтым лабиринтом-замком притаившихся Шишку, Горшка и сидящего на оградке крошку Кошарика. Снеговички ерзали на месте и несмело выглядывали из-за укрытия.

— Друзья! — глаза мальчика засияли восторгом.

Вместе с Гавом он побежал к своим снежным товарищам, и те принялись радостно о него тереться, Горшок обнял веточками-руками, а кроха-Кошарик прыгал теннисным мячиком по оградке и мурчал.

Позабыв обо всем на свете, они все вместе принялись кататься по снегу и шуточно друг друга пихать. Гав приносил веточки, которые бросал ему Толик. Дракончик Шишка, хребет которого украшали, как можно догадаться, шишки, время от времени надувал щеки и выпускал из пасти струю снежной пыли.

Никогда в жизни им еще не было так весело! Толик позабыл даже о том, что ему нельзя напрягаться, и щедро глотал ледяной воздух. Горло уже начинало саднить, температура поднималась, но ему было все равно. Он и не подозревал, что играть с кем-то вместе — так весело!

— Я построю... вам замок, — задыхаясь, сообщил своим друзьям Толик.

Снега вокруг было вдоволь. Мальчик лепил кирпичик за кирпичиком и соединял их в стену, а его друзья с любопытством за ним наблюдали.

— Эй, посмотрите на него — он болтает со снеговиками!

У Толика внутри все обмерло. Он не успел обернуться, как полетел на свою же недостроенную снежную стену, развалив ее в крошку. В глазах защипало от слез.

— Он ревет, ревет уже! — задиристо захохотал все тот же толстощекий мальчишка, нависая над ним. — Ну ты и тряпка, фу-у!

Рядом заулюлюкали его товарищи. Все они были лет десяти или чуть старше и относились к числу тех, кого Толик особенно боялся. Мальчик сжался в комочек, хныкая и сипя. Сколько их? Пять или шесть... целая банда. Перед взором поплыло от слез.

— Пожалуйста... — еле слышно взмолился он. — Не трогайте их...

— Он что-то там пищит?! — толстый хулиган наклонился и издевательски прижал ладонь к уху. — Чего-чего? Ты немой или как?

И банда снова зло захохотала. Толик глотал сопли и слезы, он не должен был реветь, он же мужчина, он обязан был защитить своих друзей, но главный хулиган снова пнул его ботинком в грудь, и мальчик упал на спину. Дышать становилось трудно, будто грудь сдавило тяжелым камнем. Горло объяло пламенем.

Он почти ничего не слышал и не мог кричать, только видел размытое слезами, голубое, безучастное ко всему небо и белые лапы елок. Краем сознания уловил какой-то шум, хруст снега, что-то крошилось, смеялись мальчишки... Но он не мог даже пошевелиться. Наверное, он умирал. Толику было все равно — только грустно, ведь он обещал Плюш вернуться домой и не попрощался с мамой...

Однако Толик почему-то не умер. Ему было очень больно, и так он понял, что еще жив. Слезы успели замерзнуть корочкой на ресницах. Кашляя, мальчик с натугой сел. Было холодно. Он протер лицо, но все равно мир выглядел немного смазанным, а горло болело так сильно, что из глаз снова потекли слезы.

— Горшок... — Толик едва шевелил губами, слепо елозя по снегу варежками. — Шишка...

Варежка наткнулась на какой-то твердый ком. Мальчик поднял его и поднес ближе к лицу. Это был обкатанный пальцами кусок снега с вдавленной синей пуговкой.

— Гавчик, — всхлипнул Толик.

Встать получилось не сразу. Штаны и ботинки покрывала прочная ледяная броня. Мальчик поднял с земли еще одну часть снеговика — ушко Гава, потом горшочек с головы Горшка, веточки, еще кусочки — их было слишком много, рук не хватило, и части тел снеговиков посыпались вниз. Толик не успел их поймать, и они разбились на совсем мелкие крошки.

— Кошарик, — задрав лицо, тихо заревел мальчик. Обжигающие горячие слезы катились по его багровым щекам и никак не останавливались. Грудь разрывало — уже непонятно, от чего именно, но было просто невыносимо больно.

Что-то тихо запищало у парапета. Толик втянул сопли и побежал на звук. Под самой оградой в глубоком мягком сугробе лежал голубоватый комочек. Мальчик трепетно поднял его двумя ладонями и поднес к лицу. Кошарик уставился на него до смерти перепуганными глазенками.

— Кошаричка...

— Толик, — позвал его кто-то тихим голосом.

Мальчик оглянулся. Под сине-красной горкой лежала расколотая пополам голова Шишки.

— Толик, не плачь, — произнес дракон, не открывая пасти. Речь давалась ему с трудом, видно было, что он уже почти вернулся в свое прежнее состояние. — Мы бы все равно растаяли к весне. Мы ведь ненастоящие. Отпусти нас, не грусти. Мы не живые, как ты, мы не умрем. Мы просто растаем...

— Не хочу! — снова зарыдал Толик, но драконья голова уже лежала неподвижным комом снега, а глазки-пуговки не блестели.

— Миу, — жалобно запищал Кошарик.

Мальчик прижал его к себе. Это все, что осталось от его друзей. Малыша-снеговичка Толик спрятал под елкой, куда не додумаются залезть взрослые ребята, и погладил на прощание, понимая, что они могут больше не увидеться.

— Только ты не умирай, ладно? — попросил он.

Кошарик долго смотрел ему вслед из-под низко нависших еловых лап, пока мальчик не исчез в подъезде.

Домой Толик явился весь облепленный снегом, мокрый, красный и с температурой. Мама всплеснула руками и сразу же потащила его в ванную, а папу отправила делать горячий чай с малиной.

— Что произошло, Толя?!

— Они убили моих друзей, — погребальным тоном сообщил мальчик, всхлипывая под струей теплой воды.

Мама округлила глаза и побледнела.

— А все потому, что ты меня не послушался! — возмущенно гудел Плюш, ерзая у маминых ног. — Нечего тебе делать на улице!

Отогретый, напоенный чаем с малиной и лекарствами, Толик лежал под пуховым одеялом и сопел. На его груди свернулся Плюш. Мама с папой негромко разговаривали на кухне.

— Когда Толя сказал про убитых друзей — знаешь, меня чуть Кондратий не хватил! — пожаловалась мама, качая на руках малышку-Олю. — Меня беспокоит, что он дружит со снеговиками.

— Это нормально, что он придумывает себе воображаемых друзей, — попытался успокоить ее папа, — ему же всего пять, Аня.

— Но у него нет настоящих друзей!

Толик все прекрасно слышал из комнаты. Он не спал. Смотрел в потолок, на котором дрожали отблески украшенной дождиками елки. Дышать было все еще тяжело, а из-за Плюш — вдвойне, но прогнать кота мальчик не решался — тот был теплый, как живая печка. Плюш ведь тоже его друг.

Толик собирался навестить Кошарика завтра же утром, но жар не отпускал его еще два дня. Когда мальчику наконец полегчало и мама — так и быть — разрешила ему выйти на улицу, но только на полчасика и без «смертоубийств, как в прошлый раз!», сердце Толика разрывалось от страха. Он не был уверен, что его друга не нашли злые мальчишки.

Убедившись, что площадка пустая, почти ползком, под домом он прокрался к елкам и с замиранием сердца приподнял тяжелую лапу...

Кошарик сидел на том самом месте, где он его оставил, только снежный холмик вокруг него стал выше. Толик с облегчением выдохнул облачко пара. Снеговичок сперва испуганно вжался в сугроб, а потом, узнав друга, подкатился к нему и радостно запищал.

Мальчик воровато огляделся и спрятал Кошарика за ворот куртки. Малыш холодил грудь, но это ничего, не страшно. Толик выполз из-под елки и украдкой, вдоль оградки направился в сторону дома, поглаживая сквозь болоньевую ткань своего маленького друга.

Ангел был расстроен. Он пребывал в такой вселенской печали, что казалось, сейчас и вокруг него начнут виться бесики. Он плакал — невидимыми, но оттого не менее горькими слезами.

Наставник шлепнул его по спине по-дружески тяжелой рукой.

— Ты пытался, — утешительно сказал он, — для такого юнца это вполне неплохо.

— Только совершенно бессмысленно, — обреченно возразил молодой ангел.

— Ну-ну, ты все же сумел сделать его чуточку счастливее. Он еще ребенок, он быстро обо всем забудет...

— И почему нельзя наколдовать друга?! — отчаянно вопросил стажер.

— Дружбу, как и любовь, невозможно создать никакими чарами, — с усмешкой покачал головой старший. — Ты и без меня это знаешь.

— А как же чудо?

— Чудо — это другое дело... Мы не волшебники или чудесники, мы можем только подтолкнуть в нужном направлении. Мы просто ангелы, дружок. Наша работа — защищать людей от дурного и направлять на правильный путь.

— Значит, мы, по сути, бессильны? — молодой ангел расстроился еще пуще. — Тогда для чего мы вообще нужны?!

— Наша помощь куда больше, чем кажется на первый взгляд. Нас не видно, мы не создаем золото из воздуха, но благодаря тем мелочам, что мы делаем, люди сами учатся творить чудеса.

Стажер закрыл лицо руками. Он ощущал себя совершенно разбитым, что было непозволительно для ангела.

— И что же мы можем сейчас сделать? Мы бессильны... какой тогда вообще в нас прок?..

— Кое-что и мы можем, — улыбка наставника стала хитрой, — подтолкнуть, малыш. Смотри-ка, кто тут у нас!

Толик испуганно пятился к елкам, а на него надвигалась троица мальчишек постарше — из тех, что напали на него днями ранее. Мальчик обнимал себя за живот, защищая спрятанного в куртке Кошарика. Хулиганы снеговичка не видели, им был важен сам факт наличия Толика — повезло, нашли себе забавную игрушку-неваляшку: толкнешь ее — а она тут же падает и ревет!

— Бу-у! — растопырив пальцы, скорчил рожу один из мальчишек.

— А-ах! — тихо вскрикнул Толик, упираясь спиной в еловые лапы.

— Они же его сейчас снова... — молодой ангел нервно вскочил, готовый броситься в бой.

— Ага, — наставник тоже встал — неспешно, без кипиша — и, потягиваясь, сбил ненароком белым крылом горсть снега с ветки.

— Ай!

Оба ангела слетели вниз и пристроились на оградке. На снегу сидела девочка, засыпанная снегом, а троица хулиганов недоуменно переглядывалась.

— Ну вот, промазал! — расстроенно заметил стажер. — Нужно позвать на помощь хотя бы Плюш...

— Тьфу ты, девка! — сплюнул один из хулиганов и надвинулся на нее, грозно выпятив нижнюю губу. — Нравится в снегу валяться, а?

— Укушу! — вдруг яростно зашипела та, скаля зубы.

Пацаны дружно отскочили, безумно вытаращив глаза. Зубы у малышки были мелкие, острые, из-под съехавшей шапки с помпоном яростно сверкали серые глаза.

— Бешеная! — мальчишки тут же дали заднюю, делая вид, что так и задумывалось и они вообще ее не испугались. — Да пошла ты! Еще бешенством заразишь, у-у, псинка, гав-гав!

Девочка показала им вслед кулак и сердито поправила шапочку. Старший ангел удовлетворенно кивнул.

— Я никогда не промазываю.

Толик все еще был напуган, но в то же время заинтригован. Он впервые видел, чтобы старшим давали отпор, еще и такая мелочь, еще и девчонка! Мальчик несмело подошел к девочке и нерешительно замер, то вытаскивая из кармана руку, то снова пряча.

— Ну, помогать будешь? — пробурчала незнакомка. Сама схватила его за руку и встала, осмотрела себя и принялась счищать с куртки снег. Потом вздохнула и подняла лицо, уже совсем не сердитое.

Это была Аля.

— Я не бешеная, если что! — предупредила она на всякий случай. — Просто они сами виноваты! Вечно всех задирают! Им сразу надо... в нос, вот так! — она показала Толику свой маленький кулачок. — Мне так дядя сказал! Я, кстати, Алина. А ты кто такой?

— Я Толя, — тихо ответил мальчик и стеснительно отвел глаза. Впервые он с кем-то самостоятельно знакомился.

— А чего ты шепчешь? — девочка, наоборот, ни капельки не стеснялась и была громкой. С любопытством окинула его взглядом. — Горло болит? Когда горло болит, надо полоскать его содой — так мама говорит!

— А ты всегда делаешь то, что тебе говорят? — подняв на нее глаза, робко поинтересовался Толик.

Девочка сперва надулась, а потом прыснула от смеха. Мальчик тоже несмело улыбнулся, и постепенно его улыбка становилась широкой и искренней. Ему нравился бойкий нрав новой знакомой.

— А вот и не всегда! — заявила Алина, уперев руки в бока. — А ты чего им отпор не даешь, а? Надо было хоть снежком запулить! Они слабых всегда обижают. Боишься?

Тараторила она без умолку, и журчащее звучание ее голоса расслабляло, как мурчание Плюш.

— Хочешь, дружить будем? Как папа ушел, у нас дома совсем грустно стало... а ты выглядишь хорошим.

Толик расплылся. Ему очень, очень хотелось с ней дружить, но слова от волнения застревали в горле, и почему-то на глаза наворачивались слезы.

— Ой, так сильно не хочешь? — девочка поджала губы.

— Хочу! — как мог громко признался Толик. — Ты будешь вторым моим лучшим другом!

— А почему это вторым? — тут же ревниво обиделась Аля. Ох уж эти девочки!

Мальчик заговорщически оглянулся. Они только познакомились, но он почему-то был уверен, что может ей доверять. Алина точно не плохая. Она ведь ему помогла! Решившись, Толик расстегнул куртку, и глаза девочки округлились.

— Ой... котик! Снежный котик! — изумленно воскликнула она.

— Я... сам его сделал, — с гордостью шмыгнул носом мальчик. — Его зовут Кошарик. Он мой друг!

Кошарик запищал, приветствуя девчушку. Та сразу просияла.

— Ой, а можно его погладить? Можно? Он похож на мою Бусю!

Снеговичок не возражал и даже замурчал от ее прикосновений. И Толик тоже — где-то в глубине души — беззвучно замурчал, словно и его кто-то гладил невидимой, доброй рукой.

— Я знаю, что весной он умрет... — со вздохом признался мальчик, грустно поглаживая Кошарика, и снежный котик тоже печально опустил ушки.

— Он же из снега, он не умрет! — возразила Аля. — Я читала про это. Снег становится водичкой, возвращается в тучку, а потом проливается дождиком. И зимой снова становится снегом. Так что весной Кошарик к тебе вернется, — и добавила важным тоном: — Тебе об этом тоже скоро в садике расскажут, когда станешь постарше!

— Но он же мой друг... — Толик с тоской посмотрел на малыша. — Я не хочу, чтобы он растаял.

— Теперь я тоже твой друг! Не переживай! — девочка улыбнулась до ушей. — Ты больше не будешь играть один, честно-пречестно!

***

Декабрь, январь и февраль пролетели незаметно. Проскочил праздник, обдав яркой мишурой и ароматами пряников и хвои. Толик понемногу поправлялся и стал чаще бывать на улице, и чем больше он гулял, тем лучше себя чувствовал. А вместе с ним гуляла и Алина. И Плюш — иногда. И мама с папой и сестренкой Олей.

Толик больше не грустил. Наблюдая весной за тем, как дождевые капли бодро стучат по листьям и травке, он напевал песенку, а дождик напевал вместе с ним: кап-тап-тап. Капельки стучали по зонтику, мальчик шлепал галошами по лужам, и весь мир играл красками и жизнью, и все в мире его приветствовало.

— Привет! — сбросив плащик и галоши, Толик первым делом побежал на кухню и распахнул дверцу морозильника. Между контейнером с заморозкой и блинчиками блеснули два глазика-пуговки и следом выглянула приплюснутая мордашка.

— Ми! — жмурясь, пропищал в ответ Кошарик.

Сказка 19. Особое волшебство

Мира была чудесником. Самым обычным, ничем не примечательным чудесником. Правда, людям она казалась удивительной, а если бы они знали, кто она такая на самом деле, ни за что бы не поверили.

Но люди этого не знали, возможно, подсознательно догадывались, ведь Мира дарила им чудо — в общем, делала то, в чем и состоит смысл работы любого чудесника. Когда-то она, как и многие другие, была ничем не примечательной скучной девушкой, у которой была ничем не примечательная скучная жизнь, скучная работа и скучное будущее. Ровно до того момента, как она умерла — вернее, почти умерла. Или все же умерла?

Мира точно не знала, как это происходит, как люди становятся чудесниками, знала лишь, что для этого нужно соблюсти всего два условия: первое — находиться при смерти и второе — чтобы в твоем сердце горела ИСКРА. Наверное, Мира подходила под оба эти параметра, но она себя не чувствовала ни особенной, ни даже слишком доброй или сопереживающей.

А ведь это главные качества для любого чудесника. Разве нет?

Миру гложило множество переживаний и размышлений, ей казалось, что ее выбрали по ошибке, случайно, она не верила в себя, начинала грустить... А чудесники не должны себе такое позволять! Из-за этого она еще сильнее себя накручивала, и грустила, и еще больше накручивала...

Спасало девушку только одно — ее работа. Вот уж что она действительно обожала, и совсем неважно, была это работа продавца елочных игрушек или же дарителя чудес. Здесь Мира расцветала, загоралась, как гирлянда, и всех вокруг заряжала энергией и своим сиянием!

Люди приходили к ней за подарком или украшением, а уходили с настоящим чудом. Или нет — люди с самого начала приходили к ней за чудом, просто сами об этом не догадывались.

Ее магазинчик назывался «Лавка снежных шаров» и относился к числу тех заведений, что появляются волшебным образом каждый год в начале декабря и потом также таинственно закрываются ровно в канун Нового года. Для людей это был магазин новогодних украшений, где можно прикупить красивые елочные игрушки или костюм Деда Мороза, но это было не совсем так.

Помимо шариков, искусственных елок, всевозможных Дедов Морозов и дождиков, Мира продавала особенные игрушки для особенных людей — снежные шары. Далеко не каждому гостю она предлагала такой шарик, но когда в лавку приходил человек, который в нем нуждался, девушка шла в подсобку, доставала с полки обклеенную оберточной бумагой коробку и бережно вынимала из нее снежный шар.

Затем выносила его в зал и, присев на корточки, протягивала малышу. Внутри могла быть елочка, или домик, или полярный мишка, или даже тропический остров! Но главное таилось в самой его сердцевине, под обманчиво спокойно лежащим искусственным снежком — нежное, едва заметное свечение.

— Держи. Это ведь то, что ты ищешь?

Ребенок непонимающе смотрел на шарик, а в следующее мгновение глаза его загорались, будто он видел в этом свечении нечто такое, что не мог увидеть никто другой.

— Да, я хочу его! — малыш аккуратно, боясь разбить, принимал из рук Миры волшебный шарик и взбалтывал, любуясь, как медленно оседают в прозрачной воде снежинки. Затем поднимал затуманенный взгляд на продавщицу и спрашивал:

— Он же волшебный, правда?

— Конечно! — с жаром отвечала Мира, за чем обычно следовал еще один вопрос:

— А как ты его сделала?!

— О-о, смотри внимательно: видишь, как клубится внутри снег? Это метель. Я поймала ее неделю назад, — честно рассказывала чудесница, — поэтому будь осторожен и не выпусти ее ненароком! Эта метель очень буйная. Разбей этот шарик, если окажешься в беде, и тогда тебе обязательно помогут.

Дети всегда ей безоговорочно верили, будь им хоть три, хоть двенадцать. Куда комичнее ситуация выглядела, когда в лавку заходил такой себе брутальный дядечка под два метра ростом, с габаритами шкафа, густой бородой-лопатой и пирсингом в брови. Останавливался на пороге возле приветливо машущего снеговичка и с подозрением озирался, не понимая толком, какой бес его сюда притащил. Это ж сплошные бирюльки-блестявочки для детишек!

В такие моменты Мира ощущала толику волнения и страха, но быстро брала себя в руки, вспоминая, кто она она такая и для чего стала чудесником, а потом шла в подсобку, откуда выносила в ладонях ТОТ САМЫЙ шарик.

— Вот... держите? — она робко протягивала его дядечке-амбалу, а тот изумленно смотрел на хрупкую продавщицу сверху вниз, как гора могла бы смотреть на муравьишку, после чего осторожно брал шарик двумя пальцами и непонимающе, почти обиженно всматривался в его середину...

И когда он уже открывал рот, дабы разразиться возмущением, а Мира инстинктивно втягивала голову в плечи, суровое байкерское лицо вдруг разглаживалось, и на нем зарождалась широкая детская улыбка. И дядечка сразу превращался в маленького ребенка, которому родители наконец-то подарили долгожданный самокат.

А ведь в шариках со снегом есть какое-то особое волшебство?..

Мира ничуть не лукавила. Чудесники не умеют врать. Это был ее дар — создавать такие особенные шары со снегом. Девушка долгие часы проводила ночами в парках и за городом, отлавливая своенравные, свирепые метели и вьюги, как иные ловят бабочек на свет фонарика — уж больно падки метели на тепло...

Ловила и помещала в маленькие стеклянные клетки, где они ждали того самого часа, когда хозяин пожелает их выпустить. Подобные шарики были самыми многочисленными; зимой люди частенько мечтали с кем-то помириться или встретиться, а что может сблизить лучше, чем бушующая снежная буря, из-за которой оказываешься заперт с кем-то наедине?..

Однако были у Миры и иные шарики, и все она помнила, и точно знала, кому какой нужно отдать.

На то она и чудесник, пускай и не самый уверенный в себе.

В целом, девушка неплохо справлялась со своей работой — а это была ее первая рабочая зима — и люди, входившие в ее лавку, сопровождаемые бесиками и унынием, выпархивали оттуда окрыленные и счастливые — это ли не главный показатель? Однако Мира все равно грустила. Каждый раз, когда она запирала лавку ровно в десять вечера, стоило только погаснуть в окнах свету, как в душе чудесницы тоже что-то гасло. Не было больше веселых огоньков, не было тепла, не было сверкающих как звезды шариков и детского смеха.

Ничего. По слабо освещенной улице в это время суток почти никто не ходил, пустела оживленная дорога, только поскрипывал снег под ногами и мерно, лениво оседали снежинки. Из окон домов лился теплый желтый свет, рисуя квадратную плитку на снежном тротуаре. В этих окнах скрывалась жизнь, в них бились сердца города.

А Мира зябла; ноги стыли, на волосы и меховой воротник ложились ломаные снежинки, а вокруг не было ни души. На самом деле, девушке и не нужно было никуда идти — дома у нее как такового не было, а жила она в самой лавке, но вечерами какая-то неведомая сила гнала ее прочь в лабиринты темных улиц, туда, где резвились дикие метели, где можно было наблюдать в окна за тем, как живут люди, за их счастьем и слезами, а с подоконников за ней точно сторожевые псы надменно наблюдали кошки.

Декабрь выдался холодный, резво морозный — воздух кусал за нос и щеки, пытался пробраться под одежду, царапался и щекотал горло. Мир утратил краски, оставив только оттенки синего и черного. Странно, и кто вообще придумал, что снег — белый? И почему, невзирая на то, что она буквально живет в волшебстве, ей так люто холодно?

Пальцы зябли. Кажется, она снова оставила перчатки у кассы! Такая растяпа! И как ей только метели удается ловить?

Вздохнув, Мира засунула руки в карманы и вдруг нащупала нечто гладкое и круглое. Пораженная, вытащила находку наружу и выдохнула облачко пара:

— О...

Она совершенно не помнила, как клала этот шарик в карман. Более того, она вообще не помнила, чтобы его мастерила. Да она видела его впервые в жизни! Как он туда попал? Чья-то злая шутка?

Шарик выглядел странным даже по меркам ее лавки. Вместо снега в нем плавали красные блестки, а вместо елки и снеговика красовался дрожащий костерок.

— Эй, это ваши проделки? — строго спросила чудесница в темноту, вскинув лицо.

На нос ей упала крошечная резная снежинка, белая, как перышко.

— Это не ответ... — девушка тряхнула шарик и осеклась на полуслове.

Красные блестки взметнулись, закрутились ураганчиком, и шарик засиял ровным красновато-розовым светом, точно маленькое солнышко. По запястью Миры, дальше по плечу, по всему телу и душе растекалось волной тепло, словно ее обнимали невидимые руки. От удовольствия девушка зажмурилась. В ее груди тоже что-то разгоралось, а по щекам катились обжигающие слезы.

Вот оно как, оказывается: это только снаружи было холодно, а внутри все это время скрывался такой жар...

Мира стояла посреди темной улицы, под набирающим силу снегопадом, с закрытыми глазами и запрокинутым лицом и глупо, как тот великовозрастный мальчик, получивший свой самокат, улыбалась, прижимая к груди маленькое живое пламя.

Чудесники созданы кем-то свыше, чтобы дарить людям чудо — любовь, тепло, исполнение мечты. Возможно, Мире тоже просто не хватало своего чуда — маленького, незатейливого, но чуда. Такого, что сумеет согреть даже в лютую метель.

Сказка 20. Там, куда уходят все кошки...

—Понимаешь, однажды наступает такой день, когда кошки уходят... — пытался объяснить дядя Сережа, но заглянув в печальные и доверчивые детские глаза, снова сбился. — Это не только Бусинки касается. Все кошки однажды возвращаются в... э... свой дом, большой кошачий дом.

— Почему? Неужели Бусе у нас было плохо? — по щекам девочки катились слезы.

— Ну... э... — мужчина бегал взглядом по комнате, пытаясь отыскать подходящие слова. — Бусинке было у вас очень хорошо, она тебя любила...

— Тогда почему она ушла?! — выкрикнула Аля.

— Потому что Буся была уже старая, — резко ответила вместо него мама, — она не хотела нас расстраивать, поэтому и ушла.

— Но она меня расстраивает! — заревела малышка.

Дядя Сережа забегал вокруг девочки, пытаясь ее утешить, а Ира только вздохнула. Конечно, стоило сказать помягче, но как объяснить ребенку, уже потерявшему дорогого человека, смерть? С папой можно было оговориться, что он отправился в дальнее путешествие, но второй раз такой прием уже не прокатит. Аля больше не верила ни в дальние путешествия, ни в волшебную страну, ни в «кошачий дом» — наверное, она слишком быстро взрослела.

Бусинка пропала прошлой ночью. Она была не из тех кошек, что любят гулять на улице; ее прогулки ограничивались сидением на форточке, откуда она годами лениво наблюдала, как меняется мир. Буся была всецело «домашней» кошкой, которая превыше всего ценит уют и теплые колени хозяев.

Когда-то давным давно, когда Алины еще и в проекте не было, Вадим принес ее маленьким, пищащим белым комочком с голубыми глазами. Крошка плохо слышала и была болезненной, но всеми силами, правдами и неправдами они вдвоем выходили это горюшко, и Бусинка стала неотъемлемой частью их семьи.

А затем на свет появилась Алина, и Бусинка влюбилась в нее без памяти. Всюду бегала следом, учила сначала ползать, а затем и ходить, и спала вместе с ней в колыбели, словно настоящий ангел-хранитель. Вот и неудивительно, что дочка так отреагировала. Их и без того маленькая семья продолжала распадаться...

— Верните Бу-усю! — заливалась сиреной девочка, сидя на полу.

— Хватит! — крикнула Ира. — Буся больше не вернется, ясно?!

Аля дернулась, как от пощечины, и мокрыми пораженными глазами уставилась на маму, будто та ее предала, сделала подножку прямо перед пропастью.

— Ира, ну что ты!.. — возмутился дядя Сережа и обратился к племяннице: — Аличка, мама не хотела...

Девочка яростно вскочила на ноги.

— Почему вам всем плевать на Бусю? И на папу тоже...

Звонко хлопнула пощечина. Ирины глаза мокро и зло блестели. Мужчина ахнул. Аля держалась за щеку, до крови закусив губу. Бросила невидящий взгляд на маму и вылетела прочь из комнаты.

— Аля!.. — дядя Сережа побежал следом, попытался схватить ее за плечо, но девочка уже выскользнула из квартиры с курточкой в руках.

— Я буду искать Бусю и без нее не вернусь! — закричала она с лестницы, и не думая останавливаться.

— Аля, да постой!..

— Пусть идет, — Ира устало стояла в дверях, а взгляд ее снова стал безжизненным и померкшим. На плечах, невидимое человеческому взору, клубилось облако из темных, дымных крылатых силуэтов. Бесики копошились, щекотали ее тонкими хвостиками, нашептывали в уши... — Она такая же упрямая, как и Вадим. Вся в него.

— Ну можно же было объяснить как-то помягче...

Глаза женщины внезапно вспыхнули затаенной, глубоко внутри спрятанной болью:

— А как ты ей объяснишь, что ее Буси больше нет и никогда не будет?! Что нет никакого кошачьего рая?! И папы ее тоже просто больше нет?!

***

— Бу-уся, — Аля проваливалась по колено в свежий, выпавший за ночь снег. Приложив ладони рупором ко рту, снова и снова кричала, срывая горло: — Бусинка!

Но никто не отзывался и не бодался белой головой в колени. Зима безмолвствовала; царило тихое воскресное утро перед праздниками, когда еще рано для мандражной беготни по магазинам за продуктами и подарками, но уже ощущается некая пресыщенность работой и уходящим годом. Люди спали в своих домах, не было видно даже собачников, только сидели на елках черные угольки-вороны, изредка хрипло каркая во сне.

На нос и меховой воротник оседали снежинки. Мех напоминал ей шерстку Буси, и девочка поглаживала его, чтобы успокоиться.

«Нет, — Аля взяла себя в руки и, шмыгнув носом, упрямо вытерла слезы, — я найду Бусю. Буся не могла уйти ни в какой кошачий дом, даже если ей было грустно или она старенькая! Потому что Буся нас любила! А мама... мама не понимает...».

Иногда кошки просто уходят. Так бывает. С этим сложно смириться. Да и самим кошкам зачастую тяжко принимать подобное решение — уйти, но видеть, как хозяева плачут, было стократ хуже. Пускай лучше думают, что она просто сбежала — так им будет легче смириться.

Бусинка была уверена, что поступает правильно, хотя ее маленькое сердечко разрывалось от боли. Она заставляла себя не оборачиваться, не думать снова и снова об Але и любимой теплой лежанке, о доме, где все ее гладят и вкусно кормят. Долгими годами она защищала это место, как и положено кошке, отгоняя от него черных крылатых созданий, но после смерти хозяина многое изменилось. Их дом стали окружать огромные полчища крылатых тварей, ее собственные силы иссякли, и защищать семью становилось все сложнее и сложнее, пока однажды Бусинка не поняла, что жизнь ее на исходе.

Кошки всегда это точно знают. Они ведь не простые животные. Вот и Бусинка, осознав всю неизбежность скорого конца, попрощалась со своей семьей, пока те спали, и мягкими лапками нырнула в зимнюю стужу.

Теперь она направлялась в Место По Ту Сторону Водосточного Тоннеля. Мама-кошка в далеком детстве рассказывала: «Помни, моя девочка, однажды тебе придется покинуть этот мир. Но ты — кошка, а не какая-то там собака или мышь, и тебе необязательно гнить на помойке. Ты кошка, моя маленькая! А значит, сможешь отправиться в Место По Ту Сторону Водосточного Тоннеля».

«А что там такое, мамочка?» — пищала белоснежная кроха, тогда еще безымянная.

«Там тебя встретит Мама Кошек, — важно сказала мама, лизнув ее между ушек. — Она нальет тебе сливок и даст рыбного паштета. Ты будешь резвиться на зеленой травке, ловить бабочек и не знать больше никаких тревог и бед».

«А что такое рыбный паштет, мамочка?» — недоумевала кроха.

Мама лизала ей щечки и грудку. По правде говоря, она и сама этого не знала, но ее собственная мама рассказывала именно так, и сомневаться в ее словах не имело смысла.

Поэтому и Бусинка без тени сомнения нырнула в темный желоб водосточного тоннеля. Это было не самое приятное местечко — сплошь сырость, мрак хоть глаз выколи, а еще тут отвратно воняло крысами и помоями. Шлепая нежными лапками по ледяной грязи, кошка шла вперед и вперед, согреваемая и подгоняемая своей верой. Ей не было страшно, только немного неспокойно на душе — она все еще не могла отбросить свои воспоминания и чувства, пока впереди не забрезжила светлая точка.

Кошка ускорилась, лапы набирали силу, а тело казалось непривычно легким и молодым. Бусинка запрыгнула в пятно света и приземлилась на нежную зеленую травку. Замерла, оглушенная стрекотом кузнечиков и щебетом птиц. Зрачки ее расширились от обилия красок и света. Приоткрыв ротик, она глубоко дышала, пробуя языком сладкий, пропитанный ароматами природы воздух.

— Бусинка, вот и ты!

По траве к ней шла девушка с волнистыми русыми волосами, в которых запутались цветы и листики, в одном только платье и без обуви. У нее была смуглая, привыкшая к солнцу кожа и лукавые кошачьи глаза. Незнакомка присела напротив кошки и протянула ей руку. Бусинка осторожно ее обнюхала и только потом позволила себя погладить. От прикосновения Мамы Кошек в горле ее включился моторчик, а глаза зажмурились.

— Ты прожила славную жизнь и хорошо потрудилась, — приговаривала Мама Кошек, гладя Бусинку по мордочке, — теперь ты наконец дома. Отдыхай.

— Мяу, — нежным голоском ответила кошка.

Это место — мама-кошка не соврала — было действительно чудесным! С ее белой шерсти срывались и таяли последние снежинки. Бусинку обнимали высокие стебли травы и цикория, а уши щекотали пушистые колоски.

Кошка сделала несколько осторожных шажков вглубь весны, перед ней врассыпную разлетались кузнечики, а по шерстке скакали крошечные цикадки. Солнце проливалось сияющими белыми монетками, резвилось котенком, и Бусинку тянуло к нему присоединиться. Она ощущала запах множества других кошек и всюду видела следы их маленьких лапок.

Внезапно она почувствовала себя молодой и полной энергии. Заметив на цветке мака крупную капустницу, кошка спружинила и стрелой метнулась в заросли. Бабочка проскользнула между когтей, а Бусинка упала на спину и с мурчанием зачирикала, протягивая солнцу розовые подушечки на пальчиках.

Ах, как же здесь было чудесно! Кошка перекатилась на живот и легла, поджав под себя лапки. Отсюда ей было прекрасно видно темное и мрачное жерло тоннеля, скрытое занавеской травы. Мама Кошек присела рядом и тоже посмотрела в ту сторону. Лицо ее сделалось серьезным.

— Забудь о том месте, Бусинка, — сказала она, поглаживая кошку по спине, — туда не стоит возвращаться. Если ты вернешься, то лишь принесешь своим людям боль и страдания. Ты же не хочешь, чтобы они плакали над твоим телом?

— Мяу! — ужаснулась Бусинка.

Конечно, в глубине души она знала, что поступает правильно, но... но почему ей было так невыносимо тоскливо? Трава, кузнечики, солнце и игры с другими котами больше не вызывали у нее детской радости. На грудь давил камень. Кошка с горечью посмотрела на девушку.

— Понимаю, — та вздохнула. — Я знаю, что ты чувствуешь. Каждая кошка, приходящая сюда, оставляет на земле что-то важное. И я тоже. Но так будет лучше и для них, и для тебя. Хочешь, я покажу твоих людей, чтобы ты смогла с ними попрощаться и сбросить наконец всю тяжесть с сердца? Тебя ждут друзья — они хотят с тобой поиграть и поболтать.

Она указала в сторону проглядывающего за высоким разнотравьем домика с черепичной крышей. На заборчике, подоконниках и карнизах виднелись крошечные кошачьи силуэты.

— Мяу! — Бусинка с энтузиазмом вскочила на лапки и выгнула спину. — Мяу!

— Ну ладно, уговорила! — с улыбкой вздохнула Мама Кошек. — Я покажу тебе их один-единственный раз. Идет?

— Мяу! — кошка потрусила следом за провожатой, которая, казалось, плыла сквозь траву, разводя ее руками. Мохнатые стебли артишока расступились, открыв взору небольшое, пару метров в диаметре озерце. Вода в нем была гладкой, как зеркало, отражающее голубое небо и скользящих по нему стрижей.

— Коснись воды лапкой, — велела девушка.

Бусинка без колебаний окунула лапку в воду, и вся шерстка ее встала дыбом от холода. Почти прильнув мордочкой к самой поверхности, кошка широко раскрыла глаза, а зрачки ее стали огромными и всепоглощающе черными.

— Ну-ну, не нужно так близко, — рассмеялась чудесница, — ты и так все увидишь!

Озерце пошло рябью, и в мерцании этом начала прорисовываться картинка. Бусинка громко запищала, топчась на месте. «Это моя девочка, это моя хозяйка!» — радостно защебетала она, хвастаясь Маме Кошек.

Аля упрямо топала через обширное снежное пространство, проваливалась в ковер снега по колено, с трудом поднимая и снова опуская ноги. Ее шапочка и куртка покрылись белой корочкой, а та часть лица, что виднелась над воротником, была обветренно красной.

Девочка остановилась, покачнулась и хрипло позвала:

— Бу-уся!..

— Мя-я! — кошка подпрыгнула и вздыбила шерсть. — Мя-мя!

— Ох, бедняжка... — девушка тоже наклонилась над водой и сочувственно покачала головой. — Похоже, она и правда очень тебя любила...

Аля споткнулась и упала в снег. Приподнялась на руках, но так и не встала. Лицо ее было залеплено снегом, а в глазах замерзали слезы. Снег шел стеной, все усиливаясь, и не было уже видно ни дороги, ни города — она вообще понятия не имела, где очутилась.

— Мама... — робко позвала девочка.

Завыл ветер, взметнув снежинки блестящим хороводом, и где-то за ним, в сердцевине метели, малышка вдруг различила смутный кошачий силуэт.

— Бусинка! — закричала Аля, поднимаясь, и побежала в ту сторону. — Бу-син-ка-а-а...

— Ма-а-а! — в ужасе закричала и Бусинка, царапая когтями землю. Повернулась к Маме Кошек и заплакала. — Ма-а!

— Ой-ой, да, нехорошо... — девушка поежилась.

Она видела то же, что и кошка: стаю черных созданий с кожистыми крылышками, беспорядочно парящую над тонким льдом реки. Они то взмывали над желтыми щеточками камыша, принимая узнаваемую форму, то вновь ныряли вниз, проносясь над самой поверхностью.

Ничего не замечая вокруг, проваливаясь в снег и падая, Аля бежала в их сторону.

— Мя-ма! — запричитала кошка, мечась возле озерца.

— Нельзя, моя хорошая... — погрустнела Мама Кошек. — В том месте ты умрешь, а твои хозяева будут убиты горем. Понимаешь?

— Мя-а! — почти плача, умоляла Бусинка. Девочка подбегала все ближе и ближе к обманчиво прочному льду, к подманивающим ее бесятам...

— Ох, дорогая, — вздохнула девушка, — если ты выйдешь наружу, то уже не сумеешь сюда вернуться. Ты это осознаешь?

— Мя! — кошка упрямо мотнула головой. Да уж, своим характером она тоже пошла в Вадима.

— Ты уверена, что оно того стоит?.. — настаивала Мама Кошек. — Если ты пойдешь туда, ты просто умрешь и исчезнешь. Разве не лучше остаться здесь, чтобы играть с другими кошками, вволю пить молочко и наслаждаться теплом вечной весны?

Но Бусинка уже все для себя решила, как когда-то решила, что Вадим станет ее папой, а она взамен будет его защищать. Ее голубые глаза разгорелись, белая шерстка встала дыбом, точно наэлектризованная, а хвост распушился метелочкой.

Чудесница все поняла по ее взгляду. По такому взгляду сразу ясно, что спорить и уговаривать бесполезно. Бусинка выбрала свой путь. Что ж, в этом были все кошки — они никогда никого не слушали и делали то, что велит им сердце.

Право слово, Бусинка была не первой, кто отказался от своего долгожданного «долго и счастливо».

— Иди, — Мама Кошек провела на прощание ладонью по ее спинке, приглаживая искрящуюся шерсть, — спаси своего человека!

И легонько подтолкнула ее в попу — Бусинка побежала, нет, полетела к темному зеву тоннеля, точно под лапами была не трава, а облака, а сама она — порыв ветра, снежная буря. С шерсти серебристой трухой срывались искры и снег, а глаза пылали двумя звездами.

Кошка вылетела из тоннеля и понеслась над снегом, вперед, туда, где плакала сейчас ее маленькая девочка, и ощущая, как где-то рядом придает ей сил Вадим. Голос Али, ее запах превратились в видимую лишь ей одной изогнутую ленту, петляющую между домами и вдоль тротуаров.

Бусинка летела под ногами людей, под машинами и через чьи-то не расчищенные дворики. Чем ближе к Але, тем сильнее распушивалась ее шерсть, тем яростнее срывалось с нее снежное напыление, а сердечко сжимала невидимая рука.

— Ма! — кричала кошка, заглядывая людям в лица, пытаясь прикоснуться к ботинкам. — Ма-а-а!

Но никто ее не замечал. Она стала слишком бесплотной, слишком эфирной, жизнь ее настолько истончилась, что тело кошки стало почти прозрачным, а голосок — точно шуршание снега. Бусинка затерялась между двумя мирами — уже не кошка, но еще не призрак.

— Эй, малышка, что ты тут делаешь? Разве тебе подобные не должны уходить... ну, куда вы там уходите после смерти?

Бусинка замерла и жалобно посмотрела наверх. На козырьке аптеки сидел ангел с рябыми крыльями и болтал в воздухе лапками. Он с таким же удивлением рассматривал бледно-белую, точно из мороза сотканную кошку, как и она его. Бусинка впервые видела настоящего ангела.

— Ма! — умоляюще заплакала кошка. — Мяурмя!

— Твоя хозяйка в беде? — ангел прыжком встал на лапки, отряхнулся, и вдруг глаза его полезли на лоб, а крылья растопырились. — Погоди-ка, ты разве не Бусинка?..

Кошка активно закивала. Ангел едва устоял на месте. Несуществующее сердце вырывалось из груди.

— Аля... — ахнул он на выдохе и сорвался с козырька. — Веди, скорее же веди меня к ней!..

Ангел летел неровным полетом удирающего от лисы воробья, быстро загребая ледяной воздух пестрыми крыльями, а чуть впереди неслась над снегом призрачная белая кошка. Снег и ветер били им в лица, но они не обращали на это внимания. Теперь и ангел ощущал ту тонкую, трепещущую ниточку, ведущую его к юной подопечной. Каким беспечным он был! Дурак! Не стоило расслабляться ни на секунду! Он позволял себе отвлекаться на помощь другим людям и почти поверил в то, что у его семьи все в порядке...

Он же знал, какое огромное скопище бесиков поселилось в их доме и как они жаждут заполучить их души...

— Ма! — кошка указала в сторону парка.

Здесь почти не было людей, лишь стояли плотными рядами нахохленные, заснеженные деревья с черными стволами, между которыми затаились сумрак и тишина. Парочка торопилась к реке, и сердце-аттавизм ангела буквально обмирало от страха. Не успеют, ой, как пить дать не успеют!.. Ангел летел на пределе своих маленьких крылышек, он уже не мог быстрее, а на Бусинку вновь наваливались старость и усталость.

Вдруг что-то с размаху ударило его в живот, и мир закрутился колесом. Жалобно закричала кошка. Ангел попытался вырваться, но лишь прочнее опутывали его тело темные дымные ниточки. Он едва сумел повернуть голову — паутина сжимала горло и впивалась в кожу — и с ужасом увидел на ветке чуть выше двух бесиков. Сощурив красные глазки-лампочки, бесики ехидно захихикали.

Как он их не заметил? Да какой из него вообще ангел?! Чем больше он вырывался, тем сильнее впивались в тело нити негативной энергии. Крылья намертво склеились. Ангел попытался найти глазами Бусинку или Алю, но мир был перевернут землей кверху и рябил метелью.

На красных ягодах шиповника белый снег. Красное на белом. Неподвижный зимний пейзаж. Застывшая белая река с черными порезами воды. Ни единого движения. Только белое, черное и красное.

— Плю-уш! — хрипло завопил ангел, но кот его, конечно, никак не мог услышать и уж всяко не успел бы на помощь...

Аля не видела ни ангела, ни бесиков, ни призрачной кошки — она бежала вперед, туда, где находилась ее Бусинка, пока под ногами что-то не хрустнуло, и в сапожках стало мокро. Девочка только и успела, что вскрикнуть — как что-то сбило ее с ног, причем с такой силой, что малышка упала на снег. Лежа на спине, она пораженно хватала ртом воздух.

Пришла в себя Алина не сразу. Ей потребовалось несколько минут, чтобы отдышаться и, наплевав на боль во всем теле, сесть прямо. Рядом с ней сидел пухлый белый кот с рыжим пятнышком на боку, держа в зубах обрывок какой-то черной тряпочки.

Кот мотнул головой, и тряпочка растаяла дымком.

— Ой, котик! — не веря своим глазам, пробормотала Аля. — А ты тут откуда?

— Ма? — басом отозвался кот и, запрыгнув к ней на колени, потерся жестким мехом о щеку.

— Ой, щекотно! — девочка хихикнула и обняла его — кот был большой и теплый. — Ты что, заблудился?

— Ма, — с утвердительной интонацией пробасил котяра.

Он был не в меру упитанный, с плоской мордочкой и несколькими рыжими пятнами на теле. А еще — круглыми и желтыми как у совы глазами.

— Хи-хик, смешной какой, — обнимая кота, засмеялась девочка. — А я думала, что ты — это...

Аля всхлипнула. По щекам покатились слезы. Кот слизнул их шершавым языком и ткнулся мокрым носом ей в лицо. Малышка невольно засмеялась и попыталась заслониться.

— Ух, перестань, котик! — она утерла нос варежкой и слабо улыбнулась. — Ты пришел ко мне, да?

Кот повернул мордочку — ну ей богу, сова! — в направлении реки. Девочка последовала его примеру и охнула — она только сейчас осознала, куда сломя голову бежала, и на нее накатила волна жаркого стыда и страха.

— Ой, мамочка... — прижимая кота к груди, прошептала Аля. — Так ты меня спас, котичка... Спасибо! Я бы, наверное, в воду упала, да? Мама бы сильно ругалась, она последнее время такая сердитая... Наверное, это из-за папы...

Она снова всхлипнула, и по обветренным щекам покатились горячие слезы.

— Я просто скучаю по папочке. Мама говорит, что он уехал далеко-далеко, но я-то знаю, что он никогда не вернется. А теперь и Бусинка тоже там, да?..

— Ма, — кот потерся пухлой щекой о ее щеку.

— Ты такой теплый, — примлела девочка.

Ниточки паутины стали зыбкими, ангел со всей силы дернулся и наконец вырвался на свободу. Бесиков уже нигде не было. Он неровным полетом спустился с дерева и, тяжело дыша, упал на плечо Али. Кот уставился на него круглыми глазами.

— Ух, ну ты молодец! — ангел коснулся влажного кошачьего носа. — Как только успел? Тоже наш, да?

— Ма? — кот непонимающе склонил набок мордатую голову. — Я кот.

— Ну ты ведь тоже наш, так сказать, агент?

— Я — кот, — растянуто повторил тот. Он смотрел на ангел не мигая, и от этого становилось очень неуютно.

— В любом случае, спасибо, что защитил ее от этих... — ангел кивнул в сторону реки.

— Ма. Этих я не люблю, — кот склонил голову на другой бок, не сводя с него пугающего взгляда желтых глаз.

«Содержательный разговор», — подумал ангел, зябко переступая с лапки на лапку.

Снегопад стих, и теперь с неба срывался робкий снежок. Небо наливалось вечерней сиреневой тяжестью. Скоро снова разразится буря.

— Мя? — стеснительно попросила Бусинка.

— Она, кажется, сбежала из дома, — вздохнул ангел. Нервы все еще были на пределе, а маленькой Але по-прежнему угрожала опасность, поэтому он обратился к незнакомому коту: — Слушай, ты можешь вывести ее отсюда? Похоже, ее ищет мама. Пока ты рядом, эти не рискнут приблизиться.

Кот коснулся носом щеки девочки. Та перестала всхлипывать.

— Ма, — сказал он, нажимая лапкой ей на грудь.

И Аля каким-то образом поняла, чего он от нее хочет. Встала с коленок, все еще держа кота в руках, и огляделась.

— Мне же домой нужно, — до нее начинала доходить вся опасность ситуации, в которой она оказалсь. — Не хочу, чтобы мама снова плакала... Знаешь, хоть взрослые такие умные и все-все знают, но я не верю, что Бусинка могла уйти... а как ты считаешь? Ты ведь кот.

— Ма, — философски изрек котяра и мурлыкнул — тоже рокочущим басом.

— Я буду ждать ее дома, сколько потребуется, — решительно прошептала малышка, — потому что Буся знает, как я ее люблю. И обязательно вернется.

И Аля направилась прочь от реки, прижимая к груди огромного и теплого, как большая грелка, кота, уткнувшись по-кошачьи мокрым носом в его шерсть и пряча в ней слезы.

«Не плачь, — Бусинка бежала рядом, с нежностью потираясь боком о ее ноги, — спасибо тебе, моя маленькая проказница. Я тоже тебя люблю».

Девочка шла вперед, а кошка понемногу отставала и наконец остановилась, осталась позади. Ангел удивленно обернулся.

— Ты разве не идешь? Ты ведь ей нужна.

Кошка улыбнулась. Прищурившись, внимательным долгим взглядом посмотрела на ангела, приоткрыла рот, будто собираясь что-то сказать, но только выдохнула и прикрыла голубые глаза, полные звезд.

«Все хорошо, — мурлыкнула она, — теперь я все понимаю».

И вдруг исчезла, оставив ангела в полном недоумении. Тот спорхнул с плеча Али и приземлился на то место, где стояла кошка. Бусинка испарилась также бесследно, как и бесики. По снегу протянулась дорожка следов — одни глубокие, синие, с рифленой подошвой, а вторые — едва различимые, аккуратные, маленькие, похожие на сердечки.

Девочка вышла из парка с котом на руках, а навстречу ей уже бежали мама, дядя Сережа и дядя полицейский. Аля вжала голову в плечи, ожидая криков, но Ира схватила ее в охапку и разревелась прямо в воротник. Дядя Сережа нескладной птицей кружил вокруг них, взмахивая как крыльями руками.

Кот, зажатый между телами, недовольно выкрутился и спрыгнул на снег.

— Мамочка, ну не плачь... — ощущая себя ужасно виновато, тоже расплакалась Аля. — Я просто хотела найти мою Бусю...

— Ох, глупенькая ты моя! — рыдала Ира. — И я глупая такая, прости меня...

— Мамочка, мне показалось, что я ее видела, — женщина отпустила дочь и принялась вытирать пальцами ей слезы, заглядывая в глаза, — нашу Бусю! А потом она исчезла и появился... вот, котик.

— Ма, — хриплым басом подтвердил котяра.

«Непостижимые создания кошки, — подумал ангел, наблюдая сверху за всей этой сценой, — и не ангелы, и не смертные, и не бесы. Они здесь для того, чтобы искупить свою вину, но такова их суть — поступать как вздумается. Не понять мне их логику. Кто они такие?».

И все же — они вовсе не были плохими.

— Ма, — кот боднул Ирину ногу покатым лбом.

И мама впервые за долгое время улыбнулась. И клубок темного дыма над ее плечами, кажется, стал чуточку светлее.

Сказка 21. Лавка новогодних чудес

В углу сразу за прилавком стояла елка — настоящая, не из пластика и денег, а из хвои, мороза и праздничного духа. Такие, к сожалению, сейчас редко где встретишь, даже в квартирах, что уж говорить про магазины и кафе?

Однако здесь царила особенная атмосфера — именно этим и славились «Сладости у Дедушки». Лавка кардинально отличалась от прочих безликих и точно наштампованных магазинов конфет и булочных. И вроде бы на первый взгляд ничего особенного в ней не было — ну лавчонка, небольшая, всего лишь с одним прилавком и стеклянной витриной, но именно сюда каждый декабрь стекались толпы народа всех возрастов.

Наверное, немалую роль в этом играл и сам хозяин — пожилой, но бодрый и лучащийся добродушием мужчина с белой бородой и всегда чуть прищуренными, в душу глядящими глазами. Никто и никогда не видел его без улыбки. Казалось, что ему не за шестьдесят, а всего лишь двадцать, и он сию же секунду готов сорваться с места и запрыгнуть, например, на сноуборд или набрать полные руки снежков...

— Дедушка! — так его и звали посетители, от млада до стара.

И всем Дедушка дарил свою фирменную улыбку, радушно встречал и круглый год угощал самой вкусной на весь город выпечкой.

Однако декабрь, как известно, время совершенно особенное. Пожалуй, это касалось всего в мире, и лавка Дедушки не была исключением. Уж как она преображалась к праздникам! И без того уютная и залитая желтым светом, лавка становилась средоточием всего тепла и уюта в мире.

Под потолком мерцали разноцветные дождики, искрящие золотыми бликами каждый раз, как кто-то открывал дверь, и в помещение врывалась волна морозного воздуха. На лампах висела густая гроздь гирлянд, похожих на крошечные белые звездочки. В углу пристроилась богато украшенная синяя ель, причем вместо шариков и игрушек на ней красовались фигурные пряники: ангелочки, зверушки, человечки, бантики и птички...

На подоконнике стоял настоящий пряничный домик с окошками из жженой карамели, глазурным снегом на крыше и густо усыпанный разноцветными шоколадными пуговками. Идущий снаружи снег будто ложился прямо на него, и домик казался частью вечерней улицы, одним из множества других домов, заглядывающих в окно.

Сразу за прилавком скрывалась дверь, ведущая в такую же небольшую и уютную кухню со старомодной каменной печью и массивным дубовым столом, припорошенным мукой и заставленным чашами и мисками. С потолка свисала всего одна лампа и десятки венчиков, скалок и деревянных лопаток. Здесь всегда было так жарко и натоплено, что воздух плыл, как в пустыне.

Дедушка пек самые вкусные сладости. Зимой ассортимент с обычных плюшек-пампушек и булочек менялся на богато залитые сахарным сиропом ореховые кексы, медовые коврижки с пряностями, штоллены с цукатами и ромом, шоколадные улитки с клюквой, пирожные с пряным апельсином и марципаном, творожно-морковные тортики с грецким орехом...

И, конечно, имбирные пряники самых разных форм и раскрасок. Невероятно ароматные, хрустящие, сладкие с терпкой горчинкой: человечки, котята, птички, звездочки, колокольчики, елочки и ромбики...

Они лежали в присыпанных инеем сахарной пудры еловых веточках, и никто не мог перед ними устоять. Почему? Причин было много: и невообразимый аромат, и внешний вид, и то тепло, которым был пропитан каждый сантиметр волшебной лавки Дедушки.

Как-то так завелось, что люди верили, будто пряники Дедушки приносят счастье. Если купить здесь пряник перед Новым годом и подарить тому, кого любишь, то следующий год у этого человека выдастся удачным. Причем годился для этого не каждый пряник, а только один особенный — ты сразу его увидишь и поймешь, что это тот самый, будь то елочка, человечек, звездочка или простой кружочек.

Отбоя от посетителей у Дедушки не было, и весь декабрь, с шести утра до позднего вечера, до самого последнего пряника на витрине светился в лавке свет, а ночью Дедушка закрывался на кухне и пек новую партию праздничных угощений. И как у него это только получалось — все пряники как на подбор ровненькие, красивые, с белоснежной хрустящей глазурью и аккуратным узором из посыпок и марципана? Не иначе как самое настоящее волшебство!

— Дедушка, дедушка! — Снежана дернула деда за локоть. — Ты же говорил, что я уже совсем взрослая! А значит, тоже могу делать пряники!

— Милочек, не так-то это просто! — усмехнулся в усы Дедушка и, загрузив в печь на противне партию веселых имбирных человечков, хитро поглядел на внучку: — Тяжелая это работа — месить тесто и дарить радость людям!

— Ну де-едушка! — Снежана выглядела расстроенной. Каждый день она наблюдала за тем, как Дедушка месит тесто и дарит радость людям. Наверное, большую часть жизни она провела на этой самой прогретой кухне и знала лучше, чем книга рецептов, что и в каких пропорциях нужно смешать и сколько держать заготовки в печи. — Я готова стараться! Ты же обещал, что дашь мне попробовать...

Снежана, маленькая и беленькая, в зеленом свитере и вязаной юбочке с повязанным поверх новогодним фартучком, стояла у стола и держала в руках миску с глянцевой розовой глазурью.

— Ну раз обещал... — прищур Дедушки стал еще более хитрым.

Радостно взвизгнув, девочка прыгнула деду на шею и чмокнула в щеку. Тот едва успел перехватить чашку с глазурью.

— Ну-ка, надевай косынку и закатывай рукава! — тут же принялся командовать Дедушка. Снежана поспешила выполнить все его указания. — Косички убрала? Чтобы ни волосинки не упало! Теперь самое главное: помнишь наше правило?

— В каждую выпечку вкладываем любовь! — отрапортовала девочка, став по струночке. Ее аж трусило от возбуждения, а голубые глаза поблескивали, как ледяные озерца в горах.

— Правильно, — довольно хмыкнул Дедушка, поглаживая бороду. Иногда Снежане казалось, что его борода из сахарной ваты, и как-то раз она даже незаметно коснулась ее кончиком языка — борода была сладкой! — Теперь, мой маленький пекарь, давай приступать!

Девочка залезла на табуреточку, а дед поставил перед ней глубокую миску и ингредиенты. Снежана поспешно потянулась к пакету с мукой, но дед накрыл ее кисть большой ладонью и сказал:

— Сперва выдохни. Вдох — выдох, вот так. Нельзя торопиться, иначе тесто получится жестким.

Оба, прикрыв веки, несколько раз вдохнули. Когда Снежана открыла глаза, взгляд ее был уверенный и спокойный, лучащийся теплом, совсем как у деда. Наследница, что тут скажешь.

Вместе с Дедушкой они замесили тесто. Под чутким присмотром девочка осторожно разбила яйца, постучала по ситечку, посыпая дно миски нежным снежком муки, а рядом в соседней миске то же самое делал и дед. Вместе они высыпали специи, и Снежана чихнула от резкого запаха, на что Дедушка по-доброму усмехнулся в усы.

Далее самое трудное — замес. Густое тесто тянулось, как застывший мед, так и манило слизнуть совсем капельку — но нет, сегодня Снежане нельзя, сегодня она — пекарь! Наконец, готовое тесто она раскатала на столе и принялась старательно придавать ему форму человечков, котят и звездочек. Такая красота вышла, и вся ее руками сделанная, с любовью приготовленная — что сердечко затрепетало от восторга!

Теперь осталось только загрузить все в печь. Тут уж без прямой помощи не обойтись — Дедушка помог девочке поставить в очаг противень, закрыл заслонку и отряхнул мучные ладони. Теперь все — ждать.

Снежана ерзала на своей табуреточке, уж как ей не терпелось приступить к украшению! Время тянулось мучительно долго, а в кухне витало сладкое сдобное тепло. Девочка начала позевывать, но стоило Дедушке скосить на нее глаза, как она тут же сжимала губы и бодро моргала.

— Ну что, готово? - Снежана переживала.

— Готово, — наконец кивнул дед и бережно вынул из печи противень, ссыпав все содержимое на стол.

Девочка ахнула. Ее пряники, в которые она вмешала все умение и любовь, выглядели куда темнее дедовых. На них были видны все вмятинки от пальцев и неровности, но самое ужасное — у нескольких человечков и котика отломались конечности.

Снежана закусила губу, чтобы не разреветься. Нельзя портить благодатную атмосферу кухни! Но почему так вышло? Она не понимала. Она ведь делала все в точности, как дедушка!

— О-о, — Дедушка покивал, рассматривая ее пряники. — Ну, ничего страшного, немного подгорели. Это поправимо.

— Но почему они не получились? — по щекам девочки все-таки покатились слезы.

— Смотри: видишь, какие тоненькие? Ты слишком сильно раскатала тесто и добавила лишнюю ложку муки. Все нужно делать не по рецепту, а на глаз. Тесто вышло крутое.

— Но я ведь делала все, как ты!

Дедушка посмотрел на нее с сочувствием и улыбнулся.

— В следующий раз получится лучше, а в послеследующий — еще лучше, — напутствовал он. — Ты ведь учишься. Главное — что ты пекла пряники от чистого сердца и со всей любовью!

— Но такие пряники никто не захочет покупать, они никому не принесут счастья!..

— Что за глупости, Снежиночка! — дед присел напротив нее и вытер пальцами слезинки. — Не разводи на кухне грусть, ты же не хочешь, чтобы выпечка горчила?

— Их все равно никто не съест, — потупилась Снежана. Ее сердечко разбилось. Это было первое в ее жизни поражение, и она никак не могла взять в толк, почему же получилось так плохо, если она готовила со всей любовью? Разве не это в выпечке главное? Неужели ей никогда не быть такой же волшебницей, как и дедушка?

— Конечно, не съест, если ты бросишь работу на середине! — строго произнес дед, поворачивая ее к столу. — Теперь пряники нужно украсить! Это не менее важно, чем их испечь! Ну-ка, втянула сопельки, вытерла слезки!

Но огонек в душе Снежаны уже погас, а с ним иссякла и вся энергия. Она понимала, что нужно довести дело до конца, поэтому, мужественно сжав губы, принялась выводить разноцветной глазурью на пряниках рисунки. На кривых человечках с отломанными ручками, на котике без ушка. Краше их это не сделало — пряники так и остались искалеченными и несчастными, как же такие смогут осчастливить людей?

— Вот так, славная работа! — похвалил ее Дедушка, тоже рассматривая фигурки. — Твои первые пряники, Снежинка!

Снежана посмотрела на лежащие рядом дедовы пряники — ровненькие, аккуратные — и ей стало еще более тошно.

— Что ж, пускай отлежатся до утра! — хлопнул в ладони Дедушка. — Время позднее, скоро солнышко встанет. Всю ночь мы с тобой проработали! Уже вот-вот первые посетители придут за пряниками, а завтра ведь Николаев день! Знаешь же, что это значит?

— Да, — вздохнула Снежана.

Дедушка выключил свет и вместе с внучкой отправился досыпать оставшиеся часы ночи. Кухня опустела. Свежие пряники одиноко лежали на пустой пока еще витрине. Ни пятнышка света, ни единого движения. Только за окном в синей неподвижной ночи беззвучно падали хлопья снега.

— В Николаев день все должны быть счастливы! — заметил белокрылый ангел. — А здесь витает разочарование. Негоже, чтобы в таком месте плодились бесенята!

Его ученик поморщился — невиданное дело отзываться так ласково про бесиков! Он действительно замечал некое копошение в самом темном углу лавки. Дожили — бесики в этом месте, полном света и добра! Если люди, приходящие сюда за чудом и счастьем, будут глотать вместе с ним и разочарование, это место быстро померкнет и опустеет, а вместе с ним опустеют и людские сердца.

— Это ведь не наша прерогатива, — возразил молодой ангел. — В неполучившихся пряниках нет ничего смертельного. Девочка научится и будет печь такие же чудесные пряники, как и ее дед.

— Смертельного, конечного, в этом ничего нет, но страшное есть, — возразил его наставник. — Видишь же, к чему все ведет. Да и кто сказал, что пряники не получились? Они особенные — да, есть такое. Но зато сколько в них любви! А значит, они способны разжечь в людских душах свет!

Он расправил белые крылья и спорхнул с еловой лапы на прилавок. Просочился через стекло витрины и потопал на птичьих ножках мимо дедушкиных пряников, остановившись около безухого котенка. Один глаз-драже у него был приклеен чуть выше другого, а полосочки глазури на спинке и лапках немного дрожали.

— Эй, что ты собираешься делать? — заволновался молодой ангел, спикировав следом на витрину. — Нам нельзя в такое вмешиваться, помнишь? Ты же сам говорил!

— Нет счастья у пекаря, нет его и у пряничка, — наставник поглядел на котика, который понуро лежал на самом краю полки, сжавшись, словно боялся даже посмотреть в сторону своих пряничных товарищей, — а значит, нет счастья и у малыша, который его съест. В эти дни все должны быть счастливы, стажер. Это главное, что ты должен был почерпнуть.

Молодой ангел скривил губы. Он был с этим не согласен. Он бы и хотел помочь Снежане, но ведь некоторых вещей люди должны добиваться сами, верно? Да и что они двое вообще могли? Ангелы не умели без посредников влиять на материальные вещи.

— Мы просто самую чуточку смухлюем, — на обычно бесстрастном лице наставника вдруг заиграл какой-то мальчишеский азарт; сжав пальцы в щепоть, он прищурился, совсем хитро, как Дедушка. — Всего лишь дадим выход той любви, что уже заложена в этих малышах.

Молодой ангел развел руками и крыльями. Тем временем его наставник... мухлевал. Ангел пораженно наблюдал за его движениями, и глаза его лезли на лоб. Старший без тени сомнений полетел на кухню, откуда принес — принес! — мисочку с остатками глазури.

— Так, подержи, — скомандовал он, всучив младшему миску в руки, отчего тот чуть не свалился камнем на пол — он уже успел отвыкнуть от физического веса материи! Впервые с того момента, как он осознал себя ангелом, он держал в руках что-то настоящее. Он и понятия не имел, что ангелы способны прикасаться к предметам!

Наставник набрал полные руки всяческих шоколадных пуговок и посыпок и полетел к витрине. Стажер едва поспевал за ним с тяжелой миской, виляя в полете, как пьяный мотылек под лампой.

— А сейчас мы будем творить волшебство! — подмигнул ему старший и взялся за дело.

***

Лавка открылась как всегда в шесть, загорелось желтым первое окошко среди сотен таких же, спящих и темных, уронив квадрат света на снег. Загремела посуда, тоненькая струйка сладкого аромата просочилась под дверью и стала путешествовать по сонным улицам, будя людей и воцаряя в их душах тепло.

Снежана уже не спала, но выходить в лавку ужасно не хотела. Ей не хотелось видеть ни свои уродливые творения, ни выражения лиц покупателей, когда те их увидят. И видеть, как вечером ее пряники останутся единственными не купленными, лишенными возможности подарить радость.

— Снежинка, ты не идешь помогать? — удивился Дедушка, вынося из подсобки рекламный стенд.

Стояло морозное голубое утро, и сквозь открытую дверь внутрь лавки проник бодрящий морозец. Дедушка выдохнул полной грудью белое облачко и, обернувшись, зычно позвал:

— Снежинка!

— Иду! — горестно вздохнув, девочка спустилась по лесенке в лавку. Проходя с веником мимо витрины, нехотя бросила на нее взгляд и удивленно нахмурилась.

— Деда, это ты сделал?

— О чем ты, пряничек? — удивился и Дедушка, заходя с улицы.

Оба стали около прилавка и уставились на свежие пряники. Они лежали на своих местах, на мягких еловых ветках, присыпанных пудрой — человечки, зверушки и звезды. Снежанины пряники лежали тут же, но чем-то неуловимо отличались от того, какими она их помнила. Да, они были не самыми ровными, немного смуглее положенного и с неровно нарисованными полосками глазури, но все равно веселые и аппетитные. В отломанных ручках пряники-человечки держали полосатые карамельки или марципановые подарки, а на месте вмятин на звездочках красовались завитушки из безе и орешки. У котика появилась залихватски надетая шляпка, бывшая прежде чьей-то отломавшейся пряничной ножкой.

— Вот так-так! — воскликнул Дедушка, довольно потирая бороду. — Ну и чудеса!

— Это твоих рук дело! — неуверенно обвинила его Снежана.

— Думаю, это сделали наши маленькие друзья.

— Это какие? — с подозрением уточнила девочка.

Дедушка ей подмигнул, в этот момент зазвенел колокольчик на двери, и внутрь лавки вошла девушка. Она сонно куталась в длинный шарф и дула на пальцы.

— Добро пожаловать! — расплылся в улыбке Дедушка.

— Я рано? — заволновалась посетительница. — Вы еще и не открылись, наверное?..

— Мы специально открылись так рано для Вас, милая барышня. Проходите сюда, я знаю, за каким пряником Вы сюда пришли! — Дедушка повел ее к витрине, и видно было, как прямо на глазах с девушки опадает зимняя стужа и утренняя тоска.

Покупателей за день было много — не протолкнуться, и тепло дышала сладким ароматом выпечки лавка, заманивая к себе случайных прохожих, чтобы поднять им настроение. Дедушка только и успевал носиться от печи к прилавку, наполняя его все новыми и новыми сладостями, а Снежана раскладывала их по еловым веточкам.

— У вас так вкусно! — закатив глаза от восторга, сказала одна женщина. — Что даже плакать хочется!

— С праздникам! — хором ответили Снежана с Дедушкой, посмотрели друг на друга и рассмеялись. И женщина тоже засмеялась.

В шесть вечера дверь лавки закрылась. Обычно «Сладости у Дедушки» работали до последнего посетителя, но сегодня был канун Николаева дня, да и витрина уже совсем опустела.

Снежана изумленно смотрела на полочки — на них остался один-единственный пряник, котик со шляпой на месте отломанного ушка. Она трепетно взяла его в руки и побежала на кухню, где Дедушка уже делал заготовку на завтра.

— Дедушка! — девочка протянула ему свой пряник.

— Вот видишь, и твои пряники приглянулись людям, — похвалил ее Дедушка, вынимая из печи противень. — Один всего и остался. Попробуй-ка его на вкус!

Снежана откусила кусочек шляпки и принялась сосредоточенно хрустеть. Пряник выглядел подгоревшим, но во рту чувствовалась не гарь, а только насыщенная пряность теста. Да, он был на вкус не такой, как дедовы, однако вовсе не такой ужасный, как она представляла.

— И как?

— Сладко, — по щекам скатились две слезинки, — и совсем не горчит. Как думаешь, люди, купившие мои пряники... они в нас не разочаровались?

— Они все ушли счастливыми. Я чувствую, как наша любовь разливается в их душах, а вместе с тем растет и их вера в чудеса.

— Правда? Так я не безнадежна?

— Не переживай, все у тебя получится. И твои сладости будут приносить людям счастье, внученька, уже поверь своему Дедушке, — дед погладил малышку по голове, ущипнул за щечку, и та слабенько улыбнулась. — Ну-ну, не раскисай, Снежиночка. Первый пряник — он всегда комом. И у меня так тоже было.

— Правда? — шмыгнув носом, пораженно захлопала ресницами девочка.

— Конечно, правда! — Дедушка звонким басом рассмеялся. — Я ведь тоже когда-то был маленьким мальчиком, совсем как ты, и мечтать не смел, что однажды мои сладости будут приносить людям счастье.

Снежана недоверчиво окинула взглядом стол, на котором лежали свежие, только из печи имбирные пряники — пока еще голенькие, трогательно беззащитные и мягкие. Все ровные и одинакового бежевого оттенка. Все невероятно вкусные и таящие в себе счастье.

— Что ж, Снежиночка, время уже позднее, пора нам заканчивать работу, — Дедушка снял перепачканный мукой фартук и, отряхнув руки, подошел к тайной дверце за столом. Девочка, тут же приободрившись, побежала за ним.

Дедушка надел отороченную пушистым мехом шапку и протянул внучке голубую шубку, расшитую серебряной ниткой.

— У нас с тобой еще много дел, а времени всего до рассвета. Ты же знаешь — нельзя никого оставить без своего счастья!

Сказка 22. Снежные ангелы

У каждого города есть свои маленькие защитники — а как иначе? Об этом известно и ангелам, и кошкам, и даже людям. Некоторым. Не все в них верят, но это не значит, что невидимые защитники не протянут руку, если тебе понадобится помощь.

— Я в такое не верю! — отмахнулась Карина. — Ну что ты как маленький, Антон!

— Это ты как маленькая! — возмутился парень, комкая в ладонях снежок. — Считаешь, что если что-то выходит за рамки твоего понимания — то этого не может быть!

— Но ведь так и есть! — упрямо стояла на своем девушка. — Что не доказано наукой — того быть не может!

— Ой-ой, а как же наши предки, которые верили в то, что боги льют на них воду, не понимая сути природных явлений? Не стоит так упорствовать, когда не можешь знать наверняка!

— С тобой просто невозможно спорить! — вскипела Карина.

Антон громко фыркнул и вместо ответа бросил в нее снежок. Девушка вскрикнула от неожиданности и попавшего за ворот снега и хмуро уставилась на парня.

— Ты ведешь себя как ребенок!

— А по-моему, это ты ведешь себя как упрямый ребенок, — обиженно протянул тот. — Я, по крайней мере, не считаю себя умнее всех на свете!

Карина вспыхнула. Слова Антона ее задели. Уши покраснели и стало невыносимо обидно, почти до слез. И ведь не то чтобы она столь рьяно ни во что не верила, но вот умел же он выводить из себя! А когда она заводилась, то начинала спорить и не могла уже остановиться, пока не взрывалась, как кипящий чайник.

— Знаешь, что... — начала она с шипением, но парень быстро чмокнул ее в нос и отскочил.

С девушки разом схлынули вся злость и жар, точно на кнопочку нажали. Она растерянно стояла, все еще по инерции сжимая и разжимая кулаки.

— Не дуйся, а то морщинки появятся, — весело предупредил Антон. — Кариш, ну я побежал, ладно? Увидимся...

Окончание фразы он прокричал уже издалека, быстро шагая задом наперед и махая обеими руками. Карина выдохнула. Антон был славным парнем и почти во всем ее устраивал, однако некоторые простые житейские вещи были далеки от его восприятия. Например, ему и в голову не пришло, что девушку надо бы проводить после свидания, а не бросать вот так вот посреди малознакомого города. Нет, ему, конечно, можно было прямо сказать — ни в коем случае не намекнуть, намеков он не понимал от слова совсем — и он бы стукнул себя ладонью по лбу и воскликнул: «Точно! Конечно, провожу!».

Но разве девушка должна просить парня о таких банальных вещах? Его голову забивало слишком много мыслей. Вот правду говорят — все беды от ума.

— Кариша!

Она обернулась. Антон сложил ладони рупором и, не обращая внимания на косящихся прохожих, закричал:

— Ты только не заблудись, хорошо? Иди прямо по Комсомольскому проспекту! А если вдруг потеряешься — проси помощи у ангелов...

— Во дурак, — прошептала Карина, пряча лицо в снуд. Она была готова провалиться сквозь землю от стыда. Развернулась на каблуках и быстро зашагала прочь, обиженная и расстроенная. Она все ждала, что Антон ее догонит и остановит, но этого не произошло, и из глаз закапали слезы.

Плакать на морозе, к слову, весьма неприятно. Шмыгая носом, девушка шла по тротуару, бурча в адрес парня все, что о нем думает, и шаркая подошвами по приснеженному асфальту. Она толком не смотрела, куда идет — смотрела только на свои красные ботинки и грязный, истоптанный снег, проштампованный серовато-коричневыми следами чужой обуви.

Со всех витрин, прилавков и карнизов ее атаковал Новый год: мигающие на разный лад занавески из гирлянд, обмотанные дождиками деревья и окна, прибитые к дверям веночки и глядящие, буквально преследующие ее из каждого окна, с каждого пустого клочка пространства красненькие Деды Морозы. Яркая, блестящая и шумная обертка, под которой скрывались грязь и душевная пустота.

Грязный истоптанный снег. Грязные половики. Двери с облупившейся краской. Пыльные рамы. Темная обувь.

— Карина!

Девушка вздрогнула. Посмотрела на женщину в неизвестно из каких закромов вытащенном полушубке с вызывающе алой помадой. Та зловеще широко улыбнулась, и спустя пару секунд ей в объятия влетела девочка лет двенадцати. Дамочка обняла ее, умудрившись при этом поправить шапочку.

— Кариночка, ну как дела в школе?

Карина вздохнула. Никому она в этом чужом городе не была нужна, и не то чтобы ее это сильно волновало. Она приехала сюда на учебу из родного, но такого милого захолустья, где знала каждую собаку, и все здесь казалось ей неприветливым и лживым. Дома выглядели серыми одинаковыми коробками, а убранный с дорог снег кучами громоздился прямо на обочинах, кроме того, пестрел желтыми ниточками собачьих росписей.

И люди здесь тоже были неприветливые, на всех им было плевать, но при этом в лицо они притворно улыбались и лгали. Только Антон был не такой, но и тот — дурак дураком. Или это она дура, что влюбилась в него. В незнакомым месте ей требовалось чье-то надежное плечо, и она думала, что нашла такое у Антона.

Что ж, всем свойственно ошибаться.

Карина остановилась у трансформаторной будки и почувствовала себя еще большей дурындой. Естественно, парень накаркал, и она заблудилась! Нужно было смотреть не под ноги, а вперед, и идти по знакомой улице, которая должна была вывести ее от катка прямо к остановке! А в итоге она черт-те где.

Дворик выглядел абсолютно незнакомым. Дома каких тысячи в этом городе, с мигающими в окнах однотипными гирляндами; заметенная снегом детская площадка с горкой в виде башенки, такие же заметенные машины и унылые, с серыми стволами тополя. И вокруг ни души, не считая обсуждающих мирские дела ворон на навесе подъезда и вытаскивающей что-то из мусорки дворняги.

Карина потянулась было за телефоном, но снова вспыхнула и упрямо сжала кулаки. Нет уж, не станет она звонить Антону! Заблудится ему назло и умрет в каком-нибудь сугробе, и пусть его потом совесть мучает...

Идея мести показалась настолько гениально-коварной, что девушка прямо загорелась. Она уже видела, как парень рыдает над ее хладным трупиком, оттаявшим по весне вместе с собачьими подарочками, и как ругает себя за то, что отпустил ее домой совсем одну-одинешеньку...

Снег в этом дворике был чистым и пышным, еще не тронутым ни колесами, ни сапогами, и такой белый, что казался ненастоящим. Пожевав губами и потоптавшись на месте, Карина огляделась по сторонам — но вокруг по-прежнему никого не было — и, раскинув руки, упала спиной в сугроб.

Снег мягко спружинил, как пуховая перина. Через толстую куртку холод не проникал. Карина лежала и смотрела, как в голубую высь устремляются облачка дыхания, похожие на маленьких бесформенных ангелов.

Так прошло какое-то время. У девушки стали стыть пальцы ног и рук, и вдруг она четко осознала, что умирать ей не хочется. К тому моменту, как найдут ее тело, оно станет до ужаса неузнаваемым, и Антон даже не догадается, что это она, какой тогда в этом всем смысл?

Нелепая мысль запрыгала зайчиком в голове, барабаня лапками в своды черепа, и произнесла Антоновым голосом: «...если вдруг потеряешься — проси помощи у ангелов». О-о, она превосходно помнила эту местную баечку, в которую не верили даже малыши: если заблудишься или попал в беду, нарисуй ангела — он и появится.

Какая сущая глупость!..

Карина сморщила носик. Она ощущала, что вот-вот простынет. Рисовать ангела ей было совершенно нечем — ни мелка, ни ручки. Еще раз покосившись по сторонам и беззвучно повторяя «Я в это не верю», она заелозила руками и ногами по снегу, вспоминая, как когда-то в детстве они с младшим братом изображали снежных ангелов.

На лицо ей шлепнулся ком снега, а на живот — увесистый мешок, и девушка, отплевываясь и ругаясь, рывком села. Снег попал за шиворот, забился в рот и под шапку. Яростно вытирая лицо перчатками, она уставилась на толстую черную кошку, чинно сидящую у нее на ногах.

— Вот зараза жирная! — в сердцах воскликнула Карина. Ко лбу прилипли мокрые пряди.

— Ма-а! — с непередаваемым оскорблением возразила кошка, встав на лапки и выгнув дугой спину.

И впрямь, кошка была не толстой, а скорее настолько обильно пушистой, что напоминала шарик из черного меха, а из хвоста ее можно было сшить роскошный воротник.

— Ну извини, не жирная, — пробурчала Карина, все еще сердито косясь на незваную гостью. Злиться на кошку было верхом идиотизма. — Но ты из меня чуть всю душу не выбила!

— Ма, — высокомерно фыркнула кошка, выпятив грудку.

Она спрыгнула с девушки и, отбежав в сторонку, остановилась и обернулась, словно ожидая, что та за ней последует. Карина встала и неспешно отряхнулась. Нахмурилась.

— Ну и чего ты от меня хочешь? У меня нет еды.

— Ма-а, — снова громко ответила та. Махнула хвостом и прищурилась.

«Вот дура» — явственно читалось в ее золотистых надменных глазах.

— Значит, не кушать, — трактовала Карина и подошла к кошке. — Так ты, выходит, — она издала короткий смешок, — мой ангел?

Кошка больше не стала размениваться на мяуканье, только пошевелила усами, словно по-своему пожимая плечами, и потрусила вдоль газона, оставляя в снегу аккуратные круглые следы.

Конечно, ни в каких ангелов девушка по-прежнему не верила. Но раз уж ей попался Белый Кролик, так почему бы не посмотреть, куда он приведет? Что ей, в конце концов, терять? Ведь кошка может вывести ее к своему хозяину, и тот поможет ей выбраться из этого чертового лабиринта улиц.

Кошка топала уверенно, четко зная, куда направляется, лишь изредка, когда Карина отставала, останавливалась и так недовольно зыркала желтыми глазищами, что девушка, хоть и посмеивалась, но ускоряла шаг. А может, кошке просто не нравилось, что та ее преследует — поди разбери!

Сперва они двигались дворами, заметенными почти по колено; Карина набрала полные ботинки снега и едва тащилась. Дышать на морозе становилось все больнее, не помогал даже намотанный до носа снуд. С неба срывались одинокие мелкие снежинки.

— Эй-эй! Да не торопись же ты так!

Но кошка не обращала внимания на ее мольбы. Она перепрыгнула с тротуара на бордюр, где снега было поменьше, и легко парила над его поверхностью, виляя пухленькой попкой с задранным хвостом, точно кругленькая черная тучка на белом небе. У нее были такие умилительно мохнатые штаны, что Карина прыснула в кулачок.

Воскресенье близилось к вечеру, в окнах только начинали загораться, в дополнение к гирляндам, желтые лампы, а по снегу ползли, поглощая лоскут за лоскутом, синие тени.

Наконец они вывернули из подворотни на широкую улицу, и на девушку обрушился гул машины и шум людского присутствия. Кошка уверенно трусила дальше, и теперь Карине стало уже просто любопытство, куда она направляется. Добежав до ближайшей двери, та снова обернулась и издала хриплое:

— Ма-а!

Они стояли у самого настоящего пряничного домика — такого аппетитного, красочного, сдобного; изнутри пахло настолько умопомрачительно, что так и тянуло откусить кусочек. Стеклянное окошко на двери мигало огоньками, а вывеска под навесом гласила:

«Сладости у Дедушки».

— Ма-а, — настойчиво повторила кошка, елозя лапкой по половику.

— Что ж, почему бы и не зайти? — сама у себя спросила Карина и открыла дверь, пропуская внутрь кошку.

Звякнул колокольчик. В помещении было тепло, сладко и вкусно пахло, наигрывала праздничная музыка и толпились люди. Огромная витрина ломилась от всевозможных пряников и печений, по-новогоднему украшенных. Главное место занимала целая армада пряничных человечков — девочек и мальчиков, в костюмчиках, с глазурью, посыпками, бантиками и бусинками...

— Добро пожаловать! — зычно поздоровался пожилой седобородый мужчина за прилавком. — О, и ты тут, Чернуля? Кого ты на этот раз привела?

Карина смущенно кивнула. В желудке противно засосало, а от сладкого запаха во рту скопилась слюна.

— У меня есть пряник как раз для Вас, юная леди! — Дедушка нагнулся над витриной и положил что-то щипцами в бумажный пакетик.

— Спасибо, — девушка взяла пакет и заглянула внутрь. На нее смотрела пряничная девочка с такими же как у нее рыжеватыми волосами, красной курточкой и зелеными бусинками-глазками.

Кошка топталась у порога, поторапливая. Карина вышла с ней на улицу, откусывая от пряника. Рот, а вместе с ним и все ее естество тут же наполнили нотки имбиря и корицы, легкая сладость меда и неповторимый привкус праздника. Настроение сразу улучшилось, а по телу разлилось тепло.

А кошка уже снова куда-то спешила. Девушка, заинтригованная, последовала за ней. Улочка сменялась улочкой, вдоль тротуара тянулись какие-то дома — она особо не следила за дорогой. Отовсюду громыхала музыка и брызгали яркими цветами гирлянды. С неба срывалось все больше резных снежинок.

У перекрестка кошка вдруг повернула направо и, вскочив на парапет, потрусила вдоль ряда кулуарных кофеен и лавок без опознавательных знаков. Возле одной из неприметных дверей она остановилась, запрыгнула на окошко и заглянула внутрь. Карина последовала ее примеру.

Внутри, в полутемном помещении таинственно сверкали десятки диковинных предметов, расставленных на полках: статуэтки, всевозможные старинные игрушки, граммофоны, зеркала и украшения на кованых подставках.

— А тут закрыто, — усмехнулась девушка, стирая налет снежка с вывески, — написано, что откроются только вечером!

Кошка покосилась на нее через плечо, спрыгнула с отлива и потопала дальше. От шумной людной улицы не осталось ни следа; теперь они двигались жутковатыми на вид узкими проулками, где даже фонари практически не горели, да и на праздник не было ни намека — ни тебе гирлянд, ни новогодних украшений — как вдруг перед ними на снег пролился медовый свет.

Карина пошла на запах крепкого кофе и дорогого алкоголя, хотя дверь выглядела неприметной и скучной, а кошка нырнула в специально проделанную в самом низу кошачью дверцу. Девушка окунулась в полумрак, разреженный коньячно-рыжими пятнами ламп. В помещении было всего несколько столиков и парочка посетителей. За барной стойкой отсыпал кофейные зерна в кофемашину удивительной внешности мужчина в поблескивающем красном костюме.

А на плече у него сидел крупный пятнистый кот.

Карина подошла к стойке, и кошка по-хозяйски запрыгнула на стульчик, а девушка села рядом.

— Ма-а! — громко провозгласила кошка.

— Моу, — басом ответил ей пятнистый котяра.

— А, это ты, Блэки, — бариста поставил баночку и перевел взгляд на Карину. — Кофе?

— Не откажусь.

Не задавая больше вопросов, мужчина занялся приготовлением. Девушка ждала, вдыхая ароматы арабики; кошки о чем-то тихо беседовали, приглушенно играла джазовая музыка.

Перед ней на стойку опустился стакан с красивым многослойным напитком, украшенным короной бежевой пенки.

— Кофе бомбон, — аристократическим тоном представил мужчина, — в основе эспрессо и сгущенка. Наливается слоями. Сверху распределяется кофейная пенка.

— Угу, — Карина вдохнула молочный аромат, и по каждому сосудику ее тела заструилось живое тепло. Сначала рот наполнила сладость сгущенки, а затем из нее расцвела крепость кофе. — Хорошо...

Она наконец выдохнула из тела весь холод. Здесь было так спокойно и славно, что выходить на улицу больше не хотелось. Так бы и остаться тут, кутаясь в тепло и тишину, в ароматы кофе и старой кожи...

— Ма-а! — требовательно позвала кошка.

— Что, пора? — спросила Карина с улыбкой. На щеках разгорался румянец.

Они вышли практически в ночь. Вечернее небо было насыщенно синим, с фиолетовыми разводами акварели и небрежно сбрызнутое первыми звездами, но на западе с него еще стекала розовая глазурь уходящего дня. Было свежо и морозно, но морозно по-хорошему, бодряще; девушка ощущала себя полной сил — хоть с места в марафон! По коже иголочками скользила зима.

— Куда теперь? — с азартом спросила Карина.

— Ма, — кошка растворилась в темноте проулка.

И вот они снова вышли на широкую улицу, точно вернулись из какого-то совершенно иного, затерянного во мраке мира в мир реальный, городской, наполненный вечерним шумом и огнями. Впереди за домами виднелась площадь, к которой вел ряд лавчонок, пытающихся перещеголять друг друга блеском огней и обилием сверкающей шелухи.

Около одной из них девушка притормозила. Магазинчик словно манил лучистым светом, перемигиванием радужных гирлянд, радостью и духом праздника. Вывеска с названием «Лавка снежных шаров» тоже мигала, перетекала цветами от синего к розовому. За стеклом можно было разглядеть витрины с елочными игрушками, каскады дождиков, костюмы...

Звякнул колокольчик на двери, и сразу за ним последовало уже вполне ожидаемое приветствие:

— Сахарочек! Привет, дорогая! — обрадовалась продавщица, девушка в свитере с оленями. — Давно не виделись!

Все здесь было такое радостное и праздничное, что глаза разбегались, и хотя Карина не планировала ничего покупать, она не ушла без красивого шарика со снегом. Наверное, сработала магия этого места? Похоже, магии в городе было предостаточно.

Карина больше ничему не удивлялась, да и от плохого настроения не осталось и следа. Теперь они шли по ярмарке, лавируя между толпами людей; в палатках продавалось все, что возможно и невозможно: леденцы-петушки на палочке, печеные яблоки в карамели, пряники и ватрушки с маком и сахарной пудрой, елочные шарики на любой вкус, фигурки оленей и ангелочков, елочки и снеговички...

Все ярко сверкало и переливалось, а людей было, наверное, больше, чем даже днем, и витало столько запахов один другого сильнее, и голоса, и смех, и музыка...

Вместе с кошкой они обошли все инсталляции и полюбовались огромной, фантастически украшенной диодами елкой. Карина с трудом нашла место, чтобы втиснуться для фото, а когда огляделась в поисках чернушки — той уже не было рядом.

— Чернушка? — позвала девушка, но куда ей было перекричать толпу и орущую музыку?

— Эй! — кто-то схватил ее за рукав.

Девушка обернулась и пораженно уставилась на Антона. Она не сразу узнала его в синей шубе Деда Мороза и с наклеенной бородой. А узнав — обомлела.

— А ты что тут делаешь? — в один голос спросили они.

И оба рассмеялись.

— Я тут подрабатываю вот, — парень развел руками, показывая свой костюм, — помогаю продавать фигурки.

— А я заблудилась! — с укором заметила девушка, надув губки.

— Что ж ты... я же говорил! — расстроенно пробормотал Антон.

— Но мне помогли, — Карина снова огляделась. — Киса, куда ты делась? Пропала куда-то...

— Кто?

— Кошка. Черная такая. Она мне провела такую экскурсию по городу — закачаешься! — с восторгом поделилась девушка.

— Какая кошка? — еще больше удивился парень.

— Наверное, мой ангел, — Карина засмеялась. — Ты ведь сам говорил, что местные ангелы всегда приходят на помощь!

— Зря смеешься, — Антон надулся, — ангелы ни на секунду не упускали тебя из виду!

— Да неужели? И где же они?

— А ты их правда никогда не замечала? — спросил он на полном серьезе. — Они же повсюду!

И ткнул пальцем в сторону. Карина насмешливо проследила за ним взглядом, думая, что тот ткнул наугад, но он указывал в определенное место: на стенке палатки с горячим шоколадом кто-то нацарапал силуэт кошки с крылышками. Возможно, что и сам Антон.

Девушка хотела возразить и тут невольно вспомнила... пряничный котик, сидящий на витрине «Сладостей у Дедушки»... в самом низу у двери кофейни — нарисованные черной краской кот и мышка... у лавки с шариками — выглянувшее на расчищенной от снега дорожке кислотное абстрактное граффити с желтыми глазами и треугольными ушами... а на стекле мастерской кто-то пальцем нарисовал два крылышка и след лапки...

Это ведь просто совпадение, верно? Бывают же такие совпадения?..

В этом городе и впрямь было много котов и ангелов. Почти на каждом доме, за каждым поворотом, под каждым фонарным столбом. Нарисованные мелом и красками, на вывесках и плакатах, они незримо наблюдали за каждым человеческим шагом.

***

Плюш негодовала — раздулась как шарик, шерсть наэлектризовалась, а хвост распушился до невообразимых размеров. Щелочки зрачков утонули в янтарных океанах глаз.

— Почему вы постоянно заставляете меня помогать? Я на это не подписывалась! Я даже не ангел!

— Ну, ты же кот. А коты...

— Да-да, знаем мы эту песенку! — кошка раздраженно махнула хвостом. — Кошки — не ангелы! И вообще, я слишком красива для такой грязной работы!

— Верно, кошки не... постой, что?! — ангел запнулся и круглыми глазами посмотрел на Плюш. — Ты сказала «кошки»? Плюш, ты что — кошка?!

Она смерила ангела презрительным взглядом.

— А ты разве когда-нибудь спрашивал? — ее голос источал лед. — Или не в курсе, чем кот от кошки отличается? Мне тебя просветить?!

Маленький ангел надолго замолчал — переварить эту внезапную информацию оказалось куда сложнее, чем любое выпадавшее на его долю испытание. Вот это новость! И правда, он ведь об этом даже не задумывался, а она никогда и не уточняла!

— Пернатые, — покачала лобастой головой Плюш.

— Да, коты — безусловно не ангелы... — пробормотал он, задумчиво глядя куда-то в пустоту, а потом поднял взгляд на черную кошку. — Слушай, я правда не понимаю: неужели тебе неприятно, что люди называют вас ангелами?

Ее ответный взгляд был красноречивее любых слов.

— Каждый из нас выполняет свою задачу. Такова твоя работа, — стушевался ангел, — чтобы очистить свою душу, ты...

— Бла-бла! Знаешь, я в ангелы не мечу и на работу эту не напрашивалась! — раздраженно прошипела Плюш.

— Но ты родилась кошкой.

— Я не желаю, чтобы люди считали меня ангелом, и точка. И вообще, эта работа — выводить заблудившихся болванчиков — ваша, а не моя!

— Это наша совместная работа, — улыбка ангела стала широкой. — Разве тебе не понравилось? Ты же не просто ее вывела, а водила по всяким местам!

— Каким таким «всяким» местам? — Плюш скорчила непонимающую мордашку. — Я просто вела ее ПРАВИЛЬНОЙ дорогой.

Ангел продолжал улыбаться. Какой бы ворчливой и вредной она ни была, в глубине душе Плюш была доброй. Просто не любила это афишировать. Кошки вообще оказались не так уж и плохи, как ему казалось поначалу. Они никогда не отказывал в помощи.

А может, в чем-то они были даже лучше. Возможно, они были именно теми ангелами, в которых нуждались люди.

Сказка 23. С высоты

Ангел сидел на ветке, смотрел вниз на город и жевал горькую зимнюю рябину. Рябину он обожал, равно как и все ангелы. Он полночи трудился, отгоняя от своей семьи дурные сны и бесиков, ближе к утру последние успокоились, а люди спали крепким утренним сном, в который не по силам проникнуть ни единому волшебному созданию, поэтому ангел решил слегка развеяться и отдохнуть.

Полет был, пожалуй, одним из немногих аспектов его профессии, который он также обожал. Ангел расправлял рыжие с крапом крылья и нырял в морозные потоки ветра; те подхватывали его и несли, как если бы он был перышком или снежинкой. Ангел никогда наверняка не знал, куда принесет его ветер в этот раз, и присутствовала в этом какая-то свобода и беспомощная покорность величественной судьбе.

В эти предутренние часы, когда город спал самым крепким сном, а тишина стояла такая, будто уши забили ватой, мир выглядел особенно чарующим. Снег казался бутафорским — в нем не было ни единого белого оттенка, лишь синий, голубой, фиолетовый или даже розовый, и он блестел, точно присыпанный дробленым стеклом. К снегу хотелось прикоснуться, лизнуть, чтобы убедиться, что он настоящий, что это действительно снег, а не корочка безе.

И дома, даже однотипные высотки, напоминали пряники, которыми полнились в эти дни витрины магазинов. Пожалуй, во всем городе не нашлось бы ни единого здания без гирлянд или хотя бы снежинок на окнах. Да, дети в этом городе до сих пор вырезали из бумаги снежинки, ведь в этом бессмысленном, казалось бы, занятии было что-то очень искреннее и семейное.

Свет горел лишь в редких окнах, теплым медом проливаясь в ночную синь, и к таким домам ангела тянуло, как мушку на свет. Удержаться было самым большим искушением — даже ангелам не стоило бессовестно наблюдать за чужим счастьем и несчастьем, ведь жизнь — это не кино.

К тому же, эти мелочи быта простых смертных порождали в его душе, такой чистой, зависть к тому, чего у него не было и не могло больше быть.

В такие минуты, когда ветер выдувал из головы все ненужные мысли и тревоги, на смену им приходили совсем другие. Ангел словно забывал, что он — ангел. Он думал он том, кем был до того, как стал тем, кто он есть. Каким он был человеком? Ведь был же он когда-то человеком? Откуда-то же берутся ангелы?

Наверное, у него тоже была семья, а может даже — ха-ха — и кошка! Кто знает? Была работа, хобби, друзья. Кого он любил? Или никого не любил? Жил ли он в одном из этих припорошенных, украшенных гирляндами домов?..

Когда кончики его перьев совсем индевели и уже не могли нормально регулировать полет, а расцарапанное крупой лицо багровело от холода, ангел неровными кругами спускался на рябину. Расчищал себе место и садился, укутав тощие птичьи лапки полами пальто. В отличие от своего наставника, он все еще не разучился мерзнуть. Впрочем, это была не единственная слабость, от которой он не избавился.

Например, ему не требовались ни сон, ни пища, но он питал присущую всем ангелам слабость к подмороженной рябине. Срывал ее с грозди по ягодке и крупно надкусывал, наблюдая с высоты, как над ярмарочной площадью разгорается рассвет.

На ветку рядом приземлилась птица — чем-то очень похожая на ангела, с серыми в черные крапочки крыльями, белой грудкой и рыжей полоской на шее. Оба с минуту с интересом друг друга рассматривали, а затем птица склонила головку набок и прощелкала:

— А ты какая птица?

— Я не птица, я ангел, — в доказательство ангел развел руками, демонстрируя свое тело.

— Не больно-то ты похож на ангела, — птица клювом приподняла полы его пальто, и ангел возмущенно запищал, едва не завалившись лапками кверху, — снизу птица птицей.

— И много ты видела ангелов?! — пробурчал тот, приглаживая пальто.

— Хм, резонно, — согласилась птица, — вообще-то, ни одного. Но если у тебя есть крылья, то ты птица — вот, что я знаю! У котов нет крыльев, поэтому они коты. У людей нет крыльев, поэтому они люди. А у птиц крылья есть — на то они и птицы!

— Ну, знаешь, крылья есть далеко не только у птиц! — ангел сердито скрестил на груди руки. — А ты кто такой? Воробей?

— Я — дрозд! — теперь пришел черед возмущаться уже птице. — Я живу на этой рябине!

— Ну уж прости, я не орнитолог!

— Да, ты ангел, — согласился дрозд, — я это уже понял. Я же не глупый. Хоть и птица. Люди зря считают птиц глупыми! Нам-то с высоты все видно!

С высоты город и правда выглядел по-другому, и все проблемы казались такими мелкими, незначительными, как эти точечки-голуби у елки. Город постепенно залечивал раны. Под снегом не было видно его шрамов, скрылись все неровности, несовершенства и грязь. Просто чистый белый снег. На то он и снег, на то и белый! Наверное, в этом и состоит его главная миссия на земле — совершенствовать мир. Исправлять за людьми ошибки.

А еще с высоты все люди были такими крошечными! И абсолютно одинаковыми. И думалось ангелу: как такие совершенно одинаковые создания могут устраивать между собой распри и что-то делить? Это было так же глупо, как если бы ангелы делили что-то с другими ангелами или птицами, или даже кошками...

Да, конечно, вблизи люди между собой отличались. У кого-то были усы, у кого-то очки или родинки. И от ангелов они тоже отличались — ведь у ангелов были птичьи лапки и чистая душа. Но с высоты два идущих по улице человека, будь они хоть разных полов, возраста и расы, были просто двумя точками.

— На что ты смотришь? — спросил дрозд, клювом выковыривая ягодки из грозди повыше. На него сыпался снежок с ветки, но он не обращал на это никакого внимания.

— На город. На людей. Мне тоже иногда требуется посмотреть на все... с другой стороны. С высоты.

Дрозд проглотил ягоду, вывернул голову и поглядел вниз. Черные бусинки его глаз ничего не выражали.

Над городом расстилался розовыми шелками рассвет, перекрашивая снег в нежно-персиковый и золотой. Небо на востоке стремительно розовело, по нему уже тянулись карамельные полосы размазанных облаков. На главной городской площади появлялись первые ранние пташки. По не расчищенному еще тротуару шли прохожие к автобусным остановкам. Дворник лопатой сгребал снег с дорожки, ведущей к главной елке — такой умиротворенно спокойной, будто дремлющей без бьющихся в истерике синих огней и быстро меняющихся узоров. Около одной из ярмарочных палаток топтался хозяин, пытаясь сбить с навеса снежную шапку.

— И как, что-нибудь переосмыслил?

— Пожалуй... — задумчиво проговорил ангел. — Я понял, что люди такие сложные... разные и в то же время, если отринуть все детали, такие одинаковые!

Дрозд непонимающе склонил голову набок. Для него это были слишком сложные рассуждения.

— Как это разные и одинаковые? Это же глупость! Такого не бывает.

— Смотри, люди — как эти две ягоды рябины, — ангел показал птице свою гроздь. — У одной неровный бочок, вторая с желтизной на попке, может, и на вкус они отличаются: одна чуточку горчит, вторая более терпкая, но ведь обе вкусные! И обе — ягоды!

— Так люди тоже вкусные? — еще больше озадачился дрозд.

— Э... не думаю, — растерялся ангел, — разве что в другом смысле.

— Не понимаю я этих ваших смыслов!

— Ты птица, тебе и незачем их понимать, — беззлобно усмехнулся ангел.

— А вот не нужно оскорблять птиц! — дрозд сердито взмахнул пестрыми крыльями. — Мы вовсе не глупее ваших людей! А иногда мне думается, что и умнее!

— Эх, иногда и мне так думается... — вздохнул ангел.

Завершать фразу он не стал. К чему было говорить о том, какие люди жестокие, злые и алчные? Как любят причинять боль другим и отрицают саму вероятность созидания и добра? О том, как они все разрушают — города, дома, чужие жизни?.. Что-то подсказывало, что эта нелюбовь к ним шла еще оттуда, из позабытой, стертой навеки человеческой жизни.

Вот если бы люди могли как ангелы и птицы взлететь повыше, чтобы увидеть главное — что они ничем не отличаются — как бы тогда все изменилось...

Иногда разум ангела посещала отвратительная, ужасающая его самого мысль — что людям нужно было вовсе не чудо. Не помощь. А какая-нибудь невероятных размеров бомба, что разнесет всю планету в клочья. Эта мысль его безумно пугала, настолько честной, из самых глубин сердца она была. Не ангельская это была мысль. Плохая.

— Ты не любишь людей? — поинтересовался дрозд.

— Не люблю? — рефреном отозвался ангел, наблюдая, как дворник, расчистив дорожку, воровато огляделся, не подозревая даже, что за ним следят две пары глаз, запустил руку в карман и бросил на снег горсть семечек. Голуби слетелись как по команде и тут же принялись клевать. — Нет, конечно, нет. Я не это имел в виду. Безусловно, люди творят много плохого, но... сейчас у меня просто не получается их ненавидеть.

Потому что была девочка Аля с ее мамой. Был мальчик Миша, любящий свою бабушку. Были Толик и Вика, и еще множество других людей, маленьких и больших, благодаря которым этот город некогда возродился и теперь жил — наперекор всему и всем, накрытый чистым сверкающим снегом. В конце концов, был и этот безымянный дворник, насыпавший голубям семечек.

Как их можно было ненавидеть? Ради них ангел хотел, чтобы чудеса свершались и Новый год все-таки наступил.

— Я не люблю людей, — честно признался дрозд, — они же люди.

— Что ты можешь знать о людях? — вздохнул маленький ангел.

— Я знаю о них то, что они люди! — сердито прощелкала птица. — Ни разу еще ни один человек не сделал ничего хорошего ни для одного дрозда!

— Дрозды тоже не делают ничего хорошего для людей, — весело парировал ангел. Его настроение быстро поднималось, словно вместе с ночным сумраком, сползающим с города, сползал сумрак и с его собственной души. — Значит ли это, что дрозды плохие?

— Чего ты от меня хочешь? Я просто дрозд, я сижу на рябине и ем ягоды! — заворчала птица.

— Ну а я просто ангел, я тоже сижу на рябине и ем ягоды, — в тон ему ответил ангел и задумчиво добавил: — Хотя, вообще, я пока еще не ангел, а так... стажер?

— Если даже ты, недоангел, задаешь так много вопросов, то кто же тогда знает на них ответы, а?

— Полагаю, есть нечто, чего мы никогда не видели и чему не знаем названия, но это нечто находится над всеми нами и знает абсолютно все. Что ж, я в это верю. А еще есть сияющие создания из слепящего света, которые иногда спускаются к смертным и создают чудесников. Мне не доводилось их встречать, они не чета ангелам, эх... Мы же — просто ангелы, самая низшая ступень мироздания, — приунывший было ангел улыбнулся и мстительно добавил: — Впрочем, ниже нас находятся только кошки!

— Ни капельки не сомневаюсь! — довольно воскликнул дрозд. Кошек он не любил явно так же сильно, как и людей.

Ангел сбросил вниз опустевший венчик рябиновой грозди, встал и потянулся. Его тоже облизывал розовый с золотом рассвет, заставлял щуриться. Когда ангел протер глаза и посмотрел вниз, снег был уже совсем белый и чистый, а город светлый и полон людей. Площадь помалу заполнялась продавцами и гуляющими. Из дальней лавчонки валил дымок и доносился умопомрачительный аромат свежей выпечки и корицы, на который слетались покупатели.

На остановке перед посадкой в автобус молодой парень с дредами подал руку щуплой старушке, помогая подняться по ступенькам, и они о чем-то с улыбками разговорились. В парке поблизости мужчина бросал своему огромному белому псу мячик, а вокруг с веселым визгом носились дети. У елки крутилась влюбленная парочка. Девушка попросила дворника сфотографировать их вместе, и когда мужчина вернул ей смартфон, парочка переглянулась, и девушка протянула дворнику пряник.

Людей было за что любить. Ангел любил людей — честно и искренне, не кривя душой.

— И все же, люди совсем не плохие, — сказал он, обращаясь к самому себе, словно ставя точку во внутреннем споре. — В них есть что-то хорошее, пускай даже крошечная искорка. На то мы и здесь, чтобы выискивать в них это глубоко запрятанное хорошее и вытаскивать наружу. Так и создаются настоящие чудеса.

— Что такое чудеса? — спросил дрозд.

Ангел расправил крылья, и их просветило насквозь солнечными лучами, точно и сам он был не до конца материальным, состоящим из слюды и морозного дыхания. Подул свежий ветерок, и ангел ощутил, что готов сорваться с ветки и полететь дальше над городом — туда, куда занесет его зима.

— Когда есть много рябины, — ответил он, взмывая ввысь.

Его уносило куда-то вперед, прочь от ночи к восходящему солнцу.

Сказка 24. Волшебные двери Эльмиры

Каждый раз, возвращаясь с работы домой, Эльмира подолгу топталась у двери. Ее никто не ждал. Ничего не ждало. Она ненавидела дом всеми фибрами души, в особенности тех, кто соседствовал за тонкими стенами — без повода, просто за то, что их окна светились радостным светом, а ее окно — нет.

Эти ненавистные желтые окна, в которых мигали гирлянды и горели огоньками елки!.. И только ее окошко было темным и неподвижным, точно выбитый глаз у жизнерадостного дома. За чужими окнами обитало счастье; слышались смех, звон бокалов, задорная «Пять мину-ут» и шипение шампанского. Ее окно молчало и ненавидело весь мир.

Ее дверь была единственной белой на всю многоэтажку, но почему-то именно за ней всегда скрывалась темнота. За остальными же типичными, металлическими дверями пряталось, издевательски дразнилось чужое счастье. Как это работало? А может, и не в дверях была суть?

Эльмира никак не могла этого понять. Квартира встречала ее темнотой и прохладой. Светлый прогретый тамбур, запакованный в серую каменную обертку, а открываешь дверь — и ничего. Девушка знала это, но каждый раз, топчась перед дверью, ощущала страх и робкую надежду — а вдруг то, что она слышала с улицы, окажется не чужим?..

Конечно же, нет.

Впрочем, Эльмиру устраивало быть одинокой. Или она себя в этом убедила. Обычно ее это не очень угнетало, но в праздничные дни, когда город будто сходил с ума, одиночество ощущалось с особенной, злой и садистской силой. Оно кололо тупой иголкой под ребра, и девушка ничего не могла с этим поделать.

Дни ползли монотонно и крайне медленно, как повторяющаяся черно-белая пленка — такая зернистая, по краям изъеденная дырами, и люди двигаются на ней смешно и нелепо, а новогодние украшения напоминают шутовские декорации. А сама она — так, темное пятнышко в самом уголке.

— Девушка, купите подарок!

Эльмира исподлобья посмотрела на жизнерадостную незнакомку в бесячем свитере с оленями и елками на скандинавский манер. Отчего-то некоторые считали такие свитера очень праздничными. На ее голове красовались фетровые рожки, отороченные снизу красным дождиком.

Эльмира сначала подумала, что обращаются не к ней — и правда, с чего вдруг кому-то обращать внимание на такую унылость, как она? — но девушка-олень внезапно перегородила ей дорогу и расставила руки в стороны, напористо улыбаясь. Ее жизнерадостное лицо стремительно краснело от мороза, пальцы дрожали, а на волосы оседали снежинки.

— Я же вижу — Вам точно нужен подарок! Что-то очень-преочень новогоднее! — стуча зубами, заявила девушка.

Эльмире просто стало жалко эту глупышку и, тяжко вздохнув, она понуро вошла в магазин. Внутри все блестело, мигало и дергалось, как во второсортном ужастике. Вздрагивая, она несмело шла следом за порхающей пташкой продавщицей по вымытому полу, оставляя грязные снежные следы.

— Вообще-то, мне не нужен никакой подарок... — Эльмира начинала на себя злиться. Она шла вся сжавшись, боясь даже близко подойти ко всем этим хрупким и слишком радостным гирляндам и шарикам.

— Нет-нет, — полуобернувшись, покачала пальчиком девушка с рожками, — я-то уж точно вижу, когда хорошему человеку не хватает счастья!

«С чего она вообще взяла, что я хорошая? — уныло подумала Эльмира. — У хороших людей и в жизни все обычно хорошо складывается, а мои тридцать лет жизни были настолько отвратительны, что я, наверное, самый ужасный человек на свете!».

— Вот! Смотрите — это именно то, что Вам нужно!

Покрасневшими пальцами девушка сжимала веночек из искусственных еловых веточек, украшенный маленькими алыми шариками, шишками и ягодками. На пластиковых иголках блестел такой же ненастоящий снежок.

Эльмира изобразила скептическую ухмылку. Ну да, вот только веночка ей и не хватало для полного счастья! Просто взять и на могилку личной жизни водрузить! Но девушка-продавщица настолько сияла, с таким искренним счастьем протягивала ей этот треклятый венок, что оскорбления так и застряли в горле, и Эльмира сумела выдавить только:

— Хорошо, я его возьму.

«И отстаньте уже все от меня!».

— Поверьте, такие веночки приносят владельцам много радости! — тараторила продавщица, порхая к кассе. — Он ни за что не пропустит в Ваш дом зло! Наоборот, будет притягивать только хороших гостей!

— Ага-ага, — согласилась Эльмира, отсчитывая деньги. Ей просто хотелось поскорее домой, в тишину и свое удушающее одиночество, где никто бы лишний раз не напоминал ей, что она снова одна в Новый год.

Веночек она, впрочем, по наставлению продавщицы повесила — не выбрасывать же? Теперь ее кричаще белая дверь выглядела еще более нелепо на фоне тускло освещенного тамбура и ряда одинаковых коричневых дверей. Выпендрежница! Ну и пусть им. Хоть какая-то имитация радости.

***

— Ты сегодня какая-то не такая, — доверительно сощурив глаза, прошептала ей на ухо Санечка — белокурая соплюшка-сотрудница, сидящая за соседним столом.

— И какая же не «такая»? — без интереса уточнила Эльмира, помогая вылезти из принтера цветному рулону.

— Ну, такая... — Санечка прикусила ноготок, задумчиво скользя взглядом по печатному отделу. — Словно у тебя появился какой-то секрет!

Эльмира скорчила гримасу. Вот что эта Санечка вечно из себя дуру строит? И чего она вообще к ней пристала? Какой еще, к черту, секрет? Девушка вынула лист полностью и принялась его аккуратно сворачивать. Санечка поспешила ей помочь, они вместе обмотали рулон бумагой и отставила в кладовку к прочим заказам.

— В эти дни всегда много работы! — сотрудница театрально утерла лоб, но видно было, что она довольна.

В преддверии Нового года заказов и правда было с лихвой, все спешили в последние минуты заказать кружки, подушки, брелки и прочую ненужную получателю чепуху с его лицом. Собственно, работники копи-центра только и делали, что наносили чьи-то улыбающиеся физии на сувениры, печатали, отдавали и снова колдовали в фотошопе. На работе засиживались допоздна; Эльмира приползала домой уставшая как собака, а тут еще и Санечка приставала, и девушка чуяла в этом какой-то подвох. Уж слишком Санечка была хорошенькой, добренькой и милой — прямо ангелок, а таких людей, равно как и ангелов, в природе не существовало.

Поэтому к своей серой высотке Эльмира подходила вдвойне уставшая и в отвратном настроении. Ей хотелось только одного — скинуть сапоги, упасть на диван и отрубиться. Она просто не представляла, как другие умудряются еще и готовить ужин или, вон как соседи сверху, заранее отмечать Новый год.

Эльмира хмыкнула при виде мерцающего в тусклом свете тамбура веночка, провернула ключ и распахнула дверь.

Ее буквально снесло волной громких звуков, разномастных ароматов и яркого света. Ошарашенная, она замерла на половичке, силясь понять, каким образом она перепутала квартиры и куда вообще попала. К постоянно празднующим сверху? Стоп, нет, она же открыла дверь своим ключом...

— А, это ты? Заходи скорее! — к ней выскочил какой-то незнакомый парень в свитере с лицом Деда Мороза и бокалом шампанского в руке. Схватил ее за локоть и потащил за собой.

Как зачарованная, Эльмира семенила за ним прямо в пальто и сапогах. Это определенно была ее собственная квартира — та же мебель, обои, предметы — но девушка ее не узнавала, никогда такой не видела. Кто-то украсил каждый сантиметр свободного пространства. На занавески и шкафы повесили гирлянды в виде маленьких лампочек и звездочек, с карнизов и потолка на мерцающих дождиках свисали снежинки из кальки, стекла украшали наклейки с еловыми лапами и снегирями...

Посреди ее же гостиной стояла высокая, в потолок сосна, густо обвешанная шарами, рассеивая точечки красного, желтого и зеленого света на ломящийся от яств стол — тоже ее собственный, вытащенный каким-то умельцем из кухни.

Кто все это приготовил? Как они сюда проникли? И главное — зачем?..

Голова шла кругом. Вокруг было много незнакомых улыбающихся людей в карнавальных нарядах. С нее сняли пальто, нацепили на голову рожки с дождиком и утянули в водоворот рук, объятий, поздравлений и смеха. Было жарко и даже душно; квартира пропахла ароматом жареной с тимьяном курицы, мандаринами и ванильной выпечкой. Мигание сосны, брызги конфетти, шипение шампанского, по телевизору Иван Васильевич пробовал заморскую баклажанную...

Эльмира не понимала, почему все ей так радуются, это было странно, но страха она не ощущала. Веселье захлестнуло ее с головой; сперва ей как утопающему не хватало воздуха, но уже минуту спустя она плясала под «Вдруг как в сказке скрипнула дверь», а во рту щипалось пузырьками сладкое шампанское.

Сзади ее приобнял тот самый парень, что первым встретил в прихожей. Принес ей на блюдце кусочек торта — шоколадного, ее любимого. Он что-то жарко шептал ей на ухо, громкая музыка заглушала слова, но от его тембра, от вибрации голоса, от сладкого дыхания мир окончательно поплыл перед глазами. И Эльмира поплыла вместе с ним. Она едва удерживала блюдце, а от выпитого алкоголя было так жарко, что по спине тек пот.

— Я выйду подышать, — пробормотала девушка, выскальзывая из его объятий.

На лестничной клетке было спокойно, тихо и прохладно. Пахло сыростью и табаком. Эльмира прижималась спиной к двери и глубокими порциями дышала. Внезапно ее пробрал ужас, а кожа покрылась пупырышками. Во рту все еще царило сладкое послевкусие, а на шее отпечатался аромат духов незнакомца.

Сердце колотилось. Эльмира повернулась лицом к двери — чтобы убедиться, что это все же ее квартира. Все верно, белая дверь, нелепый веночек и две позолоченные цифры — 65. Пальцы дрожали, когда она потянулась к дверной ручке. В сонной тишине подъезда все это казалось сном, галлюцинацией. Девушка сглотнула шоколадную слюну и рывком открыла дверь.

Ее встретила привычная темнота пустой квартиры. Ни тебе сосны, ни Ивана Васильевича, ни веселящегося народа и шампанского. Только множество теней, полных сожалений, горечи и ненужных воспоминаний, приносящих лишь боль — и всюду, всюду шуршание чьих-то невидимых кожистых крыльев.

Это ведь все не по-настоящему, верно? Ей просто померещилось. И запахи, и вкусы... все было таким реальным, но так ведь не бывает на самом деле?..

Шаткой походкой Эльмира приблизилась к дивану и упала лицом вниз на подушки. После грохота музыки и блеска огней темнота ласкала глаза. Тело по капельке выпускало накопившуюся усталость. Поскорее бы наступило завтра! Оно будет таким же унылым и безрадостным, как и сегодня, но хотя бы поможет как можно быстрее забыть этот притягательный, такой желанный кошмар.

***

Санечка весь день была вдвойне раздражающей. И клиентов тоже было в два раза больше вчерашнего. Они едва все успевали; казалось, у каждой выросло по сто рук, да и те уже начинали дымиться и отваливались. Вот какого рожна все тянули с подарками до 27-го?! И почему они вообще должны работать в законные выходные?! Даже Санечке было не до вечных улыбочек и приставашек, однако Эльмира не чувствовала по этому поводу никакого злорадства.

Тут уже не на диван завалиться тянуло, а просто сдохнуть — это проще.

Домой Эльмира еле тащила ноги. В лифте она чуть не заснула, разбудила ее вошедшая соседка с хрюкающим как дед мопсом. Девушка суматошно поздоровалась и смущенно выскочила не на своем этаже.

У двери она замерла. Внутри точно натянули тугую струну. В горле резко пересохло. Она смотрела на веночек на белой двери, и в груди все сжималось от страха. За стеной у соседей слышались музыка и смех; соседи уже начали длинную линейку зимних празднований.

Из ее собственной квартиры не доносилось ни звука. Глупая, и чего она вообще боится? Эльмира сама себя укорила. Нет там ничего этакого! А вчера ей все привиделось от усталости. Естественно. Такого не бывает.

— Добро пожаловать, — поприветствовал ее шоколадным тенором бариста, протирающий чашку за стойкой.

Звякнул колокольчик. Эльмира оробело крутила головой по сторонам, прижимая к груди сумочку, словно опасаясь, что ее ограбят. Ноздри моментально защекотал резкий и сильный запах кофе, от которого потекли слюнки, а голодный желудок издал постыдную трель.

Красная как помидор из рекламы кетчупа, девушка поспешно плюхнулась за первый попавшийся столик, однако на нее никто не обращал внимания. В помещении было мало посетителей, да и атмосфера была по-домашнему уютной, с приглушенным желтым светом, из-за чего столики кутались в интимный полумрак. Под потолком мигала гирлянда, а на оббитых кожей креслах лежали бархатные подушечки с новогодними орнаментами.

Перед ней на столик опустилась высокая кружка с горкой взбитых сливок. Эльмира вздрогнула и уставилась на мужчину в красном костюме. На плече у него развалился пятнистый котяра.

— Горячий шоколад с коньяком, — негромко произнес бариста и подмигнул, — за счет заведения.

Девушка тупо посмотрела на исходящую паром кружку. Откуда он угадал, что она любит? Дрожащими руками взяла ее и поднесла к губам — тело тут же наполнили тепло и бодрящие нотки какао с коньяком. И сразу же все проблемы, вся накопившаяся усталость и злость на мир куда-то улетучились.

Напиток туманил разум и обжигал горло. Полностью разнеженная, девушка растеклась по упругой спинке кресла. Ей было тепло и уютно. Закрыть бы глаза и заснуть... Мигание гирлянд гипнотизировало, и кружка начала выскальзывать из рук. Очнувшись, Эльмира вскочила с кресла и принялась лихорадочно искать глазами выход, будто застигнутая за чем-то постыдным...

— Вы куда-то спешите? — спросил бариста, поглаживая сползшего на руки кота.

— Мне... нужно уходить, — пробормотала девушка. Наконец увидела дверь из темного дерева с маленьким окошком и обняла себя за плечи.

Куда уходить, зачем? Она не знала, но в глубине души понимала, что так не бывает. Все было слишком идеально: и слишком сладкий шоколад, и слишком пьянящая музыка, и этот бариста с котом тоже был слишком...

Эльмира даже сняла очки, протерла и снова надела. Ничего не изменилось. Как там говорят — нужно себя ущипнуть, чтобы проснуться? Девушка без раздумий сжала пальцами кожу на запястье и охнула от боли.

Кофейня никуда не исчезла.

— А что, если я останусь? Что тогда будет? — спросила она, повернувшись к бариста.

Тот долго прожигал ее взглядом, пальцами оставляя бороздки на шерсти кота. Наконец пожал плечами и ответил:

— Но тебе ведь тут нравится?

Естественно, ей нравилось! Но разве... так правильно? Это же была, будем откровенны, не ЕЕ дверь...

«Да побудь ты уже в кои-то веки эгоисткой! — строго велел внутренний голос. — Ты ведь именно об этом мечтала!».

Эльмира закрыла за собой дверь кофейни и, смежив веки, глубоко вдохнула стылый воздух. Не открывая глаз, какое-то время еще стояла, прислонившись спиной к двери, а по ее щекам катились слезы. Ей не нужно было проверять, есть ли позади чудесное кафе. Дверь даже через пальто пробирала холодком. Эх, веночек-веночек, это и правда было настоящее, ей положенное счастье?..

Двери, двери, куда они все на самом деле вели? Девушка распахнула дверь, уже зная, что там увидит — темноту и пустоту. Ну конечно. Где-то внутри скребся глупый какой-то страх, точно сумрачная одинокая однушка на самом деле была затаившимся чудовищем, что раскрыло огромную пасть и только и выжидало, как бы ее проглотить.

— ...Элька! Ты что, заснула?

Над ней склонилась круглая мордашка Санечки. Девушка сонно заморгала и огляделась — уже вечер, поток клиентов наконец поредел, а стрелка часов приближалась к десяти.

— Спрашиваю, что ты делаешь на праздники? С семьей отмечаешь или с парнем? Или поедешь куда-то?

— А-а... — рассеянно отозвалась Эльмира, вставая со стула и разминая плечи. — Буду дома.

— Сама?! — слишком громко воскликнула пораженная Санечка.

Она что, специально издевалась?! У Эльмиры проступил сердитый румянец на щеках. Наспех со всеми попрощавшись, она накинула пальто и ринулась опрометью домой. Девушку душили слезы обиды. На фоне синего неба из снега вырывались серые зубья высоток-новостроек. Чем больнее было на душе, тем сильнее не терпелось открыть дверь.

Что ждало ее там сегодня? Какое счастье предлагали на этот раз?..

...в бабушкином доме как всегда пахло нафталином и мандаринами. Обшарпанный дощатый пол, на стенах ковры и часики с кукушкой, на тумбочке кружевная салфетка и фотографии в рамках, а еще — рисунок карандашами: Эля и баба.

На столике у квадратного телевизора стояла маленькая елочка, обмотанная мишурой, а под ней — пакет с подарками, на котором нарисована белочка. Рядом — второй такой же, только с зайчиком, для брата. Они всегда дрались за эти пакеты, каждый, конечно же, хотел чужой...

На старой кровати с пружинным матрасом горой высились подушки. За разрисованным морозом окном виднелись кусты и медленно падали хлопья снега. Дом, знакомый по малейшим ноткам запаха и занозам на деревянных стенах. Полный удивительных ныне вещей из прошлого, таких нелепых и в то же время родных, и тепла, которого сейчас, спустя столько лет, так не хватало...

Сердце пропустило удар, когда Эльмира услышала стук тарелки на кухне, а следом за ним — шаркающие шаги. Попятилась, бледнея. Ей представилось, как в следующую минуту в зал выйдет живая еще бабушка...

Девушка выскочила на лестничную площадку, как ошпаренная, и сжалась в комочек под дверью, скуля и плача. Нет, хватит, она больше не желала играть в эти игры! Хватит с нее такого «счастья»! Так не должно быть!

Эльмира вскочила на ноги и яростно сорвала с двери венок. Перед глазами стояла пелена из слез. Счастье? Да это было самое настоящее проклятие! Обман, изощренные пытки!

А в углах квартиры шевелились крылатые тени, и расползались вдоль плинтуса черные струйки живого дыма.

***

В предпоследний рабочий день Эльмира напоминала тень себя прежней. Все валилось из рук, под глазами темнели круги. За весь день она ни с кем и словом не перемолвилась, вяло печатала последние заказы и отвечала на письма опоздунам. День пролетел смазанно и незаметно. Раз — и уже вечер.

Пока девушка собирала сумку, к ней бочком подобралась Санечка. Она отчего-то волновалась и мило краснела.

— Что такое? — устало спросила Эльмира.

— Вот... — Санечка смущенно протянула ей руки. — С Новым годом, в общем.

Девушка удивленно, разом проснувшись, посмотрела на красивую коробку с золотым бантиком. Коробка была большая и по виду тяжелая. Перевела взгляд на сотрудницу и оторопело выдавила:

— Почему ты?..

— Ты такая грустная последнее время, вот я и захотела сделать тебе приятно, — Санечка принялась смущенно оправдываться. — Знаешь, я просто хотела сказать, что если тебе не с кем поделиться своими проблемами, поплакаться в жилетку, я всегда к твоим услугам, правда. Или вот — как бы сказать... приятно, когда тебя дома кто-то ждет...

Коробка подозрительно дернулась. Санечка нетерпеливо и стеснительно ерзала, бросая на Эльмиру робкие взгляды. Девушка приняла из ее рук подарок и произнесла неживым голосом:

— Я могу открыть?

— А для чего же еще я его подарила? — воскликнула сотрудница.

Эльмира сорвала блестящий бантик и отлепила на совесть заклеенную скотчем оберточную бумагу. Коробка тут же распахнулась сама собой, и на грудь девушке выпрыгнул передними лапами белый с черными ушами щенок. Сидеть взаперти было ему явно не по душе — первым делом он втянул воздух носом и торопливо лизнул девушку в подбородок.

— Это что?

— Щенок, — Санечка снова виновато потупилась. — Знаю, дарить животных неправильно, и он не породистый... Но говорят, если взять собаку из приюта, она будет любить тебя сильнее всего на свете...

— Так ты помогаешь в приюте? — прервала ее Эльмира.

Щенок уже умудрился вылезти целиком, недовольно оттолкнул коробку задними лапами и вальяжно устроился на коленях девушки. Прыгать так высоко он пока не умел, а на коленях было тепло и мягенько. Щенка все устраивало.

— Да, — Санечка стала уже такой красной, что Эльмира испугалась за ее самочувствие, — я у них волонтерю...

— Я не знала.

— А я и не говорила, — парировала она, — как-то к слову не приходилось. Мы с тобой не то чтобы часто болтали...

Она теребила наманикюренными ноготками свитер с бубенчиками. Эльмира неожиданно для себя увидела эту девчонку в совершенно новом свете, словно вообще впервые — девочку Сашу, живого человека со своей сложной личностью, а не образ, состоящий из шаблонных, Эльмирой же придуманных качеств. И Саша в реальности оказалась совсем не такой, как Санечка воображаемая.

— Вообще-то, честно говоря, сначала я думала купить тебе шапочку или милые тапочки, — призналась Саша, — но потом у входа в магазин встретила твоего знакомого. Он и посоветовал подарить тебе щенка. Мол, тебе понравится.

— Знакомого? — переспросила девушка, на автомате поглаживая примлевшего щенка.

— Такой... — Саша задумалась и недоуменно закончила: — Знаешь, я не помню его лица!

— Но у меня нет знакомых мужчина, — прошептала Эльмира.

***

С щенком под мышкой Эльмира стояла перед белой дверью. Щенок бунтовал и требовал поставить его на пол, но девушка не замечала его капризов. Ее сердце обмирало. Венка на двери больше не было, но вдруг дело не в нем, вдруг все опять повторится, и ее снова и снова будут искушать несуществующим счастьем?

— Воу, — капризно завыл щенок и, вывинтившись таки из ее рук, деловито потопал к двери.

Эльмира вздохнула и повернула ручку. Квартира встретила ее привычной безмолвной темнотой. Следом за щенком она вошла внутрь, а тот уже обнюхивал каждый уголок прихожей. Смешной, серьезный, он вилял упитанной попкой, и хвостик его качался, как черное перышко. Не глядя по сторонам, малыш двигался носом по ковру и наконец ткнулся в ее сапоги.

— Не туда, — засмеялась девушка, разворачивая его мордочкой к комнате, — постой, где ты уже мусор нашел?

Она сняла с черного уха приставшее белое перышко и подняла его к лампе. Откуда оно взялось? Вроде не курица, а собака.

Или, скорее, хаос на лапках. Всю ночь малыш не давал ей покоя, носился, норовил все попробовать на зубок и просился в кровать, где благополучно описался. Сперва девушка ругалась, отчего щенок пугался и забивался под диван, но после очередного тыканья мокрым носом ей в ногу откинула одеяло — малыш заскулил и жалобно сжался, но Эльмира притянула его к себе и обняла. Сердечко щенка быстро-быстро колотилось. Вскоре он успокоился и заснул.

Маленький, теплый и такой настоящий.

— ...знаешь, Саша позвала меня на посиделки в кафе, — по секрету сообщила щенку Эльмира, стоя на цыпочках на табуретке с дождиком в руке. Она пыталась забросить один его конец на шкаф.

Ни с того ни с сего ей захотелось украсить квартиру. Во всех комнатах ярко горел свет. Девушка достала из глубин комода старую гирлянду, коробку с игрушками — приданое от родителей, из далекого детства. Поставила на столе еловую веточку в вазе. Простенько, но уже повеяло уютом.

— Мило, правда? — спросила она, наконец закончив. Щенок тявкнул и принялся ловить зубами хвост. Девушка задумалась: — Надо бы тебя как-то назвать... Бим? Рябчик?

Щенок фыркнул и засеменил прочь из комнаты. Имена ему не понравились. Эльмира посмотрела в окно — срывался снежок. Так чудно и чудесно, что праздники в этом году выдались снежные, было в этом что-то волшебное — как в детстве, когда волшебство все еще было реальным.

— Свеча горела на столе... — пробормотала она под нос. — Точно, свет! Будешь Светом?

Щенок громко гавкнул из кухни. Что-то загремело. Спохватившись, девушка слетела с табуретки и помчалась на звук.

***

Эльмира привычно остановилась перед белой дверью, на которой висел жизнерадостный веночек из еловых веток. Подумав, она решила его все-таки оставить. Венок дарил радость тем соседям, что проходили мимо ее квартиры. Пройдут — и улыбнутся.

Каждое окно в ее серой, холодной многоэтажке было точно порталом в иной мир — яркий, сияющий, радостный и праздничный. В каждом окне таилось свое собственное тепло. В каждом кого-то ждали.

Девушка улыбнулась и смело распахнула дверь. С порога на нее с радостным скулежом запрыгнуло пушистое, черно-белое счастье, как пропеллером крутя хвостиком.

— Свет! — Эльмира обняла его в ответ, а малыш все вертелся и лизал, лизал ее обветренное лицо.

В квартире горели огоньки на еловых ветках и лился из лампы теплый желтый свет. За окном медленно падал снег.

Ну вот, она и нашла свою дверь. Белую дверь с новогодним веночком. Теперь и у нее был свой маленький свет в темном муравейнике огромного города.

Сказка 25. Значит, это кому-нибудь нужно...

Если звезды падают, значит, это кому-нибудь нужно. Ведь для чего-то же они срываются с неба, вспыхивают, вобрав в себя все стремление, всю любовь, невзирая на то, что в итоге их неизменно ждет темнота.

Когда звезда падает, она, конечно, знает, что вскоре погаснет, но в этом нет ничего страшного. Это равноценная плата за исполнение чьего-то желания. Любая звезда мечтает вспыхнуть — звезды не боятся смерти. Они ведь, в конце концов, просто звезды.

А уж зимой звезды обладают особенной магией, недаром декабрь — самый волшебный месяц года! Месяц, когда жизнь, сделав круг, возвращается в исходную точку, и все заканчивается, чтобы начаться вновь. И если звезда падает в декабре — то непременно исполнит твое самое заветное желание, в этом Тая ни капельки не сомневалась.

Зимой все вокруг пропитано чудом, и небо — его средоточие; об этом девочке поведала хозяйка лавки новогодних игрушек, а уж ей, продающей чудеса в стеклянных шариках, не было причин врать. Эта чудная девушка сказала, что если Тая увидит ночью падающую звезду, то должна сразу же загадать желание, но девочка не была уверена, чего ей хочется — именно заветного, самое сокровенного, чтобы потом не жалеть!

Впрочем, у нее и звезды-то пока своей не было, и Тая, никогда прежде не видевшая падающих звезд, не заглядывала с надеждой в синее небо — она сразу обо всем забыла и продолжила жить своей заурядной жизнью, не думая ни о звездах, ни о чудесах.

С малых лет она относилась ко всему рационально, все продумывала наперед. Если уж письмо Деду Морозу — так с полным перечнем магазинов и цен. Если ее спрашивали о планах на каникулы, то она составляла подробный список. Такая она была — Тая.

И жизнь ее шла четко по плану, все было под контролем, пока не случилось то самое — небо перечеркнула белая искорка и упала куда-то за домами. Глаза девочки загорелись, а в голове сразу построился план дальнейших действий. Другой ребенок на ее месте удивился бы или поторопился загадать желание, она же надела шубку и целенаправленно побежала на улицу, лишь слегка волнуясь — а вдруг ее звезду найдет кто-то другой?!

Она не понимала, какой смысл загадывать желание с бухты барахты, наспех? Это же так глупо! Нужно все хорошенько обдумать, чтобы потом не прогадать!

Тая недолго блуждала по вечернему бульвару, залитому светом фонарей и новогодних инсталляций. Упавшую звездочку оказалось несложно отыскать — она вспышками подавала ей сигнал, гаснущей лампочкой мигая из темноты между елками. Девочка села на коленки и погрузила ладони в сугроб. Снег светился изнутри бледно-желтым, будто под ним лежал оброненный кем-то фонарик.

Тая ожидала, что звезда обожжет ладони, но та оказалась настолько ледяной, что кожа тут же покраснела и покрылась инеем. Дуя на руки, девочка подбросила звездочку, любуясь, как та вспыхивает. Так вот они какие, звезды! Совсем не такие, как во всяких научных книжках! Эта звезда была пухленькой, как пряничек, с тупыми лучиками и на ощупь гладенькая, точно отлитая из стекла!

— Поймала! — восторженно прошептала Тая. — Теперь ты моя, моя!

И столько сразу нереализованных пока стремлений нарисовалось в воображении: игрушки, сладости, путешествия, волшебство, в конце концов... Девочка достала заготовленную загодя стеклянную баночку и бросила в нее звезду. Стенки тут же покрылись инеем. Тая плотно закрутила крышку и спрятала банку под шубку, чтобы ни единого лучика света не вырвалось наружу.

Дома она поставила банку за книги на полке. Звездочка вела себя беспокойно. Металась как живая бабочка, билась в стенки. Не понимая, почему она не может выбраться, тревожно, резкими всполохами вспыхивала, озаряя всю комнату неземным сиянием.

— Не бойся, — прошептала ей Тая, любуясь своим сокровищем, — тут тебя никто не обидит! Вот увидишь, я придумаю самое невероятное и полезное желание! Дай мне время.

Только вот девочка не догадывалась, что упавшие звезды не горят вечно. Запас их энергии ограничен примерно неделей — а после звезды начинают гаснуть и терять свои чары. Им жизненно необходимо исполнить желание, иначе все их существование лишено смысла, и эта болезненная вспышка перед падением, и неизбежный финал — все тогда зря.

— Нет, машины и дворцы мне ни к чему! — рассуждала Тая, лежа на кровати, а звездочка бросала на ее лицо и пижаму радужные искорки. — Дворец это, конечно, здорово, можно было бы стать принцессой... Вообще, быть принцессой ведь неплохо, да? Ой, но вдруг потом мне понадобится что-то более важное — а желание уже пфук! Нет, не будем пороть горячку, нужно все обдумать...

Звездочка тоскливо мерцала. В банке было некомфортно, она привыкла к бескрайней свободе неба, тем более, сейчас ее распирало изнутри предназначение, прожигало, мучило... Звезды привыкли к тому, что люди сразу загадывают желание, такого еще не было, чтобы их ловили, как каких-то светлячков, и томили ожиданием! Это просто не имело смысла!

Да, бывали случаи, когда никем не замеченные, несчастливицы падали в темноту и спустя неделю тихо-мирно гасли, но и это казалось лучшей участью, нежели бессмысленно и мучительно доживать свои дни в клетке!

— Не мучай ее, скорее загадай желание! — умоляюще произнес ангел, сидя на подушке. Слушать стенания запертой звездочки было невыносимо. Она плакала и плакала, и свет ее метался по комнате болезненными взмахами крыльев подбитой птицы.

— Не загадывай, не спеши! — шипели на другое ухо бесики. Их было больше, и слова их перевешивали. Хихикая и роняя клочья пыли, они черным клубком крыльев и злобы кружили над головой девочки. — Прогадаешь! Лучше подождать подходящего случая!

— И куда мне спешить, звездочка и так у меня, — решила наконец Тая. Ангел разочарованно застонал. — Завтра определюсь!

Девочка встала с постели и задвинула банку подальше за книги. Звезда погрузилась в пыльный мрак, озаренная лишь собственным дрожащим светом. Она задыхалась еще сильнее. Ее лучики уже стесались о стенки банки, а лучистое сияние осыпалось золотым песком на дно.

Но завтра Тая так и не определилась. Как и послезавтра. Когда ей казалось, что она наконец подобрала подходящее желание, на нее кучей наваливались бесики, и тут же уверенность сменялась сомнениями, подкрепленными логическими доводами о том, что может ей понадобиться в будущем.

— Я же не дурочка! — самодовольно твердила себе девочка. — Это маленькие детишки тратят желания на ерунду! А я буду хранить тебя, моя милая звездочка, столько, сколько потребуется. Я ведь молодец, правда? Пусть даже придется ждать до старости — зато я использую желание по делу!..

Звезда, слыша ее рассуждения, стонала и изо всех сил вспыхивала, стараясь привлечь к себе внимание, но Тая, видя ее потуги, лишь еще сильнее убеждалась в собственной правоте. Она вовсе не была злой и не желала зла звезде, но вот механизм чуда, увы, был ей неведом.

На третий день ей в голову пришла новая, как ей показалось, отличная идея, и девочка поспешила поделиться ею со своей маленькой пленницей.

— Я знаю, знаю! Ведь можно загадать не для себя! А для всего человечества! Например, избавить мир от войн или болезней — разве это не замечательно? Я использую желание на благо всем! Но что же выбрать?..

Звезда вздыхала. Она перестала трепещуще мерцать, озаряя разом всю комнату. Теперь она ровно и слабо светилась, лишь изредка реагируя на слова Таи и роняя с лучиков крупицы искр. Стенки банки были перемазаны стершимся с нее светом, а донце горкой устилал золотой песок.

Однако и для человечества девочка не спешила загадывать — мешала неприятная, эгоистичная жадность. Ведь никогда не знаешь, что может случиться завтра! А вдруг война? Или чума? И бесики ей в этом помогали, клубясь вокруг головы черной шуршащей шапкой и близко не подпуская ангела.

Бедняге оставалось только наблюдать. Он сидел возле банки, поглаживая ее бока, и жалел звезду. Больше он ничем не мог ей помочь. Звезда тихонько плакала, ее волшебные силы истощались. Маленькая, жалкая и бледная, она мало чем напоминала тот лучистый клубок сияния, что упал с неба — скорее, просто стеклянную лампочку от гирлянды, давно отслужившую свой срок.

«Отпусти меня, пожалуйста... — умоляла звезда, когда Тая брала банку в руки и любовалась ею. — Если ты меня не отпустишь, то я так и не исполню ничье желание... и погасну зря...».

Ах, если бы только люди умели слышать голоса звезд! Но если девочка что и слышала, так лишь тихий, на шорох пыли похожий писк, и у нее, конечно, и в мыслях не было, что он исходит от бедной, мечущейся в банке звезды.

На пятый день случилось нечто непредвиденное. Бабушка Таи попала в больницу с инсультом. Девочка в силу возраста не понимала, насколько это серьезно, но судя по реакции родителей, это не предвещало ничего хорошего. Ей стало страшно. Тая виделась с бабушкой несколько раз в год, когда приезжала к ней на каникулы и праздники, но все равно любила — все-таки, бабушка.

Родители торопливо собирались в больницу. Мама с тяжелым выражением лица положила ладонь на макушку дочери и чужим, сухим голосом сказала:

— Тая, бабушка может не выздороветь.

— Все настолько плохо? — побледнела девочка.

— Нужно съездить к ней в больницу, — уклончиво ответила женщина, — хоть увидитесь...

Неужели бабушка может умереть? В груди все тревожно замерло; это был не страх, не грусть — какое-то новое, непонятное для нее чувство. Тае не хотелось ехать в больницу и видеть бабушку, словно это было некоей точкой невозврата, после которой все в жизни станет иначе. Казалось, если она не поедет — то и с бабушкой все будет в порядке.

— Звездочка! — вдруг спохватилась девочка, стоя в дверях автобуса. — Мама, я сейчас!

— Тая, мы торопимся!

— Езжайте, я сама вас догоню! — закричала она, уже влетая в подъезд.

Отодвинув книги, девочка вытащила банку. Звездочка уже почти не вздрагивала, неподвижно лежа на дне в горсти золотой пыли, и слабо, едва-едва светилась. Тая спрятала ее под шубку и побежала на остановку. Автобус все никак не приходил, девочка нервно топталась на месте, зато теперь она была точно уверена, на что потратит свое желание. Не зря его берегла! И все с ее бабушкой будет хорошо...

— Тая! — мама стояла у входа в отделение, очень бледная, с неподвижным выражением лица.

Девочка подлетела к ней, тяжело дыша от бега. Заледеневшая банка холодила бок.

— Мама! Где бабуля? Я...

— Все, Тая, — припечатала мама, — все.

Тая непонимающе стояла перед мамой, пытаясь заглянуть ей за спину. Бок уже покалывало от холода.

— Если бы ты пришла на минуту раньше... — всхлипнула мама, закрывая лицо руками.

Вернувшись домой, девочка в ярости швырнула банку на пол, и та с глухим звоном разбилась. Звездочка, несколько раз подпрыгнув, покатилась по линолеуму, рассыпая за собой дорожку дробленого света. Как выброшенная на берег медуза, она беспомощно лежала, уронив лучики, и была неприятного, плесневого какого-то цвета.

— Дурацкая звезда! — Тая бросила в нее подушку, потом плюшевого крокодила. — Ты бесполезная! Зачем тогда вообще нужны звезды, если вы даже не можете вовремя исполнить желание?!

Звезда не издавала ни звука. Девочка не сразу перестала буянить и злиться. Когда весь пар вышел, а слезы высохли, она сердито подошла к подушке. Пол усеивали осколки стекла, капли воды и мелкие тусклые блестки. Присев на корточки, Тая подняла за ушко подушку и испуганно охнула.

На полу в лужице слабо мерцающей воды лежал черный уголек. Внутри он все еще желтовато тлел, но в нем не осталось ни стеклянного лоска, ни живого мороза — он был сухим и покрытым продолговатыми трещинами.

— Как же так? — девочка растерянно подняла уголек в ладони — он больше не жалился холодом. — Я ведь не успела ничего загадать...

От тепла ее рук звезда испустила чахлое свечение. Тая со слезами прижала ее к груди, и ощутила, как та — самый обычный уголек — рассыпается в пальцах.

— Прости, прости меня... — заплакала девочка.

В районе груди стало тепло. Под веками защекотало медовое свечение, поползло по лицу, точно распустившаяся хризантема из света, пытающаяся выбраться наружу.

— И ты прости меня, — прошелестело в ответ.

Тая подняла мокрые глаза. Напротив нее стояла девочка из чистого света; лицо, руки, ноги — все белоснежно сияло, слепило так, что приходилось жмуриться.

— Ты — звезда? — выдохнула Тая.

Сияющее создание качнуло головой, и ореол света качнулся вместе с ним. Сердце девочки затрепетало.

— Была, — ответила та, — но теперь я погасла.

Тая сжала на груди свитер — внутри так сильно пекло, прямо осколками резалось, что она еле дышала. Словно из глубины ее тела что-то вырывалось, чудовищем прогрызая путь наружу.

— Это я виновата? Потому что так и не загадала желание?..

— Не нужно тебе желание, — возразила звездная девочка.

— Нет, очень-очень нужно! Но я каждый раз не успевала...

— Нет, не нужно, — вздохнув, собеседница положила сияющие ладони на ее кулачки, и боль в груди стала легче. — Если бы было нужно, я бы не погасла, а ты бы загадала. И не стала бы запирать меня в банке. Дворцы, машины, деньги — это не настоящие людские желания, поэтому когда их загадывают, они никогда не сбываются. Мы исполняем только желания сердца, а не прихоти сиюминутных порывов. То, что не высказано словами. Ты всегда хотела многого, но ничего из этого не было искренним. Мне нечего было исполнить.

— Прости, прости, — Тая никак не могла остановить слезы, — я не хотела, чтобы так получилось! Улетай прямо сейчас, ты ведь еще можешь исполнить чье-то правильное желание?

Звездная девочка обняла ее, положив подбородок на макушку. Странно, звезда была обжигающе ледяной, а она — едва теплой; ее свет покалывал легкими искорками, но был приятным, как объятия мамы.

Поглаживая Таю по спине, звездная девочка печально сказала:

— Нет, я больше не смогу засиять. Мой срок уже подошел.

— И что же теперь делать? Неужели — ничего нельзя изменить?!

— Ты вовсе не плохая девочка, Тая, — ответила ей звезда, — в тебе нет зла. Все оступаются и видят мир по-разному. Ты думала, что поступаешь правильно. Жаль, что ты не слышала мой голос. Но что случилось, то случилось. Пускай так. Я тебя не виню.

— Пожалуйста, сияй, звездочка, — разревелась Тая, обнимая ее в ответ, — только не гасни, не умирай!..

Свечение охватило ее всю, с головы до ног, и теперь девочка тоже сияла. Они сидели, обнявшись, и исходящий от них свет залил сперва всю комнату, затем вырвался через оконное стекло и брызнул на вечернюю улицу, пронесся по ней, зажигая фонари и гирлянды, и уже потом, отразившись мерцающей пылью от снега, снова вернулся в небо, к другим звездам, и те жадно его впитали.

— Не бойся, Тая. Я буду твоим светом. Возможно, однажды у тебя появится сокровенное желание, и тогда ты, видя падающую звезду, его загадаешь. А я буду рядом с тобой, — прошептала звездная девочка.

— Я хочу сделать для тебя хоть что-то, — также прошептала Тая.

В груди уже так жгло, что в глазах меркло. Будто камень давил на легкие и сердце. Свет постепенно мерк, втягивался обратно с неба, с улицы, с фонарей и гирлянд, струился по полу щупальцами и ввинчивался в грудь девочки. Там, где сидела звезда, еще что-то слабо мерцало. Тая накрыла это место ладонью, впитывая последние крупицы тепла.

— Когда-то ты тоже станешь звездой, и тогда исполни мое желание. Я буду ждать, — защекотало в ушах.

Девочка подняла ладонь. Комната была темной и пустой, а на полу в лужицах воды танцевали блестки — последние искорки погасшей звезды.

— Оказывается, ты действительно была мне нужна, — под веками снова защипались горячие слезы, но Тая сдержалась, — а я и не знала. Это ведь я должна была исполнить твое желание, верно?

Звезда погасла — увы, это именно то, что происходит со звездами, которые срываются с неба и тратят всю энергию на эту последнюю вспышку. Однако это не повод грустить. Ведь звезды счастливы, исполняя желания. Разве это не чудесно — наполнить чью-то душу светом, которого ей так не хватало? Для любой звезды этого достаточно. Звезды отдают свой свет, чтобы однажды он смог вернуться на ночное небо и осветить его в самый темный час.

Если звезды падают — это всегда кому-нибудь нужно.

Сказка 26, которой не было. Белая тишина

Она стояла на перроне. В свете фонарей мельтешили шустрые снежинки. Черное табло ничего не показывало. Кроме Нее здесь не было других встречающих, ноОна упорно, уже не первый раз стояла под навесом у самого края платформы и ждала.

Сторож прекрасно Ее знал и давно не прогонял. Ну, хочется человеку постоять под снегопадом — его право. У каждого свое развлечение. А может, у женщины просто шарики за ролики зашли от одиночества — всякое бывает.

Но Она стояла и терпеливо ждала. Ждала поезд, который Его привезет. Поезд, который приедет из мира До.

Вообще-то, все должно было быть совсем не так. Она бы и сама с радостью к Нему уехала — но так устроен мир, что уехать в До невозможно, можно только оттуда вернуться. ПоэтомуОна просто стояла на перроне, слушала белую тишину, которую дарил миру снегопад, и ждала.

***

Он стоял на перроне. Поезда давно не ходили, все линии и рельсы были разбиты, а сами вагоны превратились в груды железного лома. Как и все вокруг: осколки, обломки — зданий, жизней.

Некогда процветающий город был изувечен годами непрерывных обстрелов — подлых, нечестных, их и войной-то не назовешь, просто удары в спину. Все это не прошло бесследно, оставило на теле города столько шрамов, что он не мог даже больше стенать — лишь молча, как настоящий богатырь, плакал.

Мужчине не пристало показывать слезы. Городу — тоже. Он тоже боец. Он сражается по-своему. Стоит до последнего. Потому что городу, в отличие от людей, некуда бежать. Он-то на своей земле. Как родился тут, из угля и пота, так в эту же землю однажды уйдет.

В этом состояло, пожалуй, основное его отличие от людей.

Тело города покрывали все новые и новые шрамы. Его атаковали все новые и новые полчища темных тварей. И не было этому ни конца ни края, и будет все это продолжаться, пока не останется тут ни единой живой души.

Сейчас город наполняли практически одни лишь призраки. Он стоял на перроне, окруженный их молчаливыми полчищами. Когда-то Он обещал, что обязательно к Ней вернется, но даже после контузии и заново сшитой руки снова отправился на фронт — кто же, если не Он?

Пускай трусы бегут как крысы — Он был не из таких! Не из тех, кто бросает свой дом и семью на растерзание темным тварям, явившимся из самой Преисподней. Для кого своя шкура дороже.

Он был мужчиной. Даже не ангелом. Обычным человеком. Он просто обещал однажды, что вернется, вот и все.

Но поезда не ходили. Да Он и не собирался никуда ехать. Просто в глубине души Ему казалось, что если прийти на перрон, то Он обязательно увидит Ее.

— Эй, нам пора!

Он молча кивнул товарищу. Шел снег. Поезда не ходили. Но в один прекрасный день на перроне снова будут толпиться люди — непременно. И тогда он купит билет и сядет в свой вагон, чтобы поехать за Ней...

***

Как же Она сопротивлялась, не желала уезжать! Он практически силой впихнул ее в вагон. И Она уехала. И ненавидела себя за это. За то, что бросила Его. За то, что не погибла. Уж лучше бы погибла, но зато там, у себя дома, вместе с Ним! Она считала так в тот роковой день, когда поезд стремительно отъезжал от станции. И считала до сих пор.

Теперь Она просто стояла на пустом перроне. А снег падал, погребая под собой рельсы, накрывая белым одеялом спящий город; гасил свет в окнах, гасил гирлянды и звезды.

Он обещал, что, по крайней мере, к зиме все точно закончится, и Новый год они отметят уже вместе. Он же обещал... а Он всегда держал обещания. И Она Ему верила. Стоя на пустом перроне — верила.

Разбитые, исполосованные рубцами железные дороги давно восстановили, а эту ветку — единственную — оставили в прежнем виде. Как память. Как важное напоминание. Чтобы подобное впредь никогда не повторилось.

Она все же сдержала слово — как бы не тянуло Ее обратно, домой, Она осталась там, куда привез ее в бездушном железном теле поезд. В снега и холод, в спокойную и нормальную жизнь, где было все — кроме Его тепла.

«Пожалуйста, вернись! Я буду тебя ждать.».

«Это же обещание, верно?».

«Поклянись!».

«Ну клянусь, клянусь!».

«На этом самом месте. Когда все закончится. Понял?».

«И ни минутой раньше, поняла?».

«И ни минутой позже.».

Любовь не знает расстояний и преград...

***

Снег все падал и падал, и вскоре рельсы совсем под ним исчезли. Не было больше ни железной дороги, ни перрона — только белизна. Все такое белое. Чистое. Разве можно марать такой чистый белый снег?

Ему было не до вокзала и поездов. Расцветало багряными пионами небо, заволакивалось дымными крыльями темных тварей, что падали на город и разрывали его в клочья, в пыль, в черное и красное... Он уже не помнил, сколько раз оказывался на больничной койке и сколько раз с нее уползал обратно на рубежи, и тело его было исчеркано полосами так же, как и тело города.

И каждый раз Он шел вперед, как когда-то бравые генералы прошлого, падая грудью на амбразуру и заслоняя своей широкой спиной маленькие, в страхе сжавшиеся дома. Ему совсем не было страшно — не за себя уж точно! Только за Нее. Он не имел права проявить слабину и умереть. Нет, ни в коем случае. Он ведь обещал. Он не мог предать Ее доверие.

А вот смерти — нет, почему-то вообще не боялся. Боятся лишь те, кому нечего терять, ведь у них за душой ничего и нет.

А Он не боялся, потому что знал: раз Она ждет, Он обязательно вернется.

***

На замерзшей реке пара лебедей. Такие же белые, как и снег. Они тоскливо плавали вдали от берега, хотя воду давно сковал тонкий ледок, и еды не осталось, да и людей не осталось, а призраки не бросят ломоть хлеба.

Но лебеди — глупые птицы — все равно не улетали и продолжали кружить вдоль линии камышей, печально опустив изящные шеи.

Они знали, что умрут, и просто ждали.

Ждали весну. Или смерть. Что-то одно из двух. Что случится раньше.

***

Свет прожекторов разрезал снежную кутерьму. Пальцы зябли — почерневшие, грубые. Они почти потеряли чувствительность.

Поезда куда-то всех увозили. В снег. Сквозь снег. Нет, за снег. В тепло. К лебедям.

Туда, где цветут абрикосы, в воздухе гудят пчелы, а в реках всегда много рыбы.

А город был белым и озябшим, и пустым, и накрытым саваном снега. Город прятал под роскошными мехами уродливые раны. И грустили призраки, которых тут оставили совсем одних. Маленькие призраки на одинокой аллее, куда больше никто не приходил поиграть. И покрывались снегом плюшевые зайцы и машинки.

Стояла тишина... когда валит снег — всегда очень тихо.

Белая тишина...

***

— Женщина, поезда не ходят из-за снегопада! — в сотый, наверное, раз повторил сторож. — А эта ветка — музейная!

Она как всегда не слушала. Это был их со сторожем особый ритуал. Она приходила сюда каждый декабрь, каждый вечер и ждала. И рельсы неизменно покрывал снег, и поезда никогда не ходили, но Она продолжала ждать. Год за годом. Потому что Он обещал.

Потому что теперь все было иначе. Потому что теперь Она стояла на этом самом перроне, а не Он. Потому что Она все же вернулась первой. Под Новый год. Когда сбываются чудеса. Когда на реке снова плавали лебеди. И утки. И хохлатые забавные чомги. И маленькие призраки на своей аллее больше не грустили.

И зимой в самый сильный снегопад больше не стояла мертвая тишина.

Это так непривычно и в то же время умиротворяет, когда разом исчезают все звуки... будто снег их стирает. Словно ты оглох.

Однажды Он приедет на поезде. Сколько бы лет ни прошло. Год, пять, десять...

Он не узнает это место, и Она, смеясь, будет ему все показывать и рассказывать. Он будет удивляться и держать Ее за руку. И вокруг будут люди. Много людей. Ладно — и снег тоже. Пускай снег тоже будет. Не все шрамы удалось сгладить, а у снега это получается лучше всего.

Табло мигнуло и показало бегущую строчку. Дрожащие желтые буквы в ряби мельтешащих снежинок.

Белый мрак прорезали прожекторы, снежинки блеснули серебряным конфетти. Поезд ворвался в сонную тишину ночного вокзала волной металла и пышущего жара. У Нее по щекам покатились слезы.

«Я вернусь.»

«Я буду ждать».

Сказка 27. Большой, белый и мягкий

Снег выпал в этом году рано, еще в середине ноября, и мир оказался к этому не готов. Деревья не сбросили яркую желтую листву, люди не переоделись из ветровок в пальто, не запаслись сладким какао с зефирками вместо чая.

Поля стояли неприветливо коричневые, с неубранным урожаем, а на них лежали кривобокие, разного размера и формы тыквы, точно слепленные гончаром, который старался каждую сделать уникальной и непохожей на остальные. Рыжие, карамельные, цвета капучино и замшевых ботиночек, тыквы покрывал сахарной пудрой первый снежок.

Здесь, за городом, всегда было тихо и мирно — райское и забытое всеми место. Покосившиеся, стянутые проволокой заборчики, амбары, коровники и старый, никому не нужный трактор — теперь все это внезапно перекрасилось в белый.

Жить за городом было хорошо и спокойно. Но никакое спокойствие, увы, не длится вечно.

В городском парке тоже были просторы, деревья и огромное снежное поле, на котором мальчишки устраивали битвы снежками и катались на ледянках, а ребята помладше лепили снеговиков, которых потом разрушали ребята постарше. Там же располагался и каток, окруженный голубым ограждением с гирляндами, где с утра до позднего вечера было полным полно народу.

Дальше парк плавно перетекал по бульвару, украшенному новогодними диодными инсталляциями, в площадь, на которой возвышалась главная елка — невообразимо брызжущая огнями — и, конечно, гудела ярмарка.

Не сказать, чтобы парк был местом спокойным, скорее шумным и ярким, но имелись в нем уголки, куда зимой редко заходили гуляки, деревья с черными стволами угрюмой аркой нависали над головой, а снега навалило выше пояса. И захочешь — не продерешься!

Там и жил снежный монстр — тайно ото всех, и когда какой-либо человек подбирался к его логову слишком близко, он с рычанием бурана обдавал глупца снегом, и того буквально сносило прочь.

Снежный монстр ненавидел людей. Он готов был любого закружить до такой степени, что те падали без сил; расцарапать крупой кожу, ворваться морозными когтями в глотку и нутро, разрывая орган за органом, раздувая легкие как меха, пока человек не станет таким же белым, как снег. Люди были для него игрушками, которые он никогда не жалел.

У монстра была душа свирепой бури-метелицы, его матери, и норов северного ветра, залетавшего в эти отдаленные края лишь зимой, крушившего на своем пути амбары и сносившего крыши с домов — его отца.

Увы, в городе было мало крыш, способных поддаться его натиску, а амбаров не было и подавно. Да и люди почти ничего не боялись, смело гуляли в снегопад и метель, и никакая минусовая температура не была им помехой. Это пугало монстра. Он забился в самый дальний, непролазный уголок парка и оттуда, рыча, наблюдал за людьми.

Дима же просто заблудился. Для него, карапуза, парк был необъятным, как джунгли Амазонки. Когда брат велел подождать его у катка, мальчику быстро наскучило стоять на одном месте и он пошел вдоль ограждения, сшибая варежкой снег с лампочек. Потом ограждение закончилось, сшибать снег было больше не с чего, и Дима, недовольно засопев, оглянулся по сторонам.

Чуть поодаль он заметил красивые деревья со светящимися сиреневым и розовым цветами. Восхищенно разинув рот, мальчик сорвался с места. Цветочки были ненастоящими — из прозрачного пластика, внутри каждого пряталась лампочка-огонечек, посыпающая разноцветными блестками иней на их лепестках.

Но Дима всего этого не знал. Он кружил вокруг дерева, пожирая его обожающим взглядом. Цветочки окружал волшебный ореол. Ведь всем известно, что зимой цветов не бывает!

А потом что-то привлекло его внимание позади дерева. Дальше начиналась лесистая часть парка, куда брат строго-настрого запрещал ему ходить, но ведь Коли сейчас не было рядом, верно? А значит — он ничего не нарушает! Довольный своей логикой, мальчик смело потопал прочь от дорожки.

Стихали шумы катка и далекий гул машин. Нетронутый снег был таким глубоким, что по нему, наверное, можно было плыть, как по пенке взбитых сливок. Дима лег на живот и попробовал грести руками, но далеко «уплыть» не вышло — у него быстро замерзли руки. Мальчик привстал на локтях и увидел прямо напротив себя два огромных голубых глаза.

— Грш-ш! — зарокотала снежная глыба. Зрачки в глазах стали узкими щелочками, как у кошки.

Дима сел на ноги и стукнул кулачком о ладошку, сразу обо всем догадавшись.

— Ты — большой котик, да?

Глаза сощурились, и снежная глыба отпрянула. Его должны были испугаться, но этого не произошло, и монстр сам испугался, отчего разозлился еще сильнее. Внутри него заклокотала метель, царапаясь крупой, тело окружило морозное, растущее облако.

— Котичка, не убегай! — Дима вскочил на ноги и потянулся к монстру.

Тот, еще более опешив, отпрянул и приоткрыл пасть, зарычав громче. У него было всего два верхних, тонких и прозрачных, как сосульки, резца, и по два клыка снизу. Внутри пасть оказалась синяя, а сам монстр напоминал принявшую очертания здоровенного зверя снежную бурю — не до конца плотную, искрящуюся, белую и непрестанно клубящуюся. На спине пухом лежал снежок, из-за чего Диме и казалось, что это кот — просто очень большой и наверняка невероятно пушистый.

— Хочу тебя погладить, — мальчик с улыбкой побежал к монстру, протягивая ручки.

Тот его душевные порывы не оценил. Встав на дыбы, монстр заревел, и Диму сбило с ног мокрой колкой крупой, откинув прямо в сугроб. Монстр же забился еще глубже между деревьями, рыча и клубясь метелью.

— Ты не любишь гладиться? — мальчик неваляшкой сел. Протер варежкой лицо от снега и с азартом поглядел на монстра. — А, знаю! Наша Шпротя тоже шипела, когда мама ее принесла! А потом мы дали ей паштет, и она разрешила гладиться! Но у меня нет паштета...

Он печально похлопал себя по карманам, а потом, просияв, воскликнул:

— Вот, у меня есть вкусняшка! Мне ее братик дал, но я отдам ее тебе! Только ты не рычи, хорошо? А то будешь рычать, и все станут тебя бояться...

Дима вытащил кулачок и положил что-то на снег перед деревьями, а сам отошел немного назад и стал ждать. Снежный монстр озадаченно притих. Он по-прежнему хотел разорвать этого наглеца на кусочки, как делал со всеми остальными, но поведение малыша выходило за рамки его представлений. И что это такое он ему положил?

Монстр повел носом — появились и исчезли две голубые прорези в груде снега — и сделал осторожный шаг из тени деревьев, готовый в любой момент снова отпрянуть. Предмет был маленьким, коричневым и сладко, дурманяще пах. Монстр ощутил сосущее чувство внутри. Он давно ничего не ел.

Бросив угрожающий взгляд на мальчишку, пастью сгреб подношение вместе со снегом и метнулся обратно под деревья, где принялся настороженно жевать. На клыках захрустело, монстр сглотнул и облизнулся синим языком.

— Понравилось, да? — просиял Дима, снова подбегая. — Брат говорит, что пряники Дедушки особенные. Я тебе еще принесу, ладно? А теперь можно погладить?

Мальчик снова протянул руку, монстр напряженно принюхался, но малыш весь пах медом и пряниками. Запахи в целом приятные и не опасные. Осмелев, снежный монстр высунул голову из-под еловых лап.

— Дима! Ну куда ты убежал?! Я же велел ждать у кассы!

Монстр взревел, сбил мальчика снежным дыханием и ударился оземь, рассеявшись дымкой по снегу. Коля подбежал к брату, вытащил из сугроба и принялся сердито отряхивать. Тяжело иметь младшего братишку, особенно, если тебе четырнадцать, а ему всего четыре.

— Я же ужасно перепугался! А если бы что-то случилось? Мама больше никогда не отпустит нас вместе!

— Но я хотел погладить котечку, — загудел Дима. Он еще не умел бояться. И не понимал, что сделал не так.

— Какого котечку? Тут нет и быть не может котечек! — злился брат. Схватил мальчика за руку и потянул за собой. — А ну марш домой! Не пойдем больше никуда сегодня!

Дима насупился. Он едва поспевал за быстрым шагом Коли, но все же обернулся и прошептал в сторону деревьев:

— Пока-пока, котя.

Дома мальчик с восторгом рассказывал родителям о встрече с огромным котом из снега. Родители кивали, соглашаясь, как это здорово, а вот вредный Коля почему-то не верил, только посмеивался. Завидовал, поди!

— Не бывает гигантских котов! Коты маленькие, вон, как Шпротка! — брат поднял под мышки длинную, тощую серую кошку. Та с равнодушным видом повисла в его руках.

— Но этот был во-о-от такой большой! — Дима обвел ручками комнату. — Он же из снега!

— Не бывает котов из снега. Откуда бы ему тут взяться?

— Он из леса пришел!

— У нас нет леса! Это парк, я же тебе сто раз говорил! — не унимался Коля. — И вообще: что значит из снега? Как снеговик?

— Нет, — раскапризничался мальчик, — он настоящий! Белый, пушистый как облачко и мягенький! И он съел мой пряник!

— Ты его просто потерял, дурында!

Дима разревелся, мама отругала брата и принялась его утешать, приговаривая, что снежный монстр боится больших мальчиков, вот Коля его и не видел. А так — конечно, он существует!

Шпротка выскользнула из рук Коли и засеменила к подоконнику. Через форточку спрыгнула на снег и побежала по карнизу. На крыше уже сидела Плюш, а на ее загривке, свесив птичьи лапки, расселся маленький ангел.

Кошки приветственно соприкоснулись носиками, и Шпротка пристроилась рядом, обвив лапки полосатым хвостом.

— Куда ходил твой человек? — настороженно спросил ангел. — Он принес на себе живые снежинки.

— Не знаю, — лениво протянула серая кошка, — я не обязана следить за ним на улице, когда рядом старшие.

— Эй, ты вообще понимаешь, что он может попасть в беду?!

Шпротка сверкнула в его сторону ледяными янтарными глазами.

— Не лезь не в свою семью, птенчик. Моему мальчику ничего не угрожает!

— Вот и я ему о том же постоянно твержу, — закатила глаза Плюш. — Любят эти пернатые всем помогать!

— Но он контактировал с чем-то неземной природы, что может причинить ему вред! — настойчиво возразил ангел.

— Ой, не кипишуй! — Шпротка фыркнула. — Этот-то причинит вред? Пф, не смеши! Он и сам от горшка два вершка! Не знает даже как пропитание себе добыть! Пряники ест, ишь ты...

— Так ты знаешь, что там произошло? — изумился ангел.

Полосатая кошка посмотрела на него с насмешливым превосходством.

— Я все знаю, малыш. И для этого мне нет нужды покидать свою квартиру. То огромное чудовище, которое мой мальчик, прости Господи, назвал котом — совершенно безобидно. Ну, пока что. Пока оно маленькое. И пока ему не причиняют вреда. Оно просто боится. Уж поверь, моему мальчику ничего не угрожает. Уж скорее стоит бояться этому спрятавшемуся в парке малышу!

***

Итак, снег выпал в этом году рано, еще в середине ноября, и мир оказался к этому не готов. Деревья не сбросили яркую желтую листву, люди не переоделись из ветровок в пальто, не запаслись сладким какао с зефирками вместо чая.

Поля стояли неприветливо коричневые, с неубранным урожаем, а на них лежали кривобокие, разного размера и формы тыквы, точно слепленные гончаром, который старался каждую сделать уникальной и непохожей на остальные. Рыжие, карамельные, цвета капучино и замшевых ботиночек, тыквы покрывал сахарной пудрой первый снежок.

Они жили в старом, заброшенном амбаре всей большой семьей: мама с папой, братья и сестрички, и дни их протекали в спокойствии и благоденствии. Еды было вдоволь, людей — наоборот ни души; никто их не беспокоил, кроме вездесущих мышей да прибегающих изредка из леса лисиц и зайцев.

Монстр, крошечный снежный клубочек, лежал под холодным животом матери, бок о бок со своими братиками и сестричками, и упоенно сосал. Весь его мир составляла лишь приятная прохлада материных объятий, ее ледяное молоко и мохнатые бока других малышей. Он спал и сосал, сосал и спал — вот и все.

Иногда мать-метелица покидала их убежище и носилась над полями, занося тыквы снегом и пугая зверье. Ревела, расправляя крылья снежной бури над миром, и была она невыразимо прекрасна и невыразимо свирепа. В такие дни люди в ближайших деревнях запирали все замки и не высовывали носа наружу.

Монстр, вместе с остальными малышами, сидел на ящике с инструментами и робко выглядывал в высокое окошко, любуясь ее полетом. У него тогда только открылись глазки, нежно-голубые, двигался он еще плохо, лапки путались, а летать и рассыпаться снегом и вовсе не умел. Он не знал, что он такое, и ни о чем не задумывался. Жизнь была прекрасна и спокойна.

А потом однажды к ним в амбар зашло какое-то удивительное создание — таких он никогда раньше не видел; настолько отвратительно теплое, что его прошиб озноб. Создание передвигалось на двух лапах и держало в верхних конечностях что-то круглое, прозрачное и красиво блестящее.

Заинтригованный, монстр подполз поближе, и создание потянуло к нему руку, но в то же мгновение в амбар ворвалась мать-метелица, зарычала ветром, хлестнула по стенам дробью снежной крупы, заняв собой вмиг все пространство амбара.

Человек — а это был именно он — отпрянул и заслонился рукой, а братики и сестрички с писком разбежались. Сам монстр затаился под телегой. Он знал, что мама непобедима, но в такой ярости она пугала даже его. В маленьких голубых глазенках отражалась ее свирепая битва: мать-метелица бросалась бурей на человека, поднимала его в воздух и швыряла о стены; казалось, от него давно должно было остаться лишь мокрое место, но тот поразительным образом держался.

А затем произошло нечто странное. Человечек, лежа без сил на полу амбара, вдруг поднял руки вверх, и мать вздрогнула, замерла, разглядев что-то внутри стеклянного предмета. Голубые кристаллы ее глаз потемнели от горя, она издала жалобное урчание, и вдруг снежной крупой втянулась внутрь шара.

Наступила тишина. Человек встал, отряхнулся как ни в чем не бывало. С шаром в руке подошел к сгрудившимся в кучку, дрожащим малышам.

— Это не больно, не бойтесь, — произнес он, — там вам будет хорошо.

И все его братики и сестрички один за другим снежной дымкой втянулись в шар. Человек огляделся и, так и не заметив затаившегося монстра, покинул амбар. А малыш долго еще сидел под телегой, скуля и плача, но мама и папа так и не вернулись. Наступила ночь, потом новый день и новая ночь. Сутки менялись, время шло. Малыш спал в пустом амбаре, прижавшись спиной к прохладной стене и представляя, будто это живот матери.

А потом лапки его окрепли. Монстр научился летать бурей и возненавидел людей до самой сердцевины своего естества.

Так маленькое чудовище стало большим.

Монстр перебрался в город в поисках родных, влекомый их морозным запахом, но город его напугал. Хоть он и вырос так быстро и был сейчас больше любого человека, последних оказалось слишком много, они были шумными и жуткими, а монстр внутри все еще оставался ребенком, которого лишили родных. Ребенком, ничего не знающим о внешнем мире, даже не полноценной бурей, а так — слабенько бурлящей поземкой.

Он искал и искал, но город был огромен, в нем витало множество сбивающих с толку запахов, и монстр быстро запутался, потерял след. Люди источали слишком много тепла, ему это не нравилось. Ворча, он бродил по ночным улицам, прячась в подворотнях, и все искал, искал...

Пока однажды тонкая ниточка знакомого запаха не привела его к магазину новогодних игрушек. У двери покачивалось что-то большое и белое. Радость затмила разум, и ни о чем не думая, монстр рванул к своей маме...

Его морду обожгло настолько горячим воздухом, что взвыв, он бросился прочь, сшибая на пути всех людей, выбивая стекла кулаками снега, рыча и дико завывая. Откуда ему, глупому малышу, было знать, что то, что он принял за мать, было всего лишь снеговиком из обтянутого тканью каркаса, качающимся от тепловентилятора? И настолько близок он был к своим родным...

Но в тот момент монстр несся метелью по городу, перепуганный, расстроенный и очень, очень злой. Всюду были мерзкие человечки, всюду тепло и жар! Он пролетел над парком и, обессилев, упал между деревьями. Наконец над ним сомкнулись тишина и безмятежность. Тут не было ни тепла, ни людей, никто его не трогал. Обожженная морда и лапа болели. Монстр лежал в снегу, лизал ожоги и плакал.

Он ненавидел людей. Не доверял им. Люди были злыми. Они заточили его маму, папу, братиков и сестричек в маленькие стеклянные шарики и украли у него. Они причиняли лишь боль. А ведь их семья никого не трогала, они жили так далеко от людей, как только могли!

Люди — плохие, вот в чем он убедился за свою короткую жизнь.

— ...Кися, кисечка! — Дима топал по снегу, ища глазами большого котика.

В сугробе между елками вспыхнули две голубые ледышки. По снегу поползла поземка.

— Вот ты где! А я тебе вкусняшку принес! Я же обещал! — мальчик подбоченился, гордый оттого, что сдержал обещание.

Он подбежал к елкам, вытащил из кармана карамельного петушка на палочке и протянул монстру.

Хрум! Диму будто окунули в снежное облако; на несколько секунд дыхание сперло, а голову сдавило морозной броней. Затем облако схлынуло. Петушка в руке больше не было.

Чавкая, монстр хрустел карамелькой вместе с палочкой. Старательно разжевал, проглотил и настороженно уставился на мальчика.

— Съел! — Дима обрадовался. Он был взъерошенный, мокрый и без шапки. — Я говорил Коле, что ты настоящий! А он не верил! Теперь я тебя поглажу, можно?..

И не дожидаясь разрешения, бросился на грудь монстру и обхватил его ручонками. Снежный монстр замер от неожиданности, распахнув ледяные глаза. Он боялся пошевелиться, стал максимально материальным, плотным. Это маленькое создание из рода жутких человечков было теплым, но не отвратительно, и внутри него что-то быстро стучало.

— Мягенький, — мальчик примлел, прижимаясь лицом к его меху. Исходящий от монстра мороз пощипывал лицо, а пальцы стыли даже сквозь варежки. — Ты хороший котечка!

Монстр мог бы ему сказать, что он не кот, но говорить не умел. Заворчав, несильно отбросил Диму, и тот упал на пружинящую перину снега.

— Ты не любишь обнимашки? — удивился малыш.

Монстр заворчал, топчась на месте. Дима заметил на его лапе синюю проталину и хлопнул в ладоши.

— У тебя лапка болит, да? Ой-ой. Надо ее полечить! Давай я сейчас снежок приложу!

Он набрал горсть снега и направился к монстру, тот снова попятился, но мальчик оказался на редкость настойчивым.

— Дай лапку! — велел он, подражая интонациям мамы.

Взял без страха мощную лапу и положил сверху снежок. Монстр зашипел, но сдержался. Он не понимал, что творит это странное создание, и запутался в собственных ощущениях. Малыш не казался плохим. Но ведь он был человеком? Из тех, что похитили его семью...

— Вот так, боль-боль, улетай! — мальчик покачал лапку в своих ладонях и подул на ожог. С улыбкой посмотрел на снежного монстра, и на лбу его пролегла серьезная складочка. — А ты и правда не очень похож на котика. Тогда кто же ты такой?

Монстр заурчал и фыркнул. Он был голоден. Он хотел еще сладостей. И найти маму. А его лапа и правда теперь болела чуточку меньше.

— Рроак! — грозно выдохнул монстр, снова чуть не сбив Диму с ног. Тот только улыбнулся беззубым ртом.

— Я завтра опять приду, хорошо? Попрошу Колю сводить меня на каток. И познакомлю вас. Он хороший, ты не бойся, он тебя не обидит... Ты, наверное, потерялся, да? Где же твоя мама?..

Монстр сгорбился, став сразу как-то меньше и жальче. Он не понимал, что говорит Дима, но он так устал, ему было очень грустно и страшно. Все, что он знал о жизни — это что был некогда рожден от снежной метелицы и северного ветра и что люди — теплые и причиняют вред, а значит, их нужно замораживать и ломать, как веточки.

Но ломать Диму ему больше не хотелось. Мальчик был теплым, да, не самое приятное ощущение, но он вкусно пах и чем-то напоминал ему о доме и собственной маме.

Маленький мальчик смотрел на снежного монстра.

Потерявшийся снежный малыш смотрел на двуногого из рода монстров.

Сказка 28. В ту ночь, когда снег был особенно белым

Саша ненавидела, когда ее называли Шурой или какими-то иными производными ее имени, но почему-то никто и никогда не звал ее Сашей. А ведь что может быть проще и приятнее — Саша. Однако всем казалось забавным сравнивать ее с Шуриком. В школе эта кличка приклеилась к ней, как пожеванная жвачка, и девочка чуть ли не волком выла.

Во времена университета сразу же в первый день занятий она всех поставила перед фактом: она — Сандра. Звучало вычурно и очень стильно, по-зарубежному, а не уныло и просто, к тому же мальчиково — Сашка. Подружки посмеивались, но Сандру приняли, и девушка прожила так еще одну часть своей жизни.

Окончательно Сашей она стала в двадцать четыре, когда распрощалась с учебой и поисками себя, а вместе с тем и с юношеским максимализмом и завышенными ожиданиями, и влилась во взрослую жизнь. Впрочем, совсем взрослой она себя еще не ощущала, но это было для нее, так сказать, первым серьезным шагом. Она теперь — Александра, как по паспорту, или для своих — Саша.

Девушка больше не стеснялась своего имени, но почему-то... все по-прежнему звали ее каждый на свой лад, и в итоге ей пришлось с этим смириться, но для себя она была только Сашей.

Для ангела она тоже была Сашей, а все эти производные его мало волновали. Саша не выглядела ни несчастной, ни нуждающейся в чуде, как многие другие его подопечные; она была веселой, лучащейся энергией и позитивом, однако в этот предновогодний вечер ему поступило четкое и до недоумения простое задание: вырубить электричество.

В то же время бесикам также поступило свое задание — устроить снежную бурю невиданной силы, такой, чтобы машины застревали в сугробах, люди падали посреди улицы от обморожения, а поезда не ходили. Для них такая непогода — самое раздолье, когда гнев, злость, все негативные эмоции, которые попавшие в передрягу люди щедро выплескивали в мироздание, лились потоками по городу, а чем их было больше, тем больше плодились и сами бесики, тем больше становилось и новых аварий и обморожений...

Это был естественный ход бытия, который люди зачастую не замечали, принимали как данность и, пожалуй, время, когда они особенно нуждались в поддержке свыше. Не чуде даже — просто прикосновении теплой руки, чьей-то мимолетной улыбке, ласковом слове.

У ангелов в такие времена было много работы, поэтому стажер не задавал вопросов, даже если могло показаться, что лишить весь город электричества — поступок скорее свойственный бесикам. Но да ладно. Любое действие к чему-то да приводит. Возможно, и там наверху толком не знали, что именно должно произойти, но были уверены, что это сделает мир чуточку лучше.

— Не засиживайся допоздна! — строго велела сотрудница, стоя в дверях. — Сегодня обещают бурю.

— Ладно! — звонко протянула Саша, упаковывая последние заказы.

Она не особо следила за временем, скотчем обматывая пупырку на холстах с фотопортретами и напевая под нос. Хотелось добить все заказы сегодня, потому что завтра будет новый вал клиентов, и работы лишь прибавится. Ее и не заставлял никто перерабатывать, но таким она была человеком — не умела бросать незавершенные дела.

И вдруг свет погас. Что-то щелкнуло, моментально замолчали компьютеры и выключились гирлянды. Девушка очутилась посреди вырвиглазной темноты. Замерла с бабиной скотча в руке. Нигде не было ни проблеска света, ни единого звука. На ощупь она доползла до стола и нашарила смартфон.

Типография озарилась призрачным голубоватым светом. Саше стало неуютно. Казалось, само мироздание намекало, что пора домой. Девушка выглянула в окошко — город был темным и обездвиженным, не горели ни фонари, ни окна домов, лишь высоко в фиолетовом с разводами небе поблескивали звезды, но и их свет был едва различим из-за стены снегопада.

Снежная буря, говорите?.. Саша нервно хмыкнула. Орудуя телефоном как фонариком, она оделась, собрала сумку и высунула нос на улицу.

Похоже, она была одной из последних, кто еще не добрался с работы домой. Снег валил тихо, но с какой-то молчаливой яростью и упорством, за минуты наращивая снежные заносы. Города видно не было. Намотав шарф почти до глаз, девушка опустила ногу со ступенек и с визгом провалилась по колено в сугроб.

Да это была не буря — а целый апокалипсис! Снег налипал на ботинки, и Саша продвигалась вперед как трактор, оставляя за собой глубокую борозду. Она разгребала метель руками, но едва ли это помогало. Да что там, девушка даже не была уверена, что движется в правильном направлении, и как назло, ей не встретился ни единый прохожий. В ушах завывало, точно в метели скрывались снежные волки, и от этого по спине бежал мороз.

На лавке автобусной остановки нарос уже знатный сугроб. Дорога была пустая и походила на пухлое белое поле. Не было видно ни единой машины и, судя по отсутствию следов протекторов, тут давно никто не проезжал.

— Да не ходит ничего! — крикнул ей кто-то.

Саша обернулась и увидела через завесу снежинок девушку, такую же замотанную в шарф, как и она сама, только глаза сверкали под капюшоном. В руках незнакомка держала... сачок для бабочек.

— Дороги перекрыты и все рейсы отменили! — крикнула девушка громче, видимо, решив, что Саша плохо расслышала. Указала сачком в сторону станции. — Ждать бесполезно! Только пешком!

Саша покивала, и незнакомка с сачком уверенной походкой двинулась вдоль тротуара, крутя головой по сторонам. Снежинки она там ловила или что? Девушка не ощущала особой паники. Идти пешком не имело смысла — ей и на автобусе-то добираться почти полчаса! Младший брат и родители умотали на горнолыжный курорт, так что дома ее никто не ждал.

Пожав плечами, Саша отправилась обратно в типографию, подсвечивая дорогу телефоном и любуясь, как в голубоватом свете танцуют, злыми осами мельтешат снежинки — бесформенные, мохнатые лоскутки небесного пуха. Она шла по своей же протоптанной борозде, которую успело снова засыпать.

Свет скользнул по ступенькам, и в этот раз Саша действительно испуганно отшатнулась — смартфон высветил чьи-то длинные и залепленные снегом ноги. Девушка повела телефоном выше, и следом за ногами на фоне белой стены показалось туловище в криво застегнутом пальто, а затем и бледное, жуткое лицо с блестящими в полумраке ледяными глазами.

— Ой... — выдохнула Саша. Фигура за стеной снега не шевелилась и неотрывно смотрела на нее. — Здрасьте...

На шарфе под носом намерзали капельки. Она не знала, как поступить и что сказать, и приготовилась уже бежать, второй рукой нащупывая в кармане связку ключей — единственное возможное оружие — как человек также молча, боком спустился со ступенек, пропуская ее к двери. Нахохлился под навесом у витрины, уткнувшись носом в ворот пальто и опустив глаза.

Не спуская с него взгляда, Саша дрожащими пальцами отперла дверь и быстро заскочила внутрь. Привалилась к стене, тяжело дыша. Горло драло. Так страшно! Что ему здесь нужно? Или он просто пережидает метель, как и она?.. Бр-р, как бы там ни было, выглядел он жутко! Что еще ей оставалось делать?

— Эля, — прошептала девушка, сидя под столом с прижатыми к подбородку коленками.

— Ты чего, не дома еще?! — раздался из смарфтона сонный голос.

— Я не успела! Ничего не ходит из-за снегопада! — принялась оправдываться Саша. — Да не об этом речь! Послушай, тут какой-то странный дядька стоит у двери. Что мне делать?

— Запрись и носу наружу не показывай! — тут же приказала подруга.

— А может, он не бандит, как считаешь? Он не выглядел агрессивным. Может, просто бродяга, которому некуда податься...

— Сань, ты дура?! Не вздумай открывать дверь!

— Ладно-ладно, я поняла... буду паинькой!

Саша высунулась из-за стола. С улицы лился синеватый свет улицы, занавеской падал снег. Она подползла на четвереньках к окну и осторожно выглянула — человек стоял все на том же месте, сжавшись, как голубь под дождем, а на его шапке и плечах горкой лежал снег.

Девушка медленно открыла дверь и вышла наружу. В типографию тут же ворвалась собачья стужа. Мужчина покосился на нее усталыми глазами, но не проронил ни звука и сдвинулся еще на два шага от ступенек, видимо, полагая, что он ей мешает.

— Вам некуда идти? — шепотом спросила Саша. — Наверное, тоже не получилось добраться домой?

Незнакомец отвернулся. На него все ложился и ложился ослепительно белый снег.

— Заходите, что ли... — вздохнула девушка, открывая дверь шире, — холодно же.

Человек не спешил последовать ее совету, тогда она встала на пороге, уперев кулаки в бока, и уже строгим тоном велела:

— Заходите, ну же! Вы совсем околели! А у меня кофе есть.

Она нырнула в снег и, потянув мужчину за локоть, буквально силком втащила внутрь. Тот пораженно таращился на нее льдистыми глазами из-под превратившейся в сосульки челки. Закрыв за ним дверь, Саша запоздало сообразила, что нет электричества.

— Ой... не будет кофе, — смущенно пробормотала она. — Но Вы все равно проходите, садитесь вот тут на диванчик. Вроде отопление пока не отключили.

Мужчина сторонился ее, словно это именно она была страшная и большая, и девушка немного расслабилась. На самом деле он не выглядел таким уж пугающим, просто замерз и зыркал волком. Так и сел на самый краешек дивана, не вынимая рук из карманов и опустив лицо.

Саша метнулась в подсобку и притащила плед. Накрыла мужчину, хотя тот аж дернулся. В этот момент зажужжал мобильник, и она снова побежала в подсобку. Сев на корточки, прижала телефон к уху.

— Ты там еще живая, горе луковое?! — возопил в трубке голос Эли. — Почему ты сбросила и пропала?!

— Ой, Элечка, ты только не ругайся...

— Ты его впустила, — обреченно перебила ее сотрудница. — У меня нет слов.

— Но он правда не какой-то там злодей! — виновато заюлила Саша. — Просто тоже не может добраться домой! Мы переждем тут бурю, и каждый пойдет своей дорогой...

— Саш, у тебя вместо мозга сахарная вата или что? — рявкнула на том конце провода подруга, и девушка вздрогнула. — Ты триллеры не смотришь? Ага, случайный замерзший прохожий, как же! А потом мне твой хладный труп вытаскивать и через полгорода родителям тащить?!

— Ну, прости, — забубнила Саша. — Со мной все будет в порядке. Мы... Эль? Эля!

В трубке воцарилась тишина. Значок сети на экране помигал и пропал.

Она вернулась в холл и с облегчением увидела незнакомца на том же месте. Он снял шапку, под которой обнаружилось молодое и весьма приятное лицо, кажущиеся серебряными в темноте волосы, острый нос и колкие, с красивыми темными ресницами глаза.

— Связи нет, — пояснила она, показывая ему смартфон и глупо улыбаясь, — теперь точно придется ждать до утра.

Мужчина не ответил, только еще более хмуро на нее покосился. Саша села в кресло напротив. В помещении повисло неловкое зимнее молчание. Спать не хотелось, о чем с ним говорить, девушка не знала. Немного поковырялась в телефоне, но заряд быстро падал — не было ни связи, ни интернета.

А буря разыгрывалась только сильнее, завывала на разные голоса, бросалась шлейфом колючей дроби в окна, норовя их выбить, скреблась в дверь когтями, лютовала и погребала город под своими тяжелыми белыми шубами...

Саша задремала, а потом резко, как от хлопка, проснулась. Не понимая, где она, сонно осмотрелась. Ах да, она же на работе... С тревогой нашла взглядом мужчину и выдохнула. Он так и сидел на диване, втянув голову в воротник пальто и прикрыв яркие глаза. Когда девушка заерзала в кресле, метнул в нее настороженный взгляд.

— Не спится? — просипела Саша. Прокашлялась — похоже, успела застудить горло. — Буря так жутко завывает...

Девушка с тоской посмотрела в окно, как вдруг тишину нарушил царапающий тихий голос:

— Совсем не жутко.

Саша пораженно обернулась. Мужчина смотрел на нее голубыми глазами, казалось, отражавшими зимний отсвет ночного неба, и от этого взгляда по всему телу прокатилась дрожь. Ей не послышалось? Он умел разговаривать? Потянуло нервно рассмеяться. Теперь она чувствовала себя еще более неловко.

Оба снова замолчали. Девушка долго решалась и наконец несмело спросила:

— Вы... любите снегопад?

Незнакомец ответил не сразу. Отвернулся, глядя куда-то в окно. По его серебряным волосам скользили стремительные тени снежинок.

— Снег умеет прятать, — загадочно произнес он скрежещущим голосом. — Я люблю снег.

Обрадованная, что он оттаял, Саша воспрянула духом.

— А я вот больше весну люблю! Не то чтобы я не любила зиму, но знаете, я просто очень люблю цветы, а зимой их совсем нет, поэтому мне немного грустно... — прикусив язык, девушка смущенно пробормотала: — Я слишком много болтаю, да? Если Вас это раздражает, Вы скажите, и я не буду Вас беспокоить...

— Меня это не раздражает, — коротко ответил мужчина и снова замолчал, уткнувшись в воротник.

Саша повернулась к окну. Метель чуть успокоилась и сменилась просто ровным, мягким снегопадом. Снег все шел и шел. Это было так завораживающе... словно они находились в гигантском снежном шарике. Пожалуй, она была даже рада, что все так случилось, что она переживает эту долгую тяжелую ночь не в одиночестве. Что бы не происходило снаружи, здесь она в тепле и безопасности...

Сквозь сон ей чудилось всякое. Что за окном падает не снег, а резвятся, носятся огромные, из метели состоящие собаки — белые-белые, с голубыми глазами. С их шерсти срывались снежные хлопья, засыпая землю пуховой периной.

А потом девушке причудилось, будто над ней склонился красивый мужчина с белоснежными волосами и горящими, как у кошки, голубыми глазами. Наклонился так низко, что его морозное дыхание защекотало лицо, и Саша глупо захихикала. Он накрыл ее пледом, и девушка нырнула в него с головой, провалилась, как в бездонную и теплую кроличью нору...

***

Надрывался телефон. Саша сонно его нашарила и с трудом разлепила веки — значок сети появился. Девушка поднесла смартфон к уху, снова закрывая глаза и сползая под плед.

— Алло?

— Ты там живая, Саня?! Я уж думала, тебя зарезали, задушили и прикопали! — затрещал в трубке перепуганный голос подруги. — Ты точно живая, а?!

— Ага, — Саша широко зевнула и потянулась, — только сначала задушили, а потом прирезали. Какой смысл сперва резать, а потом душить? — она села в кресле и сонно огляделась, но в холле типографии не было никого, кроме нее. — Ой...

— Что, что такое?! — взвыла Эля.

— Он ушел, — огорченно пробормотала девушка.

— Ну и слава богу! Какая ж ты все-таки дура, Саня!

Саша выползла из-под пледа и, зябко переступая с ноги на ногу, подошла к окну. Снегопад прекратился, город был белым-белым, тихим-тихим, каким она его еще никогда не видела. Снега намело по самые окна, и город отсюда казался плюшевым, словно весь накрытый одеялами. Редкие люди расчищали дорожки к домам, но очевидно, что занятие это было бесполезным.

Впервые в их городе нападало столько снега! Чудеса. Даже темно-синие, всегда мрачные елки превратились в засахаренные маршмеллоу.

Саше еле удалось открыть дверь — ее замело до середины. Вот уж загадка, как ее ночной гость выбрался — не через окно же? Наверное, он ушел сразу, как прекратился снегопад. А может, он вообще ей приснился? Наутро вчерашние приключения казались слишком нереальными и даже сказочными. Такое только в книжках бывает! Но девушка ни о чем не жалела. Хотя нет, кое о чем она все же жалела — что никогда больше не увидит эти кристальные глаза.

Всякое случается в новогоднюю неделю, даже чудеса — тут нечему удивляться.

Транспорт только начинал с натугой ходить, дороги заполнялись снегоуборочными машинами, и на обочинах росли зефирные сугробы высотой с дом. Было бодро и свежо. Робко загорались над магазинами и кафе гирлянды.

Саша вдохнула полной грудью свежий зимний воздух, впитывая разом и снег, и ясное голубое небо, и пропитавшие мир чудеса. До чего же славное было утро!

***

За рабочими хлопотами Саша давно позабыла о том случае. Ей было не до чудес или сказок. Последние дни перед праздниками — это нескончаемый поток клиентов и заказов, и допоздна уже оставались все, но ни разу больше не было такого снегопада, не отключали электричество и не появлялся на пороге типографии загадочный голубоглазый мужчина.

Тридцать первого их отпустили пораньше. Саша шла, наполненная духом праздника, наконец освободившись от всех тягот уходящего года. Снег мерцал белым, а небо покрывали нежно-лазурные и розовые разводы, похожие на пенку взбитых сливок на какао.

Новый год отмечали и на работе, и дома, да так старательно и здорово, что уже к двум часам ночи девушка без сил свалилась на кровать и буквально отрубилась. Следующее утро будет новым, не таким, как вчера, мир начнет свой круговорот заново. И она тоже будет уже другой, новой Сашей.

Девушку разбудили крики. Прямо в халате она выскочила из подъезда и зябко замерла на верхней ступеньке.

— Что случилось?

Сосед уставился на нее дикими глазами, потрясая в воздухе веником.

— Тут волк шастает! Огромный такой волчара!

— Да откуда волку посреди города взяться? — сонно засмеялась Саша. Похоже, дядя Ваня уже напраздновался до самых зеленых человечков. — Мы же не в тайге живем!

— Та то собака была, — отмахнулась его жена, тетя Галя, — салюта небось испугалась, вот и рванула, сбив тебя с ног! Да прямехонько на дорогу вылетела. Кажися, ее там и сбило!

Снег перед их многоэтажкой усеивали крупные собачьи следы. Больше ладони! Какого же размера должен быть сам песик?!

Посмеиваясь про себя, девушка направилась обратно в квартиру и вдруг заметила то, что пропустила, когда спешно выскакивала в подъезд — на коврике у двери лежал букетик свежих, покрытых капельками растаявшего снега весенних цветов.

В панике, сама толком не понимая, почему, сжимая в кулаке цветы, Саша рванула к дороге — прямо в тапках и халате, по сугробам; соседи попытались ее остановить — но куда там! На дороге отпечатались ребристые, раскрашенные красным ленты протектора. Терпко пахло морозом, сквозь который пробивался робкий цветочный аромат.

***

Шел снег. Саша сидела в темном холле типографии и пила горячий кофе. Привычка задерживаться допоздна так и осталась, хотя новогодний вал заказов сошел на нет. Дни после праздника — самые спокойные.

Девушка смотрела в окно на резвящиеся снежинки. Свет она не включала. Кофе горчил, но согревал. На диване лежал свернутый плед.

Дверь открылась. В синем сиянии ночи на пороге появилась фигура крупной белой собаки с пронзительными, не собачьими голубыми глазами.

Саша встала с кресла. Поставила чашку рядом со второй, кофе в которой еще не успел остыть.

— Спасибо за цветы...

Сказка 29. Было просто утро

Тридцать первое было таким же безрадостным, как и весь декабрь. Ира не ждала никакого чуда, да и Алина, кажется, тоже: они просто машинально делали то, что люди делают на праздники: убирали квартиру, наряжались и готовили новогодний стол.

Папа так и не вернулся. Невзирая на то, что папа был далеко-далеко, Аля продолжала — в свойственной ребенку манере — надеяться на его возвращение, он ведь обещал, а взрослые всегда держат слово. Ира же просто не представляла, как это — праздник без него. Это было неправильно, противоестественно.

Раны так быстро не заживают, и некоторые этим активно пользуются. Одну снежинку человек даже не заметит, а вот огромный снежный ком... Его уже не остановить, сколько не пытайся.

Ангел был бессилен. Он проиграл.

— Сделаем оливье или крабовый? — Ира старалась улыбаться — выходило искусственно, и Аля это прекрасно видела. — Что ты хочешь?

— Ананас, — девочка наугад ткнула в витрину.

У нее тоже совершенно не было настроения. А все из-за мамы. Мама была какая-то странная. Вела себя так, будто забыла про папу. Может, поэтому он и не возвращался? Потому что видел, что его не ждут дома?

— Значит, ананас, — мама схватила фрукт за хвостик и буквально зашвырнула в тележку. — Что возьмем еще? Выбирай.

Аля пошла вдоль овощных рядов, уныло тыкая пальцем во все подряд, а Ира терпеливо шла за ней и выдавливала из себя оскал. От нее шарахались. Да и к черту. Она правда пыталась вести себя с дочерью добрее, пыталась проявить понимание, как и просил Сережа, ведь Алине тоже плохо, но получалось все хуже и хуже. Она уже едва сдерживалась, чтобы не расколошматить тележку об этот треклятый овощной прилавок.

Сегодня нужно было продержаться. Хотя бы сегодня. В праздник. Да какой к черту праздник? В этом году он не пришел к ним в дом. К чему себя обманывать? Они же обе не хотели ничего отмечать.

— Алина, какой ты хочешь подарок? Давай зайдем в отдел с игрушками? — предложила Ира.

Девочка остановилась и бросила на нее через плечо едкий взгляд.

— Я уже попросила о подарке Дедушку Мороза!

Женщина скрипнула зубами. Ногти впились в ручку тележки.

— Так то Дедушка Мороз, — она уже почти рычала, — а то я. Хочешь новую куклу? Или книжку? Может...

— Я. Хочу. Папу! — четко выговаривая слова, громко оборвала ее дочь.

— Папа не вернется!

Они встретились злыми, мечущими молнии взглядами. Вокруг Ириной головы, визжа от опьянения, кружили крылатые твари; шею, грудь и руки обвивали струйки дыма. Облако бесиков выросло до таких размеров, что стелилось за ней шлейфом; бесикам уже не хватало места, собратья выпихивали их из стаи, и те выстреливали в стороны. Иногда один из бесиков попадал прямо в лампу, и та с шипением мигала.

— Он обещал вернуться! Говорил, что встретит Новый год с нами! — взвизгнула Аля.

— Мало ли кто что обещал! — взвилась и Ира. Натянутая улыбка слетела с ее лица, и оно внезапно стало похоже на оголенный череп — серый, со впалыми черными глазницами и острыми зубами. — Не все в мире происходит по твоей прихоти!

— Тебе совсем плевать на папу! — в сердцах выкрикнула девочка.

Ира влепила ей пощечину. В супермаркете повисла напряженная тишина, только играла где-то на фоне раздражающе беззаботная новогодняя музыка. Другие покупатели таращились на них круглыми глазами, но мать с дочерью ничего вокруг не замечали. Все пространство залепило черным гудроном. В ушах гудело, а по щекам обеих катились злые слезы.

— Какая же ты эгоистка! — прошипела Ира. Глаза ее тоже застилала темная дымка, искажая и без того израненное восприятие. — Да кто захочет к такой возвращаться?!

— Ты меня не любишь! — закричала ей в ответ Аля. — Ты только и делаешь, что плачешь, плачешь и никогда мне не улыбаешься! Ты — не папа! Ненавижу тебя!..

Трескался мир. Расползались по залу дымные щупальца, обвиваясь вокруг чьих-то сапог и колес тележек. Овощи на витрине покрывались коричневыми пятнами и сморщивались. У кого-то прихватило сердце, а людям на кассе нестерпимо захотелось поругаться с кассиршей.

— Как же я от тебя устала... — безжизненно прошептала мама — или кто-то ее губами, кто-то, заполонивший все ее тело до последней клеточки. — Ну и катись к нему, скатертью дорога! Не будет никакого Нового года и подарков!

— А мне и не нужны твои подарки! И Новый год тоже! — Аля резко развернулась и, захлебываясь от слез, заорала: — Я вообще не хочу, чтобы Новый год наступал!..

«Не хочу, чтобы Новый год начинался, пока папа не вернется...».

Дочь быстро скрылась между опешившими покупателями. Ира и не собиралась ее останавливать. Это уже не Ира была — не та, прежняя Ира. В ее душе не осталось ни лучика света, все покрылось прочным панцирем, который так просто не пробить. Даже слез — и тех не осталось. Только глухая, безжалостная черная ненависть ко всему на свете.

Оттолкнув тележку, полную никому не нужных фруктов и овощей, она бросилась в противоположную сторону, и люди шарахались от нее, расступались, пропуская, будто она была заразной. От одного ее присутствия у всех поблизости пропадало желание жить.

Куда она бежала? Да просто бежала. Из магазина, по улице, поскальзываясь на скользкой, вычищенной каким-то умником плитке. Грызла нижнюю губу и сглатывала горькую кровь. А вечер проталкивал ее по своему пищеводу, все дальше и дальше от единственного в ее жизни лучика света.

— И зачем вообще наступать рассвету, когда все так плохо? — бормотала она, невидяще петляя между домами. — Вадима уже не вернешь. Все. Не будет больше ничего хорошего... Ну и пускай Новый год не наступит, черт с ним! Это просто глупый праздник. Да кому он вообще нужен? Плевать. И Алина пусть убирается, куда пожелает. Сил уже на нее нет! И я тоже уйду. Зачем мне нужна такая жизнь...

Вечер был темен и холоден. Ира уже не бежала — понуро, побитой собакой брела куда-то вперед. Она не остановилась даже тогда, когда ей принялись истошно сигналить автомобили. Она их просто не замечала, не слышала, продолжая что-то бессвязно бормотать под нос.

Мир постепенно погружался во мрак. Огни светофоров, вспышки фар, шумы, снег — словно кто-то стирал все огромным ластиком. Дымная паутина налипла пудовыми башмаками на ноги, всасывалась в поры и тонкими червями устремлялась по сосудам. В ее душе все было черным-черно — так же, как и снаружи. Ира балансировала на краю пустоты, откуда не было возврата, потому что в этом мире ее больше ничего не удерживало.

Ей незачем дальше жить — стоило только женщине это осознать, как паутина облепила ее с головой, точно гигантскую черную куколку. Она дала свое разрешение, сдалась, и бесики принялись с упоением лакать ее энергию и жизнь.

И наступила вечная, непроглядная зимняя ночь. Никто больше не верил в чудо. Звезды не озаряли лежащий внизу мир. А люди праздновали в своих квартирах, даже не подозревая, что утро никогда не наступит, и только две одинокие фигурки, окутанные метелью, брели куда глаза глядят сквозь мрак.

***

Плюш уже вовсю отмечала со своей семьей. У нее было свое собственное место за столом — она сама так решила, заняв один из стульев и отказавшись вставать — а еще мисочка с форелью и вкусные жирные сливки, особенное лакомство. Облизав повисшие на усах белые капельки, кошка недовольно покосилась на ангела.

— Совесть-то имей! Уже без часу полночь, между прочим!

— Но дело срочное! — ангел в панике спикировал прямо на краешек стола и, заломив руки, принялся ходить туда-сюда. — Плюш, сколько уже, по-твоему, без часу полночь?!

— А мне по барабану, — судя по выражению ее мордочки, кошке и впрямь было все равно. — У меня тут вот сливки, не видишь? Знаешь, сколько раз в году мне их дают? Может, догадаешься?

— Но это касается не только меня или моей семьи, это касается ВСЕГО мира! — возопил ангел.

— И с чего бы это? — Плюш равнодушно фыркнула и с упоением повела носиком над рыбкой. — Прямо-таки всего мира?

— Представь себе! Просто этого пожелала Аля! Она захотела, чтобы Новый год никогда не наступил!

Плюш раздраженно приподняла голову.

— И как же, пес тебя раздери, желание одной маленькой девочки может повлиять на ВЕСЬ мир? — прошипела она.

Ангел остановился и решительно посмотрел в ее янтарные глаза.

— Очень сильное желание одной маленькой девочки и не менее сильное горе одной женщины сплелись в своем стремлении, — он вздохнул, и крылья его печально поникли. — Люди разучились верить в чудеса. Магия не работает. Многим все равно, наступит рассвет или нет. Вот почему это сработало.

Плюш долго пристально на него смотрела, и ангелу стало казаться, что сейчас она махнет хвостом и прогонит его, но кошка тяжко выдохнула, а на мордочке ее запечатлелась вселенская печаль.

— И форелечки тогда не будет? — спросила она сокрушенно, явно делая вид, что форелечка — единственная причина, по которой она, так и быть, согласится помочь, но ангел, невзирая на весь ужас ситуации, улыбнулся. Плюш была такой Плюш!

Кошка еще раз окинула взглядом свое угощение, втянула носом запахи и, нарочито громко вздохнув, спрыгнула со стула.

— Плюшка, ты куда? — из-за стола выскочил Толик. — У меня же для тебя подарок...

Но кошка уже взлетела упитанной тучкой на форточку и, пробежавшись по заснеженному карнизу, взобралась на крышу. Ангел заложил вираж над ее головой и быстро проговорил:

— Я полечу за Алей и попробую ее вразумить! А ты найди Иру. Справишься?

Плюш фыркнула и бросила на него надменный взгляд.

— Уж как-нибудь!

И растворилась во мраке ночи. Ангел в ней не сомневался, да и времени на лишние волнения у него не было. Дело даже не в бесконечной ночи, и не в тех созданиях, что вылезли под ее покровом из своих нор — дело во тьме, поглотившей души его подопечных. Вот чего он действительно боялся — что он не успеет, и бесики утянут их на самое дно. На дно, откуда не было возврата.

Ангел четко знал, куда лететь. Его с Алей связывали прочные узы. Ангел чувствовал, как истончилось его человеческое восприятие, а ему на смену пришли более тонкие материи, ведущие теперь его через этот непроглядный мрак.

Алина все еще была жива. Он летел по следу ее горя и... да, верно, он все-таки не ошибся! Это была ее аура — светлая, как карамельная полоска на черствой булочке! Это была надежда! Она еще верила в чудо!

Их обоих соединяла невидимая линия, и всего-то и нужно было, что лететь по ней.

***

Аля брела через ледяной мрак. Временами на нее обрушивалась злая метель, а иногда в лицо безжалостно хлестал ветер, расцарапывая и без того красные, мокрые от слез щеки. Все было не так, как в прошлый раз, когда она заблудилась в парке — намного страшнее и серьезнее, она это знала. И темнота была совсем не ночная — ночью на небе светят звезды, а на улицах — фонари, но сейчас девочка не видела даже собственных ботиночек.

Только чернота, всюду чернота, словно она провалилась в некое безвременье, пустоту, лишенную всех иных красок и звуков, кроме ледяного мрака и тишины.

В какой-то момент Але показалось, что она что-то слышит. Голос... нет, шаги? В тишине замерзшегоничто они отдавались отчетливыми шлепками. Кто-то шел ей навстречу неспешными шаркающими шагами.

— Папа? — робко позвала девочка, выпустив изо рта облачко пара.

Когда линии сходятся, образуются точки — точки чуда. Ведь любое пересечение — это по-своему чудо.

Во мраке забрезжил крошечный огонек. Аля ускорила шаг, легкие горели от холода. Огонек, казалось, и не думал приближаться — по крайней мере, больше он не становился. Впрочем, девочка не успела этому ни удивиться, ни испугаться — она вдруг врезалась во что-то носом и отлетела.

— Ой!

— Ой! — эхом ответили ей из темноты.

Потирая нос, Аля задрала голову. Напротив нее стоял высокий, как столб, человек в смешной зеленой шляпе. В поднятой руке он держал длинную спичку, бросающую на его лицо голубой дрожащий отсвет. Под его острым носом и бровями протянулись гротескно угловатые тени.

— Девочка, — констатировал незнакомец, опустив спичку, чтобы ее рассмотреть. — Заблудилась? Кто-то выключил свет. Непорядок.

— А Вы папу моего не видели? — взволнованно спросила Аля. — Мне показалось, я слышала его голос.

— Папу? Нет, не видел, — покачал головой мужчина, — зато видел плачущую женщину. Наверное, тоже заблудилась.

Девочка приуныла. Они стояли совершенно одни в темноте, только поблескивал синим снег под ногами.

— Маленьким девочкам опасно блуждать одним посреди ночи. Во тьме всякое водится, — серьезным тоном предупредил ее незнакомец.

— Правда? — Аля завертела головой по сторонам. — Я никого не вижу.

— Зато они тебя видят — впрочем, смотрю, ты под надежной защитой, — мужчина повел спичкой в воздухе, пытаясь высветить хоть что-нибудь. — А ты часом не знаешь, где здесь выход?

— Нет. Я пришла оттуда, значит, там вход? — она пожала плечами. — А куда мне идти?

— Иди туда, — мужчина указал себе за спину. — Я пришел оттуда. Там точно нет выхода, но и монстров тоже, так что можешь не бояться.

И каждый отправился своей дорогой. Девочка снова осталась в одиночестве, и снова брела через темноту, просто вперед — туда, откуда она слышала голос папы. Она была уверена, что ей не показалось. Но почему ночь такая странная? Где же все празднующие? Где звезды? Небо закрывали тучи. Она шла вслепую, натыкаясь на предметы, углы домов и точно замороженные, превратившиеся в сосульки машины.

От холода кожа горела. Неподвижный воздух ледяными струями затекал ей в горло и нос, а под ногами поскрипывал утоптанный снежок.

И тут она снова услышала голос папы. Это определенно был голос ее папы, уж она бы его узнала из тысячи! Уныние тут же сняло как рукой, и девочка, воодушевившись, ускорила шаг.

— Папа? Папа, это ты?

Во мраке что-то клубилось. Она не видела, что именно, но от инстинктивного страха внутри все сжималось в узел и хотелось плакать, убегать — но куда убегать в темноте, когда ты не видишь, а тебя — видят?

Але было очень страшно. Пальцы уже почти не шевелились от холода, но она запустила их в карманы и, пошарив, вытащила наружу шарик со снегом. Он слабо светился, озаряя мрак беловатым светом и отгоняя тех, кто в нем таился. По крайней мере, теперь она видела хотя бы дорогу под своими ногами.

Подсвечивая себе шаром, как фонариком, она упрямо двинулась дальше, повторяя про себя: «Их тут нет. Тут никого больше нет!». Шарик внушал ей какую-то уверенность в своих силах. Внутри него клубилась снежная буря, и чем сильнее она становилась, тем более широкий ореол света стирал мрак.

— Папа? — продолжала звать Аля охрипшим голосом. — Папа!

— Аля...

Она остановилась, изумленно хлопая ресницами. Теперь звук был не размытым расстоянием, а вполне осязаемо четким и громким. Испугавшись больше, чем обрадовавшись, она прошептала:

— Папа?..

— Аля, ты меня слышишь?! — закричали ей прямо в ухо.

Отпрянув, девочка махнула шариком со снегом, прочертив широкую белую полосу, в которой блеснули потревоженные снежинки. А еще — в свете шарика на высоте ее глаз парила птичка. Нет, не птичка... это был ангел! Но совсем маленький, почему-то в пальто и с обмотанным вокруг горла полосатым шарфом — таким прелестно миниатюрным, точно с куколки снятым. Крылышки у него были наполовину пестрые, наполовину белые, а вместо ножек — птичьи лапки.

— Ты кто? — пораженно уставилась на него Аля.

— Я — твой ангел! — не менее пораженно смотрел на нее ангел, не веря еще до конца, что она его видит и слышит. — Алина, слава богу, я тебя нашел!

— Нашел? — переспросила она. — А зачем ты меня искал?

— Потому что ты застряла в этой темноте, и я очень за тебя волновался! Если бы я не увидел свет твоего шара со снегом — быть беде... — ангел тревожно обернулся, будто во мраке позади его спины и впрямь находился кто-то жуткий. От этого девочке стало совсем неуютно. — Алина, нам нужно торопиться к твоей маме!

Но Аля скривила лицо и отвернулась. Пробубнила под самый нос:

— Не хочу. Мама злая. Она меня больше не любит.

— Аля, ну это же не так!.. — ангел в отчаянии подлетел к ее лицу и коснулся щек эфирными ладонями. — Ты же и сама знаешь, что мама тебя любит! Когда люди ссорятся, они говорят друг другу много гадостей, о которых потом жалеют; в такие моменты эмоции затмевают разум, и устами человека говорят бесы...

Он заставил девочку посмотреть себе в глаза и твердо, уже без утайки произнес, надеясь, что она все поймет:

— Аля, твоя мама сейчас в большой беде! Бесы долгое время отравляли ее, и теперь она очень больна. Она больше не владеет собой. Твоя мама заблудилась в лабиринте своих терзаний и прошлого, ее опутала паутина горя, из-за которой она больше не видит света. Еще немного — и она уже никогда не проснется, останется тут на веки вечные! Понимаешь? Ее нужно срочно спасать!

— Какой ужас! — малышка зажала рот руками и отшатнулась. — Это все из-за меня, да? Потому что я была плохой девочкой?

— Нет, конечно, нет! Просто твоя мама потерялась в темноте, вот и не может найти правильную дорожку.

— Так это из-за того, что я загадала такое желание? — она шумно втянула воздух носом. — Поэтому темно и мама в беде? Разве так бывает?

— Не нужно думать о том, почему все это случилось. Давай-ка лучше приложим все силы, чтобы предотвратить беду! Скорее, идем же к маме!..

Ангел сиял, как маленький белый светлячок. Иру он больше не чувствовал, но точно знал, куда лететь — в сердцевину мрака, самую темную его точку. Он не ощущал ни усталости, ни холода, и даже темнота не была ему преградой.

За ним, за единственным пятнышком света, бежала запыхавшаяся Аля. Вот она-то во всей красе ощущала и холод, и боль в ногах, и вонзающиеся в кожу иглы снежной крупы, и пламя в груди... По щекам катились слезы, замерзали и кислотой проедали кожу. Почему-то вся злость на маму вмиг улетучилась, не осталось ни капельки. И почему она вообще злилась? Хотелось прижаться к маминому животу, вдохнуть ее родимый запах; ей вдруг стало так страшно, что мама исчезнет так же, как и папа!.. Нет, она бы этого не вынесла!

— Не хочу! Пусть все закончится, пожалуйста! — взмолилась она темноте; слова срывал ветер и уносил назад. — Пусть утро и новый год наступят! И мы с мамой встрети!..

Она споткнулась о бордюр, прикусила язык и кубарем полетела по ледяной брусчатке. Из рук вырвался стеклянный шарик и со стуком покатился по тротуару; несколько раз подпрыгнул, рассеивая вокруг себя брезжущее сияние и покрываясь белыми трещинами. От последнего удара он громко хрустнул и взорвался сотней сверкающих осколков.

И в то же мгновение из него вырвалась наружу снежная буря небывалой силы. Сверкая яростными кристаллами голубых глаз, она рвала и метала, ударяла огромными лапами по стенам домов, оставляя на них заиндевелые борозды, гнула фонарные столбы и озаряла снежным отсветом отпрянувший мрак.

Аля с ангелом синхронно закричали, но отбежать не успели; метелица подхватила их и понеслась в темноту, круша все на своем пути и басисто ревя, а ей откуда-то из глубин мрака, из-под нахохленных елок в ответ жалобно заревел кто-то другой.

— Мама! Пожалуйста, не уходи, не бросай меня! Что же я буду без тебя делать? Не оставляй меня одну в этой темноте! Мне больше ничего не нужно, только ты одна! — закричала сквозь слезы Аля, отплевываясь от лезущего в рот снега.

Из груди ее брызнуло нежно-розовое зарево, каплями краски упало на небо, окрашивая его акварелью долгожданного рассвета. Темнота разъедалась клочок за клочком, будто втягивалась в огромный слив, как и положено всем нечистотам, всему плохому, злому.

Долгая-долгая ночь наконец закончилась, а вместе с ней и старый год — каким бы он ни был — и началось нечто совершенно новое, пока неизведанное. Никто не знал, каким будет этот год — хорошим или плохим, но одно было ясно наверняка: в нем точно будет свет.

Тьма с шипением отползала, смытая потоками сияющих лучей, солнце бликовало в стеклах домов и машин, рассыпалось искрами на свежем снегу. Метелица, сделав крутой вираж, выронила своих случайных пассажиров, и те упали на перину сугроба у главной городской елки, а метель уже исчезла в стороне парка, оставив в воздухе мириады мельтешащих серебряных блесток.

***

Плюш сильно устала. Всю эту бесконечно долгую ночь она гонялась за Ирой, а когда наконец учуяла, ее лапы опутала паутина. Бесики на паутину не скупились, то ли реально считая, что кошку она остановит, то ли, наоборот, бросив против нее все свои резервы.

Но Плюш была не абы кем — она была кошкой! Поэтому паутина ее скорее разозлила, нежели действительно затормозила. Она рвала ее зубами, била лапами, снова рвала и упрямо двигалась вперед. Бесики боялись к ней приближаться и яростно шипели вслед.

Темнота для Плюш не являлась преградой, и поэтому она, в отличие от Али, прекрасно видела, что в ней скрывается. Видела сотни дымных нитей, пронизывающих город; нити прилипали к окнам и просачивались внутрь квартир, а спящие люди, лишенные света и надежды на новое утро, были как никогда беззащитны.

Иногда бесики пытались контратаковать и, сбившись в бесчисленные стаи, падали на нее шипящим и жалящим облаком, и кошке приходилось драться на пределе своих возможностей. Да, она была кошкой — но никак не всесильной.

— Я так долго не протяну! — прокричала она ангелу. — Скорее, сделай уже хоть что-нибудь!..

Плюш задыхалась. Она дышала точно углем, легкие забила смола, уши и нос — тоже. Только глаза вспыхивали двумя желтыми прожекторами, магическим образом рассеивая мрак.

— Анге-ел!..

Прямо перед ней что-то вспыхнуло, и кошку, успевшую от неожиданности только мявкнуть, снесло свирепым снежным ураганом. Поверхность исчезла, в кожу вонзилась дробь крупы, и мир внезапно перестал существовать.

Когда она открыла глаза, над городом уже растекалось розовое утро. Стараясь успокоиться, Плюш нервно лизнула грудку и принялась со старанием отряхиваться. Снег был в ушах, во рту, даже под каждой шерстинкой! Пальчики на лапках заледенели, но кошка была такой горячей, что быстро оттаивала и приходила в чувства.

Что ж, если это ангел так ответил на ее мольбы, то ему точно несдобровать.

Плюш огляделась. Последние бесики, дымясь на солнце, уже забивались в щели, а в окнах домов светились елки, надежды и мечты. Окна сияли. Люди все еще не разучились верить, а значит, и чудеса по-прежнему существовали. Значит, не все еще потеряно для этого мира.

Снег прекратился, метель улеглась где-то за полосой деревьев. Над улицами брезжило умиротворенное, тихое утро. Ира сидела на коленях возле главной елки, тоже еще спящей, и непонимающе смотрела в пустоту перед собой.

На высокой елке блестели под снегом игрушки и синие диодные орнаменты. Было тихо-тихо, как всегда бывает утром первого января, словно во всем мире не осталось больше ни единой живой души.

Женщина поднялась с колен и оглянулась. Она не понимала, где находится и как сюда попала. Последнее, что она помнила, это ссору с дочерью, а потом все — темнота и сверлящая боль в груди... При попытке что-либо вспомнить голову пронзало вспышкой боли.

— ...и почему я вообще должна помогать? — ворчала Плюш, топая по мягкому пушистому снегу. На белом фоне она выглядела особенно черной, и яркое утреннее солнце высвечивало ее шерсть до шоколадного оттенка. А снег был таким чисто-белым, что и сам казался шерстью гигантской кошки-зимы.

Подбежав к женщине, она требовательно боднула ее лбом. Ира удивилась еще сильнее. Присела на корточки, обняв руками коленки. Снег возле елки испещряло множество запутанных лабиринтов следов — птичьих черточек-лапок, словно на рассвете, пока никто не видел, здесь проходили птичьи баталии.

— Привет, — растерянно поздоровалась Ира, и пар, вырвавшись из ее рта, запутался в густых еловых лапах. — Что ты здесь делаешь, Плюшка?

— Мя-а! — пожаловалась кошка, потираясь о ее сапоги. — Ну почему они все надо мной издеваются? Я просто хотела тихо-мирно съесть свою форелечку и послушать этот противный «Голубой огонек» с моими людьми...

Женщина ошалело заморгала. Соседская кошка только что... в самом деле с ней говорила? Она протерла глаза, но Плюш никуда не исчезла. Кошка в недоумении посмотрела на нее и повторила:

— Мя?

— Конечно, я еще не до конца проснулась, вот и мерещится всякое... правда, Плюш? — Ира нервно рассмеялась и принялась гладить кошку по спинке. К ее пальцам цеплялись черные паутинки. — Где это ты так извозилась? Вся в грязи... Знаешь, Плюшка, право слово, я понятия не имею, что тут делаю. Мне кажется, что я спала, а кто-то все звал меня и звал... Аля... Где Аля?!

Женщина вскочила, в усталых глазах разгорался страх осознания. Выглядела она скверно: лицо бледное, с синими кругами под веками — ну прямо зомби, вставший из могилы. Тело ломило, но сейчас ей было на это наплевать — на Иру водопадом нахлынули воспоминания, и в израненную грудь вонзился страх — страх потерять дочь.

— Мя-рмя! — Плюш толкнула ее в ногу головой и побежала по снегу, оставляя за собой цепочку синих следов.

Женщина подняла взгляд. В пронизывающих площадь пастельных лучах рассвета, в серебре оседающих снежинок она увидела Алину и Вадима. Ира моргнула — нет, девочка стояла одна, но это была она — живая, целая и невредимая, разве что припорошенная снегом.

— Мамочка! — закричала Аля.

Они бросились друг к другу в объятия, наперебой извиняясь и без остановки плача — но это были светлые слезы, вымывающие из души остатки черной горечи и обид. А над ними парил маленький ангел и тоже — в глубине души — по-своему плакал.

Плюш села под елкой и широко зевнула. Выглядела она как всегда превосходно, и не скажешь даже, что еще десять минут назад сражалась не на жизнь, а на смерть с кровожадными бесами.

— Это была долгая ночь, — обессиленно произнес ангел, буквально оседая рядом с ней на снег.

— Ты даже не представляешь, насколько! — выдохнула кошка — у нее не осталось сил злиться. — Поди, думаешь, что я просто бегала и ничего не делала!

— Больше не пугай меня так, дурашка, не убегай! — Ира обцеловывала мокрое лицо дочери. Взяв его в ладони, будто боясь, что та может снова исчезнуть, принялась рассматривать. — Как же я без тебя...

— И ты тоже не убегай! — всхлипнула Аля, вцепившись в ее пальто. — Папы нет, но мы все еще есть друг у друга! Разве этого недостаточно? Я просто хочу, чтобы ты была рядом! Можешь плакать и не разговаривать со мной, и пусть даже никакой елки и праздников, только пожалуйста, больше не пропадай!

— Не буду, клянусь!

Наступило новое утро. Наступил новый год. Вселенная сделала новый виток. Никто этого, конечно, не заметил. Для людей это было просто утро — впрочем, не такое, как вчера, волшебное, как и положено первому утру нового года. Скоро люди проснутся и побегут искать подарки под елками, а их дома наполнятся еще большей любовью.

Так оно всегда и бывает. Чудеса происходят незаметно, но от того не становятся менее значимыми. Даже если это крошечное чудо одного единственного человека.

...Потом Ира с Алей брели домой, крепко держась за руки, а Плюш семенила следом. За их спинами елка загоралась гирляндами, а вместе с ней сверкала голубым и красным и вся заснеженная площадь.

Они шли домой — просто две маленькие фигурки, слившиеся в одну.

— Ох, а у нас ведь ничего не приготовлено! — всплеснула руками Ира. — Я же салат так и не нарезала! И даже овощи не купила! Что же нам теперь делать, а, зайчик?

— У нас есть мандаринки! — неунывающе напомнила Аля. — И мы можем зайти за выпечкой к Дедушке.

— Но ведь сегодня первое января, никто не работает...

— Дедушка точно работает! — с широкой улыбкой заверила ее дочь.

Это было странное, немного скомканное и запоздалое празднование Нового года. За стол они сели только в восемь, когда остальные люди уже лениво вставали из кроватей. Ира на скорую руку отварила картошку и достала из холодильника прошлогодние котлеты. Вместо шампанского у них был сладкий чай с вареньем, а в центре стола стояла не курица, а портрет их семьи и пряники от Дедушки.

— Ну, с Новым годом нас! — Ира подняла чашку с чаем.

— Ура! — зычно закричала Аля.

Убедившись, что им больше ничего не угрожает, а квартира чиста от бесиков, Плюш спрыгнула со стула, все же, не отказавшись от скромного угощения — неприлично же уходить, ничего не отведав! — и подошла к сосне.

Ангел сидел на сосновой лапе и скучающе покачивал глянцевый красный шарик. Кошка окинула его придирчивым взглядом с ног до головы, и ему стало немного не по себе — прямо как тогда, когда Плюш его чуть не сожрала, приняв за птичку.

— Я все хотела спросить: это же ты, да?

— Я? — удивился ангел. — Ты о чем?

— Да так... — кошка задумчиво дернула усами. — Ничего. Ну, мне пора к моим, а то я из-за твоих разборок все празднество пропустила! Где там моя форелечка в белом соусе? Мои сливочки? То-оля! Я иду, просыпайся!..

И задрав хвост пушистым пером, потрусила прочь из квартиры.

А ангел смотрел на мать с дочерью и не видел вокруг них никакой паутины — лишь еле различимое сияние. Они действительно были счастливы. Он, конечно, не был чудесником, но тоже оказался способен подарить маленькое, но такое необходимое чудо!

И вдруг ангел с какой-то тоской подумал: «А ведь вот и все, моя работа тут закончена».

Сказка 30. Зажигая розовый рассвет

Тулле живет в маленькой деревушке на берегу холодного северного океана. Здесь заканчивается обитаемый мир и начинается царство снега, медведей и бескрайней пустынной тундры.

Ночь в этих краях длится так долго, что люди порой забывают о том, как выглядит солнце, а световой день короткий и тусклый. Вокруг, сколько ни вглядывайся, нет ничего, кроме снега, снега и похожего на пролитую ртуть моря, лижущего серый песок. Иногда в залив заплывают любопытные лахтаки и киты, но в основном из воды выглядывают только почерневшие остовы лодок.

Каждое утро в одно и то же время начинается отлив, обнажающий прогнившие доски, пустые скорлупки морских ежей и длинные склизкие водоросли. Днем на пустынные берега слетаются огромные чайки, не боящиеся ни стужи, ни ветра, и копаются в выброшенном морем мусоре. А вечером вода возвращается в покинутые грязевые лакуны и застывает подобно зеркалу до следующего утра.

Из этого и состоит местная жизнь. Это край земли, та точка, откуда все начинается — и новый день, и новый год, и новый мир. Даже солнце встает именно из-за этого горизонта.

По крайней мере, Тулле в этом не сомневается. Она вообще мало знает про внешний мир, ей ведь всего шесть, а в шесть вселенная ограничена собственным домом, небом, морем и собаками. Собаки, по правде говоря, чужие, у них есть свои люди, но ночами они все — ее, Тулле. И собаки это знают — они ведь намного умнее людей.

И что мир начинается отсюда — они тоже знают.

Впрочем, Тулле не жалуется на жизнь. Ее все устраивает. Все нравится. Нравится бегать синими ночами с собаками, в голубых глазах которых застыли осколки рассвета; танцевать на снегу, смеяться и бросать камешки в неподвижный океан. Изо рта вырываются белые облачка, в расшитой парке так жарко и душно, что не терпится ее сбросить как тюленью шкуру и взмыть в самое небо!..

Однако это все ночью. Днем Тулле самая обычная девочка. Она послушно ест рыбный суп, учит с мамой буквы и рисует снег: у нее много красок всех оттенков синего и фиолетового — она и названий-то их не знает.

В их небольшом поселении не так уж много развлечений для маленького ребенка. В конце ноября дорогу закрывают, и в ближайший город уже не выберешься до весны. Только и остается, что наблюдать, как в рябом серебре моря плавится розовый диск солнца — и так день за днем, день за днем.

Поэтому когда этого вдруг не происходит — ты, естественно, это замечаешь. И как бы весело не было танцевать с собаками в голубом снегу, Тулле замирает и серьезно смотрит на небо — синее, звездное и глубокое.

— Нет, так не годится, — произносит девочка, хмуря брови.

Она отряхивается от снега, отталкивая лезущих к ней собак. Хаски и лайки крутятся рядом, виляют хвостами, просяще заглядывают в лицо. Им невдомек, почему их Тулле перестала играть. Им все равно — пускай бы ночь длилась хоть целую вечность.

— Так точно не годится! — еще раз восклицает маленькая Тулле.

— Гав! — согласно отвечает ей упитанный косоглазый хаски цвета капучино с молоком.

И девочка направляется к берегу океана. Путь ей предстоит неблизкий, но куда ей спешить, когда в механизме времени и так что-то нарушилось? Она идет прочь из поселка, мимо одинаковых низеньких домишек и выброшенного морем скелета кита; через утомительно длинную и одинокую тундру, где из-под бескрайнего покрывала снега торчат редкие кустики ягеля. Мимо раскрашенного голубыми витражами озерца, сокровища, которое она спрятала между сопок, и по макушке водопада, плачущего тонкими ниточками слез.

Внизу, под водопадом, дремлет Великая Бабушка — но ее не стоит будить. Пока не стоит. Тулле и сама справится.

Идти тяжело, снег забивается в унты, мороз кусает за нос, а спина мокрая от пота. Следом за девочкой задорно семенят собаки, для которых все это лишь часть увлекательной ночной прогулки.

Наконец уставшая Тулле спускается на пляж, где спят под снегом громадные, круглые, похожие на драконьи яйца валуны. Или похожие на валуны яйца. Сотни камней-яиц. Ставить ноги приходится очень аккуратно — камни опасно скользкие.

Собаки остаются ждать ее наверху — они боятся сюда спускаться, поджимают хвосты.

— Что ж, за работу! — бодро улыбаясь, говорит сама себе Тулле, засучив рукава парки.

Она действительно очень любит ночные забавы с собаками, но за ночью непременно должно следовать утро — таков закон мироздания. Иначе нельзя. Иначе нарушится нечто-то незримое и очень хрупкое.

А утро все никак не наступает. Будто кто-то просто пожелал, чтобы время остановилось и новый день, новый год никогда не наступили...

Тулле выуживает из бездонных закромов парки замотанный в полиэтилен тонкий цилиндрик. Бережно разворачивает и с минуту любуется — этот бенгальский огонек, волшебную палочку, подарила ей мама еще в прошлом году. Она хранила его для особого случая, и вот же — пригодился! Не зря берегла.

Девочка аккуратно втыкает палочку между двумя валунами и прикрывает ладонями от ветра. Спичек у нее с собой нет — да и кто доверит спички ребенку? Тулле закрывает глаза, делает глубокий, ранящий горло вдох и гулко выдыхает прямо в сложенные лодочкой ладони.

И в ту же секунду между ее пальцами вспыхивает холодное желтое сияние. Звездочка стремительно проносится вверх по палочке, и та заходится искрящим, веселым звездным пламенем! Белый огонь брызжет на ладони, но не обжигает, переливается нежно-розовыми оттенками.

Девочка пожирает огонек восторженным взглядом и спиной отходит, а сноп волшебных искр конусом вздымается ввысь, заливая светом сперва валуны-яйца, высвечивая в их каменных сердцевинах сжавшиеся в комочек силуэты, а затем перебирается с сахарной корочки прибоя на сам океан, и волны перекрашиваются в огонь и золото, словно раскаленный огнем металл.

А вскоре, спустя буквально две или три секунды, розовое пламя перетекает и на небо, и оно разливается акварелью первого — самого первого для этого обновленного мира рассвета.

— Так-то лучше, — Тулле довольна как кот, наевшийся сметаны. Ее щеки и нос багровые от мороза, глаза прищурены; розовые блики рассвета мельтешат на коже волшебными огоньками, и сама она словно становится вся сиреневато-голубая, точно ненастоящая, слепленная из снега и сладкой ваты...

Девочка вприпрыжку бежит с пляжа, поскальзывается, чуть не летит лицом на камни, но беззаботно отталкивается руками и взбирается на сопку. Несется через заснеженную тундру, мимо озерца и водопада, по спящему поселку, а за ней следом мчатся, повизгивая от азарта, голубоглазые собаки.

— Тулле! — слышит она крик матери.

Девочка скатывается с пригорка, перепрыгивает через сваленные рыбацкие сети и едва успевает затормозить перед собственным домом. Вокруг нее взмывает искрящее облако снежной пыли. В каждой снежинке — розовый рассвет.

Мама стоит на пороге, закутанная в теплую шаль, и сонно щурится на слабом свету.

— Тулле, где ты была всю ночь? — женщина находит глазами дочь и пытается рассердиться, но выходит не очень убедительно — она вовсе не злится, да и розовый рассвет прогоняет прочь все дурные эмоции, оставляя лишь чистую сахарную радость.

— Смотрела на море! — рапортует Тулле.

Собаки уже разбежались по домам, к своим спящим хозяевам. Магия развеялась. Да и сама Тулле погасла, выцвели с кожи голубые и розовые краски, она снова стала самой обычной круглолицей девочкой, живущей на краю света.

— Вот как, — отрешенно произносит мама. Подсознанием она понимает, что дочь нужно отругать, что вроде как гулять ночами — не лучшая затея для ребенка, но почему-то не хочет этого делать.

Ведь и она когда-то точно так же танцевала ночами с собаками.

Тулле хитро улыбается. Мама сдается и, обнимая дочь за плечи, заводит в дом. Здесь пахнет теплом, хвоей и сладкой выпечкой. Свет нигде не горит, а в прихожей все еще царит синяя ночь.

Перед тем, как закрыть дверь, мама оборачивается и смотрит на брезжущее над покосившимися крышами домов небо. Оно обжигает. Женщина фыркает и весело обращается к дочери:

— Тулле, утро наступило. Новый год же!

Девочка уже сняла парку и теперь пытается стянуть правой ногой унту с левой. Наконец разувшись, поворачивается к маме. Глаза ее похожи на голубые осколки неба.

— С Новым годом, мамочка! — Тулле тоже улыбается — искренней детской улыбкой, и рассвет в окне разгорается еще ярче, еще жарче, а лицо девочки кажется нежно-васильковым.

Сказка 31. Маленькое чудо и птичьи следы на снегу

Аля рисовала, лежа на полу под сосной, а мама сидела на диване и, подмурлыкивая «Чародеям» по телевизору, шила лоскутное одеяло. Лоскутки эти еще до вчера были рубашками Вадима. Она боялась даже смотреть в их сторону, не могла и шкаф открыть, как в груди все перекручивалось до мучительной тошноты. Ира и помыслить не смела о том, чтобы отдать их кому-то или выбросить. Это ведь были вещи Вадима! Как она могла предать его, избавиться от того, что хранило о нем воспоминания...

Но вот наступил Новый год. И женщина внезапно поняла, что все это — его одежда, книги, ручки — это просто вещи. Они — не Вадим. Она придавала им слишком много значения, почти обожествляла... но выкинь она их или оставь — это ничего не изменит. И никого не вернет.

А Вадим — он тут, внутри, в сердце. Не в этих тряпках. Они хранят его запах и помнят изгибы его тела, только и всего.

Выбрасывать рубашки рука все же не поднялась, к этому она пока была не готова, но душа Иры посветлела, будто сошли с неба омрачавшие его тучи, и солнышко, все еще прячущееся за горизонтом, озарило его ясными лучами. И женщина решила сделать то единственное и верное, что стоило сделать с самого начала — жить дальше. Ради Алины. И ради себя самой тоже. Просто жить.

Вадим был в каждом сантиметре этой квартиры, в каждом предмете и пятнышке. Он был в увлеченно рисующей Але. Он был рядом с ними, она это чувствовала. По крайней мере, сейчас он наверняка в этой комнате, ведь сегодня Новый год — а он всегда держал обещания. Вот такой Вадим был честный, правильный, даже чересчур. Такие наверняка после смерти становятся ангелами.

— Мам, я нарисовала, смотри, смотри!

Аля подбежала к ней с рисунком и залезла на колени поверх одеяла. Ира взяла из ее рук альбомный лист, приговаривая:

— Так-так, кто этот тут у нас?

На рисунке были изображены Аля, мама, ангел-папа и крылатая Бусинка. Все держались за руки и стояли возле елки, а вокруг них падал снег. Алине пока было далеко до Васнецова, но все персонажи с легкостью узнавались.

— Это мы, наша семья! — девочка поочередно показала всех пальчиком. — Тут и Буся, и папа! Видишь, папа в парадном мундире со звездами, он же капитан!

— А почему у папы крылья?

Аля наморщила лобик.

— Потому что у него есть крылья, — неуверенно пояснила она. — Я нарисовала, как будто мы все вместе. А потом еще нарисую, как мы вместе кушаем твой торт и гуляем на ярмарке!

У Иры увлажнились глаза. Алина не умела унывать. Стоило взять с нее пример. А она что? Вела себя как зацикленная на себе тряпка! Стыдно-то как... еще и дочь чуть из-за этого не потеряла!

Однако все хорошо, что хорошо заканчивается. А все закончилось. Закончился этот ужасный год. Ира верила, что новый год будет определенно лучше, как верят в январе многие из нас. Жизнь, конечно, так быстро не изменится, но изменения эти в первую очередь нужно начинать с себя.

— Аля, я же так и не сделала тебе подарок, — вдруг спохватилась Ира. — Что бы ты хотела?

«Помимо папы» — чуть не вырвалось у нее. Женщина очень боялась, что дочь снова заведет эту тему, но та прижала пальчик к губам и задумалась.

— Но у меня уже есть подарки, — Аля покосилась на сосну, под которой в сверкающих серебром пакетах лежали игрушки и книги.

— Эти принес Дедушка Мороз. Но я тоже хочу побыть для тебя немного волшебником, — женщина обняла дочь и чмокнула ее в щеку.

Малышка снова задумалась, скользя взглядом по комнате. Наконец глаза ее засияли, и она повернулась к маме.

— Кошку! — воскликнула Аля и, испугавшись, уже тише добавила: — Можно?

Ира приподняла брови. Она не рассматривала такой вариант. После исчезновения Бусинки девочка была морально разбита, и женщине казалось, что дочь пока не готова к новому питомцу. Буся всегда была для нее чем-то большим, чем просто кошка, сродни тому, чем был для нее самой Вадим. Половинкой души.

— Ты уверена, что хочешь именно кошку? — осторожно уточнила Ира, боясь задеть еще свежие раны.

— Да, — без тени сомнений ответила Аля, обнимая маму за шею и доверительно заглядывая в глаза, — мне так ангел сказал. Что Буся уже не вернется и сейчас ей хорошо. А я могу подарить неизрасходованную любовь кому-то еще. Мы с Толей недавно ходили к его тете — она нашла на улице котят. Такие миленькие! Толя взял одного. А мы можем? У них совсем никого нет, они такие маленькие и несчастные!

— Ну и ну, — пораженно произнесла женщина, покачивая головой. — И какой же тебе приглянулся?

Девочка моментально просияла.

— Рыженький! Он похож на апельсинку! И на папу.

Ира обняла дочь. Им было так хорошо и тепло вместе — и ничто в мире больше не имело для них значения. Их небольшая квартира была наполнена светом и волшебством — как и положено первого января. И теперь женщина знала, что все у них будет хорошо.

***

В квартире по соседству жизнь тоже шла своим чередом. Жизнь началась с чистого листа. А если точнее, перевернулась с ног на голову, и ангел ощутил зудящее дежавю.

В данный момент он лежал на ковре, придавленный мягкой лапой, и вся нежизнь проносилась перед его глазами. Другие же глаза, пока еще бледно-голубые, не насытившиеся лунной желтизной, расширяли и сужали зрачки.

— А ну кыш!

Глаза зажмурились и с обиженным писком исчезли, а тяжесть с тела пропала. Ангел сел, потирая грудь. Второй раз оказаться в подобной ситуации было не так страшно, а возможно, он стал уже менее «человечным» и привязанным к этому миру, однако несуществующее сердце все равно выскакивало, а по спине катился пот.

— Этот поганец!.. — Плюш склонилась над ангелом. — Ты живой или как?

— Давно нет, — отрезал ангел, немало шокированный и немного сердитый. — У всех кошек одно на уме?!

— Я надеюсь, это было не оскорбление, а реальный интерес, иначе ты познаешь в действии всю суть нашей кошачьей натуры, — кошка воздела мордочку и задрала хвост, а потом резко обернулась и сверкнула глазами в полумрак гостиной: — А ты, пакость мелкая, впредь думай, а потом прыгай!

— Но ты же сама меня так учила охотиться!.. — возмущенно загудел котенок, потирая лапкой макушку. — И вообще: бить маленьких нельзя!

— Это смотря каких маленьких! — невозмутимо парировала Плюш. — А на ангелов мы не охотимся. Они свои, хоть и похожи на общипанных воробьев.

— Ангел? — глаза малыша восторженно округлились. Тут же забыв о боли, он подскочил к кошке и принялся скакать вокруг ангела, рассматривая его со всех сторон. — Это? А что такое ангел? Оно съедобное?

— Съедобное, но невкусное. И нам, увы, нельзя их трогать.

— О-о-о, — котенок аж ротик разинул от изумления.

Он ни секунды не мог просидеть на месте — слишком это сложно для двухмесячной крохи! Маленький, с ладошку, с короткой черной шерсткой, лоснящейся, как у соболя, и белыми носочками на лапках. Ангел и не подозревал, что котята такие... эм, неугомонные. Малыш буквально фонтанировал энергией!

От греха подальше ангел перепорхнул на полку серванта и принялся поправлять замявшиеся перышки. Кошки сгрудились внизу. Плюш не составило бы никакого труда к нему запрыгнуть, а вот котенок был для этого еще слишком мал, но по глазам было ясно, что он не прочь попробовать.

Ангел очень сомневался, что малыш осознал всю информацию. Да и двигался он с таким бездумным азартом, что если бы не съел его, так точно задавил.

— Вот, знакомься, — со вздохом представила Плюш, — свалили проблему на мою голову. «Плюшечке же бедненькой так одиноко, хоть будет с кем поиграть» — тьфу! — шерсть на ее загривке встала дыбом, а глаза яростно сверкнули. — В общем, это теперь живет с нами.

— Меня Черничка зовут! — радостно заорал котенок. — Это люди меня так назвали!

— А я ангел, — пробурчал тот, все еще обиженный, — помогаю людям обретать счастье.

— Ва-а-ау! — малыш начал перебирать лапками, а глазенки его стали размером с блюдца. — А как это — обретать счастье?! Что это такое? Это вкусное?! Могу я тоже так делать?!

— Это сложно объяснить. У меня есть люди, которым было плохо. Поэтому я творил маленькие чудеса, чтобы им стало хорошо, — рассказывать про бесиков малышу явно было рановато, да и Плюш с этим справится куда лучше. — В общем, теперь мои люди счастливы.

— А я могу сделать наших людей счастливыми? Самый младший человек все время плачет и плачет! Хотя мог бы со мной в догонялки играть или ловить веревочку! Я могу принести ему много веревочек, и тогда он тоже будет счастлив...

— Молчи уже, чудо в шерсти! — Плюш шлепнула большую лапу на макушку котенка, прижимая того к полу. Черничка заерзал, встопорщил белые усы и, сдав назад, вырвался и отпрыгнул. С расстояния озорно поглядел на кошку глазами-опалами.

— Но я тоже хочу помогать! Я же уже большой, я все могу! — игриво заныл котенок, притаптывая на месте. От возбуждения его зрачки расширились почти на всю радужку, и глаза стали черными и притягивающими. Это были глаза хищника, готовящегося к охоте.

Плюш сокрушенно вздохнула и покачала головой. Встав на задние лапки и положив передние на сервант, она умоляюще обратилась к ангелу:

— Ну, что? Вот, забирай! Уж он-то тебе точно поможет! Его энергии хватит надолго! Только прошу, забирай его уже поскорее, а то сил моих кошачьих больше нет!

Ангел растерянно улыбнулся и почесал в затылке. Право слово, он не знал, как лучше отреагировать, хотя и понимал, что кошка просто вредничает и пытается приструнить расшалившегося мальца. Да и говоря откровенно, ему с лихвой хватало и своенравной Плюш.

— Ну не-ет, меня забирать не нужно! — запищал Черничка, прыгая вокруг кошки. — Я хочу остаться тут со своей семьей! Я же могу помогать как Плюшка, да? Души лечить или что там нужно делать?

— Как минимум, дать хозяевам ночью поспать, — проворчала Плюш, прижимая уши.

— Я могу даже стать этим... как этот... крылатым! — он наморщил лобик, вспоминая слово, но не прекращая при этом сигать козликом. — А, ангелом!

Кошка фыркнула и дала ему подзатыльник мягкой лапкой.

— Ангелом! — проворчала она. — Ничего-то ты еще не понимаешь! Не сможешь ты стать никаким ангелом, потому что ты уже...

Она замолчала, не договорив, и сердито мотнула хвостом. Усмехнувшись, ангел встал, поправил пальто и подошел к краю полки. Огромные как две луны глаза Плюш оказались прямо напротив него. Они блестели, как лимонное желе, а зрачки в них жили своей жизнью: то сужались, то чуть расширялись, и вокруг них мерцал зеленый ореол.

— Черничка, ты кот, а значит, ты и так уже нам помогаешь, — обратился он к малышу, и тот восторженно застыл, пожирая ангела глазенками. Ангелу некстати вспомнилось, как тот еще пару минут назад собирался его слопать, и по спине пробежались мурашки. — Понимаешь, коты и ангелы — существа не из этого мира. Пока ты еще маленький, но будешь расти и научишься видеть то, что способны только кошки. И тогда сможешь защищать свою семью, как это делает Плюш. А она многое для них делает!

Он повернулся к кошке и добавил:

— А ты, хоть и кошка, но совсем не такая уж плохая.

И с улыбкой погладил ее по влажному носу. Плюш зажмурилась и ответила вредным голосом, скрывая, что получает удовольствие:

— Хоть ты и ангел, но тоже не такой уж плохой! Но от твоей праведности порой тошнит.

Она показала ему розовый язычок.

— Что ж, по крайней мере, я больше не переживаю за свою семью. Ты там за ними приглядывай, ладно? Я слышал, у них скоро тоже появится новая кошка. Научи уж ее всем вашим кошачьим премудростям.

— Постой, ты что — уходишь?!

Ангел грустно улыбнулся.

— Моя работа тут окончена. Я больше не буду стажером. Стану настоящим ангелом. И мне поручат другое задание. Я, честно говоря, не знаю, какое именно. Но думается, мы еще свидимся.

— Пф, как будто я стану по тебе скучать! — Плюш отвернулась. — Я просто волнуюсь за твою семью!

— Я им больше не нужен, — не без сожаления признался ангел.

— А мне что-то подсказывает, что нужен, — кошка через плечо покосилась на котенка. Маленький Черничка, не понимая, что происходит, скакал вокруг нее, жадно глазея на ангела.

— Я тоже хочу дружить с ангелом! — пищал он. — Не уходи, не уходи! Я тоже хочу творить чудеса! Можно? Ну, пожалуйста!

Ангел ощущал себя менее материальным, чем обычно, словно тело его состояло из эфира и каких-то неведомых разуму чар. Он все еще стоял на полке, но лапки его слегка парили над поверхностью, и он становился все легче и легче. Последние крохи человеческого, отягощавшие его, тянувшие камнем вниз, наконец рассеялись, и теперь его естество наполняли лишь волшебство и безграничная любовь.

Люди плакали, люди смеялись, совершали глупости и расплачивались за ошибки; они любили, ненавидели, разрушали и созидали. Люди сложные создания, их души не бывают однозначно белыми или черными. Пожалуй, некоторые из них заслуживали лишь презрения и забвения, но ангел любил всех без остатка.

В мире оставалась еще уйма темных бесиков, а значит, предстояло много работы и ангелам, и кошками, и чудесникам; у людей было множество шансов стать чище и обрести свое драгоценное, уникальное и такое хрупкое счастье.

Люди, живите! Творите. Не забывайте.

Чудеса людям, чудеса кошкам, чудеса ангелам — всем по чуду! Пусть все будут счастливы! Пусть счастье это никогда не заканчивается! Да здравствует новый год, новая жизнь!

И помните: если вы поутру увидели вилочки птичьих следов на своем подоконнике — знайте, что ночью к вам наведывался ангел. Поправлял подушку и разгонял дурные сны. И значит, скоро в вашей жизни случится маленькое чудо.