Ангел на моей крыше

Глава 1

Утро здесь начинается рано, около шести. Медсестра с грохотом распахивает дверь и что есть силы лупит по выключателю.

Загорается тошнотворно-яркий свет. Из коридора врывается резкий запах хлорки.

Больные принимаются стонать и ворочаться, некоторые откровенно матерятся, и лишь Лена Корзун на соседней кровати всегда безмятежно улыбается. У Лены в ушах беруши. К тому же она обколота обезболивающими сверх всякой меры, благодаря дружественно настроенной медсестре. Лена успевает отлично выспаться и встречает утро в хорошем настроении.

Я щурюсь, прикрываю глаза ладонью.

Сейчас туалет, завтрак, уколы. Стоны и жалобы соседей по палате. Потом обход врача, обед, стоны, визит Лениного мужа, визит детей Натальи Ивановны.Шуточки Рудика из мужской палаты, стоны, жалобы, туалет, ужин, темнота.

Провинциальная больница скорой помощи. Оставь надежду, всяк сюда входящий.

— И сегодня никто не придёт? — Лена тянется ко мне всем своим существом, всеми щупальцами энергетического вампира.

Делаю вид, что не слышу.

— Да что ж такое-то. Нужно, чтобы пришёл, слышишь? Должен же у тебя кто-то быть?Позвони ему. Не дело бабе одной в больнице лежать.

Никто не придёт. Родители далеко, в другом городе. Немногочисленные местные друзья не оповещены, не хочу валяться перед ними вот так, воняющей влажной тушкой. Последний бойфренд канул в закат больше года назад.

А Эйс не появляется… сколько? Пять, семь лет?

Эйса больше нет. Наверняка.

Да и пофиг. Время пройдет, всё срастется и заживет. Двери этого заведения распахнутся с протяжным скрипом, меня выпустят, и жизнь вернётся на круги своя. Не нужен мне никакой ангел-хранитель, забери его бубонная чума. Справлюсь и так, без всяких магических защитников.

И всё же.

Здесь, в этой душной обители боли, я думаю о нём чаще, чем обычно. Вспоминаю фразочки, советы. Прозрачные глаза, высокомерную усмешку...

«Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша,

А на крыше едут ангел и пропащая душа».

Его любимая песенка, мы часто пели её дуэтом.

Закрываю глаза. Грущу. Это минутное, оно пройдет, нужно только…

— Хорош спать. Всю жизнь проспишь.

Да. Он возвышается над моей кроватью во все свои метр восемьдесят — улыбка до ушей.

— Эйс!

— Что-что? — Лена, кряхтя, приподнимается.

Лена тут самый подвижный член общества, я даже не знаю, нужны ли ей на самом деле эти обезболивающие. Иногда мне кажется, что она только притворяется больной, а на деле — и коня на скаку, и в избу. Она пытается заползти ко мне на кровать, отталкиваю, бормочу что-то вроде «ничего, ничего, дай ещё поспать чуток, я щас…» Мне не до неё.

Разглядываю Эйса из-под полу прикрытых век.

Боже. Он постарел. Жутко постарел, сейчас ему на вид под пятьдесят, наверное.Когда-то пышная шевелюра поседела и превратилась в замурзанный ежик — «иголочки» залиты лаком и старательно расставлены надо лбом. Вокруг серых глаз глубокие морщинки. Худой, вся мышечная масса куда-то ушла, щегольская рубашка висит мешком.

— Что с тобой случилось? — спрашиваю одними губами.

И, не дожидаясь ответа, начинаю «наезжать»:

— Где ты был? Ты был мне нужен! Так нужен! А тебя… сколько лет, ты хоть знаешь? Тебе плевать, что ли? Да катись ты вообще…

Он неловко пожимает плечами, отступает на шаг.

— Ну, ты же у меня не одна. Занят был. Много людей нуждаются, вот недавно на митинге покалечили кое-кого. Ты сама не интересуешься ничем, а некоторые, представляешь, ведут борьбу. За свои права там и прочее. У других война. Одна дама… ну, короче, ты же в порядке? — Он оглядывает палату и замолкает.

***

Первый раз я встретила его ещё в детстве. Лет в десять. Был вечер — поздний, летний, залитый синевой и стрекотанием кузнечиков. Каникулы в деревне, благословенные времена.

Меня послали поливать огород. Дело-то нехитрое, стой себе, держи в руках шланг, води струей по грядкам: дальше, ближе, дальше, ближе. Жди, когда вода в колодце закончится, и мотор пронзительно заревёт, тогда нужно бросить шланг и нажать кнопку «выкл». А потом повесить аккуратно свернутый шланг на гвоздик. «Даже ты справишься», — сказал дедушка. Ну, и я справилась, да. Свернула шланг, повесила. Подняла голову и увидела его.

Он стоял в паре метров от меня, курил и зачем-то притаптывал ногой морковную ботву.

Высокий светловолосый мужчина. В ослепительно-белой рубашке и очень узких джинсах. Это в деревне-то.

Дым от его сигареты поднимался к темнеющему небу красивыми завитками.

— Нельзя курить, — сказала я ему, раздумывая, стоит ли уже начинать кричать.

Вроде бы это был риторический вопрос. Конечно, стоило. Незнакомый взрослый мужчина в нашем дворе, на огороде. А бабушка с дедушкой далеко, и они его явно не звали. О чём тут думать?

Но, чем дольше я вглядывалась в него, тем больше росли сомнения в реальности происходящего.

— Тебе нельзя, а мне можно, — отрезал он высокомерным тоном. — Девочка, ты почему так поздно одна шляешься?

— Я же только в нашем дворе… тут же не страшно…

— Страшно! — Он бросил окурок на морковку и снова притоптал его. — Во дворе, ну да. Ты видела вашу калитку? Cмех один! Её перепрыгнет даже ребёнок. Взрослые в доме, тебя никто из них не видит. А по улице, между прочим, мимо этого хилого заборчика пройдет сейчас Константин Иванович Наумов, среди местных «Коська-алкаш». Он нетрезв и психически неустойчив. И желания его… тебе лучше не знать. Короче, марш домой!

Я помолчала, обдумывая.

— А если я закричу?

— Не успеешь! Он перепрыгнет калитку, зажмет тебе рот рукой и потащит на улицу.

— А если я прямо сейчас закричу?

Он приподнял брови.

— И что будет?

— Дедушка придёт и огреет вас поленом, вот что.

Его смех был похож на женский — высокий и переливчатый.

— Ну, кричи. Решат, что ты врушка. Фантазёрка и прочее. А к фантазёрам люди очень плохо относятся, учти на будущее. Фантазёров никто не любит. К тому же… не закричишь ты, девочка. И знаешь, почему?

— Потому что вы похожи на одного человека, — прошептала я после паузы, и он снова растянул в улыбке свой большой лягушачий рот.

С тех пор прошло лет пятнадцать.

Иногда Эйс появлялся только на пару минут, отпускал какое-то замечание, бормотал предостережение и исчезал. Иногда приходил надолго, на неделю или две. Ночевал на раскладном кресле в родительской квартире, а потом на надувном матрасе в общаге. Приносил с собой вино в красивых бутылках, но пил его в одиночку — я никак не могла ни дотронуться до бутылки, ни ощутить вкус, как ни старалась.

Он учил меня правильно варить кофе, маячил за спиной, с презрительной миной разглядывая моих друзей. Отпускал нелестные комментарии о бой-френдах. О всех без исключения — может, ревновал?

Как бы там ни было, я привязалась к нему, и ужасно скучала, если он отсутствовал больше недели. Хотя, его советы почти всегда казались бестолковыми, а моральная поддержка больше походила на издевательство. Например, когда я после первого в жизни разочарования в любви два часа прорыдала на диване, он появился всего на минуту. Только для того, чтобы снисходительным тоном заметить:

— Да брось, с самого начала было ясно, что глупости. Такой богатенький мажор и ты, что между вами общего? Ему нужна красивая сисястая тёлочка, без придури. А тебе лучше очкарика дохлого поискать.

И я прорыдала ещё час.

Что ж, а потом… я начала взрослеть.

Мои проблемы становились всё серьёзнее, а Эйс — всё нужнее мне. Но он являлся реже и реже. Приходил хмурый, молчал, рассеянно глядя в окно, отвечал невпопад. Подолгу крутился перед зеркалом, самовлюблённо разглядывая свое отражение, и, казалось, интересовался мной всё меньше. В конце концов, просто взял и перестал приходить, а я... Мне было грустно.

Но в глубине души я понимала, что сама виновата.

***

И вот он здесь, седой и траченый молью, мой странный ангел со сложным характером и дурными манерами.

— Сколько лет тебя не было?

— Как понять, не было? Я был. Просто в других местах.

— Да с кем ты там разговариваешь? — Лена опять наклоняется ко мне. —Сама с собой, что ли? Э, мать. Вот, что отсутствие мужика-то делает. Так, звони ему. Звони, слышишь?

Меня душит обида. Но даже если бы я смогла чётко сформулировать свои претензии к Эйсу, нам всё равно не удастся сейчас поговорить. Туалет, завтрак, обход. И только потом.

Он кивает с видимым облегчением — заметно, что ему тяжело находиться здесь, среди немытых тел и узких больничных коек. А тут ещё Наталья Ивановна издает громкий театральный стон и пускает газы. Эйс бледнеет, пятится к двери.

— Я зайду попозже. Не ссы, девочка, прорвёмся.

И, хотя я давно не девочка, всё же не могу удержаться от улыбки. Вот же засранец. Прорвемся. Как будто это он будет прорываться.

После обеда тихий час. Все старательно пытаются уснуть. А что ещё делать, посетителей всё равно до двух часов не пускают. Я лежу на спине, установив ноут на животе. Неудобно, но справляюсь — стучу по клавишам и думаю об Эйсе.

Это, конечно, не настоящее имя. Но он так ни разу и не сказал мне, как его зовут, поэтому я придумала сама. Нужно было что-то на букву «А», ангел, или на английскую «Эй». Эйс — первое, что пришло в голову. Он был не против.

— Тихо шифером шурша...

Знакомый голос. Как же давно я его не слышала.

— Едет крыша, не спеша. А на крыше едут ангел и... не такая уж и пропащая, между прочим. Душа.

Говорю очень тихо, практически беззвучно, только шевелю губами. На голове у меня наушники, можно делать вид, что подпеваю песне.

— Что с тобой произошло? Ужасно выглядишь!

Он пожимает плечами.

— Можно подумать, ты хороша собой, девочка.

— Я не девочка.

— Ну вот видишь. Годы-то идут. Да нормально я выгляжу для своих лет!

Прикрываю глаза, обиженно молчу. Он вздыхает.

— Ну давай, делись. Что там у тебя случилось такого страшного?

Делись. Легко сказать. За эти годы столько всего произошло, но страшное ли? Не особо.

Незаконченный универ, короткий роман с женатым Михой, неудачная попытка эмиграции. Потом возвращение, поиски работы, пустота. Как об этом всём рассказать? Да и стоит ли.

Теперь вот авария — жизнь поставлена на паузу, я кушаю «Твикс». Или йогурт. Или что там едят в рекламах про паузы...

— Всё будет хорошо, — говорит он снисходительно. — Все будет хорошо, поверь мне. Разберёмся.

Самое глупое, что только можно сказать. Аж тошнит, до чего тупая фраза. Открываю один глаз, смотрю на него с надеждой. Может, хоть какие-нибудь дурацкие советы? Шуточки, оскорбления, правда-матка в глаза, наконец?

Он покачивается на носках, крутит головой.

— Слушай, а что, ни одного зеркала нет? Как вы тут живёте?

— В фойе есть. Внизу.

— Ага, тогда я сейчас схожу, гляну, ок? Что ты такого страшного во мне увидела. Может, причёску поправить надо или там... а потом к тебе. Ну или вечером загляну. Ок?

Он поспешно скрывается за дверью, я откидываю голову на подушку и улыбаюсь.

Эйс. Чёртов Эйс вернулся, ну надо же.

***

— Кому ты всё время письма пишешь? Колись.

Рудик трясет меня за плечо. Он бодр, небрит и воняет куревом. Рудику сорок пять, у него двое детей и жена-стерва. О его семье уже знает весь этаж, и некоторые слышали по три раза: сын нормальный пацан, дочь — засранка, а жена — стерва. Рудик ими гордится.

У него всё нормально, скоро выпишут. Всего-то черепно-мозговая. Оперировали, между прочим, четыре часа, прикинь! Но всё нормально, потому что он мужик прошаренный, а не какой-то там, и всё, как на собаке, вот.

— Пойдем, пройдемся. Пойдем, тебе нужно начинать ходить.

— Иди! Иди! — Лена вдруг оживляется и начинает яростно мне подмигивать. — Тебе врач говорил, нужно потихоньку по палате шоркать. А ты не по палате, а с Рубиком вон, по коридору! Это даже лучше!

Никак не могу противиться их натиску — с трудом поднимаюсь, выхожу в коридор, опираясь на его руку.

Всё будет хорошо. Прорвёмся. Повторяю это мысленно, снова и снова. Всё будет хорошо.

Рудик шутит и похохатывает. Он хороший мужик, и относится ко мне по-отечески, зря Лена что-то там придумывает.

Гуляем полчаса, потом я возвращаюсь в палату. И вижу.

Вижу, что...

Ноги подкашиваются. Я сажусь на кровать, чувствуя подступающую к горлу тоску. Ноута нет.

— Где мой ноутбук? — спрашиваю, и всё ещё надеюсь услышать, что его просто взяли на минутку. Кто-то заходил и взял, а они разрешили. И все видели, и все знают, не волнуйся...

Но тёмное предчувствие, да что там — уверенность в худшем давит меня могильной плитой.

— Какой ноутбук? Ты бросила, что ли? Вот ты, мать! Надо же в тумбочку класть, надо же прятать! Эх, теперь пиши пропало. Тут столько посетителей...

— Отдайте, — шепчу в полном отчаянии, яростно пытаясь не зареветь, —отдайте. Там Эйс. Я про него пишу... Он мне нужен!

Они смотрят на меня с недоумением стеклянными кукольными глазами. Чёрт их знает, может, правда, кто-то зашёл и взял, а они не видели. Но мне от этого не легче.

— Ответственности не несём. — Дежурная выглядит уверенно и сурово.— Все личные вещи должны храниться внизу в гардеробной.

Ну да, должны. Но не в гардеробной же мне писать, да и не доковыляю я до неё.

— А что там? Переписка с мужиком? Было бы с чего горевать, ещё напишет. Ты ему, главное, позвони, напомни о себе. А ноутбук тебе же всё равно Маша подарила, он же не твой.

Да, ноут и наушники оставила мне загадочная черноглазая Маша. Сердобольная Маша, которая в первый же вечер переселилась в платную одноместную плату, а через три дня — в нормальную больницу. «Потом отдашь как-нибудь, а может, и не отдашь. Да хрен с ним, он старый и фуфловенький».

И этот неожиданный подарок пробудил во мне давно забытое детское желание — писать. Писать истории.

Вообще-то, я придумывала их с самого детства, буквально лет с пяти. Ещё до школы примкнула к рядам фантазёров, которых никто не любит.

Возможно, странное желание сочинять родилось из одиночества — вымышленные друзья, которых порой видят одинокие дети, захотели прорваться как-то в мой реальный мир. Зафиксировать свою жизнь на бумаге для рисования. Среди этих друзей был один главный, самый яркий и умный, хотя и немного злой. Высокий и светловолосый. Которого я и встретила однажды на огороде.

Позднее мы договорились, что не станем считать его выдумкой. Ангел-хранитель, магический тайный защитник — это будет как-то логичнее и понятней. Потому что «ты же не сумасшедшая, девочка, чтобы видеть вымышленных персонажей?» Это объяснение тоже не выдерживало критики, но никто ведь и не собирался критиковать.

А потом реальная жизнь вытеснила его из моего мира. Мне стало не до историй, я перестала их сочинять, и он перестал приходить.

И лишь сейчас...

Ложусь на кровать, смотрю в глаза круглым потолочным лампам.

«Ничего страшного не произошло, ничего страшного. Всё будет хорошо». Повторяю несколько раз это магическое заклинание, пытаясь успокоиться.

Дома меня ждут планшет, смартфон и стационарный компьютер. Куча возможностей начать писать, продолжать писать, дописать. Не сейчас, так потом. А если уж совсем припрёт, можно всё-таки связаться с кем-то из друзей, попросить привезти мне из дома что-то подходящее.

Не проблема. Не проблема.

И всё же я чувствую, что время уходит, что-то во мне снова закрывается. И почти точно знаю, он не вернётся.

— Дайте мне бумагу и ручку!

Изумлённая Наталья Ивановна ковыляет ко мне с блокнотом и цветными карандашами, оставленными детьми.

Я беру красный карандаш, начинаю водить им по бумаге, но всё, что выходит из-под карандаша, похоже на детские каракули и выглядит убого. В коне концов, я бросаю эти жалкие попытки, и просто пишу огромными буквами поперёк листа: «Все будет хорошо!» Смотрю на написанное, и мне хочется скомкать бумагу в комок. Съесть её, как советский шпион на глазах гестаповцев — так не доставайся же ты никому, ценная информация.

Вечером он, конечно же, не придёт.

***

— Удачи. Старайтесь не попадать к нам больше. — Дежурная смотрит на меня благостно.

Я киваю и медленно спускаюсь на первый этаж. За стеклянными дверями глубокая синева, уже почти стемнело. Выхожу, осторожно спускаюсь по ступенькам. Так никому и не позвонила, даже такси не вызвала. На остановке пустынно и тихо, наверное, уже слишком поздно для общественного транспорта. Прохожу мимо, я ведь всё равно собиралась пройтись пешком.

Внезапно из-за угла появляется микроавтобус, до отказа набитый весёлыми людьми. Из него доносится музыка и смех. Автобус тормозит прямо рядом со мной, из водительского окна высовывается лохматая рыжая голова.

— Девушка, стойте! Мы за вами!

Весёлые люди шумно подтверждают и тоже высовываются изо всех окон.

— Мы едем на море! У нас освободилось место! Поехали с нами, поехали, правда, бросайте всё и гоу!

Рыжий водитель настаивает громче всех.

— Поехали! Я серьёзно, я абсолютно серьёзно!

Это, конечно, полная ерунда. Ехать на море с незнакомой нетрезвой компанией, только выписавшись из больницы. Без денег, без вещей, без телефона. А вдруг они маньяки? Или просто неприятные какие-то типы? А вдруг водитель пьян? А вдруг они…а долго ли ехать…а купальник…

Я киваю и решительно шагаю к автобусу. Компания встречает моё решение одобрительным смехом.

Внезапно улыбка водителя гаснет.

— Этот мужик что, с вами?

Оборачиваюсь — Эйс стоит в двух шагах позади меня. В его руках какая-то синяя баночка, и думаю, это не газировка. Он шумно отхлёбывает из баночки и помигивает.

— Тебя не существует, — говорю ему решительно и грустно. — Ты вымышленный персонаж. А никакой не ангел.

— Да? — Он усмехается. — Тогда почему они видят меня? Нет!— кричит, обращаясь к водителю. —Девушка сама по себе, я просто мимо иду!

Водитель облегченно кивает, а я замираю, не в силах поверить в происходящее.

— Ты… так ты…

— А где я был, по-твоему? Решал вот. Всё будет хорошо, я же обещал тебе. Лунная дорожка, тёплые камни, молодое вино. Хорошие люди рядом... они реально хорошие, особенно этот, за рулём. Он вообще красавчик. Короче, перезагрузка и новый старт, давай, девочка, шустро. Не тупи, пожалуйста, а то уедут.

Сажусь в автобус. Смотрю на него в окно. Прямо на моих глазах он поднимается над землей, взлетает верх, не выпуская баночку из рук, и приземляется на крышу киоска. Усаживается там, запрокидывает голову и допивает напиток.

«Тихо шифером шурша…», — доносится до меня, когда автобус трогается с места.

Глупо улыбаясь, оглядываю компанию.

Крыша едет, да. Уже давно уехала. Но и ладно, она ведь тихо.

А на крыше ангел — и не важно, что выдуманный, всё равно ведь самый что ни на есть настоящий.