Сказочник

Глава 1 О ВРЕДЕ ИСПОЛНЕНИЯ ЖЕЛАНИЙ

Сказочник

***

Мария

Наверное, он всегда знал о своей гениальности. Да и Сказочником назвался не просто так.

— Больно, моя маленькая? — Он заботливо промокнул кровь в уголке моего рта — рана почему-то снова открылась. Нежное прикосновение отозвалось гудящей тяжестью в голове.

Осенняя ночь давила на меня смоляной тьмой, я вдыхала глубоко, но все равно не могла продышаться. От этих холостых попыток вздохнуть уже начало сад-нить между ребрами.

Я сидела, точнее, полулежала на переднем пассажирском сиденье его внедорожника. Через распахну-тую настежь дверь вплывала дождевая пыль. Невидимая. Еле ощутимая. О побеге не могло быть и речи. Тело не послушается — я не сделаю и пары шагов, даже не встану на ноги. К тому же его крупная фигура загородила мне выход. Бледное лицо Сказочника от-вернулось в сторону всего на секунду. Но я успела отчетливо увидеть в профиле что-то драконье: мощная шея, грубоватые черты лица, темные густые волосы разметал ветер. Глаза сверкнули в темноте. Весь мир вокруг меня черно-серый, а в них — золотые пятна. Сказочник выглядел не моложе своих лет, он выглядел человеком вне времени, как будто старость и смерть о нем забыли. Ледяной воздух прорвался ко мне из-за его спины и окончательно привел в сознание. Я крепко зажмурилась и тут же снова открыла глаза.

Это не сон!

— Отпустите,— прошептала я, особо ни на что не рассчитывая. Сказочник не ответил. Только небрежно стянул со своих бледных крупных кистей черные кожаные перчатки. Будто меня не было рядом. Будто мой умоляющий шепот слился для него с шелестом травы.

—Знаешь, я просмотрел пару твоих романов, Манечка. Хотя это, конечно, не романы...— Сказочник остановил на мне взгляд. Взгляд рептилии. Тут же грубо дернул ремень безопасности и точным движением пристегнул меня.

Я вжалась в кресло. Сердце забилось быстрее, еще немного — и удары сольются в монотонный гул. Мои тексты... Он не прочитал, а просмотрел? По диагонa-ли, наверное. Неужели меня сейчас волновало его мнение о моих романах? Получается, что волновало. Что он скажет о них? Этот мастер, этот Сказочник. Мой эталон. Добрый бог, которому я тайно поклонялась с детства. Добрый бог, оказавшийся совсем не добрым. Я совершенно забыла о туго связанных онемевших за-пястьях. О воздухе, которого мне мало. О том, что я ночью в лесу. Наедине с монстром.

— Неплохо.— Его пальцы нежно погладили мою щеку — так ласкают собак или кошек. Затем он продолжил: — И мне польстило очевидное мое влияние на твое творчество. С тобой можно и поработать.— Сказочник резко открыл бардачок и швырнул туда перчатки. Немного земли с них осыпалось на бежевую обивку. Меня замутило. О чем я думаю? Какие книги?! Нас было четверо... А теперь двое. И на перчатках Сказочника земля.

— Замерзла? — Теперь его горячая тяжелая ладонь скользнула по моему голому плечу. Я дернулась в ответ на это прикосновение.

Холода я не ощущала. И тряслась не потому. Просто я боялась. Разделить участь тех, кто навсегда остался в этом лесу. Из последних сил сосредоточилась. Лишь бы не упустить шанс. Сбежать. Спастись. Выжить. «Сделай хоть одну ошибку, Сказочник, пожа-луйста!» — безмолвно молилась я. Любую оплошность, а я воспользуюсь ею без раздумий.

Он подался назад, и воздуха стало больше. Сказочник захлопнул дверь.

Машина легонько качнулась, когда он занял водительское кресло.

И тут мне стало ясно: оплошности не будет. Он все понимает, все чувствует. Только человек, который так чувствует, мог писать такие тексты…

И в этот момент он понял, что я поняла. И усмехнулся.

— Вот и умница,— подытожил Сказочник. Он при-стегнулся и еле заметным движением коснулся кнопки на приборной панели.

Внедорожник плавно двинулся с места. И я поплы-ла через темноту, догадываясь, что это путешествие в один конец. Раздался глухой щелчок — сработала блокировка дверей. Ну и бог с ней. Что дала бы мне эта дверь? Куда бы я побежала? По проселочной дорожке в лес? В шелковом вечернем платье и на каблуках?

А больше бежать было некуда. Если я все-таки вырвусь от него (при условии, что вообще выживу), и следователь привезет меня сюда, чтобы я показала, где Сказочник заживо похоронил тех несчастных, а меня решил для каких-то своих целей оставить, я не смогу указать место захоронения. Я видела только фрагменты земли и деревьев, которые выхватывал из небытия свет фар.

Сказочник опустил стекла. Наверное, понял, что мне плохо.

За окнами машины ночной сосновый лес был похож на все леса на свете. Запах мокрой от вечерней росы травы не давал мне ни свежести, ни ностальгии по даче и детству, ни легкого дыхания.

Я думала о траве, которая вырастает на могильных холмах. Она пахнет так же. Я еще жива, хотя, может быть, уже нет? Может, он для себя этот вопрос уже решил?

Я закусила губу. До отрезвляющего вкуса металла во рту. Неважно, что болит голова. Неважно, что рассечен висок. Я только хотела спросить Сказочника: мне будет очень больно?..

Три дня назад я готовилась к сегодняшнему вечеру и была так счастлива! От этого мое новое чувство становилось только пронзительнее и острее.

Глава 2 МАНИНЫ ПРОВОДЫ

(Тремя днями ранее)

Женя, роскошная платиновая блондинка модель-ного роста, стояла на пороге алкомаркета ровно в полдень.

Ей было плевать на проводивших ее сальными взглядами двух загорелых парней — увидев ее ксиву, они бы мигом спали с лица. Хотя она и не была ни следователем, ни опером, но преподаватель в университете МВД — это тоже неплохо. Женя изогнула в усмешке красивые губы. Ей все говорили, что она похожа на Ванессу Паради. Пожалуй, так оно и было.

Женька, лучшая подруга «широко известной в уз-ких кругах» молодой писательницы Маши, не сомневалась: Маша потерялась. И произошло это не в тот день, когда ее позвали на эту литературную тусовку, где она, предположительно, встретится со своей «дет-ской болезнью» в лице известного писателя Владислава Юрьевича Сказочника. Она потерялась еще в ранней юности, когда открыла первую (на взгляд Жени, совершенно дурацкую) книгу его авторства.

На сегодня были намечены посиделки, подруги устраивали их уже много лет дважды в неделю. Традицию старались не нарушать.

Поэтому Женя и оказалась в полдень на пороге алкомаркета.

Машу пора было растормошить. А для этого понадобится немного допинга. Женку уже распирало, ей было что рассказать подруге про этого ее Сказочника. Любила посплетничать, был грех.

Женя наконец потянула массивную ручку двери маленького магазинчика,

Две бутылки, интересно, хватит или нет? Наверно, будет достаточно, а то мелкая не протрезвеет к своему светскому рауту, где соберется вся их литературная тусовка. Вдруг этот «авторитетный парень», Сказочник, действительно ей там встретится? Ха, парень. Как говорила Женькина мама, «молодые люди моего возрас-та». Чем черт не шутит, может, Сказочник поспособствует карьерному росту подруги, если у них сложится общение.

На всякий случай Женя взяла три бутылки вина. Без пятнадцати пять Маша стояла на пороге Жениной квартиры, неловко переминаясь в обтрепанных старых кедах. Женька от разочарования издала фыркающий лошадиный звук. С одеждой было лучше: светло-зеленый стильный хлопковый костюм, про-шлогодний Женин подарок немодной Маше. Густые каштановые волосы юной писательницы как обычно в «ведьмовском» беспорядке.

Женя тяжело вздохнула, раскрыла дверь шире, ухватила гостью за тонкое, фарфоровой бледности запястье и без всякого пиетета дернула внутрь. Входная дверь шумно захлопнулась...

Женькина квартира — ледяной замок Снежной королевы. Холодное освещение из ниши под потолком. Белые стены, компактная светлая мебель. А все, что не белое, из прозрачного стекла. Из центра ледяной крепости точно вырастала сама Женя — венец обстановки — на белом диванчике за стеклянным столиком, как на троне. Напротив нее сидела Маша, впавшая в задумчивость и гипнотизирующая остатки белого вина в фужере с голубоватым напылением по краю. Очередной кусочек льда в Женькиной обители.

За пару минут обсудив очередного кавалера Маши, Женя эффектно свернула дискуссию:

— В общем, понятно,— с печальной иронией протянула Женя, закидывая ногу на ногу,— до известного нам эталона не дотягивает.

И тут же поймала легкий укор во взгляде Маши.

— Мне тут подсказали... В общем, так вышло...— Женя решила перейти к теме, которая действительно могла бы заинтересовать Машу.— Я по кое-чьей наводке почитала одного чернушного писателя. Трэш, готика, нуар, в общем, безобразие. Скажу тебе как лицо незаинтересованное, но обладающее развитой интуицией: этот маньяк пишет в точности, как он.

—Что за писатель? — сразу оживилась Маша.

—Игорь Масонов, его настоящее имя неизвестно. Но по стилю, по манере изложения... Черт возьми, этот маньяк — вылитый твой глубокоуважаемый Сказочник. Слово «глубокоуважаемый» Женя произнесла медленно, издевательски, с расстановкой, вкладывая явный порнографический смысл.

Маша нетвердой рукой записала себе в заметках на смартфоне имя писателя. Чтобы, когда протрезвеет, все про него узнать и составить «экспертное заключение», может ли это быть один и тот же человек. Или подра-жатель. Или Женьке, которая по образованию была юристом, просто показалось. Она ведь совершенно не разбиралась в теме. Была «махровым обывателем», исключительно удобным для тест-драйва Марусиных новых опусов. Почти всегда мнение Женьки совпадало с мнением «народа». Во многом именно благодаря ей и этим «тестам» Маше удалось худо-бедно всплыть на поверхность литературного болота.

И теперь это самое доверенное лицо, лучшая подруга, закинула одну свою неприлично длинную стройную ногу на другую и, как показалось юной писательнице, явно глумилась над ней...

Выражение лица у Маши стало еще сложнее. Пауза затягивалась.

— Я не пойду ни на какую тусовку,— неожиданно сообщила Маша, встряхивая густой растрепанной шевелюрой,— я мелкая и страшная. И... тупая!

Алкоголь явно отправил Марию колесить не на те рельсы.

—А он гений,— скорбно завершила пьяная писательница,— а я... а у меня... и платья даже нет подходящего...

Нечто среднее между соколиным клекотом и совиным уханьем разнеслось по квартире. Женя поднялась с диванчика, утирая выступившие от смеха слезы. Она любила Машу и собиралась помочь ей познакомиться с этим мужиком. Раз уж он для нее так много значил.

На взгляд Жени, это был просто начинающий стареть мажор. Но! Достаточно было вспомнить иконостас его книг в Машиной спальне. Или как подруга севшим голосом уговаривала сопроводить ее на какой-то дебильный писательский форум, где он читал лекцию... В очередной раз вздохнув, Женя обошла Машу и, без особого труда подхватив некрупное туловище подруги под мышками, куда-то поволокла.

—Ты чего? — Маша наконец-то заулыбалась, нелепо загребая конечностями в попытке найти опору.— Куда?!

— В гардеробную мою. Платья мерить будешь.

«Ну не по лесу же мне в них бегать», – подумала Мария.

Глава 3 СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Мария

Я вышла из такси на негнущихся ногах, замерла на секунду перед зданием гостиницы. Неужели правда? Сказочник сейчас там? Он меня заметит? Или скользнет невидящим взглядом, как тогда, на форуме, куда я чудом затащила Женьку? Она еще шепнула тогда мне на ухо что-то типа: «Старый на тебя пялится». Хотела подбодрить или поиздеваться, я не знаю. Не заметила, чтобы он на меня смотрел. Как бы то ни было, сегодня я начинала все сначала.

Швейцар распахнул передо мной двери.

«Ну, будь что будет».

Миновав небольшой холл, я сразу провалилась в просторный квадратный зал.

Блестящие мраморные полы. Благородный жем-чужно-серый перелив стен. Идеальное освещение не резало глаза. Официанты бесшумно перемещались между круглыми фуршетными столиками. А как ораганизаторам удалось добиться запаха росы в банкетном зале гостиницы?! М-да, наверняка это обошлось очень дорого.

Все улыбались: знакомые лица и незнакомые. Хоть я из последних сил выдавливала улыбку, а каждый шаг отдавался болью (чертовы новые туфли!), я все отчет-ливее понимала: я здесь лучше всех. Мое отражение в стеклах и зеркалах излучало сияние. Волосы лежали идеально — в меру аккуратно, в меру естественно. Глаза блестели. Мне было страшно! Но все вокруг видели немного застенчивую хрупкую принцессу в струящем-ся кремовом платье.

Первый глоток прохладного колкого шампанского меня почти умиротворил, я на несколько мгновений поверила, что ничего особенного со мной уже не произойдет. Даже ощутила еле заметный укол разочарования, как вдруг...

— Манечка,— непривычно ласковый голос Татьяны Петровны, моего редактора, оторвал меня от само-копания,— Маруся. То есть, Мария Викторовна...

Я наконец подняла глаза на эту симпатичную сорокалетнюю женщину. Уверенная в себе жрица местных богов. Ей были открыты все двери, но ни одна из них ее не интересовала. Татьяна плыла на меня, как голубой атласный крейсер, в длинном небесного цвета платье, самую малость врезающемся в широковатую талию. Она бестактно растолкала пару неуверенно мнущихся ребят, попавшихся на ее пути.

В рабочем режиме Татьяна не раз «выкручивала мне руки», но именно ей я была обязана своим нынешним положением — не выдающимся, но крепким. Именно она когда-то давно, на заре моей деятельности, сказала мне первое «да». Конечно, это было не совсем «да»,

И тут я поняла: голубой крейсер-Таня плывет на меня с умыслом. Еще два вдоха и два выдоха. И она изменит мою жизнь. Бред...

— Мария Викторовна, вы не знакомы с Владиславом Юрьевичем? — Татьяна небрежно махнула пухлой ладонью куда-то в сторону и назад, одновременно иронично подмигивая мне.

Была ли я готова? Нет. Но я была готова притвориться.

Хорошо, что я проглотила шампанское до того, как она подала голос. Теперь я хотя бы не поперхнусь.

Сказочник, Владислав Юрьевич, скромно стоял за ее круглым, мягким даже на вид, плечом. Как будто он не король этой вечеринки, не приглашенная звезда, а так — мимо проходил. Не небожитель, а сосед по подъезду.

Это происходит со мной? Или я где-то лежу и болею? Меня трясет, лихорадит и мне мерещится в агонии и этот праздник, и этот человек?

Даже если так, я обязана собраться. На случай, если все это правда.

Я мгновенно прокрутила в голове все Женькины советы, пропустила их через призму своих личных представлений об этикете и женской привлекательности.

Затем вежливо улыбнулась и мягко покачала головой: нет, Таня, мы с уважаемым Владиславом Юрьевичем не знакомы.

—Очень приятно,— произнес Сказочник, ненавязчиво подхватывая мою руку и ненадолго прижи­маясь к тыльной поверхности кисти горячими губами. В его голосе, хрипловатом, но мягком, было что-то кошачье. Он словно обволакивал меня. Легко было представить, как он читает вслух свои книги, и попасть под этот своеобразный гипноз.

От Сказочника веяло карамелью и сгоревшими душистыми травами. Тонко, еле слышно. Но я захлебнулась.

Переполнилась. Умерла. Его дух мгновенно забил мне легкие и пропал. Смешал меня с горячим ветром. Я просто стала дышать каким-то иным воздухом…

Мы перекинулись парой дежурных фраз, что пола­гались в такой ситуации: два писателя только что познакомились. Неопытность и многоопытность. Он мог назвать меня коллегой, но не стал, спасибо и на этом. Мы оба понимали, что между его уровнем и моим лежит бесконечный путь. И неважно, что он, скорее всего, не знает, кто я и что написала. Ему просто не было равных в этом зале. В этом здании. На этой улице. Нигде. Для меня — ему вообще не было равных. Но если он это поймет, я навсегда останусь для него пустым местом.

Так что я стояла к нему вполоборота. Слушала вяло-духа. И поглядывала на свою кисть: кожа горела там, где он дотронулся до нее.

Я смутно понимала: вокруг ведут беседы женщины в вечерних платьях и мужчины в дорогих костюмах. Их голоса сливались в невнятный камышовый шелест. Я слышала только Сказочника. Периодически теряла нить и мысленно уходила под воду, выныривала и снова дышала, ведомая все тем же звуком — голосом Сказочника.

Кажется, он пошутил над главным редактором. Я по инерции рассмеялась. Он спросил, почему мы раньше не пересекались. Я пожала плечами. Ответила, что нечасто посещаю подобные мероприятия. (Это была неправда.) Он сказал, что тоже не очень частый гость на таких встречах. (Это была правда, иначе мы и впрямь столкнулись бы раньше.) Он живет далеко за городом, уединенно. Там ему лучше пишется… Странная, будто чужая мысль яркой вспышкой озарила задремавший разум: «Интересно, где ты живешь? На кладбище? Или в психушке?»

А вслух я посокрушалась, что приходится жить в городе. Я, мол, пока себе на усадьбу не накопила. Но в будущем — всенепременно. Он немедленно пригласил меня как-нибудь посетить его владения. Я ответила вежливым кивком. (Бегать по кругу и вопить от счастья я не могла.)

— Вы читали мои книги? — не удержался наконец Сказочник. Он пригубил шампанского и качнул головой, его темные вьющиеся волосы напоминали мне о каких-то лошадях. Таких черных с кудрявыми гривами… Забыла, как называется порода.

Да какие еще лошади?.. Пауза затягивалась.

— Читала,— медленно ответила я, стараясь придать голосу нейтральное выражение. Спросить: «А вы мои читали?» — я, конечно, не посмела. Конечно, не читал. Кто я и кто он. Нечего и думать об этом. Он, наверное, ждет теперь, что я похвалю его творчество, я должна. Как бы это сделать? Черт, надо было подготовиться. Все слова вылетели из головы. Но нельзя же промолчать. Главное, не слишком сильно сжимать ножку фужера. Будет неловко, если я ее раздавлю.

— Мне...— начала было я.

— Не обязательно что-то говорить,— Сказочник вновь запечатлел быстрый поцелуй на моей руке, я и не заметила, как он умудрился поймать меня так непринужденно.

— Вы такая малышка,— вдруг усмехнулся Сказочник, оглядывая меня сверху.

«Нахал»,— вновь заговорил внутренний голос.

—Нахал,— вдруг произнесла я вслух, сделала последний глоток шампанского и поставила фужер на высокий столик. Окинула своего наглого собеседника уверенным (по крайней мере, мне хотелось в это верить) взглядом. И только сейчас заметила, что ему удается держать в руке помимо фужера еще и тетрадь в кожаной обложке. Или дневник. Ну кто в наше время таскается с бумажными заметками? Да еще на подобные мероприятия? Странный он все-таки.

«Повторяй себе это почаще,— подбодрил внутренний голос.— может, тогда перестанешь плавиться изнутри. Как шоколад».

Сказочник мягко рассмеялся. Что-то заныло у меня за грудиной от его смеха. Какой-то орган, о существовании которого я раньше не подозревала.

— У меня средний женский рост,— по инерции сообщила я.

—Не обижайтесь,— все еще посмеиваясь, договорил он,— вы идеальны. Как Таис Афинская.

«Он что, обозвал меня проституткой сейчас?!»

Я наконец повернулась к Сказочнику и посмотрела прямо ему в глаза. Видимо, немой вопрос читался в моем взгляде.

—Нет-нет,— проговорил он сквозь новый приступ смеха,— я не это имел в виду. Вы божественны. Мужчина, которому вы принадлежите, несомненно, поймал удачу за хвост.

«Принадлежите?!» — взорвалось мое возмущенное подсознание безмолвной яростью.

Через мгновенье ярость рассеялась сама собой. Как вода, ушедшая в рыхлую землю. Он снова характерным движением откинул прядь волос от лица. Фриз! Эта порода лошадей называется фриз.

—Простите,— тут же пошел на попятный Сказоч-ник,— если я сказал нечто недопустимое. Я не хотел вас оскорбить. Ваше божественное одеяние путает мои мысли.

«Черта с два что-то путает твои мысли, ты говоришь ровно то, что собирался!»

— Все в порядке.— Я улыбнулась так обворожи-тельно, как только могла.

Но его не проведешь. Знаменитого нахала снова начал разбирать смех.

—Очаровательная малышка,— проговорил он, успокоившись.

Было в его взгляде что-то от рептилии, холодное и безжалостное. Но и кипящей жизни тоже было в избытке. Удивительная двойственность. Мне стало интересно, какая часть его личности —

«Как бы не так, малышка»,— саркастично обратился ко мне внутренний голос.

—Извините, пойду поздороваюсь с начальством.— Я ускользнула от него. Видит бог, для меня это был подвиг. В какой-то бабушкиной книге по этикету я прочитала, что девушка должна первой завершать беседу. Так что я немного поиграла в барышню-кокетку. Хотя скорее была зверем, отгрызающим себе лапу, чтобы выбраться из капкана.

Старалась не смотреть ни на короткую вьющуюся гриву, ни в налитые безумием золотистые глаза. У лошадей такие бывают, когда они запыхались. Сеть красных прожилок на белке. И брызги белой пены на губах. Сейчас перекусит уздечку, дыхнет предостерегающе горьким дымом, и окажется, что это и не конь вовсе, а... кто?

Почти сразу же я налетела на Татьяну Петровну.

— Познакомились со Сказочником? — тут же взяла быка за рога редакторшa.

— Ага,— вяло откликнулась я, с ужасом осознавая, что ноги у меня ватные. Зато губы почти не причиня-ли мне боли.

— Надеюсь, он тебя не обидел? Он может наговорить всякое... особенно красивой девушке. Не принимай всерьёз. Он вообще не такой. Знаешь, почему я тут же потащила его с тобой знакомиться? — тараторилa Татьяна.— Он сам меня попросил. Он что-то прочитал из того, кажется, «Империи» и «Чумную сказку». Просил познакомить с автором.

«Не лучший выбор, — отказался внутренний гo-лос, — это не самые сильные мои вещи».

Я оглянулась. Удостоверилась, что Сказочник уже оживленно болтал с незнакомой мне парочкой. Мужчина в дорогущем костюме, ее спутница — в броском алом платье и с сияющим неприлично крупным рубиновым кольцом на пальце.

— И что он сказал тебе о моих книгах? — решилась спросить я.

— Ничего не сказал. Я думала, он сам тебе скажет — растерялась Таня, если женщина: атласный-крейсер вообще способна теряться. — Не сказал?

— Он, — я старательно подбирала слова,— вообще об этом не говорил.

Татьяна рассмеялась и с деревенской непосредственностью хлопнула ладонью по поднебесным атласным юбкам: мол, я так и знала! Наверняка она еще и в удобных туфлях... Ее свобода и отсутствие комплексов я могла только позавидовать.

— Все ясно, — завыла она,— вот гаденыш! Ну, значит, еще подождет.

— Кто эти люди? С кем он сейчас говорит, не знаешь? — поинтересовалась я, кивком указывая на коло-ритную парочку.

— О, это Яков Степанович Синельников и его пас-сия Аллочка. Яков Степанович собирается купить часть бизнеса у владельца Издательского дома. Сказочник тоже претендует. Этот Синельников здесь никто, ничего не знает, но страшно богат. Подрезал нашего Сказочника на повороте. Вбил себе в голову, что книги — дело благородное. И собственное издательство ему необходимо для старта. — Таня скептически прищурилась, всем своим видом давала понять: ей плевать, смотрит на нее потенциальный хозяин издательства Яша. Она была тут всегда и всегда будет, и вообще — головной офис вокруг нее построили. Вначале была Таня...

— А Сказочнику-то с этого что? Он разве интересуется бизнесом? Я думала, он типa творческая интелли-гeнция,— промямлила я.

— Он как-то везде успевает,— пожала плечами Та-тьяна. — Иногда мне кажется, что он — это несколько разных людей. Хорошо бы, чтобы Сказочник сделал все как задумал. Он в предмете разбирается, свой тут уже много лет. Яков этот крайне не вовремя нарисовался из своих Штатов. Лучше бы ему так же неожиданно потеряться, как я нашелся. Он же просто идиот.— Редакторша начинала распаляться э, но держала себя в руках, то бишь невыкрикивала всякое-разное, как мы с Женькой в магазине... Надеюсь, до скандала не дойдет...

— А что, может быть и такое? — удивленно приподняла я одну бровь.

— Пойдем-ка поздороваемся с главным, возьмем шампанское, канапешек и присадим, я тебе кое-что расскажу. Ты же все время где-то прохлаждаешься. Прибегаешь, бросаешься в меня рукописью и убегаешь!! И даже не представляешь, что у нас тут творит­ся,— заговорщицки шептала Татьяна. Ей явно хотелось посплетничать.

Я молча поднималась. Не удержавшись, снова посмотрела на Сказочника. Была уверена, что он болтает со своим конкурентом с редким именем Яков. Но нет, видимо, разговор скоропостижно закончился.

Однако Сказочник встретил мой взгляд и улыбнулся. Он подал бокал, как бы давая понять, что — в мою честь.

Наверное, не стоило. Наверное, он мне почти нa-хамил, и следовало скользнуть по нему безразличным взглядом и идти за Татьяной. Но я улыбнулась ему в ответ, нежно, открыто, тепло. Я сделала это еще до того, как осознала этот поступок.

Осталось только надеться, что он не прочитал по этой улыбке краткую историю моей жизни и не понял, как моя душа привязана к его книгам. Такое вполне могло быть.

Он качнул головой, вновь откинув назад свою гривy, и пригубил из бокала. Я отвернулась, стараясь не смотреть на Татьяну, все еще чувствуя на себе его взгляд.

Мы уселись за угловой столик с канапешками и шампанским. Она заправила меня поглубже к стене, подперев теплым атласным боком. Я завидовала ис­ходившему от нее ощущению внутреннего баланса. Историю издательских страстей, которую она мне излагала, сама она всерьез не воспринимала. Я в такую историю легко могла вляпаться по уши и потонуть. Для нее же это было равносильно наблюдению за эк­зотическими рыбками в большом аквариуме. Она то и дело цокала языком, стучала пухлым пальчиком по стеклу, подбрасывала корм. А когда страсти утихали, она просто извлекала из воды пару рыбьих трупиков, плавающих животами вверх. Затем ей же предстояло вычистить аквариум и заселить его заново.

—Сказочник в разводе уже восемь лет,— нашеп­тывала Татьяна мне в самое ухо,— его бывшая супруга вроде бы улетела в США. И там где-то пропала. Ни слуху ни духу. Детей у них не было, вроде бы у нее со здоровьем не все в порядке. И тут этот Яков. Не знаю, совпадение это, или он был знаком с бывшей женой Сказочника, но я так поняла, что он целенаправленно сюда являлся вставлять ему палки в колеса. Какая-то у Якова с Владиславом глубокая личная неприязнь. Мне самой жутко интересно, в чем там дело. Может, ты мне потом расскажешь,— подмигнула мне Татьяна.

—Я?! — Щеки легонько защипало, наверняка я по-краснела.— С чего это вдруг?!

—Молодая ты еще, конечно,— как бы смирилась с моей недогадливостью Татьяна. Можно подумать, она меня на сто лет старше.

Феномен коллективного сводничества начинал меня занимать. Хотя все было

Я усмехнулась.

За следующую пару часов я успела поболтать со всеми своими знакомыми, меня представили нескольким людям. Якова и его дамы сердца нигде не было видно. Как и Сказочника. Я немного загрустила. Не хотелось, чтобы такое многообещающее, хоть и слегка бестакт­ное знакомство смазалось, сошло на нет...

И тут он появился. Какой-то напряженный, взвин-ченный. Или мне показалось?

Он избрал жертвой главного редактора. Разговор за-вязался экспрессивный. Тем временем мы с Татьяной и детским писателем Андреем Севериним раздавили бутылочку вина на троих, заметно повеселев. Когда я уже почти забыла про Сказочника, он вдруг объявился. Андрей тут же вскочил из-за стола, стал возбужденно трясти «приглашенной звезде» руку. Сказочник был дружелюбен, но давал о себе знать излишек энергии. Его глаза сделались еще страшнее. В них я по-прежнему видела и рептилию, и человека, но теперь это все было за какой-то странной поволокой аффекта. Как будто он принял психотропные вещества. Хотя кто его знает... Исчез на два часа, а вернулся таким. Очень похоже, что так и было.

Честно говоря, я была разочарована. Снюхал дорожку или съел таблетку. Так и я могу написать «шедевр» об опыте проживания альтернативной реальности. От Владислава Юрьевича, очевидно, не укрылась перемена моего настроения. Вряд ли он понял, о чем конкретно я подумала. Но заметил, что очень понравился мне при знакомстве, а теперь у меня изменилось отношение, и я начала слегка тяготиться его компанией. Он был этим недоволен. Он буравил меня тяжелым взглядом, а я обращалась к Татьяне с очередной ничего не значащей репликой, то к Андрею, то просто смотрела на капли, ползущие по стенке запотевшего бокала с прохладным вином.

Это было к лучшему. В той же бабушкиной книге по этикету писали, что, если выказываешь мужчине без-различие после радения — это также повышает твою ценность в его глазах. Не то чтобы я делала это специально. Обстоятельства складывались так, что я против воли дразнила зверя.

Наконец Сказочник поднялся из-за стола и вежливо попрощался с нами. Мы посидели еще минут пять, прежде чем Татьяна заметила, что он оставил на столе свой кожаный тисненный золотом ежедневник.

—Надо вернуть,— заявила Татьяна,— Манечка, зайка, он припарковался на этом углом заднем дворе. Отнеси, пожалуйста. Я уже не рысак...— Редакторша в очередной раз подмигнула мне.

—Я могу,— подал голос Андрей. Ему было за счастье пообщаться лишний раз со знаменитым Сказочником.

—Нет — профессиональным железным тоном от-брила его Татьяна,— Марусь сходит. Ну!..

Никаких других вариантов не предвиделось. Я вздохнула и встала из-за стола, подхватила ежедневник и направилась к выходу. По дороге я заглянула в уборную, освежиться и проверить, хорошо ли я выгляжу. Хотя, казалось бы, какая мне разница, что подумает психически нездоровый наркоман? Но в мою сумочку книжища явно не влезла бы, так что я несла ее в руке.

Шаг из здания гостиницы оказался шагом прочь из моей старой жизни. Иной раз ничего не подозревая-ющий прохожий пересекает тихую улицу, и вдруг его сбивает не пойми откуда вылетевший спорткар. Шел через дорогу, я пришел в абсолютное белое. Нечто подобное случилось и со мной.

Машин было немного, внедорожник Сказочника найти труда не составило. Я обошла автомобиль и приблизилась к его владельцу со спины. Он что-то делал у открытой настежь задней двери. Я собралась уже окликнуть его, сказать о забытом ежедневнике, как вдруг заметила...

Из салона торчал толстый полупрозрачный полиэти-лен. А из-под него выглядывала рука! Алые ноготки. Рубиновое кольцо на среднем пальце. Очень приметное. Это точно была рука подружки Якова. Где же он сам? И тут, точно в ответ на мой мысленный вопрос, раздался стон. Явно мужской. Звук шел из салона автомобиля, из-под этой кучки полиэтилена. Сказочник молниеносно поднял с земли крупный камень и нанес четкий мощный удар. Стон оборвался.

Я не дышала. Никем себя не выдала. Сделала без-звучный шаг назад. Я всегда умела ходить тихо. Даже на каблуках.

Все эта сцена от начала и до конца не заняла и пяти секунд.

Он почувствовал, именно почувствовал, как животное, что я стою у него за спиной. Обернулся.

Следующий удар пришелся мне в висок. Камень рас-сек кожу. Что-то горячее начало заливать шею, стекать под платье. Меня затошнило. Стало тяжело, темно и душно. Я упала. Рассекла губу в уголке рта. Мир ненадолго просветлел, и я увидела Сказочника так близко. Сердце пропустило удар. Карамель и сгоревшие травы. Горько. Больно. Страшно. Совсем не то наивное и светлое «страшно», что было в начале вечера, когда Сказочник целовал мою руку. Он смотрел на меня с явным сожалением.

— Все должно было быть не так, малышка, — Сказочник приподнял мое лицо за подбородок,— мне жаль.

Следующее просветление не принесло мне облегчения. Болела шея, болели руки, кровь вязло подсчива-лась из ран. Я сидела на переднем пассажирском сидении. В ногах валялась моя сумка и его ежедневник. Опять затошнило. Накатило отчаяние. Это что, конец? Вот так?..

«Нет — Мой внутренний голос словно забивал гвозди, чеканил каждое слово.— Делай. Что. Хочешь. Но. Мы. Должны. Жить».

Снова стало темно.

Не имею понятия, сколько прошло времени.

В следующий раз я очнулась под высоким черным небом. Ледяные звезды, космос, летящий прямо на меня. Я не заслужила такого исхода. Или заслужила? Мягкий ворс пледа, на котором я лежала, не мог защитить меня от холода каменистой земли. Никто не мог меня защитить. Лесополоса. Желтый свет фар его внедорожника.

Безликая неасфальтированная дорога.

Он что, собрался меня здесь закопать?! Я была укрыта его пиджаком. Это странно. Зачем было укры-вать, если все равно убьешь? Нет, видимо, план был другой. Через несколько секунд мне удалось сфокусировать зрение и, игнорируя головную боль, подняться на ноги. Пиджак сполз с плеч. Руки были туго связаны спереди, я почти не чувствовала кисти. Сказочник стоял ко мне спиной. Копал яму. Вокруг не было ничего подходящего, ударить его было нечем, да и не факт, что удалось бы хоть что-то взять онемевшими руками. Сделав шаг вперед, я поняла, что он уже закапывает яму. Он хоронил Якова и ту женщину. И самое страшное — я увидела, как дернулась ее рука: она сжала пальцы. И через мгновенье на нее упала новая порция земли.

Сказочник продолжил свое дело, стоя ко мне спиной. Через некоторое время он повернулся. Всё. С Аллой и Яковом — всё. Я вас не знала. Но мне очень жаль, правда. Прощайте.

Мои щеки горели, должно быть их пересекали ед-кие дорожки от слез.

В эту ночь я познала новую, неведомую прежде меру отчаяния. Человек, о котором я мечтала всю свою жизнь, оказался дьяволом. И увлек меня в ад.

Глава 4 ПАДЕНИЕ В БЕЗДНУ № 1

Мария

Впрочем, в аду я была не впервые.

Дрожащими руками я приняла от Сказочника стакан воды. Даже если она отравлена, это не имело значения. Засыпая нервным горячечным сном на диване в его гостиной, я снова чувствовала себя двенадцати-летней девочкой. Он сказал, что перенесет меня в комнату. Что это будет моя комната. Я с трудом слушала, сознание рвалось прочь, веки отяжелели.

Через октябрь и Аллочкину с Яковом могилу я, как через кроличью нору, попала прямиком в давно отжившее и распавшееся гнилыми листьями лето.

В лето, когда нам было по двенадцать. Но тринадцать потом исполнилось только мне одной.

Кажется, я еще чувствовала руки Сказочника, об-вившиеся вокруг моей талии, когда меня ослепило. В тот день на излете августа солнце светило так невыносимо ярко, что невозможно было смотреть прямо перед собой.

Так что шлепающие впереди Олеськины мокрые ноги я видела урывками. Моргала. А потом вступала в короткий неравный бой с солнечным светом. Легкий ветерок почти не холодил. Только заставлял воду сходить мелкой рябью. И рябь эта ловила солнце и от-свечивала почти так же беспощадно.

Так что на старый высокий мост я волоклась за Олеськой почти вслепую. Острая трава щекотала голые ноги. Олеська уже была КМС по плаванию, а я... Я просто не хотела, чтобы она считала меня трусихой. Никто другой не заставил бы меня прыгать с раз-рушающегося моста — с почти десятиметровой высоты — ровно в середину реки.

— Не бзди, Машко, я тебя, если что, вытащу.— Олеська резко повернулась ко мне, ее мокрые волосы окатили меня брызгами.

Я видела в каком-то фильме, как бросались осьми-ногом. И он летел, распотырив щупальца и вращаясь. Вот именно так, «по-осьминожьи», и крутанулись пряди ее мокрых волос. А я была слишком близко, когда она вдруг решила затормозить и ободрить меня обещанием спасения. Хоть я и не налетела на лучшую подругу, но по лицу «осьминожьими» волосами таки получила.

Олеська гордо сложила руки, запрокинула голову и победоносно звонко хохотнула. Ее волосы немного пахли тиной. Но, бесстрашная спортсменка, она все равно была красоткой в своем розовом купальнике. А я выглядела нелепо. Честно говоря, вместо этого дере-венского экстрима я предпочла бы почитать.

Я гостила на ее даче и совсем не знала эту реку. А что было там, на дне? Что сверкало под мостом? Или просто была играла?

Олеська авторитетно заявила, что с заброшенного трамплина даже пацаны не прыгают. Так что прыгнуть с него — для нас теперь дело чести. Я помялась, но подчинилась. В нашей команде Олеська явно лидировала.

— Смотри и учись, Машко! — Мне не нравилось, как подруга коверкaет мое имя. Но она была от этого в восторге. Я сначала не решилась сказать, что мне неприятно. А потом уже было неловко.

—Я не очень хочу, Олесь, — закончила я, — и я, кажется, на что-то наступила... Вроде бы поранилась... Еще заразу занесу.

— Трусихa,— резюмировала Олеся, выходя на середину ветхого моста,— вот тебе магический артефакт. Подруга стянула со среднего пальца правой руки колечко. Простое пластмассовое с овальным алым глазком, очень красивого оттенка. Как кнопка. Оно ей досталось из автомата. Привязанное к жвачке. А мне тогда досталось уродское желтое. Ну что тут поделаешь? Олеська по жизни победитель.

Я расплылась в улыбке, и даже солнце как будто стало меньше слепить. Олеська надела мне на палец кольцо. Чуть великовато, но я в тот момент была так счастлива! — Ну все, Машко, не трусь... Давай вме-сте.— Подруга взяла меня за руку.

Теперь мы обе стояли на середине моста. Никакого заграждения уже и в помине не было. Был приделан-ный деревенскими пацанами трамплин. Рассчитан-ный на одного. Но мы пошли вдвоем. Я собиралась прыгнуть чуть вперед, а Олеська — в сторону.

Лишь бы не напороться на реальный гвоздь, а не на тот, что я выдумала в попытке отмазаться от прыжка. А дальше время ускорилось. Полет. Воздух коротко просвистел навстречу, обдав холодом. Несмотря на жару. Я шлепнулась в воду и, не рассчитав, больно ударилась о поверхность. Не совсем плашмя, но достаточно ощутимо. Живот и бедра будут красными от удара...

Потом желтая вода. С запахом и вкусом «осьмино-жих» волос Олеськи. Только сильнее. Тина и речная горечь. Вода заливалась в нос и в рот. Как?! Закрывала же. Даже рукой нос зажала!

Но руку отодвинули какие-то внешние силы. И чтобы было совсем обидно — снесли с пальца кольцо с «клюквенным» глазком. Я это почувствовала.

К боли от удара, воде во рту и носу примешалась досада. Как же колечко-то?

Ну что за чушь?! Мне ведь уже двенадцать. И на день рождения мама с папой подарили мне настоящее золотое кольцо. Правда, без «клюквенного» камня.

Это было горько.

Какая-то внешняя сила подхватила меня. Уже не волна. Не сила притяжения. Руки. Руки взрослого. Меня тащили. Сквозь воду я видела желто-коричне-вый мир, весь в пузырях. Потускневшее солнце. И двух рыбок. Они быстро скрылись, и желто-коричневое раздвинулось, выпуская меня на поверхность.

Первый раз с момента прыжка я вздохнула. Воздухом, а не водой. В груди саднило, и я как-то страшно кашляла. Как будто лаяла по-собачьи.

— А со второй что? — спрашивал кого-то какой-то парень. Или даже мужчина. В мокрой черной футболке, прилипшей к теплому телу. Телу намного теплее моего.

Я висела на этом его теле, запрокинув голову, и знала, что ему очень тяжело. Что я сейчас стала как камень, холодная и неподъемная. И даже не могу никак облегчить эту тяжесть. Его вопрос я больше ощутила поверхностью тела, чем услышала, через вибрации, ра-зошедшиеся по моей коже, когда он произносил слова.

— Плохо,— ответил другой мужской голос издале-ка,— там арматура на дне... Так она прям на нее...

— Что?...— спросила я то ли слишком тихо, то ли

Про Олеську я вообще ничего не поняла. Потом, когда поняла, стало стыдно, что думала про кольцо. Или стыдно за что-то другое, чего мне уже не вспомнить? Хорошо, что об этом никто не знает. А что про глаза парня думала — стало только чуть-чуть неловко. Но не стыдно. Потому что это тоже очень важно. Хоть Олеська и важнее.

Белая-белая кожа парня как-то заволокла весь мир. Осталось в нем три точки — солнце и два золотых (драконьих) глаза — тоже солнца. Так что в белом мире, где светило три солнца и пахло тиной, я оказалась на боку. На мягеньких пахучих комочках земли. Потом меня, кажется, вырвало речной водой. Я снова кашляла собачьим лаем. И голове стало тяжело.

Три солнца медленно погасли.

Но до того, как это случилось, я смотрела на них, широко раскрыв глаза. И они что-то сжигали в моей душе.

Три солнца делали так, что я была ни в чем не виновата.Я никого не убивала.

Глава 5 ЧИСТЫЙ ЛИСТ

Мария

Я проснулась резко и рывком села на постели. С ощущением, что надо успеть подскочить, пока не... Что? Пока на меня не бросили пригоршню земли?

Тяжело отдышавшись, окончательно прогнала остатки сна. Плохого. Но не такого жуткого, как моя новая реальность. Я обняла себя за плечи, чтобы унять дрожь в теле, и медленно спустила ноги с широкой кровати.

Я все еще была во вчерашнем платье. Теперь оно казалось белым. Наверное, на фоне бордовых потеков крови и черно-коричневых пятен от земли и песка. Сказочник тактично не стал меня раздевать. Куда я денусь? Еще успеет, если захочет.

В квадратные окна дружелюбно заглядывал новый день. Свет и свежесть. Ступни утонули в мягком песочного цвета ковре. Добротная деревянная мебель будто врастала в стены. Напольное зеркало, закованное в деревянную раму такого же теплого оттенка, отразила-ло мое бледное осунувшееся лицо. Все было не так уж плохо: раны в уголке рта почти не было видно, губы припухли, и только. Ушибленная рана на виске терялась в волосах. Засохшей крови, уродливо склеившей вчерашние локоны в сосульки, тоже было немного. Видимо, он меня умыл или обтер каким-то маслом. Хотя ничего такого я не могла вспомнить.

Только синяки, повторяющие форму веревок на за-пястьях, странные и страшные. Фиолетово-черные. Напоминающие мне, что себе я больше не принадлежу. Но я была молодой, мое тело — сильным и здоровым, а голова — ясной, как никогда. Можно хоть сейчас сесть и за несколько дней написать новую книгу. Я была на пике формы. Но все свои таланты мне предстоит потратить вовсе не на книгу. На нечто более важное. Мне придется «написать» новую жизнь.

Я без труда обнаружила дверь в ванную. Странный завораживающий болотно-зеленый цвет кафеля. Тут нашлось все необходимое. Даже любезно поставлена корзина для грязного белья. Только вот сменной одежды не было. Не страшно. На золотистом витом крючке висела длинная футболка, которая доходила мне почти до колен, и синий махровый халат. Я приняла душ и облачилась в имеющиеся вещи. Все, в чем я была, бросила в корзину. Злосчастные туфли-лодочки от-сутствовали. Видимо, они остались в гостиной, а то и вовсе в машине.

Напоследок зацепив взглядом овальное зеркало над нефритовой раковиной, я с недоумением отметила, что выглядела очень хорошо. Лучше, чем вчера, в дорогом вечернем платье, при макияже и прическе. Сейчас мои волосы, подсыхая, завивались крупными локона-ми, которая была естественно-матовой, глаза блестели. Кажется, этот дом меня красил.

Я не сразу сообразила, почему мое отражение в зеркале производит такое впечатление: цвет моих волос и глаз гармонировал с основным тоном пола и некоторых предметов мебели, а цвет кожи — с оттенком большинства декоративных элементов на стенах. Золоти-стое, зеленое, бежевое. Я как будто часть обстановки. Это совпадение? Или я стала такой за эту ночь? И раз я теперь словно предмет здешней мебели, не означает ли это, что этот дом я уже не покину?

Я погнала прочь эти мысли. Надо собраться. Вперед, и никаких сомнений! Поправив волосы, я покинула ванную, примыкающую к выделенной мне комнате, и толкнула дверь, ведущую в холл. Она была не заперта. Я практически вываливалась наружу: открытая дверь оказалась для меня такой неожиданностью, что я не рассчитала силу.

Я находилась на втором этаже. В небольшом уют-ном холле с книжным шкафом, низким столиком и парой широких кресел обнаружились еще три двери. Прямо напротив «моей» комнаты — двухстворчатая дверь с тяжелыми витыми ручками в виде оскалившихся драконьих голов. Я не сомневалась: это его комната. И все же изучение обстановки разумно было отложить. Неизвестно, как Сказочник на это отреагирует. Этот человек вчера убил двоих людей... или похоронил их заживо. По крайней мере, один из них еще был жив.

Так что каждый мой жест, каждое слово должны быть произведением искусства. Должны быть идеальны.

Но была одна проблема. Женька абсолютно точно подметила: я совершенно не умела врать. Значит, мне предстояло сделать сверхусилие и поверить в каждое свое слово и в каждый поступок. Пусть лучше потом, когда я выберусь из этой передряг, со мной работают лучшие психиатры. Пусть колют мне транквилизаторы и нейролептики и учат различать, где заканчивается объективная реальность и начинается мое самовнушение.

Мне придется говорить с ним о его книгах, об искусстве и мастерстве, об авторитетах, о душе? Абсолютно точно. Мне придется с ним спать? Почти наверняка. Если он этого пожелает. Но он далеко не урод, а я не шестнадцатилетняя девственница. Ничего страшного. Мне придется измениться. Потому что я очень хочу жить.

В облаке подобных жизнеутверждающих мыслей я спустилась по широкой лаконичной лестнице, ступая бесшумно по теплому деревянному полу. В просторной кухне-гостиной выделялся сектор, в котором этот паук сейчас плел свою паутину. Это был его рабочий кабинет, условно отделенный от остального пространства. Небольшой, но зачем ему больше, ведь он жил один. Видимо, когда он заказывал проект этого дома, он уже был одинок.

Я шла на

Оранжевый рассвет через видовые окна просторной гостиной светил Сказочнику в лицо. И делал глаза почти желтыми. Три солнца — всплыла в памяти смут-ная ассоциация.

И хотя я могла какое-то время смотреть на солнце, ни за что бы не поставила так рабочий стол. Но не похоже было, чтобы Сказочника беспокоил солнечный свет. Может, он поглощал его? Бледной кожей, золотыми глазами... Драконий профиль в слепящем свете намертво запечатлевался сейчас в моей памяти. Навсегда. Я знала, никакие таблетки и психотерапия не заставят меня забыть увиденное.

Я его не беспокоила. Он остановился сам. Небрежно смахнул невидимую пыль с серого рукава толстов-ки. Поднялся из-за стола.

— Доброе утро, малышка.— Он как ни в чем не бывало подошел ко мне, ненавязчиво приобнял и легко коснулся губами моего лба.

Высокий. Для меня — очень. Если девушка моего роста попыталась бы поцеловать мужчину его роста, ей пришлось бы встать на цыпочки, до ломоты в икрах.

—Будешь кофе? — Он вел меня, так же по­при­ятельски приобняв за плечи горячей сильной рукой. Обдавая запахом карамели и душистых трав. Такой непринужденный, в домашнем светло-сером спортивном костюме. Все еще привлекательный. Несмотря на вчерашнее.

Затем Сказочник усадил меня на высокий стул у барной стойки.

Я кивнула. В ответ на что? С чем я сейчас согласилась? Забыла.

Еще раз. Надо сделать мысленно шаг назад. Кофе! Он предложил кофе. Я должна быть собранной. Должна быть сильной. Должна...

Он приподнял мое лицо за подбородок, едва касаясь пальцами кожи. Просто намекнул, чего хочет, а я подчинилась. Последовала за его движением. Сказочник заглянул мне в глаза. Он меня изучал, он любовался сочетанием цветов, форм и фактур. Снова погладил мою щеку, как вчера, в машине. И наконец отвернулся.

— Я хотел бы, чтобы все началось иначе, малышка. Хотел бы позвать тебя в ресторан. Подарить тебе цветы. — Сказочник поставил чашку кофе, пахнущего орехами, и белый фарфоровый молочник на зелено­ватую мраморную столешницу. На несколько секунд о чем-то задумался, затем продолжил как ни в чем не бывало: — Однако все случилось так, как случилось. Ничего не исправить. Нам предстоит решить, как поступить теперь. Поверь, я очень хотел бы сохранить тебе жизнь. Но, видишь ли, малышка, я должен быть в тебе уверен. Абсолютно уверен. Понимаешь?

Я кивнула. Что ж, мне все это не привиделось, и я не сошла с ума. Жаль. А малышка — это, видимо, теперь мое имя. Совсем не та малышка, как называют крутые парни своих подружек. Другая. Как детский смех. Как пушистый бокс спелого персика. Как теплая прозрачная вода на отмели.

Глотнуть кофе у меня не получилось, почему-то начинали дрожать губы, как только я пыталась поднести к ним чашку. Так что я эти попытки временно оставила.

Сказочник не сводил с меня пристального взгляда.

— Как скоро тебя начнут искать? — прямо спросил он.

— Самое раннее через два дня, — честно ответила я.

Голос дрогнул, хотя я очень старалась быть смелой.

Он удовлетворенно кивнул. Понял, что я сказала правду. Кажется, ему важно было не столько узнать ответ на свой вопрос, сколько понять, честно ли я отвечу.

—Ты живешь одна?

Я вновь кивнула. Сердце сильно стучало, я чувствовала его всем телом.

—Родители?

— В области,— уже без дрожи, но очень тихо ответила я,— мама будет ждать звонка дня через три. Папа давно умер.

—А твой мужчина?

Я легонько поморщилась и отрицательно качнула головой.

—Он не очень удивится, если я не возьму трубку.

—Ты его не любишь?

—Нет.

«Потому что я любила тебя!» — выкрикнул в хрустальной тишине моих мыслей внутренний голос. А теперь я, наверное, никого не люблю.

— Подруга будет ждать, что я позвоню ближе к вечеру. Ей можно не отвечать сутки. Потом она начнет за меня волноваться.— Голос прозвучал почти как обычно. Только что-то дрожало в моем теле, где-то по под ребрами, и дыхание никак не хотело выравни­ваться.

— Ясно,— заключил Сказочник,— значит, ты позвонишь ей вечером, я тебе помогу.

Я снова кивнула. Вдох и длинный выдох. На выдохе сердцебиение замедлилось.

— До вечера у нас много работы,— произнес шепотом хозяин моего положения мне в самое ухо. Вдоль позвоночника пробежали ледяные мурашки.

У меня было много вопросов: что будет со мной дальше? Зачем он это сделал?

Но вдруг Сказочник уже решил все не в мою пользу? Я просто не была готова услышать ответы. А причина убийства Аллы и Якова мало что мне дала бы. Я стучала зубами о тонкие стенки чашки, пытаясь попить. Какие уж тут вопросы...

Мне все же удалось выпить кофе, хоть и маленькими глотками. Поесть пока не получилось.

— Сейчас полвосьмого утра,— сказал он, перекла­дывая пустую чашку во встроенную посудомойку,— я ненадолго отлучусь. Привезу тебе одежду. Хотя я и не против, если ты обойдешься без нее.

Он внимательно посмотрел на меня, легонько усмехнулся. Что он себе думал? Что от таких шуток мне сейчас полегчает? Не дождавшись от меня никакой реакции, Сказочник продолжил:

—А вечером ты позвонишь подруге. И, если все пройдет хорошо, может, пойдем прогуляться.

«Все должно пройти хорошо!»

Уходя, он влил в меня еще стакан воды. Несмотря на кофе, глаза у меня начали слипаться. Сказочник помог мне лечь на диван в гостиной, укрыл пледом.

— Скоро станет легче, малышка,— сказал он. Кажется, он говорил что-то еще. Я уже не слышала.

Я куда-то проваливалась. На меня падали красные, как рубины в том кольце, ягоды. Вперемешку с землей.

Я шла по пожухлой мертвой траве босыми ногами. Теплый ветер обнимал меня за плечи, легонько шевели волосы. Я остановилась и оглядела свои ноги. Что-то было не так. Из-под земли, раздвигая синюшными пальцами желтоватую траву, показалась рука с рубиновым кольцом на среднем пальце. Алый лак облез, ногти частично обломались. Она искала меня. Хотела меня схватить? Или хотела, чтобы я ее спасла? Вытащила из-под земли? Оказалась хитрее, быстрее? Ударила его? Закричала? Успела кого-то позвать? Ведь у нее был шанс на целую жизнь... Но я была не настолько проворна. Или просто не захотела?

Сказочник подхватил меня на руки и оторвал от земли. Рука беспомощно елозила по траве, потом в отчаянии опустилась на землю, не найдя помощи. Меня захлестнула жалость.

Я проснулась, резко

Я хотела было подняться, но почувствовала ломоту сразу во всем теле. Он остановил меня жестом. Я выпила кружку куриного бульона, после чего мне удалось дойти до ванной. Ломота отступила. Видимо, это была просто общая слабость от голода.

Чуть позже мне наконец удалось нормально поесть. Я переоделась в новую одежду: белое кружевное белье, простое и удобное, домашние спортивные светло-се­рые штаны из приятного материала со вставкой на поясе, как делают в одежде для беременных, и белая хлопчатобумажная майка. Надо ли говорить, что у него оказался прекрасный глазомер. Мне следовало относиться ко всему этому проще. Нужно было сотворить из себя другую личность, которая его полюбит и примет. Я же создала массу персонажей, неужели я не смогу сделать то же самое для спасения своей жизни? На более высоком уровне... К тому же обмануться мне надо было самую малость.

Я прикрыла глаза и сосредоточилась. Где-то в глубине души я ни о чем не сожалела. Весь мой жизненный путь вел меня именно в эту точку пространства-времени. Скорее всего, я сама сотворила эту судьбу, подавая документы на филологический факультет, а затем перетаскивая их на факультет журналистики.

Или глядя втайне корешки его книг из своей домашней коллекции. Говоря откровенно, моя домашняя библиотека была чем-то вроде капища. Где я молилась этому богу. Так чего ж теперь пенять на судьбу, если мои молитвы были услышаны? Теперь только вперед. Это жестокий бог: либо вперед, рядом с ним, либо одна, но в землю. В землю я не торопилась. И под пе-леной страха и обывательской зашоренности, где-то в своей подгнившей сердцевине, я любила своего бога. Бога страшных сказок.

Вечером я поговорила с Женей. Подруга подумала, что я разговариваю так вяло, потому что безобразно напилась на своем светском рауте и уже почти сутки маюсь жестким похмельем. Разговор уложился в две минуты и завершился обещанием созвониться на днях. Сказочник остался доволен. По крайней мере, немедленному уничтожению я не подлежала.

Он сел рядом со мной на диван.

—Я нравлюсь тебе, малышка.— Это был явно не вопрос. Сказочник лишь констатировал очевидный для него факт.— Нравлюсь, несмотря на все, чему ты оказалась невольным свидетелем. Складывается впечатление, что ты была к этому готова. Как же такое могло быть? Он с интересом наблюдал за тем, как я отреагирую, что скажу.

Я ответила вопросом на вопрос.

—Вы все свои произведения подписываете Сказочник В. Ю.?

—Вот оно что,— он запрокинул голову и рассмеял-ся,— узнала про Масонова? Не стану отрицать. Работы мои. Но это известно очень узкому кругу лиц. Кто тебе рассказал?

— Я не знала об этом, не была уверена. Прочитала случайно.

— Умница.— Он прикрыл золотистые глаза на мгновенье и одобрительно хмыкнул.— И что же, ты решила, что я психически больной, или наркоман, или маньяк, или все вместе? — Он улыбался.

Я просто кивнула.

—И сейчас тебе кажется, малышка, что два пункта из трех как минимум ты угадала?

Казалось, я его забавляла. Но надо было присмотреться к нему внимательнее. Можно ли не отвечать? Я читаю его намерения по мимике. Стараюсь предсказать, как изменится его настроение. Говорить ему неугодные вещи нельзя, но и лгать я тоже не могу. Он поймет, и, можно не сомневаться, я об этом пожалею.

—Не бойся говорить со мной,— подбодрил меня Сказочник.

—Я не хочу умирать,— заговорила я размеренно,— я не могу с тобой разговаривать так, как могла бы, потому что мне все время страшно.

На "ты" я перескочила совершенно естественно, незаметно для себя.

—Тебе не страшно,— перебил меня Сказочник. Казалось, он тоже не заметил моей фамильярности.

Или принял как должное.

— И страшно тоже,— не согласилась я,— просто все сложнее. Что, если я скажу что-то не так? Тогда ты и меня... — я запнулась. Прикрыла рот дрожащей рукой. Поздно. Уже сказала.

— Это просто слова,— пожал плечами Сказочник, деликатно беря меня за руку,— твоя задача — говорить честно. И делать все так, как я скажу. Говори правду и не думай, удобная она или нет. Ты поняла меня, малышка?

Я кивнула.

—Итак,— продолжил Сказочник,— вернемся к вопросу, который ты проигнорировала.

— Я думаю, что ты психически больной. И что ты маньяк, пожалуй, тоже. Что наркоман, уже не ду-маю,— выпалила я на одном дыхании.

Сказочник удовлетворенно кивнул.

—Еще я думаю, что ты меня обманул, и я отсюда никогда не смогу уйти.— Я нервно схватила его руку, как будто схватилась за провод под напряжением.— Я для тебя как на ладони. Но когда ты мне солжешь, я не пойму. А если и пойму, что с того...

Он усмехнулся и аккуратно погладил меня по щеке свободной рукой. На этот раз его прикосновение не вызвало у меня ассоциации ни с кошками, ни с собаками. Появилось другое ощущение: будто ледяной водой окатили.

—Пойдем пройдемся,— тихо сказал он,— здесь очень красиво по вечерам. Рядом река, посмотрим, как солнце садится.

Вчера он перенес меня через порог на руках, как невесту. В окровавленном платье. Беззвучно плачущую. И теперь я очень хотела выйти из этого дома. Пусть даже под надзором своего тюремщика, но увидеть небо, подышать осенью!

Среди привезенной им одежды нашлись вещи, подходящие для вечерней прогулки. Я влезла в темно-серые джинсы с высокой посадкой, надела длинную болотного цвета толстовку и черные полусапожки.

Вчера погода была почти летней, сегодня же наступила настоящая осень. Он приобнял меня за плечи и повел по тропинке от крыльца, в сторону леса.

Потом мы ходили по крутому берегу реки с неестественно темной водой. Шумной, порожистой, агрессивной.

Часть меня не сомневалась, что это последняя моя прогулка, я была напряжена. Может, поэтому и устала так быстро.

—Ну все,— нарушил наконец молчание Сказоч-ник,— хватит с тебя на сегодня. Пора идти домой.

Мы прошли всего ничего, река еще толком не успела скрыться из виду, как вдруг я услышала шум машины, увидела блики от фар в подступающих сумерках. Совсем близко. Где-то рядом была дорога. Намного ближе, чем мне казалось. Сердце готово было выскочить из груди.

Вот же мое спасение. Буквально за теми деревьями! Я должна бежать. Сколько ему лет? Почему я, как Женька, не посмотрела в Википедии? Какова вероятность, что он бегает быстрее меня

Усталость как рукой сняло. Все произошло быстрее, чем я успела осознать. Совсем как вчера,

Все стремится к равновесию. Вчера он молниеносно схватил камень с земли, ударил Якова и, вероятно, вышиб из бедняги дух. Сегодня так же поступила я. Вниз. Камень в руку. Вверх. Удар! Я моложе, я быстрее.

Увидела, как тонкая, словно нитка, струйка крови показалась из-под копны его темных вьющихся волос. По крайней мере, мне так запомнилось. Все произошло слишком быстро. Он не ожидал. Кажется, он начал оседать на землю. А может, и нет, но я бросилась к деревьям, за которыми явственно различила шум проезжающих автомобилей.

Дорога показалась метров через сорок. Она была пуста. Я побежала в сторону, как мне показалось, противоположную от его дома. Через пару минут я различила свет фар. Машина приблизилась и обогнула меня, вильнув резко влево. Водитель и не подумал остановиться, несмотря ни на какие мои знаки. Вот же гад! Я продолжала бежать. Следующий автомобиль, кажется, начал снижать скорость. Ни цвет, ни модель я не успела разобраться. Он затормозил прямо передо мной, а я уж подумала, что не остановится. Но, видимо, за рулем был настоящий ас: затормозил резко, мне даже показалось что он коснулся меня. Впрочем, в темноте я могла ошибиться.

Кажется, за секунду до того как открылась водительская дверь, я все поняла. Сказочник вышел из автомобиля и сделал шаг мне навстречу. Что-то у меня в груди болезненно сжалось, когда я взглянула на его лицо с тонкими потеками крови.

В его золотистых глазах мне привиделась боль: я предала. Ударила и бросила.

—Прости меня,— тихо прошептала я.

Он молча открыл переднюю пассажирскую дверь. Кивком велел мне садиться. Я не ожидала, что маленький синий седан принадлежит ему, мне просто не пришло в голову, что у Сказочника несколько машин.

Хотя должна была догадаться. Совсем потеряла голову и перестала логически мыслить. Ведь он очень богат (по моим понятиям, разумеется), два дорогих автомобиля — ничего удивительного.

Я застыла. Во рту пересохло. Мои ноги словно вросли в землю. Я не могла подчиниться его приказу. Он шумно вздохнул. Сделал еще шаг мне навстречу. Крепко взял меня за плечо и силой посадил в машину. Прежде чем захлопнуть дверь, он вытер мне слезы, грубо, быстро и горячо касаясь моей щеки пальцами. Как будто около лица размахивали зажженной свечой.

Он сдал назад, выкрутил руль, автомобиль резко развернулся, и через несколько минут я снова оказалась в его владениях. Он загнал машину в отдельно стоящий гараж. Теперь я как следует осмотрелась. Внедорожник, который я видела вчера, стоял слева, справа — двухместный спортивный кабриолет. Открылась дверь. Он так же, за плечо, силой выволок меня из машины и из гаража, а затем повел через двор к парадной двери. Мы молча зашли в дом. Я обессиленно опустилась на бежевый пуф в прихожей.

За все это время он не проронил ни слова.

Сказочник опустился передо мной на колени. Снял с меня полуcапожки. Очень аккуратно, почти нежно. И вдруг отшвырнул их с такой силой, что я на какое-то время перестала дышать.

Теперь он точно убьет меня. У меня нет ни единого шанса.

На дрожащих ногах я поднялась по лестнице и зашла в выделенную мне комнату. Я слышала, как внизу он запирает двери.

Глава 6 БОЛЕЗНЕННОЕ ОЗАРЕНИЕ

Для Жени созвониться «на днях», как правило, означало — на следующее утро. Маша явно опазды-вала. «Не могла же она настолько безобразно напиться», — рассуждала Жeня.

Ничто сегодня не радовало. Суббота. Обычно каждую субботу, за редким исключением, они с Машей проводили вместе. И тут вдруг эта тишина.

Ее снежная крепость уже не радовала. Пушистый белый ковер приелся, как и дурацкий стеклянный столик, как и прозрачная люстра. Жизнь проваливалась в глубокую черную дыру. Вроде все при — и карьера, и красота, и на жизнь, мягко говоря, хватает. Но куда ее тратить, эту жизнь? Постить в соцсети, как с подругой вино пьешь или на выставки ходишь?

«Где-то я свернула не туда», — подумала Женька, чуть кривя на сторону идеально очерченные губы. Стоп! Она взяла эту мысль, аккуратненько выделила ее в голове и удалила, заменив другой. Даже другими: о новом ванильном бальзаме для волос и породистом котенке, которого собиралась купить. И о Маше, о том, как весело они будут шутить про ее Сказочника. Она непременно добьется, чтобы мелкая покраснела до кондиции помидорки. Она же так и не сказала, познакомилась с ним или нет. Это уже не лезло ни в какие ворота!

В личной жизни Жени сейчас было затишье. «Смена караула», как она говорила. Были в этом и свои плюсы — можно было заняться самообразованием: иврит там выучить или на кулинарные курсы записаться. Но… Пока не сложилось.

— А к черту! — Женя еще раз набрала подпругу. Вы-слушала механический голос, сообщивший, что абонент занят чем-то поинтереснее, сбросила вызов. Наступила легонько на вытащенный было с благой целью пылесос и заставила его вкатываться обратно в кладовку. Туфли. Сумка. Куртка. «Нет уж, в субботу убираться греx», — решила Женька и хохотнула, выходя за дверь. Маша жила в десяти минутах бодрой ходьбы. Или в двух минутах езды по правилам. Женя все равно было нечем заняться. К тому же у нее были ключи. Маша была занятным параноиком и отдала Женьке запасной комплект. Потому что «а вдруг я свои потеряю?» Послушав какое-то время треть звонка в недрах.

Машиной квартиры, Женя полезла в сумку за своим комплектом.

В квартире никого не было уже пару дней. Это было предельно ясно по спертомy воздуху. Не катастрофа, конечно, но ощутимо. Евгения прошла на кухню и открыла на микропроветривание окно. Она была тут как дома.

Из просторной гостиной двустворчатая дверь вела в маленькую светлую жилую комнату — гибрид спальни и кабинета. Британский стиль: ни вдохнуть, ни развернуться. Огромная кровать. Стол и шкаф с книгами, условно вдавленные каждый в свою стену кроватью-монстром.

Нет, символическое пространство между ними было. Шириной в несколько шагов. Все в серебри-стых и зеленоватых тонах. Болотный ковер. Сероватые поблескивающие обои. Маруськины «цвета белой горячки», как любила пошутить Женя. Акации, как однажды сообщил Жене знакомый нарколог, галлю-цинируют с этим цветом спектре. А вот в гостиной было просторно и создавалась иллюзия больших объемов воздуха.

Маня иногда предпочитала работать в гостиной на диване, а иногда даже сидя в ванной, но это случалось крайне редко. Жунька в это время смотрела кино или подправляла рабочие отчеты в своем ноутбуке и пила мятный чай. Им было просто уютно вот так сидеть рядом и делать свои дела.

Женя подругу чувствовала. Перемены ее настроения, беспричинную хандру. И вот теперь она чувствовала — даже без всякого спертого воздуха — Маша не возвращалась сюда с той вечеринки. Проверить нетрудно.

Женя по-хозяйски залезла в шкаф. Платья не было. Весел только прозрачный чехол от него — в том бути-ке всегда дают чехлы к дорогим платьям. У Жени дома таких чехлов — восемь штук. И сумочки тоже не обнаружилось — той, что подходила к платью. И если всю одежду Маши Женя могла и не знать, то сумок у немодной «богемы» Маруси было всего три. Все очевидно. Догадка, которую Женя никак не могла озвучить, голову копнула где-то за грудной. У Жени так бывало: она уже знала решение, но требовалось время, чтобы оно дозрело в ее сознании и могло быть вразу-мительно сформулировано.

Снова прошла на кухню, закрыла окно, развернула ручку под другим углом и открыла нараспашку. Жене перестало хватать воздуха.

Догадка была горькой хотя бы потому, что основательно замешивалась на чувстве вины. Маленькая наивная Маша с ее восторженным взглядом и писатель-маньяк. Да это же были просто штуки, глупые подколы. Этого просто не может быть. Так бывает только в кино, а в жизни — никогда.

Воздуха не прибавилось.

Женя вернулась в гостиную, приблизилась к светло-серым двустворчатым дверям и пошла их. Шаг вперед, повернуть налево. Еще три шага. Она могла проделать этот путь с закрытыми глазами.

На рабочем столе подруги лежали распечатки формата А-4. Скрепленные скобами в левом верхнем углу. Тощие, листов по восемь. Маленькие рассказы. Масонова. Женя сама о них ей сообщила.

Бегло пробежала верхний лист взглядом, порезалась о край. Белая царапина порозовела, заалела, и вот на листке отпечатался алый оттиск Жениного пальца. Она зависла на несколько мгновений, затем небрежно разжала пальцы, листы с шуршанием упали на пол.

Женя резко развернулась и шагнула к противоположной стене. Вот книжный стеллаж. Здесь на уровне Маниного лица — широкая полка, на которой стояли только книги этого Сказочника. Женя агрессивно выдернула с середины полки томик в нежно-голубой обложке. На нем тоже останется метка Жениного окровавленного пальца. Эдакая кровавая плата за знание. Книги, плотно стоящие по соседству, падали со полку, сыпались на пол. Женя была груба.

Она открыла роман, точнее, отворот с изображением автора и внимательно всмотрелся в черно-белое фото. Она не смогла бы объяснить, что пытается увидеть. Да никто и не спрашивал. Она была в квартире совершенно одна. Что-то в его глазах... Что-то такое... крокодилье или змеиное.

Женя захлопнула книгу. За грудной вновь голодно и тоскливо укололо.

«Мудак», — прошипела она сквозь сжатые зубы.

Достала телефон и набрала Олега. Ее «надежда и опора», самый лучший друг по университету. Женя знала, он не будет задавать лишних вопросов, сделает все, как она попросит, и отнесется серьезно. Олег работал следователем. Женниы пальцы дрожали, так что она сжала телефон крепче.

До того момента, как Олег ответил, она не знала, что конкретно скажет.

«Алло, Евгеныч…» — шутливо поприветствовал Олег. И тут Женьку прорвало. Она говорила быстро и четко, симулируя хладнокровие.

Прежде чем покинуть квартиру, Женя не забыла положить лист на прежнее место. И вернуть книги на полку. Заперла дверь и спустилась на первый этаж. Выскользнула на улицу. Белоснежный «дождь» мягко пискнул, снимая сигнализацию.

Руки уже не дрожали.

Если она не права, выкрутится, скажет заблудилась, перепутала. Простите-извините. Она же не знала этого Сказочника, а он не знал ее. Через пятнадцать минут она заедет к Олегу, и они вместе поедут по адресу, который он для нее найдет. Кто бы еще откликнулся на столь неадекватную просьбу?

Женя плавно выехала со двора. Маша была ей ближе кровной родни. Так уж вышло. Она мелкая не только потому, что младше и ниже ростом. Она как младшая сестра, которой у Жени больше не было. Женя не доглядела за ними тогда — за Олеськой и Машкой. Повторить эту ошибку она не могла себе позволить. Маша была ее лучшей подругой, и Женя надеялась, что они вместе на всю жизнь.

***

Бледное кукольное лицо Олеси. Мокрые волосы и...

Сначала Жене показалось, что у сестры на голове что-то лежит. Но это был кожный лоскут головы! Частично вывернутый — как одежда наизнанку. И из этой растерзанной розоватой изнанки виднелись волосяные луковицы. Вот, оказывается, как это выглядело изнутри. Не в кино, а по правде. Эта розовая изнанка никак не могла быть Олеськой. Эти странные маленькие белые зернышки — корни волос внутри кожи — ошеломили Женю намного сильнее, чем даже костная крошка в две раны.

Она тогда пришла на берег минут через двадцать после того, как Олег с Машкой отправились купаться. По хитрому выражению глаз сестры в то утро она должна была обо всем догадаться. Но этого не произошло. А еще она должна была за ними присматривать. Но им же было по двенадцать, а не по четыре! Ей, в конце концов, было с ними скучно...

Когда шестнадцатилетняя Женя наконец неторопливо догуляла до берега реки, какой-то незнакомый парень нависал над Машкой, лежавшей у самой кромки воды. Пальцы ее ног терялись в илистом дне, вдоль бедра тянулась длинная темно-зеленая травинка с короткими острыми листочками-ноготками. Машка дергалась, как будто ее тошнило. А потом вся мелко задрожала, точно в припадке. Темноволосый пацан в мокрых джинсовых шортах до колен и черной футболке, бледный и перепуганный, гладил Машу по плечам и что-то тихо приговаривал. Не похоже было, что она его слышала.

А еще один парень тащил из воды Олеську. Она как-то странно лежала в его руках. Как-то не так.

Женя вся покрылась мурашками, несмотря на авгу-стовскую жару. Из мира ушли все запахи. Ушли оттен-ки цветов. Все было ясно. Не верилось, что несколько минут назад произошло то, чего ей уже не переиграть. Это было немыслимо. Дико. Такого не могло быть.

Олеся должна была стать чемпионкой, невестой, мамой! Она должна была состариться, жить с сестрой на соседних дачах, может, даже в этой самой деревне! Женя никогда не предавалась фантазиям о будущем старении. Но это

Олеся никогда не поседеет. Никогда больше не увидит маму с папой. Никогда. В сознание прокралась мало-душная мысль: а что, если это Машка виновата? Женька тут же отмела ее. Машка — вечно шелестящая книжкой тихая размазня с глазами на мокром месте. Олеська ее потащила на этот трамплин — и никак иначе.

А виновата — Женя. Которая поленилась с ними идти. Не захотела слушать фоном их дурацкие разговоры и хруст сухариков. Женя часто раздражалась из-за них и не верила, что четыре года назад и сама могла нести такой бред. Ей казалось, дети отупели за это время, а она была совсем другой.

Это не важно. Она любит сестру. Теперь особенно. Остро, пронзительно любит. Больше всех на свете. Эта любовь сейчас ее просто раздавит.

Спасительный холод пришел изнутри. Женя всегда будет поступать правильно и защищать слабых. Женя больше так не ошибется. Будет смотреть на мир прохладно и иронично. У нее будут друзья, она будет смеяться и шутить, но уже не так.

— Маленькая, ты чего? — рассыпала Женька слова темноволосого парня, склонявшегося над Маш-кой.— Ты дыши давай!..

Женя отмерла. Надо делать то, что в ее силах. Теперь она будет поступать так всегда.

***

На перекрестке загорелся зеленый. Женя надавила на газ, подрезая седанчик слева, крутнула руль, выскакивая на крайнюю левую полосу. «Дождь» неодо-брительно взревел. Женя ускорилась. Ей раздраженно посигналили. Плевать. Ее лицо было непроницаемо. Вот теперь — да. Настоящая Снежная королева.

***

— Не стану спрашивать, уверена ты или нет,— мерно выговаривал Олег, взъерошивая свои короткие светлые волосы. Этот жест говори о том, что он нерв-ничал— Как тебе эта мысль пришла в голову, тоже интересоваться не буду.

«Дождь» Жени был одним из немногих автомобилей, в которых высокий мощный Олег помещался без оче-видного дискомфорта и даже мог немного вытянуть ноги.

— Спасибо,— просто ответила Женя и бросила на товарища быстрый озорной взгляд.

Они ехали на север уже сорок минут. По сведениям Олега, Владислав Юрьевич Сказочник, по документам Веденский, владел землей плюс-минус в ста пятидесяти километрах от их исходной локации. И если бы кто-то другой попросил у него узнать адрес известного (в определенных кругах) человека, да еще и, прихватив табельное оружие, поехать туда немедленно... Ясное дело, Олег послал бы его куда подальше.

Но это была Женя, которой Олег был обязан так, что до смерти не откупится, за один случай восьмилетней давности. Теперь он понимал, что поступает правильно. Может, кого-то и обманули бы показное спокойствие и бодрый вид Евгении, но только не Олега. Судя по ее жесткому, точно заинтересованному лицу, он мог бы поспорить, что она на грани нервного срыва. Если уж Женя так просила, чтобы не сказать требовала, значит, причина у нее была серьезная. Правда, Олег рассчитывал услышать, в чем же там дело, пока они в пути.

Женя наконец заговорила:

— Маша пропала.

— Да помню я, ты сразу сказала...

— Не перебивай. Помнишь, у нас в универе Митин был? Право преподавал? За ним еще полкурса косяком ходило... А ведь он, прости господи, старый и страшный, как смертный грех. Но харизма...

— Жень, я чего-то не очень...

— Не перебивай, сказала. Этот Владислав Юрьевич у них, у литераторов, как у нас Митин. Светило, в общем. Отрой его фото. Ну погугли, Олег... Я думаю, она с ним уехала.

На полминуты в салоне повисла тишина. День клонился к вечеру. Умирающее яркое солнце бликовало на экране, и Олег недовольно морщился. Закрывал телефон ребром ладони и еле слышно чертыхался.

— Ну,— наконец произнес он,— я, конечно, не девочка, но вроде ничего такой. Какого года?! Фига, мужик хорошо выглядит!.. В крови девственниц, что ли, купается?

Олег оборвал нежданно накативший приступ смеха и виновато замолчал, исподлобья косясь на Женьку. Она проигнорировала его, они свернули на съезд.

— Олег, а теперь погугли: Игорь Масонов, «Соль земли из-под лица твоего». Коротенькая история. Минуты за три прочитаешь...

В салоне было тихо минут пять. Женя явно переоценила способности товарища.

— И чего?...— наконец подал голос Олег.

— Это Сказочник написал. Как думаешь, все у человека в порядке с головой?

На этот раз Олег молчал не больше десяти секунд.

— Нет.

Глава 7 ПРИВЕТ С ТОГО СВЕТА № 1

Мария

Сказочник ничего не сказал мне в тот вечер. А когда я попыталась выйти из комнаты, дверь не поддалась. Я легла на кровать, поджала ноги. Свернулась в клубок и зажмурилась.

Сердцебиение никак не замедлялось. Во рту постоянно пересыхало. Страх измотал меня. Он точно превысил некую допустимую меру и вылился через край. Страх оказался сыпучей прелой болотной землей. Она падала на меня сверху, терялась в волосах, забивалась в горло, щипала глаза.

Я стряхнула с себя это наваждение. Так и есть — задремала и не заметила.

Он был здесь.

На прикроватном столике обнаружился стакан воды, термокружка с чем-то, может, с чаем или кофе и прикрытая широкой белой салфеткой тарелка. Я откинула край. Сэндвичи — один с красной рыбой, другой с холодным мясом и огурцом.

Сердцебиение вроде бы пришло в норму. Я залпом осушила стакан. Не чувствуя вкуса, съела сэндвич с мясом в два укуса. Открыла крышку с термокружки и поднесла к губам.

— Не советую это пить.— Из угла комнаты послы-шался сиплый голос. Определенно женский.

Сказать, что я была шокирована,— это ничего не сказать. Но испугаться сильнее я уже просто не могла. Во всяком случае, я так думала, пока женщина не шагнула из скудно освещенного угла.

Она предстала передо мной во всей красе, посеребренная сиянием луны, заглянувшей в окно. В пыльном, некогда алом платье, с растрепанной прической. Мне казалось, если потрогать — будет похоже на синтетический волос парика.

— Алла,— сипло представилась гостья и без приглашения опустилась на край кровати.

— Маша,— по инерции прошептала я еле слышно. Алла подалась вперед и попала в ореол света настольной лампы.

— Ты же…— я подавилась несказанными словами.

Жестокими, но честными.

Алла — женщина с рубиновым перстнем на среднем пальце. Я видела, как ее похоронили. Сказочник похоронил. Но я тоже почему-то была перед ней виновата. Как она выбралась из-под земли? Неужели?..

— Как тебе удалось?:— невпопад начала я, но осек-лась, заметив, как отражается свет от ее тусклых глаз. Как у рыбы на прилавке.

Алла пожала

—Гнию? — просто спросила она.

Я отрицательно качнула головой. Множество раз в романах и повестях я описывала запах разложения. Спрашивала у Жени, какой он: им полагалось ходить в морг во время учебы. Гуглила. Но это все было с чужих слов. Папу мы кремировали, прощания не было. Я не знала, как должен пахнуть гниющий человек!

От Аллы слегка веяло лежалым сырым мясом. Как если оставить размораживать для стейков и забыть на сутки.

— Это отравлено. Вылей.— Алла кивнула на термо-кружку.

Я тупо уставилась на металлическую посудину.

Почему-то я с ходy поверила ей.

—Обиделся,— пояснила Алла еще более сиплым голосом, пока я аккуратно ставила чашку на прежнее ме-сто.— Он как тогда главный редактор… Ты же знаешь, что он треть присланных текстов вообще не смотрит? Сразу бракует. Говорит: «Не хочу иметь дело с неудачниками». Гостья растянула в асимметричной улыбке синеватые подсохшие губы. Покрутила кольцо на среднем пальце.

—Откуда ты знаешь? — наконец спросила я.

— Сама ответь.— На этот раз реплика Аллы походила на глухое бульканье.

— Тебя тут нет, ты же мертвая.

— Нет,— печально согласилась Алла.— Это твои муки совести и игра подсознания. Я знаю только то, что ты знаешь… Про редактора, например. Или про отраву в кофе.

— А откуда я знаю про отраву? — не отставала я от своего видения.

— Ну кто же пьет кофе по ночам? Точно не ты. По крайней мере, он на это надеется. Наказать должен, вот и наказывает. Ты же не идиотка — у тебя и так сердце чуть ли не в трахее колотится. Ты везучая. А значит, кофе не выпьешь. Разольёшь или забудешь. Ты именно такая… А я вот такой не была. С Яковом связалась, Думала, джекпот сорвала. Но какой там, даже не купил издательский дом… Обещал меня опубликовать, и вот что в итоге…

Алла провела восковой рукой, очерчивая в воздухе овальную рамку вокруг своего лица. Получилось интересно и многозначительно. Как бы фото на могилке. Я решила, что неплохо бы это использовать в будущей книге.

—Используй,— одобрила Алла,— это же на самом деле ты придумала. Я плохо писала…

—Правда? — завороженно переспросила я.— А откуда я могу это знать?

—А ты заметила, что у меня лицо глупое.

— Мне жаль,— почему-то стало неловко.

Алла только махнула рукой, мол, что теперь подделать. Мы немного посидели в тишине.

— Хочу попросить,— медленно произнесла Алла,— если все-таки примешь решение, что ты его не любишь…

— Кого? — переспросила я.

— Дракона,— кивнула мертвая на запертую дверь,— Сказочника. В общем, если решишь быть свободной, найди меня, пожалуйста. Пусть похоронят по-человечески.

— Хорошо…

— Но ты не торопись с решением. Это всего лишь ритуал. Он для живых. А мертвым все равно.

Алла поднялась с кровати и снова шагнула в темный угол.

В комнате, кроме меня, никого не было.

Следующее утро началось так же, как и предыдущее. Кроме солнца. Сегодня было хмуро. Небо болело и хотелось упасть. Что ж, такая погода больше соответствовала моему положению.

Дверь в коридор открылась с первой попытки и без каких-либо дополнительных усилий с моей стороны. Так что вряд ли ее вчера заело, или мне померещилось, что я заперта.

Сказочник сидел в глубоком кремовом кресле в коридоре. Как будто охранял мою спальню. Просидел так всю ночь или вышел только недавно? Серая футболка и брендовые спортивные черные штаны. Наверное, так и спал в одежде. Глаза его мне показались опухшими. Значит, спал, но очень чутко.

«Точно не плакал»,— насмешливо резюмировал внутренний голос, звучавший в точности как у ночной гостьи.

Он поднялся мне навстречу. Я инстинктивно шарахнулась назад. Но там меня встретил дверной косяк, и я самую малость приложилась локтем. Руку словно пронзило током, но тут же прошло.

Сказочник, казалось, не обратил на это внимания, спокойно приблизился и… обнял меня, крепко прижал к груди и длинно выдохнул мне в висок. Как мне показалось, с облегчением. Секунды тянулись, а он все не отпускал меня. Я непроизвольно глубоко втягиваю воздух — получился прерывистый вдох, как будто хотела заплакать. Дрожь сама проявлялась в мое дыхание.

Сама не знаю почему, но я всхлипнула и медленно сомкнула руки за его спиной, обнимая в ответ. Он два-вил меня в свою грудь еще сильнее. Мои ребра хрустнули, и воздух стал покидать легкие против моей воли. Было не больно, но хруст вышел громкий. Видимо, этот звук привел его в чувство, и он ослабил хват.

Еще через мгновение вовсе отпустил, отстранился и прошел стремительно в мою комнату, резко распахнул окно, повернулся к прикроватному столику. Содержимое термокружки, от которого я не решилась избавиться, беззвучно вылетело на улицу, описав кляксу, и скрылось из поля зрения на уровне подоконника. Саму кружку он крепко перехватил — на его кисти надулись толстые синеватые вены. Я успела разглядеть матовое металлическое дно и ободок по уровню кофе, прежде чем кружка столкнулась о край мусорного контейнера и пропала за подвижной крышкой-вертушкой.

Сказочник приобнял меня за талию и притянул к себе. Снова выдохнул в висок и на этот раз коротко прижался теплыми, почти горячими губами к коже.

— Пойдем завтракать, маленькая…

***

Я сидела за барной стойкой и допивала кофе, болтая ногой в тапке. Он — за своим рабочим столом. Сказочник сказал, что я выбилась из графика и сегодня мне нужно начать писать книгу.

— Ты должна работать каждый день. Что ты сейчас пишешь?

Вообще-то я не большой любитель делиться такими вещами на промежуточном этапе. До этого момента единственным исключением из правила была Женька. Да и то потому, что а) я тестировала на ней тексты и принимала к сведению ее реакцию; б) я нуждалась в ее похвале, как в наркотике, иначе начинала хандрить. Впервые меня вынуждали раскрыть карты перед кем-то третьим. Перед тем, кто пишет намного лучше меня, перед тем, чье мнение для меня болезненно важно. В конце концов, я только вчера с ним познакомилась, с чего бы это вдруг я стала с ним встречаться?

Потом в памяти всплыла сцена в лесополосе: у меня на глазах он закапывает людей в землю.

— У меня написана треть новой книги, и я дорабатываю старую рукопись. Все есть в облачном хранили–ще, — наконец нехотя выдавила я из себя. Рассказать о еще не созданном мире, который был только моим, для меня было гораздо тяжелее, чем раздеться.

— Возобновишь работу

Говорят, необходима настройка, погружение в мир персонажей, полная тишина и отсутствие посторонних. Для меня это было обязательным условием в восемьдесяти процентах случаев. Сказочник, похоже, ни в чем таком не нуждался. Он проваливался в свою вселенную моментально. На эффективности его работы никак не сказывалось то, что он вынырнул, поговорил со мной и нырнул обратно. Это было так странно… Или это тот самый недосягаемый для меня высокий профессионализм? Я почему-то была уверена, что, попытаясь сейчас открыть замок входной двери, он меня услышит и тут же окажется рядом. Он «ушел» не уходя. Он охватывает своим вниманием как минимум два мира параллельно.

«Шизофреник!» — объявил голос Ал лочки внутри моей головы.

Допив кофе, я сползла с высокого барного стула. Посмотрела на Сказочника. Он не отрывал взгляд от монитора. Странный он все-таки. С чего он решил, что я буду сидеть и молчать, как верная собака? Вчера же только получил камнем по голове. Но, с другой стороны, мне действительно незачем сейчас делать глупости и нервировать его. Если он и впрямь пойдет обедать со мной в людное место, у меня будет масса возможностей сделать глупость там. И не одну.

Я поднялась по лестнице. Надо было принять душ и переодеться. В холле второго этажа на книжной полке, прибитой к стене на уровне моих глаз, я увидела не замеченный ранее стационарный телефон. Рука сама за него схватилась. Я поднесла трубку к уху. О чудо, телефон работал! Я вздохнула и… медленно положила трубку на место.

—Умница,— прозвучал его голос прямо у меня за спиной.

Я вздрогнула и шарахнулась в сторону.

Я была уверена, что все еще слышу мерный стук клавиш, долетающий снизу, из его рабочей зоны! Как он оказался здесь? Как подошел так тихо? Он не человек! Он демон, и не иначе как переместился по воздуху.

— Поборола свой моральный долг? — полюбопыт–ствовал хозяин дома.

Я судорожно кивнула.

— Как думаешь, ты справишься с нашими планами на сегодня?..

Я опять кивнула. Но уже медленнее. Хорошенько подумав, прежде чем это сделать.

—Иди,— милостиво позволил Сказочник.

Я прошмыгнула в свою комнату, притворила за собой дверь и сползла по стене на пол. Пару минут я сидела на пушистом песочного цвета ковре, покрывающем почти весь пол, и просто глубоко дышала. Затем поднялась на ноги и отправилась в душ.

Глава 8 РОДСТВЕННИКОВ НЕ ВЫБИРАЮТ, ИЛИ «В ТЕМНОТЕ ИХ МОЖНО ПЕРЕПУТАТЬ»

Мария

Сказочнику хватило наглости привезти меня в свой любимый ресторан, где официанты знали его лично, и, отдавая распоряжения, он был крайне немногословен. Здесь было самую малость мрачновато. Как в его книгах. Идеально выверенный размер зала: чуть меньше — и станет душно, чуть больше — и исчезнет ощущение камерного уюта. Диваны полукругом обступали гладкие овальные столики из темного дерева. Небольшой камин притаился в углу и еле слышно потрескивал из-за защитного экрана. Маленькие оконцa–бойницы. И зачем–то — разноцветные гипсовые бычьи головы, выступающие из укрытых тканевыми обоями стен. Нежно-розовые, лимонно-желтые и мятно-зеленые.

Головы ставили меня в тупик. Эдакий арт-хаусный охотничий уголок.

Наверное, так же странно было в безумной голове Сказочника, поэтому ему здесь нравилось. И, едва я перешагнула порог, когда Сказочник распахнул передо мной дверь, понравилось и мне.

«Мятно-зеленая бычья голова будет у меня самая любимая»,— спонтанно решила я.

К тому моменту, когда Сказочник усадил меня за столик напротив камина, у мятной бычьей головы уже было имя и история.

— Хочу мятный кофе,— оборонила я в пространство. Сказочник усмехнулся и кивнул официанту.

Когда парень в бежевом переднике подошел к столу, я почти сбросила с себя дурман. Почему я молчу? Какой еще кофе?!

Это же мой шанс. Я впилась взглядом в официанта.

«Говори!» — приказал мне внутренний голос.

— Помо…— я схватилась за горло. Голосовая щель спазмировалась. Мне было тяжело вдохнуть. Почти как тогда, под рыжей водой, с Олеськой.

— Я…— предприняла я еще одну попытку, воздух еле-еле прошел по какому–то узкому ходу к моим легким. Сказочник приобнял меня и тихо сказал официанту:

— Водички принеси. И мятный капучино. И через десять минут подойди к нам.

Парень в фартуке беззвучно исчез.

Сказочник мягко рассмеялся и притянул меня к себе.

— Давай-ка я тебе помогу, малышка.— Он стянул с меня травянисто-зеленую кофту крупной вязки и небрежно бросил на спинку дивана. Я осталась в шелко-вистой майке на бретелях, такой же оттенка, что и по- нравившаяся мне бычья голова на стене.

— Дыши,— мягко приказал Сказочник и положил раскрытую ладонь мне на горло,— дыши, маленькая. Под его теплой рукой спазм медленно ослабевал, и мне с каждым вдохом удавалось протолкнуть в себя чуть больше воздуха.

— Не делай очередную глупость, маленькая,— мягко выговаривал Сказочник мне в самое ухо,— ты ведь этого не хочешь. Звать на помощь, убегать. Завершать на такой ноте, толком даже не начав. Ты вступила наконец-то на свою настоящую дорогу. Тебе страшно. Но это нормально. Это пройдет. Тебе подсказывает твое собственное тело: ты не хочешь говорить эти слова. Слушай мой голос. Вдох и выдох. Смотри на огонь... Я зажмурилась и открыла глаза. Огонь в маленькой утробе камина как будто стало меньше. Передо мной стояла пол-литровая чашка капучино с приятной нежно-зеленой кляксой-завитком в центре. И веточкой мяты в пушистой белой пене.

Сказочник подозвал официанта, заказал нам по стейку с кровью и запеченными на гриле овощами.

Когда в желудке разлилось приятное тепло, я почти успокоилась. И начала задаваться очевидными вопросами.

«Почему?»

Почему я его слушаюсь? Что, черт возьми, со мной происходит? Не мог же он лишить меня воли. Никому никогда не удавалось лишить меня контроля над моими мыслями и поступками, после смерти Олеськи я проходила терапию почти восемь лет. Так почему теперь у меня стоял ком в горле? Или я настолько напугана...

Видимо, мыслительный процесс отразился на моем лице.

— Какие-то проблемы? — спросил он.

— Да,— почти спокойно произнесла я.

— Итак?...— внимательно посмотрел мне в глаза Сказочник, откладывая приборы.

— Почему я тебя слушаюсь? Почему я не использую любую возможность, чтобы сбежать? Почему я не кричу? Не зову на помощь? — выпалила я на одном дыхании.

— Ты меня любишь,— прервал поток моих слов Сказочник и ухмыльнулся

Я опешила. Открыла и закрыла рот, как рыба.

«Наглость — второе счастье»,— подсказал голос Аллы внутри моей головы.

Сказочник, очевидно, уверовал в собственную не-уязвимость. Мое молчание произвело на него впечатление, и теперь ему казалось, что все будет так, как он решил. Разубеждать его я не стала.

— Не боишься? — спросила наконец я.

— Не боюсь, малышка,— просто ответил он, не от-рываясь от изучения десертной карты.

— Вчера я ударила тебя камнем по голове,— напомнила я.

— Я помню,— спокойно сказал он, поднимая на меня взгляд,— и, вероятно, до сих пор возвращаешься к мысли, как бы от меня сбежать. Краешком разума. Вот только твое тело не хочет бежать. Голос обрывается, ноги заплетаются. Выпадает из поля зрения, обманывает слух. Это и есть ты сама. Твоя суть. До того, как тебя научили быть другой. Быть как все. Это было правильно, чтобы выжить. Но со мной тебе это не нужно. Все, что ты приобрела, пытаясь вписаться в окружающий мир, можешь оставить. Покажи мне свою голую душу.

Он снова потянулся ко мне, поймал прядь моих волос и начал поигрывать ею, пропуская между пальцами.

—Угу,— тихо промчала я в ответ, отводя взгляд, а затем выпалила на одном дыхании: — Часть меня просто кричит, что я должна сбежать. Ты сделал такое…

«Ты» или «мы?»

Я обвела взглядом зал. Не слышит ли меня сейчас кто–то? Не выгляжу ли я затравленно? Или настороженно?

Жертва я или сообщник? У меня не было ответа. Сказочник улыбнулся, а я испуганно замолчала.

Почему-то инстинктивно взялась за средний палец левой руки под столом и сделала круговое движение — Аллочкин жест. Как будто хотела покрутить кольцо. Которого, разумеется, не было.

— Почему ты должна сбежать, малышка? — Он заставил меня чуть податься к нему, потянув за прядь моих волос, которые не отпускал все это время.

— Я не знаю, не могу объяснить,— я стала говорить тихим шепотом,— вчера я осознала, что делаю, когда уже бежала к дороге... Или, может, уже на дороге. В свете фар автомобиля, который не остановился...

— Подожди-ка милая,— он разжал пальцы, и я с облегчением качнулась назад,— был еще какой-то автомобиль?

Я немного смутилась. Стоило ли это говорить? Что это может для меня значить?

— Ну да,— я замялась,— он-вильнул и объехал меня. Не остановился. А потом почти сразу появился ты…

«А вот это ты зря!..» — начал сокрушаться внутренний голос.

— Помнишь, какой был автомобиль? — Сказочник был серьезен.

— Седан, какая-то мазда. Красная или вишневая, я в темноте не разобрала.

— Номера? — продолжал он железным тоном. Я прикрыла глаза.

— Один, четыре, девять, больше ничего не запом-нила…Ты что, знаешь кто это

— Сосед,— отмахнулся Сказочник, голос его стал мягче,— неудачно вышло. Он может все неправильно понять. Лучше на всякий случай с ним поговорить. Я все равно собирался…

Мне не понравилось, как он это сказал.

— Все будет в порядке, малышка, просто постарайся больше не совершать таких ошибок. Сейчас я многое тебе прощаю, тебе тяжело. Не буду врать, что я тебя понимаю. Мы с тобой мыслит по-разному. Но вот что тебе следует осознать: все прочие… мыслит совсем иначе, чем мы. А у нас с тобой есть шанс правильно друг друга понять… — Он протянул мне руку и положил ее на стол, раскрыв ладонью вверх.

Я подала руку в ответ. Кожа его была теплой, даже горячей. Вопреки логике, касаясь его, я успокаивалась. Что утром, что сейчас.

— Но ты ведь не можешь знать наверняка, что я сейчас ничего не сделаю…

— Но я знаю,— ласково произнес он, слегка сжимая мою кисть.

— С чего ты взял, что я тебя люблю? — наконец спросила я.

Он же не идиот. Он должен был понимать: любая вела бы себя так на моем месте, чтобы спастись. И теперь эта любая стала бы привлекать к себе внимание. Обратилась за помощью. Убежала бы, в конце концов. А я продолжала сидеть.

— Ну это просто,— сказал Сказочник,— я прочитал об этом в твоих книгах.

Я застыла, ответить было нечего.

— В «Чумной сказке» это звучит громче всего. Но и в других ощущается,— договорил он.

— Вот как. — Я слегка поджала губы.

Я почему-то не хотела спрашивать, как в таком случае он ко мне относится. Может, он и ждал этого вопроса.

— Что, если ты ошибаешься? — заговорила я сно-ва. — А может, я разлюбила тебя в ночь нашей первой встречи?

— Нет,— просто ответил он.

Я думала, будет какое-то продолжение, но его не последовало. Он поднес мою руку к губам, коротко поцеловал и отпустил. Впрочем, он сказал достаточно. Мне было о чем подумать.

Мы закончили обед в тишине. Под слепыми взглядами гипсовых бычьих голов.

Я никого не позвала.

Через час мы покинули ресторан. Наступал прохладный осенний вечер. Я поежилась, выходя на улицу. Стоило одеться теплее. Сказочник приобнял меня за плечи. Даже через одежду я чувствовала жар его тела. Его как будто лихорадило.

— Моя нормальная температура тела 37,8 градуса. Такое редко, но случается,— пояснил он, угадав, о чем я думаю.

Меня параллельно атаковало несколько быстрых мыслей. Первая: он ошибается и на самом деле болен. Я читала, что так может себя проявлять онкология. А с учетом его поведения, я бы поставила на опухоль мозга. Вторая мысль, более яркая и менее разумная: он — Дракон. Драконы теплее людей. Ведь они изрыгают пламя… И тут же мысленно отругала себя. Вторая версия через пару умозаключений приведет к выводу, что опухоль мозга тут у меня. Третья: у него нормальная температура. А вот я все сильно остываю. Потому что он убил меня. И я теперь стала как Алла.

Вот это уже совсем никуда не годилось.

Я выдохнула. Оказывается, я не дышала с того момента, как он заговорил. Мало мне трудностей? Зачем еще и об этом думать? Мы дошли до внедорожника, припаркованного перед рестораном.

Сегодня днем он накупил мне книжек, одежды, приятных мелочей, которые приносят неадекватную радость почти всем, кто работает с текстами: 30-лоченый блокнот на пружинах, флешки (зачем мне столько?), ручки и прочая ерунда. Хотел откупить за Аллу с Яковом, за похищение или за отравленный кофе? Впрочем, мы об этом не говорили, а что касается яда, то, кроме стремительного выплескивания напитка за окно, никаких доказательств у меня

Он хотел купить мне ноутбук, но я упросила его съездить за моим. Я очень хотела попасть в свою квартиру — мне казалось, что от этого станет легче. Как будто увидеть родные стены — это почти как увидеть родных людей.

— Завтра,— после паузы согласился Сказочник,— сегодня вечером поработаешь в моем кабинете.

Он открыл для меня переднюю пассажирскую дверь. Я с облегчением забралась в машину. Все-таки слишком холодно.

Я думала, мы возвращаемся к нему домой. Однако Сказочник объявил, что мы едем в гости к соседу. Объясняться с тем человеком, который проехал мимо, когда я пыталась сбежать.

— Скажем ему, что ты моя женщина. Поссорились, с кем не бывает. Потом помирились. К тому же это, в общем-то, так и есть,— он усмехнулся и быстрым движением погладил мою щеку.

Я непроизвольно дернулась, но тут же взяла себя в руки, переключилась и чуть наклонила голову к его руке.

Сказочник, судя по выражению его лица, моментально считал суть внутреннего конфликта.

Он подхватил мою руку и коротко поцеловал. Всю дорогу он не отпускал меня. Управлять автомобилем это ему не мешало.

Мы подъехали к соседским владениям. Нас как будто ждали. Масcивные ворота медленно начали разъезжаться в стороны. Сказочник припарковался у самого парадного входа, объехав довольно жуткую скульптуру, расположенную в центре двора. Я сразу же мысленно нарекла ее Медузой. Сосед у Сказочника тоже был, мягко говоря, своеобразным. Не из-за скульптуры, нет. Любой нормальный человек остановился бы, увидев поздно вечером на дороге напуганную бегущую девушку. А скульптура — это так, ерунда, косвенно подтверждающая очевидное.

На крыльцо неторопливо вышел спортивного телосложения лохматый абсолютно седой мужчина в черных джинсах и черной же футболке с принтом и ли робота, и ли металлического идола во весь живот. Неприятная картина. Неприятный мужик. Почти как та скульптура.

—Влад, здорово! — радостно махнул рукой он. Мужчины пожали друг другу руки и коротко обнялись.

Что-то было не так. Не было между ними той натянутости, что ощущалась в речи Сказочника, когда он говорил о соседe, буквально цедя сквозь зубы каждое слово.

— Влад, ты извини. Родственник твой опять не в настроении. Я пытался его убедить пообщаться, но сам знаешь, какой он…

— Мы все же поговорим.— И Сказочник по-хозяйски двинулся мимо подозрительного мужика, властно увлекая меня следом.

То есть это дом его родственника, к которому мы сейчас и держим путь. А кто он, интересно? Отец, брат, племянник? Ну и почему я, по примеру Женьки, не соизволила заглянуть в Википедию?! Хотя вряд ли там содержится такая информация.

— Здравствуй, дружочек,— нароспев произнес из-девательский бархатистый баритон из-за наших спин. Мы только вошли в комнату, чем-то напоминав-шую гостиную в доме Сказочника. Но более мрачную и запущенную. Он что, за дверью прятался?

За приветствием последовал прерывистый хрипло-ватый короткий смех. Господи, как в фильме ужасов.

— Рад видеть вас живой,— мурлыкнул баритон, все еще не показываясь из сумрака. Надо думать, обращался он ко мне.

Затем мужчина сделал несколько шагов нам навстречу, выходя на свет.

Я непроизвольно ахнула и задала вопрос прежде, чем успела себя остановить:

— Вы что, близнецы?!

Хозяин дома повторно издал хриплый смешок.

— Нет,— заговорил он,— мы даже не особо близкая родня. Наши матери были сестрами. Но его мать была, знаете ли, русалкой и уходила на нерест в самое сердце Аида. А моя была, скорее, Бабой Ягой — стерегла границу и по большей части общалась с обычными людьми. Последствия, как видите, налицо!..

Мужчина выдал свою фантастическую тираду с максимально серьезным лицом и утробно захохотал. Смех перешел в кашель и оборвался.

Теперь они стояли почти вплотную друг к другу, и я отчетливо видела различия. Несмотря на мрачность дома и пугающий голос, которым врору рассказывал страшилки, этот человек на самом деле явно был мягче и светлее, чем мой Сказочник. В буквальном смысле тоже: светло-серые глаза и светло-русые волосы. Как будто Сказочника взяли и равномерно высветлили на несколько тонов. Черты лица более тонкие, двигается более нервно. Но выражение глаз мутное. Он был или пьян, или под чем-то. И тем не менее у меня было стойкое ощущение: этот человек убийцей не был.

«Лучше бы ты в него влюбилась»,— коротко отмет-лился в моих мыслях голос Аллы. Я легонько усмехнулась.

Сказочник внезапно очень больно сжал мою ладонь. Ну нет! Это невозможно! Не читает же он мысли!

—Мне больно,— сдавленно шепнула я. Но он не ослабил хват.

Я посмотрела на Сказочника и обмерла. Могу поклясться, его глаза говорили мне: «Не смей. Иначе можешь считать, что ты уже мертва».

— Пожалуйста,— шепнула я еще тише.

Он резко дернул мою руку на себя, я непроизвольно сделала шаг к нему. Он тут же выпустил мою ладонь и обнял меня за плечи, заставляя к нему прижаться.

Медленно коснулся губами моего лба. Они были такие горячие и сухие, будто обдавали огнем.

«Сейчас ты сгоришь, малышка»,— поддел меня внутренний голос.

Я опустила взгляд. Упорно смотрела в разрез рубашки Сказочника. В надключичную ямку, точно гипнотизировала это место. И дракон начал успокаиваться.

Я не понимала, что могло его так зацепить. Как будто был подтекст в моей реплике и короткой усмешке. Подтекст, о котором я не имела понятия. Будто бы задолго до меня между этими двумя мужчинами произошло что-то. И этот конфликт не завершен. Надо быть осторожнее…

Со своим родственником Сказочник говорил мягко, формулировал красиво, голос его звучал мелодич-но. Что сказать, язык у него был подвешен. Сказочник транслировал ровно то, что озвучивал заранее. Поссорились, мол, милые бранятся, что поделать. Помирились, разумеется. Показательно чмокнул кончики моих безвольно повисших пальцев.

Его родственник, которого он называл Костиком, лишь выразительно хмыкал в отведенных для этого паузах в речи Сказочника.

Наконец, Костик предложил нам присесть на диван в гостиной. Когда мы сели, он повел себя довольно странно. Быстро шагнув к нам, одновременно двумя руками потянулся к нашим лицам. Я была в замешательстве. Что это он делает? Сказочник, очевидно, тоже такого не ожидал. Костик аккуратно взял нас за волосы, одновременно оголяя рану на моем левом виске и на правом виске Сказочника. Затем убрал руки и молниеносно отступил

Повисла гнетущая тишина.

— Милые бранятся,— издевательски мурлыкнул своим кошачьим баритоном Костик,— твоя рана старше, я бы сказал, на сутки или около того, Манечка…

«Манечка» он произнес нарочито ласково, явно играя на нервах своего друга. Я нарочно полезла под руку своему спутнику, и

«Ну нет уж, Костик, иди ты к черту со своими про-вокациями. У вас дела семейные, а вот что со мной потом будет, когда я останусь с ним наедине?»

Комнату мы покинули втроем — видимо Сказочник решил, что долг вежливости исполнен.

Про странного мужика, который нас встречал, я вспомнила, когда мы снова оказались в простор-ном холле, и лишь потому, что он попал в поле моего зрения. Сказочник на время выпустил меня из своих драконьих лап и двинулся к товарищу, застывшему в арочном проеме слева. Видимо, чтобы проститься.

— Костик,— тихо обратился я к «дальному род-ственнику»,— а почему ты не остановился тогда на дороге?..

— У тебя, видимо, сложилось ложное впечатление, что я лучше, чем он? — последовал неожиданно желч-ный ответ.— Ну так это не так, малышка,— сверкнул на меня глазами Костик.

Я отшатнулась в неприятном удивлении, будто мне дали пощечину.

«Малышка»,— отозвалось гулким эхом подсознание. Мне почему-то стало горько, обидно, я почувствовала себя обманутой. Да, он был прав. У меня действительно сложилось такое впечатление, и теперь я при-лагала титанические усилия, чтобы не расплакаться.

Костик пригубил из заго­дя наполненного бокала виски и искоса бросил на меня короткий светлый со­чувствующий взгляд.

Ему самому, казалось, было больно от своих жестоких слов, глаза его будто говорили: «Бедная Манечка». Он хотел оттолкнуть меня. Быть может, для моей же безопасности? Но зачем тогда было показательно ко­кетничать вначале?

Взять себя в руки, к счастью, удалось быстро. Я была почти в порядке. А наш короткий обмен любезностями прошел для остальных незамеченным.

Может, нам и было что еще сказать друг другу, но тут знакомым властным жестом на мою талию легла рука Сказочника.

— Нам пора,— сообщил он елейным голосом.

Я снова кивнула, и мы молча вышли на крыльцо. За нами захлопнулась тяжелая парадная дверь.

Сказочник открыл для меня переднюю пассажирскую дверь автомобиля. Я села. Дверь захлопнулась. Пока он обходил машину, я бросила прощальный взгляд на дом. Костик печально смотрел в окно, при-слонившись лбом к стеклу, совсем как ребенок. Такой же взгляд. Никаких сомнений. Ему было меня жалко. Как щенка, которого несут топить. И взял бы себе, да не отдадут.

Я спешно отвела взгляд и уставилась себе под ноги. Собраться. Все. Я готова.

Открылась водительская дверь. Сказочник сел рядом. Сработала блокировка. Внедорожник плавно двинулся с места. Часы на приборной панели показывали 18:15.

Глава 9 О ПЕРВЫХ УСПЕХАХ

Ровно в семь вечера белый «додж» остановился перед наглухо закрытыми воротами. Женя и Олег вышли из автомобиля.

— Я пойду. Скажу, что заблудилась. Если Машка там или хотя бы была там, я пойму это,— начала из-лагать Женя свой план.

Олег мрачно на нее смотрел. Конечно, не было никаких оснований врываться к мужику в дом, светить ксивой и размахивать табельным оружием. Ему такое и в голову не приходило, но отпускать Женьку одну к этому придурку...

Олег вспоминал коротенький рассказ с витиеватым названием, и вдоль его позвоночника пробежали мурашки. А если она права, и, допустим, Машку он уже прибил? Женька пойдет — он и ее прибьет. И съест.

«Женьку он, конечно, будет есть чуть дольше, чем Машку,— мысли ясно свернули куда-то не туда.— Тьфу ты черт! Все этот рассказ. Какой такой дрянь не придет в голову...»

Так или иначе, Олег гораздо больше хотел, чтобы Женька не пострадала, чем поймать и наказать мерзавца.

К тому же они понятия не имели, там ли Маша. А если и там, то так уж ли она против компании «ма-няька»?

— Если через пятнадцать минут не вернешься,— подхватил Олег.

—Вернусь.— Женька уверенно выскользнула из машины и приблизилась к панели с кнопкой вызова на воротах.

***

Хозяин дома, к ее удивлению, сразу открыл, бросив в динамик сухое: «Заходите». Ворота начали разъезжаться в стороны.

Женя быстрым шагом пересекала двор. Уже успело стемнеть. Под ногами шуршал гравий, идти было не особо удобно. Но это сейчас не имело значения, Евгения шагала широко, пружинисто, быстро сокращая расстояние до крыльца.

В середине двора стояла жуткая скошенная скульптура. Это была то ли медуза Горгона, то ли женщина, голова которой заканчивалась кроной дерева.

Этот Сказочник-Масонов явно не дружил с головой. «Такую дрянь поставить перед домом мог только конечный псих»,— решила Женька.

Она вспорхнула по широким выщербленным каменным ступеням, преодолев все три в одно движение. Дверь открыли за секунду до того, как она постучала. Так и осталась стоять с поднятой рукой, сжатой в кулачок.

— Добрый вечерочек, барышня,— мурлыкнул красивый баритон.

Его обладатель крепко держал в правой руке полупу-стой стакан. Скорее всего, виски. Мужик еле держался на ногах, но было ясно: сам свалится, но стакан из рук не выпустит.

Женя такого поворота не ожидала. Чем-то, конечно, они похожи, но перед ней явно был не Сказочник. Голубоглазый, русоволосый, в дымину пьяный примерно сорокалетний ангел икнул.

— Пардон, барышня,— извинился хозяин дома,— проходите.

Он отступил вглубь холла и слегка качнулся, но равновесие удержал. Выразительно провел перед Жениным лицом стаканом в приглашающем жесте.

— Нет, спасибо, я за рулем,— вежливо отказалась она,— простите. Я заблудилась. Телефон разрядился.— Женя махнула аппаратом перед носом мужчины.— Мне бы...

—Ну да, в автомобиле же не заряжается...— с сарказмом протянул нетрезвый баритон.

— Зарядку забыла,— выпалила Женя, быстро осмат-ривая цепким взглядом помещение.

— Константин.

— Что? — непонимающе уставилась на него Женъ-ка — А, простите. Евгения. Что-то я совсем....

— Ничего, бывает,— он подмигнул ей,— не подумайте ничего такого...

То ли у Константина начал заплетаться язык, то ли он потерял мысль.

— Это я так. Не бойтесь. Я тоже...— он тяжело вздохнул,— при наличии выбора предпочитаю малявок.

Костя странно рассмеялся. Женя шутку не поняла. Типа не любит высоких? Что взять с убранного в абсо-лютные нули дядьки.

— Извините, вы тут один?

— С товарищем.— Константин кивнул в соседнюю комнату. Женя заглянула в дверной проем.

Абсолютно седой мужчина со стаканом в руке развалился в глубине смежной комнаты на диване. Он стряхивал что-то с концептуального рисунка на своей футболке. Затем отвлекся от своего занятия и приветственно махнул Жене рукой. Лицо седого подсвечива-лось белым, вероятно от экрана домашнего кинотеатра, висевшего на стене напротив. Этот не был даже приблизительно похож на Сказочника.

Женя распустила губы в формальной приветствен-ной улыбке и отвернулась от «товарища». Константин уже протягивал ей оплетенный серебристой декора-тивной нитью провод.

— Вы девушка модная,— изрек заплетающимся

— Спасибо.— Женя ответила ровным тоном, параллельно изучая комнату. Уже, наверное, по пятому кругу. Все еще на что-то надеясь.

— Боюсь, вы искали не меня, а того, кого искали, здесь нет. Вам же так будет лучше. Езжайте домой, де-вушка.— Голос Константина прозвучал на удивление трезво. Точно он притворялся все это время.

— Все в порядке, ничего непоправимого не случи-лось,— многозначительно произнес Костя, прибли-зившись к Жениному лицу, явно нарушая личные границы, и тихо добавил: — Пока что.

Она не отступила. Внимательно посмотрела ему в глаза. Выражение их было серьезным и немного печальным, затем, как по волшебству, взгляд подернулся туманом. Костя счастливо улыбнулся, как могут только младенцы и безобидные алкоголики.

— До свидания,— Женя двинулась к выходу,— спасибо за помощь.

— Не за что, Манечка.

Женя споткнулась о порог и чудом не полетела с гранитных ступеней.

—Я Женя.

— А я как сказал? — удивленно распахнул мутные глаза Константин.

— До свидания,— повторила Женя и быстро, чуть ли не переходя на бег, направилась к воротам.

***

Женя никому не разрешала садиться за руль своего «доджа». Но сейчас сделала для Олега исключение.

Он вел уверенно и спокойно. А Женька, разнерв-ничавшись, уже расчесала себе предплечья намани-кюренными ноготками. Нет, не до крови. Но до этого оставалось недолго.

— Да хватит тебе, Жень,— не выдержал Олег. Они выехали на трассу.

— В его доме живет какой-то другой мужик,— будто в прострации повторила себе под нос Женя уже в четвертый раз,— какой-то мужик...

—Жень, проснись, а?!— Олега начинало нервировать поведение подруги. Он совершенно иначе представлял себе сегодняшний выходной.

— Прости-прости,— уже более осознанно прогово-рилa Женька,— я просто уверена, что этот алкаш видел Машу. Он мне практически в лоб об этом сказал.

Скорее всего, специально. То ли помочь хотел, но почему-то не мог, то ли что... Так все натянуто было. Он почти вытолкал меня за дверь.

Женьку не покидало ощущение, что у нее есть все фрагменты пазла. Нужно только дать фактам какое-то время повариться в голове. И когда она расслабится, картинка тут же соберется. Расслабиться, как назло, не получалось. Женя все сильнее себя накручивала.

В общем, вела себя непрофессионально. «Именно поэтому,— размышляла Женька,— родственники не лечат родственников, имеют право против них не свидетельствовать и так далее. Когда речь заходит о не- безразличном тебе человеке, мозги если и не отрубаются, то существенно снижают эффективность своей работы».

Итак, что у нее было?

Первое: Константин назвал ее Маней и выглядел при этом вполне вменяемым. И даже как бы сделал глазами эдакое «ну ты ж понимаешь». Нарочито вы-пучил глаза и снова прищурился. Как ребенок.

Второе: пьяного он, скорее всего, просто изображал. Актер, у которого нет «Оскара», блин! В реальной жизни алкаши так стремительно не трезвеют.

Третье: Константин очень похож на Сказочника. Цитирую Машу в похожих ситуациях, «в темноте можно перепутать». Значит, он родственники, и адрес был правильный.

И четвертое... Четвертое точно было. Но Женя никак не могла сформулировать. Он сказал ей что-то еще.

Она дотронулась пальцами до висков и легонько прижала.

— Олег, а у тебя тут водичка есть?

Приятель бросил на Женьку быстрый, слегка испуганный взгляд. И снова сосредоточился на дороге. Движение было достаточно оживленным. Многозначительно пялиться на Женьку не было никакой возможности.

— Так это,— очень осторожно начал Олег,— Евгений... Это твоя машина. Я не знаю, что тут есть...

Женя хлопнула себя ладонью по лбу и шумно выдохнула. Вот это, конечно, вообще. Фиаско, иначе не сказать.

— Да,— забормотала Женька себе под нос, медленно убирая руку от лица,— была у меня тут в бардачке... Чекушка. Тьфу, какая чекушка. Маленькая бутылочка, в общем.

Женя полезла в бардачок, зашуршав бумагами, ламинированным пропусками и прочими мелочами. Естественно, бутылочка обнаружилась на самом дне. Малюсенькая. На двести миллилитров.

— Малявка,— произнесла Женя, уставившись на бутылку,— он сказал, что при наличии выбора тоже предпочитает малявок. Ты понимаешь, Олег?! — Женя непроизвольно стала говорить громче.— Он видел их вдвоем! Он!..

Женя неожиданно шумно расплакалась. Олег не видел подругу такой... нет, не никогда. Один раз видел ее в натуральной истерике. Восемь лет назад. С тех пор они, собственно, и дружили.

Вот сейчас было ровно то же самое.

Он включил аварийку и аккуратно съехал на обочину.

Глава 10 Я СНОВА ВИЖУ МЕРТВЕЦОВ

Мария

В одиночестве, в темноте осенней ночи, слушая невнятный, не имеющий ко мне отношения гром за окном и удары плетей дождя по крыше, я тупо смотрела в потолок своей комнаты. Сказочник только коснулся губами моего лба на прощанье и ушел.

Этим вечером мы навестили Костика. Все это должно было меня напугать. Но я чувствовала вместо страха необъяснимый интерес. Азарт. Как будто мне сдают карты по одной, и я смотрю, чем же мне предстоит играть с Дьяволом.

Костик — это кто? Валет? Или Джокер? Меня не вводила в заблуждение ангельская внешность этого безобидного домашнего алкоголика. Я допускала любой вариант развития событий.

А Алла кто? Дама? Нет. Мелкая карта без лица, ушедшая в расход. Совсем как когда-то ушла Олеська. Я не боялась Аллу. Она плод моего воображения. Но увидеть труп в комнате, в которой спишь,— приключение не из приятных. А она, как назло, была очень убедительным видением. Не менее реальным, чем я сама или Сказочник.

Самое неприятное — мясной запах. Такой изнуряющий и навязчивый. От него становилось холодно под коленями и немел корень языка. Никакого сладкова-тог оттенка, как написано в куче книг.

Я ужасно хотела спать. Глаза просто ломило, но уснуть не могла. В темном углу меня ждала она.

Мне очень жаль, что с ней так вышло. И очень жаль, что так вышло с Олесей. Но что теперь?!

Я перекатилась на бок и тихонько беспомощно всхлипнула в подушку.

«Пожалуйста, Аллочка, я не виновата... Дай мне по-спать...»

Сама не знаю, как я себя так накрутила и как Алла стала источником проблемы.

— Почему не спишь?

Дверь тихонько приоткрылась. Из коридора во мрак моей спальни ворвался матово-оранжевый конус ночной подсветки, изрезанный его тенью. На пороге стоял Сказочник. В светло-серых спортивных штанах и футболке. Одежда была достаточно свободной, но его сильное тело угадывалось во всех подробностях. Он был, что называется, атлетического телосложения, но совсем не поджарый. Типичная комплекция боксера.

Он распахнул дверь шире и

— В чем дело, маленькая моя?

Я не собиралась, честно, но снова всхлипнула, уткнувшись носом в подушку. На Сказочника я больше не смотрела. Пусть думает, что хочет. Рассказывать, что вижу мертвецов, я не планировала.

Он сделал еще шаг, сел, а затем откинул край одеяла и расположился рядом со мной. Место позволяло, кровать была достаточно широкой.

— Иди сюда, маленькая. Не бойся, я ничего с тобой не сделаю... — Он заставил меня оторваться от подушки, подтянул ближе и приобнял. Управляя моими дви­жениями, он добился, чтобы я положила голову ему на грудь.

Я прислушалась к своим ощущениям. Мясной запах не возвращался. Я чувствовала себя такой устав­шей... Сделала глубокий вдох, запах его кожи вызвал одиночное мышечное сокращение где-то там, внизу... В это было трудно поверить, но я испытывала к нему влечение. Совсем небольшое. Но испытывала, несмотря ни на что.

Я уже не анализировала свои действия. Положила руки на его грудь. Он накрыл их сверху, заключая меня в объятия.

Мои тяжелые веки склеились моментально, как два магнита. Я уснула резко, как будто потеряла сознание.

***

Я проснулась одна. И испытала легкий укол разочарования. А следом — чувство вины за это разочарование. Я не должна хотеть видеть монстра рядом с собой, это вроде бы ясно. Но, с другой стороны, выходит, мои старания не прошли даром: я в силах убедить себя, что привязана к нему. У меня получилось.

Или все было проще, и он никогда не переставал мне нравиться? А значит, я тоже чудовище. Просто в его тени это не так очевидно. Что, если я всегда была такой? Я ведь полюбила его книги с детства. Рыбак рыбака, как говорится?

С первого этажа пахло кофе, корицей и какой-то выпечкой. Скорее всего, он разогрел полуфабрикат. Я слабо представляла, чтобы Сказочник что-то испек. Хотя я ведь ничего толком о нем не знала.

Женя часто поднимала меня на смех за то, что я не хотела знать его биографию. Я не знала ни про жен, ни про детей до того, как Татьяна мне рассказала. Я не знала, что он любит. Умеет ли готовить. А зря. Теперь бы мне все это очень пригодилось.

Хотя я и так подстраивалась под его желания и интересы буквально на ходу. Он говорил со мной на одном языке. У нас с ним были похожие жесты, мимика и походка. Фальшь в таких деталях могла стоить мне жизни. Я спустилась к нему не спеша и только после того, как привела себя в порядок.

— Извини, что не дождался твоего пробуждения, маленькая.— Сказочник мягко улыбнулся. Глаза его оставались холодны.

— Ничего страшного.— Я осторожно села на диван перед кофейным столиком. Он обошел его и присел рядом.

— Если бы я, проснувшись, остался рядом хотя бы на минуту, то вряд ли смог бы себя побороть,— дружелюбно вел Сказочник светскую беседу.— Как ты хороша, малышка! В тебе есть...

Глаза его заволокло на секунду туманом, и он закончил неожиданным выражением:

— Соль земли.

Я не могла объяснить, какие именно эмоции оно у меня вызывало. Абсолютно точно тревогу, стремительно перерастающую в настоящую панику, а через нее — в животный ужас.

— Ты побледнела, маленькая... Это соль земли. Из-под лица твоего.

Я посмотрела ему в глаза. Неподвижные, как у слепого. Не нуждающиеся в моргании страшные глаза рептилии.

— Прости, малышка.— Он улыбнулся.

Выражение его лица изменилось не сразу. Лишь секунд через пятнадцать оно стало снова человеческим.

— Испугалась?

Все это время я сидела, глубоко вдохнув и задержав дыхание. А теперь стала медленно, порциями выдыхать. Чтобы было незаметно, что не дышала. А то ведь он мог понять, в какой ужас привел меня одной-единственной фразой.

Мне этого не хотелось. А еще я не сразу вспомнила, откуда знаю эти слова. Соль земли из-под лица твоего. А когда вспомнила, что это рассказ Масонова... то есть Сказочника, меня затошнило: перед глазами промелькнул жуткий сюжет. Только главной героиней я представила себя.

«А ты боялась, когда я стояла в темном углу,— прозвучал в голове голос Аллы,— вот кого стоит бояться. Того, кто спал в твоей постели».

Сказочник уже смотрел на меня выжидающе. Я слишком долго молчала. Открыла рот, но язык издать не получилось. И руки дрожали. Скорее всего, я сильно побледнела.

—Извини, маленькая, я не подумал, что ты это так буквально...— И после паузы добавил: — Примешь на свой счет.

Он накрыл горячей ладонью мою обескровленную ледяную кисть, поднес к губам, джунл на нее и начал медленно растирать, покрывая короткими поцелуями. А я хотела кричать и плакать. Но крик задохнулся в моей груди. Как будто ее придавили камнем. Или за-сыпали землей.

Нет, так мы далеко не уедем. Я собрала все свои внутренние силы и задала ему вопрос:

— Зачем ты их убил? Неужели нельзя было договориться по-человечески? — на удивление, голос не дрожал. Сказочник ослабил хватку и позволил моим рукам выскользнуть из его ладоней.

— Почему нет? — просто ответил он. — Я предложил Якову решение. Но оно его не устроило.

— Разве за это убивают? — не унималась я. Хотя инстинкт самосохранения и призывал меня прекратить дразнить зверя.

— Это решение ничем не лучше и не хуже другого. Я мог сделать это почти без последствий. Мне это было легко... Нам пока рано это обсуждать, малышка. Ты сейчас не поймешь. Или поймешь неправильно. Но если я в тебе не ошибусь...

Он замолчал. Его ровный тон не предполагал, что он умолкнет на полуслове. И тем не менее он поднялся, и я осталась на диване одна.

— Завтракай,— передо мной с легким звоном опустилась белая тонкая чашка с черным кофе, и следом тарелка с большим ароматным круассаном,— а потом пойдем прогуляемся. До обеда у меня будут дела, после обеда поедем к тебе.

— Хорошо,— просто ответила я, отстраненно уди-вившись своему нежданному спокойствию.

От паники до апатии за несколько секунд. Страх с необъяснимой примесью влечения. Интересно, сколько я смогу выдерживать такие эмоциональные качели?

***

Река шумела. Небо хотело слиться с водой. Тяжелые тучи врастали в быстрые волны. Водяная пыль долетала до моего лица.

Я сидела на резной деревянной скамейке. Достаточно близко к воде, чтобы начать коченеть от холода. Если бы не его руки, которые обдавали меня жаром через тонкую ткань свитера.

Сказочник стоял позади меня, и его

Я поняла, что боюсь даже не его. Боюсь того, что он делает со мной. Того, что вытаскивает на свет божий. Он говорил уже давно. Я дремала наяву. То спускалась с воображаемой лестницы. То закрывалась в воображаемый пузырь...

Иногда он напоминал мне выдыхать и выдыхать.

Что ж. По крайней мере, я больше не хотела ни кричать, ни плакать.

—Ну все-все, моя маленькая.— Сказочник убрал руки. Сразу стало холодно. Он легонько похлопал меня по щеке.

Я окончательно пришла в себя. А он по-прежнему стоял у меня за спиной.

Только в сером небе появилась солнечная пролле- шина. Так светло стало — где-то внутри. Я была в шаге от счастья. В шаге от смерти. В шаге от утраты земного притяжения.

Тепло за спиной переместилось — вдоль позвоночника тут же прошел холодок. Сказочник сел рядом, взял меня за талию и пересадил к себе на колени. Запахнул полы своего пальто так, что я оказалась в коконе.

Спиной к его груди. К ухающему в идеально ровном ритме звериному сердцу. Драконьему.

Он выдыхал мне в шею, и я покрывалась колкими мурашками.

— Придет время, и я дам тебе выбор, малышка. Сейчас ты к нему не готова. Ты можешь совершить не- нужную ошибку. Будут лишние жертвы... Ты ведь этого не хочешь, маленькая?

«Нет»,— хотела сказать я, но звука не получилось.

Еле-еле дернула головой. Кажется, он меня понял.

— Я должен ненадолго уехать.— Сказочник обнял меня. Я вдруг почувствовала себя голой.

— Я бы взял тебя с собой,— тихонько выдыхал он мне в самое ухо, обдавая все тем же чуть заметным ароматом сгоревших трав и карамели,— но еще рано, маленькая. Побудешь пока дома.

«Да».

Я медленно кивнула.

Может, прошло полчаса, а может, два.

Он оставил меня сидеть на диване в гостиной. Мои ноги заботливо обнимало карамельного цвета покрывало. Я провела по волнистому мягкому ворсу ладонью. Как будто погладила носик жеребенка. Почувствовала, как в уголках рта зарождается улыбка.

Раздался мягкий щелчок — Сказочник повернул ключ в замке входной двери. Уже ушел. Жаль. Он бы оценил. Решил бы, что повлиял на меня глубоко и конструктивно.

Первым делом я потянулась к прозрачному кофейному столику. Черную тонкостенную чашку, полную мятного чая, я решительно переставила, звякнув о стек-лянную поверхность. На обложке книги, спасенной из-под чашки, расползался влажный круг — отпечаток круглого горячего дна.

Это была его книга, «Иерофант». А рядом лежала моя. На нее Сказочник тактично ничего ставить не стал. «Чужая сказка», опубликованная три года назад. Плам моей наивной любви к нему.

Шумно поднялась дверь гаража. Зашуршали шины по гравию. Дважды лязгнули металлические ворота.

Теперь точно все. Я осталась здесь одна.

Зажмурилась до ломоты и открыла глаза. Картинка прояснилась.

И вообще... Лестница. Воображаемый пузырь. Тоже мне, нашел дурочку.

После смерти Олеси меня беспрерывно таскали по психотерапевтам, и треть из них владела гипнотическими техниками. Так что в этом я не была новичком.

Надо признать, его прикосновения были физически приятны, а запах его тела доставлял почти мучительное удовольствие.

И тут его гипноз был совершенно ни при чем. Не знаю, получил ли он специальное образование. Вряд ли. Но талант явно был. В средневековье таких людей нарекали колдунами.

Его выдающимся способностям я могла противо-поставить свой многолетний опыт. Опыт двенадцати-летней девочки, которая когда-то обманула дюжину компетентных специалистов. Конечно, сама бы я не справилась. Мама тогда помогла мне. Мама всегда понимала мотивы моих поступков. Она просто знала меня. Знала что-то обо мне. Но что? Может, я не была дочерью своего отца, а меня принес под дверь такой же вот дракон? Только с зелеными глазами, а не с золотыми. Я поднялась на ноги, и плед, похожий на носик жеребенка, сполз на пол. Чай пить не стала — мало ли что он туда подмешал. Мне нужна ясная голова.

Странно. Я как будто физически ощущала, как он удалялся все дальше от своих владений. И его удушаю-щее обаяние ослабевало.

С чего бы начать?

Свою комнату я успею исследовать ночью. В гостиной вряд ли что-то найдется. Надо успеть осмотреть его спальню и рабочий стол. Сидеть некогда.

Взлетев по лестнице, я через несколько мгновений повисла на круглых медных ручках дверей его спальни. Драконы головы, буквы неизвестного мне алфавита. Не ручки, а произведение искусства. Предупреждаю-щие горячие, как будто в его спальне горит огонь.

Теперь я собиралась зайти туда, где спит зверь. Или просто пялится пустым крокодильим взглядом в потолок. Плевать.

Ручка сделала холостой полукруг и спружинила в исходное положение. Дверь и не думала поддаваться. Ладно, едем дальше. Какой у меня был выбор? Даже если я уеду, с его связями и деньгами он изыщет способ уничтожить меня. Убить ли, стереть ли из информационного пространства, запереть ли в своем подвале, как собачонку. Пока эта игра ему не надоест.

Перекатывая в сознании вязкие мрачные мысли, я спустилась в гостиную и села за его рабочий стол. Ми-нимализм. Широкий плоский монитор. Провела рукой над клавиатурой буквально в миллиметре. Затем коснулась аккуратных клавиш. Дорогих даже на вид. Белых с тремя буквами на каждой. Русская раскладка, английская и еще какая-то. Иврит? Ну, конечно.

Спасет ли меня Женя и ее однокурсники в погонах? Едва ли. Я не сомневалась, что, уничтожив меня, он возьмется разрушать карьеры, а то и жизни тех, кто не-осмотрительно решит за меня заступиться.

Женька, конечно, молчать не станет. Но я уже успела узнать, как Сказочник поступает с несговорчивы-ми — как с Яковом. И с нежелательными свидетелями — как с Аллой.

Я наедине с этой проблемой.

Другое дело, если я что-то найду. Заметку из газеты, сохраненную на память. Заключение психиатра. Сувениры от жертв. В конце концов, кто знает, сколько их было? Бежать, бежать обязательно. Но не с пустыми руками.

Через полчаса я начала уставать.

Вернулась к остывшему чаю в тонкостенной чашке. К дивану и пледу. Почему я так устала? Он чем-то меня травит?

«Да нет,— отозвался голос Аллочки,— причина та же самая, что и у твоей немоты в ресторане. Ты сама себе не разрешаешь. Ты. Не. Хочешь.»

Я тяжело выдохнула.

Пожалуй, не стоило спешить. Я просто дождусь его и поеду в

Глава 11 О САМОПОЖЕРТВОВАНИИ В ОЧЕНЬ ОРИГИНАЛЬНОМ ВАРИАНТЕ

Мария

Мы заехали в мой двор около трех часов дня. Стены П-образного кирпичного дома вызвали странные чувства. Это все мое, родное и безопасное. Но и не мое. Было моим в другой жизни, а теперь блики на окнах моей квартиры вызывают почти ностальгические душевные спазмы. У меня такое бывало во время прогулок по школьному двору. Мы иногда ходили туда с Женькой по вечерам, когда хотелось светлой хандры,— обе учились в старенькой школе неподалеку, чуть с интервалом в четыре года. Это был один из моих тайных способов спровоцировать вдохновение. Зачем это было нужно подруге, я даже не догадывалась.

И вот теперь точно такую же светлую хандру вызывал мой собственный дом. Я словно была душой покойника, вернувшейся на могилу отстраненно посмотреть из другого мира на своих скорбящих родственников. Мой убийца — мой Сказочник — привел меня на эту «могилу».

Сказочник внимательно осматривал окна, стены, площадку с деревянным пингвином-качалкой на пружине и пронзительно зеленой качелью-гамаком.

Точно искал подвох. Хотя и знал — я ничего не делала: никого не звала меня встречать, никаких действий для подготовки побега не предпринимала.

— Сегодня надо будет маме позвонить,— подала я голос, чтобы отвлечь его. От того, как он обшаривал взглядом окрестности, мне становилось не по себе. Я взяла его за руку. Он крепко сжал мою ладонь в ответ и кинул.

Было свежо. Очень приятный воздух, но мне, как всегда, было немного холодно, так что я потянула его ко входной двери. Он достал из кармана своей куртки мои ключи и сам приложил алую таблетку к магнитному замку. Домофон нежно пискнул, и тяжелая массив-ная дверь поддалась.

Прежде чем я скользнула в подъезд, куда Сказочник галантно пустил меня первой, на меня спланировало несколько снежинок. Первых в этом году, неожиданно ранних.

Дверь в квартиру он тоже открыл моими ключами сам.

— Собирайся,— прохладно бросил он, по-хозяйски проходя вглубь квартиры. Обводя оценивающим взглядом мои вещи. Мою обстановку. Все мое. Которое теперь я ощущала немного не-моим.

Сказочник обошел мою квадратную гостиную «цветов белой горячки», как говорила Женька. Было в этой комнате нечто похожее на зону первого этажа в его драконьем логове. И даже оформление смутно ассоциировалось с ним: цвета немного другие, больше серого и зеленого, вместо его коричневого и бежевого. Но родство концепций было очевидно. Из гостиной двустворчатая дверь вела в единственную жилую комнату, служившую спальней и кабинетом. Иногда я предпочитала писать в гостиной на диване. Я слышала от некоторых коллег, что это неправильно и рабочее место должно быть одно и вызывать прочные ассоциации с рабочим процессом. Но со мной это правило не работало.

Он с интересом оглядывал мои владения.

— Сбирайся, малышка,— повторил он уже не так резко.

Я достала дорожную сумку, побросала туда белье и одежду, дорожную косметичку, кое-что из обуви, а венцом всего был мой ноутбук и горстка флешек. А также расстрепанная тетрадь формата А4, измученная пометками, а иногда служившая моим капризам, когда я была не в настроении печатать.

Мой телефон покоился в кармане его куртки, я взяла зарядное устройство и сунула в боковой карман сумки.

— Все,— наконец объявила я.

Пока я копалась, он зашел в мою спальню-кабинет. Меня кольнуло недоброе предчувствие. Я выпустила из рук сумку и последовала за ним.

Я не то чтобы всегда все кладу на свои места, но мой рабочий стол выглядел немного не так. Сказочник гипнотизировал взглядом полку напротив стола — там стояли только книги его авторства. Слишком низко для него, ему явно было не очень удобно их рассматривать, но он определенно завис. Я скользнула по полке взглядом. С ней тоже что-то было не так. Так же, как и с моим столом. Пока я не могла уловить, что именно, но глаз за что-то цеплялся.

Ну да. Что-то там стояло не так, как обычно. Но как это?..

Ах ты черт!

Я постаралась ничем себя не выдать, пока он изучал полку со своими романами. Я мысленно благословила его нездоровое чувство собственного величия, гость смотрит и радуется. А сама тихонько приблизилась к столу и бесшумно потянула на себя верхний лист формата А4.

Я вообще не удивилась, увидев на лежащем под ним листе алый отпечаток пальца. Слишком крупного, чтобы быть моим. Теперь главное не привлекать его внимания. Не шуршать. Не пытаться спрятать лист. Спокойнее… У него нет повода копаться в моих бумажках. Это неинтересно.

— Мои книги стоят по какому-то особому принципу? — вдруг поинтересовался Сказочник.

Вообще-то они стояли по принципу цветовой гармонии.. Но теперь до меня наконец дошло, что некоторые стоят как попало. Вот что меня зацепило.

— Да нет,— произнесла я, как мне показалось, ровным тоном,— просто…

Он вытянул две, подвинул другие и вернул вынутые в ряд. Теперь они стояли, как раньше.

— Да, так посимпатичнее,— улыбнулась я. Опять же, как мне показалось, непосредственнo.

Сказочник только хмыкнул. Он явно нацелился взглядом на мой стол.

Я сделала нервный шаг ему навстречу, не подпуская к намеченной цели. Сердце забилось моментально. Синхронно застучало в висках.

Я ухватила его за рукав. Он быстро нашел своими горячими пальцами мои ледяные и на несколько секунд замер, испытывая заглядывая мне в глаза. Не знаю, что он там собирался увидеть. Пальцы мои начали дрожать, и он сжал мои руки сильнее.

Сама не веря, что делаю это, я потянула его руки на себя, давая понять, что хочу, чтобы он приблизился еще.

Может, он и гений, а я и впрямь вру хуже некуда, но только он при этом оставался самым обыкновенным мужчиной. На это была вся моя надежда. Позволить ему догадаться, что тут кто-то был, и этот кто-то сообразил, что я тогда не вернулась домой, и начал поиски… В общем, это категорически не входило в мои планы.

Он наклонился ко мне и деликатно дотронулся губами до уголка моего рта. В том самом месте, которое я рассекла при падении, получив от него камнем по виску. Маленькая ранка уже почти зажила. То ли его дыхание обдало меня жаром, то ли этот жар пришел из недр моего организма — трудно сказать, но меня обво-локло теплом.

Я чуть повернула лицо, так что его губы были напротив моих. В нескольких миллиметрах — но так и не касались. Это был самый напряженный и жуткий момент в моей жизни.

Он не поцеловал меня — он будто выстрелил мне в лицо и вышиб дух! А стук в висках слился в гул и пропал. Я вылетела из тела. И упала на стоящую позади кровать. А потом, как бы с секундной задержкой, упала моя физическая оболочка.

Он осторожно навалился на меня сверху. Целовал остро, горячо. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что мои губы изрезаны и обожжены. А потом будто включили стробоскоп: все, что было дальше, я помню в перемежающихся вспышках тьмы и света. Частых-частых. Таких частых, что еще немного — и они сольются в нечто запредельное. И если я не сошла с ума, глядя на Аллочкины пальцы в земле, то сейчас уж точно сойду.

Не заметила, как он снял мою куртку, рванул тонкую кофту, что была под ней, как оказался без одежды сам… Не поняла, я ли это дрожала и извивалась, сдав-ленная в кольцах драконьего тела. И я не знаю, удовольствие это было или агония. Кто-то кричал моим голосом. А потом я сгорела.

Тогда дракон впервые превратил меня в пепел.

***

— У тебя кровь.— Сказочник аккуратно провел пальцами по моему лицу.— Из носа пошла.

— Да,— тихо отозвалась я,— у меня иногда бывает. Мы лежали в моей постели, в моей квартире. То, что сейчас произошло, подействовало на меня отрезвляюще. По крайней мере, я почувствовала свой дом своим. Видимо, моя душа в последние дни за мной не успевала, а сейчас погоня эфирного за материальным прекратилась. И я пришла в себя.

По телу разлилось тепло. Температура у меня, конечно, не стала, как у него, но я точно не коченела. Хотя лежать под любимым нежно-зеленым одеялом с принтом полумесяца мне все равно нравилось больше, чем раскрывышись. И даже то, что я лежала на его плече, меня никак не смущало.

Он накручивал мой локон на свои пальцы и о чем-то думал. Потом медленно-медленно моргнул, через мгновение снова прикрыл глаза и остался так лежать. Рука выпустила прядь моих волос, и по удлинившемуся незнакомому мне дыханию я поняла: он спал. Я видела дракона спящим впервые.

Глава 12 О ТОМ, КАК ЗАРОДИЛАСЬ НАСТОЯЩАЯ ДРУЖБА

Олег не курил уже больше восьми лет. А вот сегодня вдруг захотелось. Последняя сигарета была выкурена им на выпускном. Точнее на пикнике после выпускного, куда они направились всей учебной группой — всемером. После той вечеринки он и начал считать Женьку своим настоящим другом.

Что примечательно, тогда она не была роскошной женщиной почти модельной внешности. Он не знал, что конкретно сделало ее такой — одежда, макияж, спорт?.. Женька всегда казалась ему красивой, а вот эти вот женские штучки… В общем, он даже не мог конкретно сказать, что в ней изменилось. Волосы по-красила там или одежду стильную начала носить. Как-то переросла, и все тут.

В тот день, чтобы поехать на неформальное празднование окончания учебы, Женя взяла у отца грязно-зеленый УАЗ. Никакого «доджа» тогда и в помине не было.

Во двор дома Олега недавно получившая права Женька город вкатилась, бликуя в лучах майского солнца всеми частями грузного транспорта, которые были способны отражать свет.

Из-под колес при плавном торможении с недовольным курлыканьем разлетелись помойные птицы — Женька расплескала их любимую лужу, зияющую посередине дороги. Олег поморщился: пыльные, не иначе как заразные голуби хлопали крыльями слишком близко от его лица.

Наконец он с силой, сразу настроившись на борьбу, дернул металлическую ручку передней пассажирской двери. УАЗ не поддался.

Нежнее,— строго заметила Женя. Ну, точнее, Олег прочитал это по губам. Она же сидела в этой монструозной тачке с наглухо задраенными окнами. Женька качнулась вбок, чуть ли не распластавшись по сиденью, и потянула двумя пальцами ручку. Толкнула. Дверь приоткрылась, издав неожиданный высокий скрип.

— Ох ты ж,— буркнул Олег, забираясь на сиденье и с хлопком закрывая дверь.

— Нежнее,— повторила Женя менторским тоном.

Теперь Олег ее слышал. Натянул ухмылочку и показательно погладил дверь рукой.

— Дурак,— усмехнулась Женька.

— Поехали, Евгеныч,— подгонял Олег,— нам еще Вадика с Сонькой у метро подбирать.

Тогда она была действительно Евгенычем — в старых черных джинсах, тяжелых ботинках типа гадов и невнятной серой толстовке, под которой угадывалось расслабленное пузцо. Женька была не то чтобы прям жирная, но заметно. У девчонок обычно, отмечал Олег, как разожрутся — все на задницах. А у Женьки вот пузо было. А ноги и бедра идеальные. Их он никогда не забывал окинуть вскользь оценивающим взглядом. Чисто для порядка. По-дружески.

***

УАЗ оттенка «говно-зелен» и заляпанная рыжая «хонда» одногруппников были оставлены на обочине. А новоиспеченные выпускники в количестве семи человек зашагали к деревьям по широкой тропинке, весело гремя содержимым пакетов. Женя с Олегом шли первыми, периодически поскальзываясь на глинистой влажной дорожке. Солнце грело кожу, и казалось, что наступило самое настоящее лето. А запах трав с какой-то смоляной ноткой нагонял на них почти детское веселье. Такое, что хотелось идти вприпрыжку. И у каждого на свой лад зарождалась мысль, что все у них получится. Вообще все.

Через час на облюбованной будущими хранителями правопорядка полянке уже разносился запах шашлы-ка. Девчонки нарезали овощи на разложенном поход-ном столике. А парни занимались собственно шашлыком. Парни и Женя. Так получилось.

— Жень, тебе какой? — Олег держал шампуры, по три штуки в каждой руке — как букетики.

— Мне свиной! На котором две половиночки лука наколото! — Женя протянулась к «букету» в его левой руке.

— Сильвупле, мадам,— Олег припал на одно колено и протянул Женьке выбранный шампур. Она забрала все три, чтоб он не уронил всю конструкцию, пока она выбирает нужное. А у Олега намокла и похолодела от влажной лесной травы коленка. Он не сожалел. Все еще было весело. Он подхватил освободившийся рукой банку пива и тут же сделал глоток.

— Это некошерно! — изображая характерный выговор, прокомментировал выбор Женьки Вадик — крупный черноволосый парень, руку которого обвила миниатюрная кудрявая Соня. Эти встречались с первого курса. А через месяц должны были наконец пожениться.

— Ой-вэй,— моментально отреагировала Женя, подхватывая игру,— Олежек, передайте Вадику и Софочке куриный шашлык. Им некошерно!

Вадик рассмеялся, воздевая свободную руку в примирительном жесте. Соня фыркнула, трахнув русыми кудряшками, кончики которых были окрашены в насыщенный рыжий. Очередной Сонин эксперимент. К свадьбе она обещала вернуть «классическую версию», чтоб у

— Не настолько,— смирился Вадик и потянулся к свиному шашлыку. Соня все-таки взяла куриный. Скорее из диетических соображений. О том, что ей нужно влезть в жутко красивое облегающее свадебное платье, так или иначе слышал весь курс.

— Ай! — высоко взвизгнула Лиза. Это первая от-личница курса и староста их группы только что попыталась достать из котелка картошку. И, разумеется, обожглась.

Тощая бледная Лиза, с вечно убранными в хвост на затылке иссиня-черными прямыми волосами, оккупировала бревно напротив Вадика и Сони.

— Ну, Лизок, блин,— протянул Олег,— ты как всегда…

Лизок была к жизни не приспособлена. Даже в самых элементарных вещах. Она обжигалась, падала, билась об дверные косяки, опрокидывала на себя горячий чай, а однажды грохнула двадцатилитровый кулер в столовке. Как ей это удавалось с такой тщедушной комплекцией, загадка.

Но когда дело доходило до учебы: зачеты, экзамены, дословный пересказ глав из учебника, воспроизведение сложных графиков, любые цифры,— тут ей не было равных. Лизок обладала феноменальной памятью. Она помнила все, и ей прочили академическую карьеру.

Было бы очень обидно потерять такую светлую голову, если она, не приведи господи, захочет стать опером. Она, как казалось Олегу, может убиться при помощи свежезаваренной картошки.

— Лизок, сядь и пивную банку приложи. Холодненькую. Соф, ну подай ей, около вас же стоит… А я тебе сейчас положу на тарелочку. Только жуй аккуратно…— Олег оставил банку пива, поднялся и отложил на большое травянисто-зеленое силиконовое блюдо пару нерозданных шампуров. После чего принялся подцеплять для Лизы картошку и выкладывать на пластиковую тарелочку.

«Евгеныч,— думал он,— симпатичная девка, и прикольно с ней. Вон как она Вадика с Софой поддела». Олегу было очень смешно — он аж пиво выплюнул. А Лиза — это совсем другое. Нелепая, худющая, бес-помощная, но такая… как цветок, в общем. От Лизы у Олега что-то в груди сжималось. И Олег подозревал, что он ее, может быть, даже любит.

Хотел еще над этим немного поразмыслить и пригласить ее в кафе. Размышления длились уже несколько лет. Но он все не решался. Нелепая Лизок вызывала в нем оторопь. Он лишь подскакивал к ней каждый раз, чтобы помочь поднять рассыпанные книги или опрокинутый кулер. Лучше так, чем никак. А потом уж когда-нибудь осмелится. Чего там бояться–то? Но вновь и вновь откладывал приглашение.

Еще через пару часов стало холодать. Народ завер­нулся в заготовленные на такой случай выцветшие по­ходные пледы.

И лишь два участника их вечеринки, активные ше­бутные парни Серый и Димон, уже основательно под­датые, пошли «поискать грибы». Остановить их не представлялось возможным.

—Грибники, блин, да пусть валят,— махнул рукой Вадик, прижимая к себе Соню. Эти сидели в одном пледе на двоих. Ну естественно.

Актив группы с шелестом и гиканьем скрылся за кустами.

Лизок нерешительно поднялась, аккуратно стянула с плеч плед в еле различимую темно-зеленую клетку, сложила квадратиком, проглаживая каждую складку. Получилось идеально. У Лизы было две крайности: либо идеально, либо разрушительно.

— Я тут, отойду…

Олег насторожился и чуть не предложил проводить ее.

— Нет, я сама…— предвосхитила Лизок его акт доброй воли.

Олег немного смутился. Ну да, Лиза в кусты засобиралась по физиологической причине, а он тут… Помощник, блин. Олег вяло досадовал на самого себя еще пару минут. А потом просто начал ждать ее возвращения.

— Ну это уже долго,— решительно поднялся Олег со своего бревна. Как попало скинул с себя плед.

— Да дай ты человеку в туалет сходить,— безразлично буркнула Женька, глядя в костер,— что ей сде­лается? Еще даже не смерклось.

Олег прикусил губу, скосил глаза куда-то в сторону и вверх, как будто призадумался. И решительно шаг­нул в том направлении, где за кустами скрылась Лизок.

—Народ!..— раздался через некоторое время крик Олега и резко оборвался. Были и еще какие-то звуки: шорохи и возня.

***

— Народ!..— Жене не понравилось, как звучал голос Олега. Был в нем какой-то надрыв, сломавший все предыдущее веселье. Рассеявший тепло солнца на коже, уютный треск костра и хруст запеченной луковицы.

Она видела, как Вадик поднимается, делает Соне знак оставаться тут и идет к Олегу. А Соня тут же порывисто вскакивает. Женя прикрыла глаза, вдохнула и выдохнула. Воздух все еще пах травами и смолой. Нервные бестолковые движения ей сейчас были не нужны.

С Женей случился момент предельной ясности. Так бывало крайне редко, но состояние это она ни с чем не могла перепутать. Состояние собранного транса, тре­бующее от ее тела четких последовательных беззмоци­ональных действий.

Так было, когда она потеряла свою младшую сестру. Не Машу, а родную сестру. Так было несколькими годами позднее, когда умер Марусин папа. И вот теперь это случилось вновь. Женя будто воспарила над лесом и увидела все сверху.

Она быстро подхватила бутылку из-под вина, пере­хватив за горлышко, будто собиралась сделать «розоч­ку». Шагнула к замершей, как испуганный зайчонок, Соне.

—У Вадика травмат в рюкзаке лежит. Дай.

Соня не спросила, откуда Женя знает. Быстро наклонилась и схватила лежащий у ног рюкзас, резко распахнула, заставляя молнию разъехаться. Что-то вы­сыпалось. В том числе носимый предмет, в слишком солидном для него кобуре. Не иначе как подарок Сониного отца будущему зятю.

Забрав пистолет, Женя бесшумно скользнула по следам Вадика. Под ее ногами даже не шуршала трава.

Больше никто голос не подавал. Но Женя знала, куда идти. В тот момент она как бы взглянула на все сверху и очень хорошо запомнила, где кто находится.

Где лежал Олег, щекой в мягкой лесной грязи. По его лбу ползли два муравья. Он был без сознания. Только одно слово и успел выкрикнуть, прежде чем получил по затылку палкой.

Где стояли два незнакомых парня. Один прижал к толстому шершавому стволу сосны обмякшую Лизу и пытается залезть рукой ей под кофту. Другой настороженно оглядывался: понимал, что тот, кого он приложил по затылку, кому-то кричал. Значит, есть тут какой-то «народ». И вроде как были еле слышны шаги. Но откуда, не ясно, вот и вертел головой. Просто он был немного трезвее своего товарища.

***

Женя обходит это место полукругом, Вадик наконец появляется в поле зрения горе-преступников, и тот, что потрезвеe, сосредотачивается на нем. Женя вырастает за спиной мерзавца, и одновременно, будто играя в четыре руки, Вадик хватает парня за шиворот, четко фиксируя голову. А Евгения без жалости и раздумий с размаху опускает на нее пустую бутылку. Осколки падают в траву. Вадик разжимает пальцы, и сверху на

Второй парень, что зажимал Лизу, резко убирает руки из-под ее кофты, позволяет ей сползти. А потом внезапно хватает за хвост, в который она вечно убирает волосы. Похоже, мерзавец стремительно протрезвел. Он судорожно лезет в карман. А через мгновение лезвие складного ножа в его руке холодно бликует.

***

Если бы парни не были безобразно пьяны, подумали бы десять раз, прежде чем ввязываться в драку. Вадик сам по себе выглядел внушительно. А теперь еще и Женъка. Которая так и стояла с горлышком от бутылки в побелевшей руке — так крепко она ее сжимала.

Вдруг горлышко сложилось — половинки вошли друг в друга, как смятая бумага. Женя раздавила стеклянный остов.

Это было эффектно — бутылочное горлышко, раз­давленное девочкой, хоть и крупной. Жаль оценить фокус в полной мере сейчас было некому.

Парень, державший Лизу, от всего произошедшего опешил. Жгут Лизиныx волос гадюкой выскользнул из его рук. Вадик оказался рядом и мгновенно выкрутил парню плечо. Нож полетел в траву почти одновременно с Лизой. А Женя уже стоял прямо напротив и вжимал дуло пистолета парню в полуприкрытый глаз. Ее совершенно не смущали тонкие бордовые потеки, расходящиеся от правой ладони, щекотно убегающие под рукав.

— Застрелю, мразь,— сказал кто-то Жениным го­лосом,— застрелю.

***

На втором «застрелю» Олег приоткрыл глаз. Что-то щипало его за лоб. Ему показалось, что Женя стоит к нему спиной и направляет на говнюка, который лапал Лизу, горящий пламенем небесный меч. И вообще, именно для этого — чтобы разить таким мечом — Женя и родилась.

А потом он моргнул и разглядел, что никакого меча тут нет. А сияние ему, скорее всего, мерещится. Ну, так бывает. Сморгнул снова, и оно исчезло.

Пока он вставал, поднимал Лизу, потом пинал ногами тех пацанов, он все думал, что теперь обязан Женьке. Что всегда придет к ней на помощь, если будет нужен. И еще — что Лизку от себя не отпустит больше. Хватит уже стрематься.

Когда веселые Серый и Димон вернулись с полными карманами грибов, они ошарашенно выслушали отчет о происшедшем.

— Да блин,— бестактно протянул Серый,— такую вечирину запороли.

Нарушители спокойствия получили еще немного под ребра от вновь подошедших. Свою досаду за испорченный выпускной Серый и Димон готовы были доносить до виновников еще долго. Но Вадик осадил одногруппников: если перестараться, неприятности могли быть уже у них самих. Димон звучно хрустнул костяшками пальцев, перевернул острыми худощавыми плечами и нехотя отступил.

Потом Соня позвонила папе, а тот уже вызвал всех, кого следует. Женька, конечно, никого не застрелила. Хотя соблазн у нее был. Вместо этого она разразилась истерикой: плакала навзрыд, тяжело и горько, как маленькая.

Пикник пришлось экстренно сворачивать. Ребята, пообещали друг другу повторить все «по-нормальному». Но как-то не сложилось. Каждого подхватил водоворот собственных неотложных дел.

Так что восемь лет спустя, когда Женя позвонила Олегу и сообщила об исчезновении Маши, он без промедления нашел все, что ей было нужно, и собрался. Поцеловал Лизу в макушку. Велел их шестилетнему сынишке присматривать за мамой, и тот серьезно кивнул.

Олег схватил ветровку и выскочил за дверь. Он и впрямь уходил из дома с легким сердцем, если было с кем оставить жену. Пусть даже это был шестилетний Женечка.

***

— Селезнев Константин Романович,— сообщил Олег, передавая Жене несколько листов.

Они сидели в «доджe» и пили кофе на стоянке перед кафешкой быстрого питания. Несмотря на то, что день перевалил за половину, уже пару часов город осыпал редкий пушистый снежок. Выглядело это почти по­новогоднему. Только у Женьки настроение было совсем не праздничным, такой вывод сделал Олег по ее хмурому лицу и болезненной синеве под глазами.

Женя выглядела невыспавшейся. Это неудивительно после вчерашнего путешествия. Что-то в ней изменилось. Она стала похожа на ту самую Женьку из университетских времен. В толстовке и с обломанными ногтями. Не внешне, а по сути, что ли.

Женя стучала длинным бело-серебристым ногтем по рулю, просматривая бумаги.

Олег этого никогда не мог понять. Не ногти, а яйца Фаберже какие-то. С камнями и рисунками. Ну да не суть. Он считал, что, когда Женя покусывала заусенец за рулем УАЗа, едва ли она была хуже.

— Он или нет? — не выдержал Олег. Он уже и кофе допил. А Женька к своему королевскому капучино даже не притронулась. Только продукт переводит.

— Он,— спокойно ответила Женя.

— Двоюродный брат получается. Сын младшей сестры матери нашего дорогого Веденского В. Ю., в миру Сказочника,— усмехнулся Олег и тут же серьезно продолжил: — Жень, ну никаких оснований нет вламываться в дом. Неприкосновенность, сама понимаешь.

— Да знаю,— отмахнулась Женя.

Они переливали из пустого в порожнее. Он знал, что нельзя. Она знала, что он знает.

— Евгеныч,— Олег поймал правую руку подруги. Пальцы нащупали шрам на ее ладони. Тот самый. От бутылки восемь лет назад. И в груди похолодело,— но я для тебя залезу...

Женя рассмеялась и сжала его ладонь.

— Не надо.— Она высвободила руку.

Он мгновение думал, что она обижается, а потом сообразил: у нее телефон звонит. Жужжание исходило из кармана ее тонкой кожаной куртки. Модница, блин. «Придатки застудит», как говорила мама Олега. Но комментировать он не стал, а потом и вовсе позабыл, о чем думал. На экране Жениного смартфона над надписью «Мелкая» высветилось фото смещоющейся Машки. В нелепом ободке с какими-то жемчужинами и белыми лентами. Ее обнимала улыбающаяся Женя в таком же головном уборе, только красном. Черт-те что творится.

Женя смахнула, принимая вызов, и поднесла трубку к уху.

— Да!

Глава 13 О ДАРАХ ЗВЕРЯ

Мария

Он спал уже с четверть часа или около того. Сначала я хотела выскользнуть из-под зеленого одеяла с полумесяцем, подкрасться столу и спрятать лист с отпечат-ком. Но вовремя себя остановила. Чем меньше я держалась, тем больше шансов, что он не обратит на бумагу с Женькиным «автографом» внимание.

А если быть до конца откровенной, мне просто не хотелось вставать с постели, где лежал он.

— То есть о достойном погребении я могу забыть? — Алла сидела на столе, подогнув одну ногу под себя, и почесывала под глазом облезшим ногтем среднего пальца. Перстень сиял кровавой ягодой. Была ли у нее при жизни эта ямочка на подбородке, или некоторые части лица просели посмертно?..

По лбу и щекам Аллы уже ползли зеленые узоры, повторяющие сосудистый рисунок. А глаза настолько высохли и помутнели, что цвет радужки определить было

— Нет, — тихо ответила я, — то есть... Я покосилась на Сказочника.

— Я же в твоей голове, — напомнила Алла, — отвечать вслух необязательно.

«Прекрати меня пугать. Я помогу тебя похоронить. Обещаю». — На этот раз я просто мысленно произно-сила слова.

Алла с недоверием перекосила мертвое лицо. Наверное, она хотела вскинуть одну бровь, но ей было трудно.

— Ничего такой оказался, да? — Алла вдруг исчезла. На ее месте сидела в той же самой позе вполне живая Женька и с интересом поглядывала на свой порезанный большой палец, который понооставлял тут кровавых отпечатков.

Воображаемая Женька бросила на меня взгляд, в котором я прочитала презрение и осуждение в равных пропорциях.

— Ну ничего, можешь соврать, что это ради ме-ня, — продолжила Женька и подмигнула, — а я типа поверю.

Женька сползла со стола, взяла в рот кровоточащий палец. И, задумчиво сделав несколько шагов, присела на мою кровать. Мне было нечего ей ответить.

— Ну да, — продолжила Женькину мысль уже другая гостья. Вместо Жени на краю кровати поверх зеленого одеяла сидела тощая двенадцатилетняя девчонка в закрытом розовом купальнике. Речная вода быстрым каплями стекала с ее распущенных волос. Кожа гусиная, бледная почти до синевы. Олеська. От девчонки по одеялу расходилось мокрое пятно.

Женькину младшую сестру я именно такой всегда и вспоминала. В этом купальнике и совсем продрогшей — какой я видела ее в последний раз.

— Больно много народа из-за тебя мрет, — заметила Олеська совсем по-взрослому и сложила руки на груди, а голову победоносно запрокинула и звонко рассмеялась.

Я зажмурилась и открыла глаза.

Ни Олеси, ни мокрого пятна. Честно говоря, я уже и сама запуталась. Я точно все еще действую ради своего спасения или меня начинает устраивать моя роль? Я когда-то смирилась со смертью Олеськи, потом с папиной... Алла вообще мне никем не приходилась. Просто уж очень впечатляюще шевелились ее пальцы в земле. Что любопытно, про Якова я вовсе не думала. Появление Женьки озадачило меня больше всего.

Она что-то во мне царапнула. Мертвые мертвы. Но вот Женька...

Я тихонько выскользнула из-под одеяла, не чувствуя холода. Наоборот, коснуться непривично горячими ступнями прохладного ковра было приятно. Я быстро нашла на полу куртку Сказочника, залезла в карман и извлекла свой телефон. Затем прокралась на кухню.

Мне все еще было жарко. И я распахнула окно. На подоконник спланировало несколько снежинок. Сидеть голой — явно была не лучшая идея, но идти искать халат или что-нибудь из одежды я не решилась.

Я уселась в глубокое кресло у окна — пронзительно белое, с принтом, напоминающим ледяной узор на замерзшем стекле. Единственный не вписывающийся в мою обстановку предмет. Женькин подарок. Кресло Снежной королевы. Я включила телефон и прислушалась. В квартире царила тишина. Дыхание Сказочника я здесь едва слышала.

Я вызвала из памяти смартфона Женькин номер и нажала на вызов.

***

— Что такое, маленькая?

Я думала, Сказочник разглядывал снежинки, все еще медленно кружащиеся на улице, теперь уже в свете уличных фонарей.

А оказывается, он смотрел на мое отражение в по-черневшем оконном стекле. Мы полусидели в по-даренном Женей кресле. Укрылись принесенным из комнаты одеялом с полумесяцем и, обнявшись, пили кофе в тишине. Пока он не заговорил.

Это был хороший вопрос. Я сама себя не понимала. Пока он спал, я позвонила Женьке. И ведь могла рассказать все как есть. А наговорила какой-то ерунды. О том, что все у меня прекрасно. О том, что я познакомилась со Сказочником и влюбилась. И теперь я с ним, совсем как Женя шутила, только на самом деле. А настоящий мой голос, запертый где-то внутри меня в стеклянном колпа-ке, исходил криком. Это была я, правда я. Но говорила совсем не то. Хотя и в своей манере, и так убедительно. В общем, я бы сама себе поверила. И за себя порадова-лась. Затем была вторая попытка — разговор с мамой. От разговора с Женей он существенно не отличался.

Договорив, я сбросила вызов. Некоторое время бессмысленно пялилась на телефон. Потом расплакалась. Как ребенок, от всей души. С одной лишь поправкой — дети не плачут беззвучно. А я была как в вакууме.

Через несколько минут я встала, умылась ледяной водой и поставила кофе вариться.

Потом пришел он...

Да просто. — Я не попыталась отвести взгляд. Напротив, посмотрела на его отражение в стекле — как он смотрел на мое. Наши взгляды пересеклись, и он мягко улыбнулся и медленно поцеловал мое плечо, так и не разрывая зрительный контакт.

— Давай останемся здесь? — тихо попросила я и поспешно добавила: — До завтра.

Сказочник оставил свой кофе на широкий подлокотник кресла. Я сделала то же самое.

Он взял меня за шею. На мгновение мое сердце охнуло куда-то вниз, в живот, а потом в крестец. Сказочник заставил посмотреть ему в глаза. И только.

— До завтра, — эхом повторил он, его ладонь нежно заскользила по моей шее вверх. Он, едва касаясь, кончиками пальцев прошелся по моим губам, щекам, затем рука вернулась на шею, но продолжила скольжение, на этот раз замерев на груди.

Я шумно прерывисто выдохнула. И первой потянулась к его губам.

Глава 14 Я ЗАГЛЯНУЛА В БЕЗДНУ

Мария

— Я тебя звал, моя маленькая...— произнес Сказочник мерным неживым голосом. Будто это говорил механизм.

Мы лежали в матовой темноте спальни, точно плыли через черный холодный космос. Совсем одни. Чужие для всего мира.

Одеяло сбилось в ногах бесформенным тугим комом. Я вытягивала кончики пальцев ног и осторожно касалась прохладного зеленого полумесяца на пододе-яльнике.

—О чем ты? — спросила я осторожно.

После того что произошло между нами, после тугой теплоты его тела я почти забыла, что надо бояться. Не то сказать, не так посмотреть. Но теперь страх рывком вернулся. Я не понимала Сказочника и решила быть искренней.

Звал меня? Что он такое обо мне выдумал? И что он сделает, когда поймет, что на самом деле я его не понимаю — так, как он это себе представляет. Что, если...

—Тш-ш.— Сказочник приподнялся на локте и повернулся ко мне, отбрасывая тень на мое лицо.

Я не заметила, как начала дрожать. Сказочник медленно и аккуратно дотронулся до моих губ кончиками пальцев.

— Бойся,— тихонько выдохнул он мне в висок горячий воздух,— если тебе так проще, бойся меня. Так безопаснее. А мне... мне даже нравится, как ты дрожишь... Рука

Шея, плечи, живот...

Моя испуганная оболочка размякла и позволила явиться на свет сердцевине. Я была жидким металлом. Я была речным течением. Была длинными зеленоватыми травами, танцующими по-змеиному у желтого илистого дна. Я не задыхалась, потому что не нуждалась в дыхании.

Дышат — люди, а я...

Вдох я сделала слишком резко. Впустила в себя воздух, о котором забыла. Раздула пушистые воздушные мешочки внутри человеческого тела, в котором обитала,— вдох-крик, вдох-стон.

Сказочник позволил мне разорвать поцелуй и вдохнуть. Он нависал надо мной. Он вдавливал мое маленькое тело в этот зеленый орнамент простыни из лун и звезд. Зрачки Сказочника мелко дергались, а сам он сжимал своими руками мои. Переплетая пальцы.

Что-то толчками переходило из него в меня. Я чувствовала не только то, что обычно бывает между мужчиной и женщиной. Еще осязаемые волны жара, будто я распахнула нагретую духовку: из его ладоней — к моим, из его зрачков — в мои. Мне казалось, что жидкое золото капает с радужки его глаз и что я сейчас ослепну.

— Я вырастил тебя,— выдохнул Сказочник в мои спутанные взмокшие волосы, на мгновенье придавив непосильной массой и выбив из моих легких весь воз-дух,— я... я тебя создал, маленькая. Маша.

В чем-то он был прав. Я ведь читала его книги с детства, хотя и не стоило.

Я была не готова всерьез думать, о чем он говорит.

— Расскажи мне сказку,— вдруг попросила я его очень тихо и перекатилась на бок, открывая ему свою беззащитную спину. Почему-то мне это показалось правильным. Его тело почти сразу оказалось плотно прижатым к моему, горячие руки Сказочника заключили меня в кольцо, его живот и грудь опалили мою спину...

— Хорошо, малышка. Про что?

Я немного подумала. «Про Олеську»,— захотелось ответить мне. Попросить его рассказать, что с ней случилось тогда, под той рыжей водой. На самом деле. Почему-то я была уверена, что Сказочник знает.

— Про реку...

— Я расскажу тебе про старую колдунью. Про черноглазую ведьму, которая обманула время. Расскажу про черную реку, что текла из-под ее могильного камня. В этой реке внучка ведьмы утопила девочку. Крикливых девочек часто топят в речках.— Сказочник легонько усмехнулся, его голос звучал, как музыка. А я снова отплывала в неведомые космические недра, убаюканная им. Черные волны уже начинали облизывать пальцы моих ног, когда я очнулась.

— Я читала твою книгу про ведьму,— улыбнулась я в темноту,— первый раз еще когда мне было двенадцать. Уютная сказка. Я ее обожала.

— Нет, малышка,— мягко прервал меня Сказоч-ник,— я расскажу тебе, как было на самом деле. Хочешь?

— Да,— сказала я беззвучно. Одними губами. Но он понял. Я вжалась в него сильнее. Я знала, что мне будет страшно. Но пусть расскажет...

Когда ночь побледнела, а вчерашний пушистый снег безмолвно стек с карниза, я уже срослась со Сказочником. Я чувствовала его. Утром, пока я стояла под душем, сказка еще не выветрилась из моей памяти. Хотя с каждой минутой вспоминать было все труднее. Когда я завернулась в мятного оттенка пушистое полотенце и буквально вываливалась из ванной в ароматные пары кофе и корицы, осталось лишь смутное воспоминание, что в той сказке дул ледяной ветер и мертвецы говорили, не размыкая губ. И кто-то кого-то так сильно любил, что отказался умирать, и Смерть ушла от него ни с чем. Но Смерть всегда возвращается.

Я не могла вспомнить почему, но от той сказки мне давило грудь. Хотелось умолять Сказочника, чтобы он пощадил победившую Смерть. На правах создателя того мира. И я решилась попросить.

— Ты хочешь, чтобы я переписал историю в пользу плохих парней,— усмехнулся Сказочник, отпивая кофе из кружки со снежным рисунком на льдисто-го-лубом фоне. Из нее обычно пила мятный чай Женька.

Я только пожала плечами. Что это я?

Я покажу тебе как-нибудь версию Масонова. Думаю, она придется тебе по душе.— Сказочник усмехнулся.

И я усмехнулась зеркально. Сегодня я почти не боялась. И у меня было легкое дыхание.

Глава 15 ПОРА ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ

Мария

Когда Сказочник открыл дверь квартиры и посторонился, пропуская меня на площадку, я не смогла сдержать возглас удивления. Он тоже ее заметил и перестал звенеть ключами.

На несколько секунд повисла тишина.

— Жень,— я назвала ее по имени. Голос звучал виновато, надломленно. Я прокашлялась.

Сказочник вроде бы не обратил на это внимания. Женька сидела на подоконнике на один лестничный пролет ниже. Но видно ее было прекрасно. Больше всего меня напрягла ее поза: так сидела Алла, а потом и сама Женя в моем вчерашнем видении. И даже терла под глазом жест же пальцем.

—Привет,— спокойно поздоровалась Женя, затем перевела взгляд мне за спину, на Сказочника.— Здрасьте.

— Жень, ты чего тут? Или ты звонила, а я не слышала? — все еще взволнованно спросила я, точно не зная, как теперь себя вести. Ненадолго вернуться в квартиру? А что, если он не даст мне этого сделать?

Сказочник скользнул рукой под мою расстегнутую куртку, легонько приобнял и успокаивающе погладил чуть выше талии.

Женя, как большая кошка, медленно и вальяжно сползла с подоконника. Меня не могли обмануть ее нарочито растянутые движения. Она с недоверием смотрела на нас. Только бы он не решил, что я ей все-таки что-то наговорила вчера, пока он спал.

— Мимо проезжала, наудачу зашла,— наконец ответила она, улыбнувшись краешком рта,— а потом сообразила, что мешать нехорошо.

— Мы можем немного задержаться,— раздался у меня за спиной ровный голос Сказочника.

Когда я поставила поднос с кофейными чашечками и Жениными любимыми лакричными треугольниками на низкий столик, в гостиной все еще висело напряженное молчание.

— Хорошо выглядишь,— отметила Женя, предварительно изучив мое лицо цепким взглядом.

Она будто осматривала мою кожу сантиметр за сантиметром, будто что-то искала и не находила. В конце концов застыла в замешательстве.

«Поверь мне на слово, я в раю! И не ищи меня. Потому что для тебя это место не будет раем. Для тебя это будет падением в черноту. Поэтому не приближайся к нам. Дракон выдохнет горьким дымом — и тебя не станет под этим солнцем. И мне будет больно», — произносила я мысленно. Надеюсь, что Женя уловит мой посыл с той же легкостью, с какой это проделывали плоды моего воображения.

Она лишь внимательно смотрела на

— Владислав,— наконец приветливо представился Сказочник и протянул Жене руку через стол.

Что ж, лучше поздно, чем никогда.

Она его руку коротко сжала и тут же отпустила. Даже, можно сказать, выбросила, как какого-то ползучего гада.

Ничего страшного. Она и не должна хорошо к нему относиться. К нему должна хорошо относиться одна только я.

Очевидно, она предпочла бы поговорить наедине. Но Сказочник удобно расположился на диване рядом со мной, положил руку на его спинку позади меня и явно никуда не спешил.

—Ты… ты так внезапно пропала,— тихо прогово-рила Женя, выдавливая неестественную улыбку.

— Я же тебе звонила,— как ни в чем не бывало ответила я. Голос мой звучал непринужденно, я постаралась, в противовес натянутости подруги, быть максимально легкой. Светиться. Пусть верит… Нет. Пусть знает, что я влюбилась, и все странности спишет на это. Сказочник взял меня за руку и демонстративно коснулся ладони губами… И тут началось.

Паук начал плести свое ядовитое кружево. Рассказ о нашем знакомстве на вечеринке, приглашении как-нибудь посмотреть его резиденцию, мое спонтанное согласие… Напряженное лицо Женьки начало расслабляться: она заслушалась, он ее околдовал.

И как так получилось, что он не уговорил Якова отказаться от покупки издательского дома добровольно? Когда лилась его речь, казалось, он может абсолютно все.

Наша первая ссора, битые посуды (разумеется, мной, он-то был самый уравновешенный и мудрый мужчина в мире), мой отъезд домой. Его поездка за мной следом. Женя даже пару раз коротко рассмеялась, теперь она смотрела на Сказочника счастливыми лучистыми глазами. Она видела картины, которые он ей описал. Те, что могли быть в каком-то ином варианте реальности. Но так и не случились.

Я слушала и восхищалась вместе с подругой. Он — волшебник. Он — Бог. Конечно, только в рамках созданного им мира. Но Сказочник на то и был сказочником: он творил очень убедительно.

Потом он извинился и вышел покурить. Ни один мускул у меня не дрогнул, когда он достал из внутреннего кармана куртки сигареты и зажигалку, о существовании которых я и не подозревала. Ну, допустим.

Хлопнула входная дверь. Конечно, он просто давал нам возможность остаться наедине.

Проводив его взглядом, я перегнулась через столик, схватила Жену за запястья и издала короткий восторженный всхлип. Женя сжала мои руки в ответ.

— Я же говорила,— зашептала я возбужденно,— все только тени его, китайские айфоны, недостойные поделки, а это… — Я кивнула в сторону коридора.

—Твой глубокоуважаемый,— подхватила игру подруга. Голос ее звучал живо и участливо, складывалось впечатление, что она мне поверила.

— Да! — восторженно выдохнула я.

Не перебор ли? Да нет, вроде бы Женя все еще мне верила.

Могла ли я предпринять еще одну попытку? Рассказать ей все как было: что он меня похитил, что жестоко убил Аллу и Якова, показать затерявшуюся среди волос заживающую рану на виске? Или закатать рукава и предъявить ей цветущие синяки в форме отпечатков веревок на запястьях?

Да, но…

Что тогда? Я больше не услышу его голос, погружа-ющий меня под воду. Темную и теплую. Смывающую с меня все детские ошибки, всю безысходность. Все мое одиночество. Мои попытки угадать, что чувствуют другие люди. Что я должна бы чувствовать. Боль в глазах матери, когда она поняла, что я на нее не похожа. Я рывком вернулась в реальность, когда Женъка заговорила:

— Слушай,— серьезно начала Женя. Все-таки разум ее не уснул окончательно.— До тебя было не дозвониться последние дни… Я даже напряглась.

— Да,— повинилась я,— честное слово, я все забыла. Несколько дней почти не вспоминала про телефон,— я заговорщицки подмигнула Женьке,— дай бог каждому…в таком-то возрасте…— многозначительно договорила я.

Женька прыснула.

— Дай бог,— подтвердила подруга.

Мы чокнулись кофейными чашечками.

— Хочу знать все подробности,— оживилась Женя. Но тут в гостиную вернулся Сказочник — как-то уж очень быстро. Как всегда, неслышно открыв входную дверь.

— Потом,— я снова подмигнула Жене,— но на особо кровавые подробности не рассчитывай…

— Начина-а-ется,— недовольно протянула Женя чуть громче, чем я ожидала.

Сказочник опустился на прежнее место, на диван рядом со мной, я обвила его руку. Женька сидела, подперев подбородок кулачком, и улыбалась.

— И все-таки,— Женя, как мне показалось, теперь была настроена к моему избраннику максимально доброжелательно,— вот вы так прям друг друга увидели — и хоп,— подруга хлопнула в ладоши,— все решилось в один момент?

— Не совсем,— заговорил Сказочник,— я уже сказал, что нас представил Марусин редактор. Но не сказал, что это произошло по моей просьбе. Откровенно говоря, я читал ее книги, и… Хотел увидеть автора.

— Не зря пошла на филфак свой, с журфаком!.. — хохотнула Женька.

— Не зря,— подтвердил Сказочник,— и я не мог не прочитать между строк, что нравлюсь автору. Как коллега. А увидев ее фотографию, я искренне понадеялся, что профессиональным интересом ко мне эта красивая женщина не ограничится. И мне повезло,— пожал плечами Сказочник.

Он был фантастически мил. Неужели этот чудесный человек хоронил кого-то заживо? Что вы, что вы! Он мог только писать добрейшее фэнтези для всей семьи. И никакого отношения к Игорю Масонову человек с такой доброй улыбкой просто не может иметь!

— Она вас…— доверительно произнесла Женя, понизив голос до громкого шепота,— глубоко… уважает.

Я поперхнулась остатками кофе.

Сказочник захохотал. Женя присоединилась к нашему веселью.

Подруга провождала нас до машины. Они со Сказочником обменялись парой слов как владельцы крупных автомобилей. Какие-то незнакомые технические тер-мины, которых я не понимала. Я приложила усилие, чтобы мое внимание в этот момент не отключилось.

От вчерашних снежинок остались только лужи. Несмотря на октябрь, пахло весной. Скорее всего из-за яркого полуденного солнца.

Когда Сказочник убрал мою сумку в багажник, я поцеловала и обняла Женку. Со Сказочником она тоже коротко обнялась на прощание.

Кажется, все получилось. Она попала под его обаяние, как и все.

Уже сидя на переднем пассажирском сиденье, я по-махала ей и подняла стекло. Она лучезарно улыбалась. Только когда автомобиль плавно пришел в движение, я бросила быстрый взгляд в боковое зеркало. И встретилась с Жениным отражением. И увидела, как светлая улыбка стекла с ее лица. Как речная вода.

И под тем лицом проступило новое.

Такое же выражение у Женьки было в тот августовский день, когда синюшную Олеську с

Глава 16 НОВЫЕ ЗНАНИЯ — НОВЫЕ ПЕЧАЛИ

— Евгению, ты это, приходи к нам вечером. Лизок в гости приглашает. Говорит, свиную ногу запечет, как в Праге, не отличишь!

Голос Олега в динамике смартфона звучал бодро. А Женя сомневалась, как ей поступить. Было ощущение, что у нее украли кусок жизни. Второй раз подряд украли — один и тот же кусок.

Украли злые несправедливые силы. Сначала Олеську, а теперь Машку. Она видела подругу этим утром, пила кофе с ней и ее Сказочником.

«Он, конечно, знатный придурок», заключила Женя. Эдакий альфач, считающий, что все должны автоматически подпадать под его обаяние. Нет, ей не нравился он, и не нравились его книги. Она их читала, потому что Маша смотрела на нее восторженными глазами и ждала, что она о нем скажет.

Язык у него был подвешен, спору нет. Но Женя понимала, что она и этот Сказочник вращаются в совершенно разных плоскостях. И пересечений у них нет и быть не может. Так что все его эти профессиональные штуки — мимо таза. Да и вообще, положа руку на сердце, Женя в принципе не любила читать. Эта часть жизни была ей неинтересна. И книга как предмет никакого трепета у нее не вызывала. Когда Маша гладила всякую макулатуру по корешкам или нюхала страницы, Женьку посещали мысли о пограничном психическом расстройстве подруги.

— Ладно, приду.— Женя постаралась ответить на приглашение Олега как можно бодрее. Получилось фальшиво. Но была надежда, что по телефону он этого не поймет.

Что Женьке теперь было делать с освободившимся жизненным пространством? Хотя это скорее было не пространство, а зияющая рана. Рана…

Евгения закрыла лицо свободной рукой. В другой она сжимала неубранный после разговора с Олегом смартфон. Может, в нем и было дело: она просто вспомнила зеленый телефон-раскладушку, с которым не расставалась в шестнадцать лет. Одно потянуло другое, и старая трагедия вернулась с прежней остротой, память услужливо подбросила пронзительные детали. Вроде того, как выглядят волосные луковицы в толщe вывернутой кожи. Или как маленькая девочка Маша издает горлом жуткие звуки, похожие на грозный лай бойцовской собаки.

Воспоминание о худшем дне в ее жизни теперь посещало Женю редко. Эту историю она проработала полностью, и в ней теперь не осталось виноватых. Но приходилось признать, что она частично заменила мечтательной чужой девочкой Машей свою бойкую сестру.

Единственное, чего Женя так и не решилась озвучить психотерапевту, которого посещала потом еще три года… Нет, не про то, что хотелось обвинить Машу.

Это понятно, такой порыв закономерен, и они с врачом его обсудили. Другое. Жене представилось, что в речке с железными быстрыми водами, в царстве тины и ледяных пустоглазых рыб, живет монстр. Монстр с такими же ржавыми глазами, как эта вода. Монстр, который выбрал смерть для Олеси и жизнь для Маши… Почему не наоборот? Потому что морской дьявол, цитируя Константина, «при наличии выбора тоже предпочитает малявок»?

Почему это воспоминание сейчас всплыло откуда-то из самого нижнего, самого потаенного пласта памяти? Оно было как восставший мертвец.

Может, светло-карие глаза самоуверенного говнюка, в которую Маша влюбилась, качнули Женькины внутренние весы? Гадкий, как ржавая вода, цвет. А все остальное она надумала из неприязни?

Она решила, что сходит к Олегу сегодня вечером, почему бы и нет. Ей надо было развеяться. Может, даже немного выпьет. Хотя лучше не пить.

Потому что завтра она намеревалась поехать туда. В дом, который приняла за резиденцию Сказочника. И встретиться с Константином.

А он расскажет ей все, что знает.

***

Дверь Жене открыл Олег.

Что-то грохнуло на кухне. Олег тут же извинился и убежал, предоставив гостье самой закрыть входную дверь, взять ее «персональные» пушистые голубые тапки, повесить на крючок под оленьими рогами куртку. Проделав привычный ритуал, Женька двинулась в направлении огромной кухни-гостиной, выполненной в стиле хай-тек. Белое, футуристическое и металлическое здесь как бы бросало вызов еще советским обоям в желтую крапушку и оленьис рогам в коридоре.

Деревянный замыленный паркет обрывался неровным строем на пороге кухни-гостиной, сменяясь вы- полненным под белый мрамор полом с подогревом. Женька не отвлекала хозяев. На новомодной сенсорной плите стояла обещанная Жене, только что извлеченная из духовки роскошная свиная нога. На столе в центре комнаты уже были разложены закуски. Блюдо с маленькими запеченными луковками, специально для Жени. Тарелки с мраморным рисунком и приборы были аккуратно разложены на плетеных салфетках.

Тоже белых…

Не самый разумный выбор цветовой гаммы. Не столько для семьи, где есть маленький ребенок, сколько для семьи, где есть Лизок.

Женька поставила коробку принесенных в подарок пирожных на край стола. Окинула быстрым взглядом кухню.

На полу исходил паром пустой противень.

Хозяева дома скучковались около раковины. Олег перехватил руку жены и держал под стремительным потоком воды. Очевидно, он охлаждал свежеполученный Лизой ожог.

— Привет,— Лиза заговорила извиняющимся то­ном,— я, когда запекала рульку, не заметила: в духовке, оказывается, все это время еще один пустой противень грелся! Представляешь?!

Женя представляла. Второго такого персонажа, как Лизок, не существовало в природе. По идее, люди с такого уровня растороnностью не должны бы дожи­вать до сознательного возраста. Но ей как-то повезло. К счастью, сын Лизы и Олега этот талант матери не унаследовал. Пушечным снарядом в кухню влетел шестилетний Женька и повис на своей руке, обнимая ее талию — как мог, выше ему было не дотянуться. И так стоял на носочках и тянул руки вверх.

— А что ты мне принесла?— одними губами спросил мальчик.

Женя улыбнулась. Полезла в висящую на плече стильную сумку-мешок. Белоснежную, как и полагается Снежной королеве.

Когда из сумки показалось гигантское шоколадное яйцо, ребенок засиял. Схватил подарок и крикнул звонким голоском «спасибо», уже скрываясь из поля зрения родителей и гости. А то, чего доброго, могли отобрать. Принудить сначала есть суп, и мало ли что еще.

Олег среагировал поздно.

—Все,— изрекла Женька, демонстрируя пустые руки.

— Евгнчыч, ты балуешь его,— начал Олег.

— Опоздал,— улыбаясь оборвала приятеля Жень­ка,— зато занят будет… Какое-то время.

Олег скептически покачал головой. Лиза с Женькой наконец приветственно обнялись.

Когда бывшие однокурсники уселись за стол и утолили первый голод, Олег нарушил тишину.

— Ну... Ты извини, я Лизке в общих чертах про Машу рассказал.

— Да,— подхватила Лизок,— твоя Маша — магнит для придурков, это я еще с универа помню.— Лизок выразительно округлила глаза и тряхнула убранными в извечный хвост на затылке иссина-черными волосами.

—

— Да рожай уже,— подбодрила беззлобно Лизок.

— В общем, звучало это не очень убедительно. И я поехала к ней домой.

— Опять? — перебил Олег.

— Да, опять,— продолжила Женька,— потому что она сказала, что сейчас якобы у себя дома. С ним. И…

— Ворвалась с пистолетом в квартиру в самый неподходящий момент? — развеселился Олег.

Ему, очевидно, показалось, что проблема разрешилась, раз Машка вышла на связь. И сейчас они вместе с Женей посмеются.

Но подруга даже не улыбнулась.

— Нет,— тихо сказала она,— я вообще не смогла зайти. Даже в дверь позвонить не решилась. Это было как-то… Так странно. Я тебе не могу объяснить почему.

— Потому что не хотела стать героем сцены из анекдота, вероятно...— подсказала Лиза, надеясь вызвать у приятельницы хоть бы тень улыбки.

Женя тяжело вздохнула и отложила приборы.

— Я села на подоконник в подъезде. Подождать, может, она все еще там и выйдет. Покурила…

— Чего? — округлил глаза Олег.— Ты ж не куришь.

— Нет,— согласилась Женя,— я баловалась. Курила лет в шестнадцать. Потом бросила. Сама не знаю. Как будто меня вот-вот дежавю накроет, понимаешь? Как будто я стою на путях, а на меня поезд едет! Он едет, а я не отхожу, понимаешь или нет?

Женя начала говорить с жаром, импульсивно.

— Нет,— признался Олег,— не особо... Так и чего? Вышла она?

— Они вместе вышли,— сказала Женя, переводя взгляд с Лизы на Олега и обратно.

— И?— нетерпеливо заерзала на футуристическом белом стуле Лизок.

— И он пригласил меня в ее квартиру попить кофе! Он! В квартиру, от которой у меня, между прочим, есть ключи!!! — Женька взорвалась.

Лизок звонко расхохоталась, разрядив атмосферу своим непосредственным, почти детским смехом.

— Ой не могу,— Лиза потянулась через стол и накрыла Женину руку своей,— он типа такой доминантный самец, да? Помнишь реклама жвачки такая была? Парень ее жует — и у него так хоп — павлиний хвост из задницы раскрывается! Огромный! И он им так ших-ших — колышет призывно перед девчонкой.

Против воли уголки Жениных губ поползли вверх. Лиза очень точно сняла эмоцию. Стало намного легче, и Женька просияла.

— Типа того,— согласилась она улыбаясь.

— Что было дальше? — поинтересовалась Лиза, отодвигаясь и выпуская Женину руку.— И луковки бери! Для тебя запекала.

— Ну, дальше,— Женя покорно переложила на свою «мраморную» тарелку щипцами две большие горсти ароматных луковок,— он был милым. Шутил. Рассказывал, как они влюбились чуть ли не с первого взгляда. Что он якобы читал ее книги и догадался, что, скорее всего, нравится ей. Ну фиг знает... Я тоже их читала — там ничего такого не написано...

Олег прыснул.

— Ты, конечно, тот еще читатель, я помню,— поддел он подругу.

Лизок ткнула его локтем, едва не навернувшись со своего стула. Но муж ее вовремя подхватил и вернул в исходное положение.

Женя похрустела луковицами и продолжила.

— Ну книги мелкой-то я читала. Тут без вариантов — она бы обиделась. Да и его я немного читала,— Женька отложила вилку,— хрень собачья это, конечно…

— Сказочник, ну точно...— Лизок приподняла бровь.— У нас тоже есть пара книжек. Он круто пишет. Как наркоман читаешь, пока до конца не дойдешь... Может, они там какими-то веществами страницы пересыпают, чтоб народ залипал?

Женя улыбнулась, но почти сразу нахмурилась. Конечно, никто книги ничем не посыпал. Но что-то в этом было. Интересно, можно как-то внушение транслировать через текст? Женя параллельно начала размышлять, с кем об этом можно поговорить.

— Ну вот, она опять зависла,— печально протянула Лизок, отправляя в рот кусочек идеально пропеченной свиной ноги.

— Так. Сколько у нас есть знакомых психиатров? Лучше судебных психиатрoв с сертификатами по гипнотерапии...— Женя вроде задавала вопрос, но было впечатление, что она не спрашивает, а утверждает. Получалось, что продолжение самостоятельного расследования — вопрос для нее уже решенный.

— Бли-и-ин,— разочарованно протянул Олег.

Он все это время предполагал, что дело закрыто, и версия, что Маша влюбилась в придурка, всех устраивает. А может, он и не придурок вовсе, просто Женя лучшую подругу ревнует и раздражается, что мужик, едва знакомый с Машкой, сразу оказался у нее в приоритете.

Женя, в свою очередь, пыталась вспомнить: у кого еще были такого неприятного оттенка светло-карие глаза, как у Сказочника? Размазывая по тарелке немного пригоревшее луковое кольцо, она поняла, что абсолютно точно уже такие видела.

Глава 17 НЕОЖИДАННЫЕ ТАЛАНТЫ

Мария

Я проснулась от хруста гравийной насыпи, брызнувшей из-под колес внедорожника Сказочника. Звук отдавался в моей голове, как будто я разгрызала куриную кость.

Сначала мне показалось, что я плыву в этом море гравия и тяжелые покрышки давят меня, как гигантскую бордовую ягоду.

Но через мгновение остатки сна улетучились, и я поняла, что звук долетает из распахнутого окна его спальни. Я лежу в его кровати одна, утопая в скользких, блестящих, как змеиная кожа, простынях.

А по комнате Сказочника гуляет ледяной осенний ветер. Пока он лежал рядом, я не ощущала холода. Холода, в котором живу всю свою жизнь. Холода, которым тянет у меня из-под кожи.

Я решительно поднялась с кровати и захлопнула окно. Между бедрами немного саднило. За последние сутки я занималась любовью больше, чем за весь прошлый год. Да еще с такой отдачей, словно каждое мгновение может оказаться последним в моей жизни.

Неудивительно, что теперь мне было больно. Или не больно?

Я не знала этого чувства, у него не было положи-тельной или отрицательной характеристики.

Сказочник ушел, не попрощавшись, так что я не была уверена, сколько у меня оставалось времени.

То, что произошло между нами, не давало мне абсолютно никаких гарантий выживания.

Так что я принялась обследовать его комнату. В поисках чего?

Я бы поняла, если б нашла это.

Терять время на поиски своей одежды или хотя бы его халата я не стала.

Методично выдвигала ящики прикроватной тум-бочки из черного дерева. Старалось задвигать аккуратно, не нарушая порядок. Не беспокоя ни телефоны с мертвыми черными экранами, ни крупный красный кoрунд на кожаном шнурке. Я не сдержала смешок, обнаружив в нижнем ящике академическое издание по клиническому гипнозу.

— Весело тебе, малышка? —

Костик стоял в дверях спальни. Он окинул коротким оценивающим взглядом мое голое тело.

Затем сложился пополам в приступе хохота.

— Дурак! — прерывисто выдохнула я. С облегчением. Огромным облегчением! Голоса не было. Во рту пересохло. Сердце выскакивало из груди. За ту секунду, что я верила, будто за моей спиной Сказочник, я будто заново пережила прыжок с того самого моста, из детства.

Я даже не сразу вспомнила о своей наготе. Сейчас это была такая мелочь. Будто я в последний момент убралась из-под колес несущегося полным ходом товарного поезда.

Пока Костя спускался по лестнице в гостиную, я все еще слышала его прерывистый смех. Заливистый, почти детский. От которого я сама невольно улыбнулась. Я трясущимися руками завязала халат, который висел в смежной со спальней Сказочника ванной. И пошлепала босиком на первый этаж.

Судя по запаху, Костя принялся варить кофе в массивной кофеварке. Спасибо ему и на этом. Я не знала, как подступиться к этому кофейному монстру с гладкими металлическими боками, распластавшемуся на столе.

— Знаешь, Манечка, если кошку неожиданно дернуть за хвост, она так же подскочит. На всех четырех лапах. Очень было похоже.— Лицо Костика озарила непосредственная улыбка. Глаза казались лазурными. Вьющиеся волосы слегка пушились. Когда Костя попадал под оранжевый луч утреннего солнца, за его головой точно разливалось мягкое сияние. Ангел. Ребенок.

Как так вышло, что лицо, собранное из почти таких же «деталей», как у Сказочника, производило прямо противоположное впечатление?

Я не сразу поняла, что зеркально улыбаюсь. Вдруг ощутила, как сами по себе сократились мышцы лица. Как будто кто-то улыбнулся вместо меня. Как будто Косте нельзя было не улыбнуться в ответ.

Костя шмыгнул носом и поправил ворот белоснеж-ного свитера крупной вязки.

— Мне почему-то кажется, что ты любишь латте, Манечка… — Костик аккуратно поставил на барную стойку крупную аляпаватую чашку. Не думала, что у Сказочника есть такая посуда.

— Да,— зачарованно ответила я, не в силах оторвать взгляд от нелепой кружки в разноцветных кляксах,— давно хотела.

— А он тебя, конечно, не спрашивал,— хмыкнул Костик, когда мы оба сели за барную стойку друг напротив друга,— давал тебе черный. От которого у тебя разве что глаз не лопнул…

— Зачем ты это говоришь? — Мне наконец удалось перестать пялиться на кружку и заглянуть Косте в глаза.

— Я хотел узнать, как далеко дело зашло,— пожал плечами Костя,— с учетом того, что я нашел тебя голой в его спальне, вроде бы ясно…

Я почувствовала, как щеки слегка защипало. Значит, все-таки залилось предательским румянцем. А Костя будто не замечал моей реакции и продолжал:

— Я хотел понять, на какие условия ты в итоге со-гласилась…

— Костя, кофе — это ерунда… Думаю, ему это просто не пришло в голову.

— А должно было.— Костя серьезно смотрел мне в глаза. От заливающегося смехом небесноглазого ребенка и следа не осталось.— Конечно, дело не в кофе. Это просто маркер. Пробник того, как он к тебе дальше будет относиться. Он… Он не учитывает твои интересы, Манечка. Ни в кофе, ни в жизни. Будет только так, как ему надо. А когда ваши мнения радикально разойдутся…

Костя резко замолчал и уставился в видовое окно.

Прямо навстречу солнцу. Зрачок-точка.

Мне это что-то смутно напомнило. Из детства. Из Олеськиной смерти.

Разве человек может спокойно смотреть на солнце? Все-таки Костя был похож на Сказочника. А значит, вряд ли он человек. Лучше бы мне об этом помнить.

— Зачем ты пришел, Костя? — Я глотнула из карнавальной чашки. Латте-банановая помадка. Вкус разлился по мне как солнце, как счастье. Костя налил мне в чашку что-то. Первородный свет.

— Я думал,— опустил глаза Костя,— тебе больно, темно и холодно. Мне всегда больно темно и холодно, когда Владик со мной долго рядом. Я знал, что он уедет сегодня. И пришел… дать тебе немного радости.

— У тебя получилось,— улыбнулась я, поджимая ноги и обвивая ими металлическую ножку высокого барного стула. Металл приятно холодил кожу.

Это была правда.

Я вела себя беззаботно. Мне стоило бояться, что Сказочник вернется, застанет меня с Костей в гостиной. В халате, неряшливо запахнутом на голое тело. И… что? Убьет?

От бананового кофе, детских улыбающихся глаз Костика и от яркого утреннего солнца у меня появилось светлое легкое чувство где-то за грудиной.

Будто я уже умерла, и волноваться не о чем. И произошло это давно.

И что я влюбилась. И волноваться не о чем. И произошло это почти так же давно.

— Костя, кофе шикарный. Ты бармен? — Я смотрела на Костю и чувствовала, что тону в эндорфиновом море. Волна счастья накрывает меня. Потом мягко стекает, оставаясь на берегу. В песке. На отмели.

Со спутанными мокрыми волосами. Потом новая волна щекочет кончики моих пальцев, набегает на тело и вновь накрывает с головой.

Костик взгляднул на меня с выражением глубокого удовлетворения.

— Я рад, что кофе тебе помог, Маня,— улыбнулся он,— я не бармен. Я доктор.

— Правда? Какой? — спросила я уже откуда-то с границы отчуждения. Из зазеркалья. Из мира грез, в котором в небе светят три солнца.

—Психиатр,— ответил Костя.

Правда, я этого уже не услышала. Волна превратилась в цунами и размолоти­ла меня во что-то абсолютно счастливое. То ли в космическую пыль из рассказов Игоря Масонова. То ли в пепел с погребального костра Аллочки.

***

Голос Сказочника звучал на границе сознания. Я шла на этот звук, как на свет маяка. Через темное течение рыжих прохладных волн, через желудочный хруст пробитой головы Якова. Через плеск речной воды, встретившей тело Олески за секунду до моего погружения в реку. Я шла по илистому дну, и ноги мои вязли.

Но у меня был маяк.

— Ты мудак, Владик. И псих,— вторгся в мой разум второй голос. Костик. Он казался спокойным,— это мое профессиональное мнение, если что.

— Ладно,— Сказочник проигнорировал Костину реплику,— раз уж ты это уже сделал. Хотя я тебе и не разрешал. Говори. Что ты понял о ней.

— Она…— в тон Сказочнику протянул Костик,— к моему глубочайшему сожалению… подходит.

Интересно, для чего я подхожу?

Остатки грез меня покинули, и я просто лежала, прикрыв глаза, стараясь не выдать себя изменившимся дыханием.

Костя мне что-то подсыпал? Видимо, да. Сколько прошло времени? Что он делал со мной?

— Я все

Они не знали.

Не могли знать, сколько сеансов у меня было. Сколько книг я об этом прочитала. Ничего странного, что Костя не смог просчитать меня.

На входе и выходе из транса я частенько путала по своим мирам. Но его вопросы и мои ответы, все, что он приказал мне забыть,— я знала, за какой дверью моего разума это спрятано.

Я боялась ее открывать. Ведь там было и все остальное.

Но мне придется. Придется взять ситуацию в свои руки.

Иначе мне не выжить. Не переиграть Сказочника. Голоса мужчин еще звучали. А я позволила себе уснуть. По-настоящему. Последнее, что я услышала, были слова Сказочника:

—Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Через пару часов к тебе приедут. Реши вопрос…

Глава 18 ДЬЯВОЛ КРОЕТСЯ В ДЕТАЛЯХ

Погода испортилась буквально за двадцать минут. Женька стояла и курила, облокотившись на капот своего «дождя». Пришлось взять на работе мини-отпуск. Она давно собиралась, правда, планировала несколько иначе его провести.

Так что на следующий день после посиделок с Олегом и Лизой в десять утра она уже припарковалась перед воротами дома своего недавнего знакомого Костика. С запозданием Женя сообразила, что если Костик алкоголик, а не разово напился тогда (или изобразил пьяного) по какому-то поводу, то в этот ранний час он, скорее всего, спит. Было устойчивое ощущение, что он дома и вообще не ходит на работу. В том значении, в каком она понимает работу.

Так что Женя медлила и не трогала панель домофона рядом с воротами. Вряд ли сейчас с начету каждая минута. После вчерашнего Машкиного цирка с этим Сказочником у нее сложилось впечатление, что время еще есть.

Снова начать курить после четырнадцатилетнего перерыва было легко. На Женьку в последнее время столько всего навалилось! И ситуация с Машей была ей совершенно непонятна. Возможно, у Жени действительно стало много свободного времени. На работе отпуск. Маши не было. Любовника тоже. Читать она не любила... Ну и вот.

Женя бросила окурок в пустой бумажный стаканчик из-под американо, купленного на заправке. Кому бы ни принадлежала эта земля, мусорить Женька не собиралась. Выкуривать третью сигарету подряд тоже желания никакого не было, и она стояла просто так, щелкая дешевой пластиковой красной зажигалкой.

— Хороший автомобиль, хороший телефон и плохая зажигалка... Чудно это, барышня.— Костик не спеша шел к ней по улице вдоль забора. Видимо, вышел из какой-то боковой незаметной калитки. Вряд ли она могла так глубоко задуматься, чтобы пропустить шумно разъезжающиеся ворота. Дважды. Ибо сейчас они были плотно закрыты.

— Дьявол кроется в деталях,— продолжил свою не совсем прозрачную для Жени мысль Костик,— иногда в маленьких, как зажигалка, а иногда детали выше человеческого роста, понимаешь меня?

— Это глубокая мысль.— Женя натянула дежурную неискреннюю улыбку и окинула собеседника быстрым профессиональным взглядом.

Сегодня Константин был чисто выбрит, светло-русые вьющиеся волосы лежали аккуратно, будто их только что расчесали. Хотя пушились. Такие неизбежно пушатся, особенно при высокой влажности. К одежде тоже не было вопросов — аккуратные чистые синие джинсы и белый свитер с горлом. Роскошный. Женя бы убила за такой и, хоть он и мужской, носила бы все равно. Хотя конкретно этот был явно на несколько размеров больше. Но настолько хорош, что ей было бы плевать и на это.

Понятно, что у обоих этих ребят, у Сказочника и у его родственника, денег куры не клюют.

Костик ухмыльнулся, будто прочитал ее мысли, полез в задний карман джинсов, достал сигареты и зажигалку. Черную квадратную, явно сделанную на заказ, с барельефом головы медузы Горгоны из белого металла.

— Подарок родственника.— Костик проследил за Жениным взглядом, изучающим зажигалку. Прикурил и протянул драгоценный аксессуар Женьке. Она закурила третью, хотя и не планировала. Зажигалка вела себя как миниатюрная газовая горелка.

Костик выдохнул кофейный дым Жене почти в лицо. Он курил какие-то крепкие ароматизированные сигариллы. Она встретилась с ним взглядом, как раз когда солнце недавно вынырнуло из равномерно-серой небесной хмари. В его лучах глаза Костика из серых сделались лазурными, поднебесными. Почти такой же цвет радуги, как у самой Женьки.

А при первой встрече она была на таком взводе, что и не заметила, как он хорош собой. Чуть выше Жени, что само по себе уже редкость. Крупный, с этой роскошной гривой волос. И глаза, глядя в которые можно умереть.

— Влюбилась что ли? — заржал Костик, давясь новой порцией кофейного дыма.

«Испортил все»,— мелькнуло у Жени в голове.

— Воздержусь,— обиженно буркнула Женя, протягивая зажигалку обратно.

— Да я пошутил,— мурлыкнул Костик своим кошачьим баритоном, все еще улыбаясь.

— Да я поняла,— недовольным тоном быстро ответила Женя, молясь всем богам, чтобы не покраснеть.

— Себе оставь,— кинул он на зажигалку.— Красное и пластиковое тебе не идет. Я в смысле зажигалки... Так-то, может, и идет.

Шансы не покраснеть таяли на глазах.

— Это же подарок родственника,— попыталась Женя вернуть разговор на пристойные рельсы.

— А,— небрежно махнул рукой Костик,— это не самый любимый мой родственник. У меня просто других нет. Забирай.

Женя не стала настаивать и сунула зажигалку в карман. Ее собеседник тем временем докурил и, заприметив на крыше ее машины стаканчик из-под кофе, без спросу раздавил в нем бычок. После чего невинно уставился ангельскими глазами на Женьку.

«Этот тоже говнюк. Но этот славный...» — невольно подумала Женя, отправляя в стаканчик и свой окурок. Костик пнул влажную травинку. Совсем как ребенок. Теперь Жене казалось, что ему нет сорока, как она решила при первой встрече. А вел он себя и вовсе на все одиннадцать.

— В гости тебя пригласить, что ли, или ты прогуляться хочешь? — снова заговорил Костик.

— Я долго ехала. Пройдемся чуть-чуть. Пока дождь не зарядил,— ответила Женя.

Костик кивнул, Женя убрала в салон стакан с окурками, закрыла машину, и они направились вдоль забора по тропинке, по которой к ней и пришел Костик.

— Да чего ты ее закрываешь. Здесь людей-то нет... А вообще как хочешь,— лениво заметил Костик.

— Мне так спокойнее.— Жене на удивление легко было говорить с этим человеком. Он ее заочно располагал ровно в той мере, в какой Сказочник вызывал отторжение. — А как ты узнал, что я тут? Или гулял?..

— Так камера над воротами...—

«Ну да. Глупость какая. Тоже мне профессионал, ведь видела камеру!» — Женька начала себя ругать, но тут же осадила. Это не конструктивно. И то, что Костик неожиданно оказался ей симпатичен, сейчас никак не должно сказаться на продуктивности беседы. Он ступал по примятой мокрой траве медленно и почти бесшумно. Костик производил впечатление гигантского кота, выбирающего, куда поставить лапу.

Женька подстроилась под его манеру ходьбы.

— Так что тебя привело? Зарядку вернуть приехала? Это зря, я ее тебе подарил,— бормотал Костик. Эти слова, сказанные под нос, напоминали громкое мур-лыканье.

Женя невольно заулыбалась. Здесь было так свежо, а мокрая трава в сочетании с запахом его кофейных сигарилл смутно напоминала какой-то изысканный мужской парфюм. Женя такие запахи очень любила.

— Я про Машу хотела спросить. И про Сказочника,— сразу приступила к делу Женя.

— А-а.— Костик будто и не удивился. Потоптался немного на одном месте. Точно, натуральный кот. Затем снова двинулся вперед.— Все не привыкну, что он Сказочник. Ну да… Ему вообще подходит… А что ты хочешь про них узнать?

Жене на нос упала крупная капля. Потом вторая — уже на щеку. Небо заволокло, и теперь просвета не было. Короткая вспышка. И с секундной задержкой небесный грохот. Сигнализация Женькиного «дождя» взвыла.

— У-у…— низко протянул Костик,— так и будет орать теперь. Давай во двор заедешь. У меня в гараже место есть.

— Да не, ничего страшного,— Женя щелкнула по брелку, и машина прекратила выть,— пусть здесь будет. Женьке нравился Костик, но не стоило забывать: он родственник психически нездорового Сказочника, предположительно, маньяка. А такие отклонения, во-первых, частенько наследуются, во-вторых, это ей он говорит, что они не ладят, а как до дела дойдет, может, станет покрывать. Ведь других родственников у него не имеется. И вообще.

— Да не съем, больно надо…— немного обиженно, как показалось Жене, протянул Костик.

Капли стали падать с неба чаще.

— Птицы мертвые с неба падали…— напел Костя незнакомую Жене фразу и ухмыльнулся.— Кофе пить в дом пойдешь? Или я страшный?

— Пойду,— легко согласилась Женя.

Она приехала за ответами на вопросы. Маловероятно, что Костик с ней сделает что-то слишком плохое. Не было смысла настаивать на беседе под открытым небом — погода портилась.

Когда он сели напротив открытых дверей на застекленной террасе за плетеный столик, дождь уже барабанил вовсю.

— Очень красиво,— оценила Женька, пододвигая кружку ароматного черного кофе с корицей поближе.

Костик налил ей гигантскую порцию в нелепую домашнюю «бабкину» кружку. Белую в зеленый горох. Она бы никогда такую не подала гостям. Но, надо признать, кружка была фантастически милой и просто добивала Женю. У нее чуть ли не слезы на глаза наворачивались — так стало жалко этого большого ребенка в теле взрослого дядьки, сидящего напротив. И каскад жалости запустила именно эта кружка. У самого Костика была другая — не менее нелепая, с мультяшным конем. И он пытался выкопать из круглой прозрачной вазы в центре стола какую-то определенную конфету. Это был просто контрольный выстрел.

Женя широко улыбалась, пока он шуршал фанти-ками. А по стеклянной крыше пристройки барабанил дождь...

— Как в сказке…— мечтательно сообщила Женька.

— Не все сказки как у Диснея, некоторые как у братьев Гримм.— Костик, может, планировал произнести эту фразу мрачно. Но трудно жевать конфету, шуршать бумажкой и звучать при этом угрожающе.

— Я надеюсь, вы с родственником не братья Гримм.

— Не-а,— ответил Костик, дуя на кофе.

«Еще бы блюдце взял и пил из него, ей богу»,— мысленно закатила глаза Женька.

— Боюсь, на одном из нас природа отдохнула, и крышеcносные истории выдает только один гений в этом семействе…— Костик недовольно скривил тонковатые губы, давая понять, как он к такому распреде­лению дарований относится.

— Так расскажи мне, он нормальный вообще?

Костик коротко хохотнул, затем сделал маленький глоток из кружки.

— Нет.— Он зашуршал новой конфетой. Женя ждала.— Но ведь это допустимо для… ну, скажем, творческой интеллигенции. Владик с приколом, спору нет.

— А Маша…— Женя не успела договорить.

— И Маша твоя с приколом. Они даже чем-то похожи… Я только не пойму, чего ты так дергаешься? Я бы подумал, что она твоя сестра. Но двух менее похожих друг на друга женщин я вообще никогда не видел.

— Не сестра,— печально согласилась Женька,— просто… очень близкий человек.

— Ну, она шуганная слегка,— продолжил Костик, вставая. Стул шумно скрипнул по полу, отодвигаясь. Он подошел к распахнутым стеклянным дверям, за которыми хлестал ливень, и достал из-за уха сигариллу. Женя ее там не видела, когда они сидели за столом.

«Фокус»,— одними губами произнес он, поворачиваясь к Женьке и зажимая сигариллу губами.

Женька поднялась со своего места и приблизилась. Достала подаренную им серебристо-черную зажигалку с головой медузы, щелкнула. Полыхнул синий космический огонек. Костик прикурил.

— Да… Девочка мне понравилась,— печально выдохнул Костик.

Эти слова неприятно кольнули. А еще Женьке вспомнилось, что Константин «при наличии выбора тоже предпочитает малявок». Флиртует немного. Но в этой комнате ему не из чего выбирать. А то бы…

— Ты чего? Ты тоже очень красивая.— Он, наверное, хотел ободрить и сделать комплимент. Но стало только хуже.

«Какое еще „тоже“? Все-таки даже самый сообразительный мужчина не может нормально сказать то, что смогла бы даже самая недалекая женщина»,— с досадой размышляла Женька.

— Просто понимаешь,— Костик выпустил кофейный дым в Женьку,— мелкие, они такие… Ее как будто можно одной рукой сгрести, и она, такая вся дюймовочка с глазами на мокром месте, тебе: «Дяденька, достань воробушка». С вами не так. Вы, если что, и втащите...

Жене этот разговор все меньше нравился.

— У Владика жена была,— внезапно Константин сменил тему,— тоже пигалица мелкая. Много лет у них была какая-то большая страсть. Но она ему все не рожала… Я думал, болеет, а потом оказалось, что «он псих, и таким размножаться нельзя». Это я тебе сейчас дословную цитату привел. Скандал жуткий был. А потом он развелся. В одностороннем порядке. По решению суда в ее отсутствие. Она якобы в Америку улетела и особую форму ему для этого выссала.

— Почему якобы? — тихо переспросила Женя, потянувшись в карман за своими сигаретами.

— Да... фигня какая-то это,— пожал плечами Костик.— Я не очень много знаю. Но в историю с Америкой не особо верю.

— Точнее,— надвила Женя,— знаешь,

— Этого достаточно,— твердо заключил Костик,— углубляться не стоит. Этого тебе хватит, чтоб получить о нем представление. Он не идиот. Он у всех на виду. При хорошем раскладе, повстречается с ним твоя подруга и разведется. У него иногда появляются бабы... Правда, сюда он никогда никого не привозил. В новый дом. Он построил его после развода.

— Так он где-то поблизости все-таки,— резюмировала Женька.

Костик осекся.

— Эк ты меня разболтала,— рассмеялся он,— ну хватит. Больше ни слова. Можем о литературе поговорить или о музыке.

— О литературе не надо,— мрачно буркнула Женька, закуривая.

— Тоже не любишь? — хохотнул Костик.

— Не особо,— подтвердила Женя, выпуская первую струйку ментолового дыма.

— А ты в прошлый раз не курила,— вдруг заметил Костик, глядя сквозь распахнутые двери террасы. Капли били по траве. Бесконечные поля убегали вдаль.

— Ты меня видел пять минут,— парировала Женька.

— Запах от тебя был другой,— пояснил Костя,— кожа... волосы... Земляникой пахли.

Женя удивленно вскинула брови.

— Ну да,— вынужденно согласилась она, стряхивая пепел в услужливо поданную Костиком пепельницу в виде пучеглазой нефритовой рыбы,— это я на нервной почве, наверно. Из-за Машки.

Теперь уже брови Костика поползли вверх.

— А вы точно друзья? — Он нахмурился.

Женя не сразу поняла его вопрос, а потом опешила и закашлялась дымом.

— Чего?! Ты идиот, что ли? Она моя лучшая подруга! — Женя молниеносно впала в ярость, которая, впрочем, быстро прошла. На человека с такими кудряшками и ангельскими глазами всерьез разозлиться было трудно.

— Ну... это хорошо,— улыбаясь мурлыкнул Костик,— поужинать со мной сходишь тогда?

Женя была шокирована уже второй раз за последние несколько секунд.

— Я же большая. А ты мелких любишь. Как и твой родственник,— сузив глаза, чуть ли не прошипела Женька.

— Я всяких люблю.— Костик, в отличие от Сказочника, явно не отличался умением правильно подбирать слова в любой ситуации. Это даже по-своему успокаивало. И еще раз напоминало Женьке, что перед ней обычный среднестатистический прямолинейный мужчина. А успокоиться Жене было совершенно необходимо.

— А если я тебе втащу? Ты же опасался, что высокая женщина может и втащить,— выложила последний аргумент Женя, забирая у Костика пепельницу-рыбу и гася в ней сигарету.

Костик изобразил какой-то восточный прием борьбы, характерно вытянув руки вперед.

— А я уклонюсь...

Женя рассмеялась.

Через полчаса дождь почти перестал. Костик проводил ее с зонтом до машины. Жене не испортила настроения даже уродливая скошенная скульптура женщины во дворе то ли с кроной дерева, то ли со змеями на голове, мимо которой они прошли. Днем, увешанная подрагивающими каплями, она уже не смотрелась жутко. Просто странно.

Женя отправилась по размытой дороге в город. На своей машине она могла ни о чем не беспокоиться — проедет где угодно.

Номер телефона она Костику оставила. Хотя нельзя сказать, что он умел уговаривать. Потому и оставила. Он был другим.

Глава 19 МЕЖДУ МИРАМИ

Мария

Когда гроза закончилась, мы со Сказочником вышли погулять вдоль берега. Ниже по течению от черной реки отходил идеальный полу месяц завода. Здесь мог бы быть пляж. Могли бы играть дети. Но здесь жил одинокий писатель и его пьющий, какой-то сломленный родственник. И я. Я тоже была сломленной и одновременно — одиноким писателем с нечистой совестью.

Откуда взялись эти мысли о детях на пляже?.. Проехали.

Мокрая прибрежная трава охлестывала мои голени, и джинсы быстро напитылись дождевой водой до колен.

Я слушала скрип своих резиновых сапожек о каменистый грунт и пропустила момент, когда Сказочник положил тяжелую горячую руку мне на плечи и притянул к себе. Мы так и шли дальше, а я даже не чувствовала вторжения в свое личное пространство.

Как будто эта рука тоже была моя. Только почему-то росла не из моего тела.

— Я бы хотел,— тихо начал Сказочник,— чтобы ты мне рассказала.

Сердце ухнуло вниз. Грудь и живот покрылись из-морозью изнутри.

Я знала, о чем он спрашивает, но медлила.

— Расскажи, когда будешь готова. Про ту девочку. Про мост. Про три солнца. Намеки рассеяны во всех твоих книгах. Так что я хотел бы узнать, как все было.

— А ты мне дор расскажешь про ведьму, из могилы которой течет черная река? — попыталась усмехнуться я, все еще трясясь изнутри.

— Я ведь рассказывал.

— Ты обещал версию Масонова, которая якобы мне понравится.

Сказочник мягко рассмеялся, выпустил меня из объятий и пошел к воде. Мы уже достигли заводи-полумесяца, которая вызывала странные ассоциации с пляжем или детским лагерем. Или Олеськиной дачей. Я взглянула на солнце, которое ярко светило в зените, но тепла не давало. Я смотрела на него очень внимательно. Я затягивала его в себя. Я никогда не понимала: почему оно не хочет греть меня, как других? Я отвела взгляд от солнца, но не потому, что мне больно на него смотреть, а потому, что здесь было другое — которое согревало меня. Светило на меня лучами звезды моей галактики. Сказочник.

Он медленно прохаживался по отмели, терпеливо поджидая меня.

Я приблизилась и вложила пальцы в его раскрытую ладонь. Вот оно — настоящее тепло.

— Я обещал и расскажу. Но потом ты расскажешь.

Я кивнула. Пока сама не представляя, что именно расскажу.

— Смотри вниз,— мягко, но настойчиво велел Сказочник.

Я уставилась в ржавеющую полупрозрачную воду. Неподвижную. На мальков, целующихся блестящие прорезиненные носки моих сапожек.

— Ты сейчас сама — часть этой истории. Река, в которую мы с тобой вошли,— Соф. Это и есть ведьмина река из-под могильного камня. Соф берет свое начало в другом мире, где ночью восходит другая луна, а днем в небе светят три солнца. Соф входит в любую воду, по своему усмотрению. Соф может забрать, а может отдать. Когда внучка черноглазой ведьмы утопила в реке девочку, Соф разрешила забрать ее обратно. Но с условием…

Сказочник обошел меня сзади, скользнул рукой под куртку и положил горячую ладонь мне на живот. Другой рукой он все еще сжимал мои пальцы.

— Чувствуешь тепло?

Я кивнула и прикрыла глаза.

По телу, от одной его ладони на моем животе к другой, в которой покоились мои пальцы, прокатывался жаркий турбулентный поток. Мне даже померещился звук, который иногда бывает под высоковольткой. Как будто маленькая пчела залетела в ухо.

— Смотри вниз,— повторил Сказочник с чуть большим нажимом.

Мальков

Веснушки.

Они были здесь чужими. Я знала, что, если захочу избавиться от иллюзии, надо будет цепляться именно за веснушки.

Огромная коническая тень с остростками-лентами проплыла мимо покойницы. Гигантский кальмар или спрут. Вот только щупальца… Слишком длинные, слишком извитые. Таких не бывает. Чудовище больше походило на нарисованного уголками паука с паути-ной.

Щупальце оплело рыжеволосую покойницу. Нежно коснулось белой щеки. Ленты рыжих волос вновь качнуло подводное течение, и русалка открыла глаза. Золотые. Как у Сказочника.

Тонкая иссиня-белая кисть потянулась навстречу подводному чудовищу и сразу укуталась многочисленными кольцами его щупальца, как виноградной лозой.

Русалка улыбнулась.

Над поверхностью воды кричали люди, выли сирены. Дул ветер.

А русалка улыбалась, все сильнее утопая в золотистых песчаных обручах чудовищного блестящего тела. Я помнила про веснушки — про выход из этого космического видения. Но очень хотела остаться. Убедиться, что у русалки все получится. Что ее не спасут раньше времени. Что она успеет.

Что?

Меня разбудил смех Сказочника.

— Ты играешь не за ту команду,— веселился он, обнимая меня за талию. Мы так и стояли на отмели. Мальки были на месте. И сапожки тоже.

Солнце нырнуло в серую небесную муть. На мгновение мне показалось, что у солнца тройной силуэт.

— Не за ту? — переспросила я.

— Не за ту, за которую играют люди.— Он развернул меня к себе лицом и мягко дотронулся губами до моих. Горячо.

Я внимательно изучала его ровную, слишком гладкую для его возраста кожу, отвечая на короткий поцелуй.

— А у тебя нет веснушек,— просто сказала я.

Сказочник улыбнулся. Вот так он на самом деле улыбается. Эта была его первая искренняя улыбка. Немного неуютна глазу. Когда он улыбался, что-то анатомически непривычное происходило с мышцами его лица.

— А еще я не рыжий.— Сказочник снова коротко поцеловал меня. Еще и еще, и между поцелуями добавил: — Я вообще не очень похож на мать. На отца больше.

— Мне нравится,— шепнула я,— мне нравится… Я почувствовала, как по щекам потекли слезы. Как опалило изнутри грудь.

— Ну-ну, Манечка, это просто сказка.— Он крепко прижал меня к груди.— Я писатель. Ты писательница.

В сером небе раздался грохот.

— Значит, из реки Соф можно выйти, если...

— Если принесешь в свой мир частичку реки Соф. Так я придумал. Так придумал Игорь Масонов. Теперь ты, маленькая... Рассказывай.

Я поискала глазами «точку входа» и выбрала крутой берег реки вверх по течению. Настоящий обрыв. Кажется, это уже были владения Костика. Визуально достроить этот обрыв до полуразрушенного моста с трамплином из последнего дня Олескиной жизни будет легко.

— Я расскажу тебе про день, когда научилась смотреть на солнце не щурясь. И смотреть под воду, широко раскрыв глаза. Видишь тот обрыв... Смотри вверх...

Сказочник улыбнулся, и зрачки его золотистых глаз мелко задергались.

— Смотри вверх... — повторила я, выравнивая голос, делая его идентичным шуму реки. Отпуская звуки танцевать на ветру.

Глава 20 ВСТРЕЧА ПОКОЛЕНИЙ

Мария

Я переписывалась с друзьями. Вела привычную активность в социальных сетях. Из неприятного — иногда во сне я видела Аллу, и она попрекала меня данным ей обещанием. Я чувствовала себя Гердой, которая потеряла счет времени в волшебном саду.

Однажды утром я пила кофе на диване в просторной гостиной в доме Сказочника, удобно подогнув под себя ноги, и заметила за окнами снег. Не три нежданные снежинки, которые спланировали с неба, когда я забирала вещи из своей квартиры. А густой снежный покров, который все прибывал.

— А что ты хотела, моя маленькая, сегодня двенадцатое декабря.— Сказочник сидел на барном стуле у высокого столика и подозрительно быстро просматривал на ноутбуке мой текст перед отправкой редактору.

Как я могла не заметить? От меня никто не прятал календарь. Я работала... Да, больше чем обычно. Я дописала новый роман в рекордно короткие сроки. Видимо, потеряла счет времени.

Я оставила чашку, кофе почему-то горчил.

— Ничего себе, уже декабрь. Я как-то не заметила. К маме надо съездить. И с Женей сто лет не виделась. Странно, что она редко выходит на связь.

— Она занята. У нее роман с Костиком,— не меняя тона сообщил Сказочник, снял очки для чтения и отложил на столик.— Не у мамы.

— Я поняла,— очень тихо ответила я,— неожиданно...

«А ведь была почти непьющая, а теперь они с Костиком будут синячить»,— впервые за долгое время я услышала голос Аллы у себя в голове. Хорошо, что я не видела ее и не ощущала запаха,— она теперь уже должна быть по большей части скелетирована.

«А то, конечно! — подтвердила Алла мои подозрения.— Но зато промерзла и практически не пахну».

— Как здорово,— флегматично ответила я Алле вслух.

Внутренний голос обиженно умолк.

— Давай так.— Сказочник подсел ко мне на диван, приобнял. Я тут же на него облокотилась всем телом. От запаха его кожи у меня до сих пор дрожали колени.— Мне нужно будет завтра съездить в издательство. А сегодня, если хочешь, поедем к твоей маме.

— А, ну это далеко...

— Я знаю где,— мягко перебил он.

— Мы не договаривались. Давай я позвоню ей. Да, будет здорово, если она готова к гостям. А во сколько тебе завтра надо в издательство?

— Без меня не начнут,— отмахнулся Сказочник,— а ты чего кофе не допила? Это же твой любимый.

— Да не знаю, горький какой-то.

Сказочник бросил на меня странный взгляд. Затем потянулся к моей шее и невесомо коснулся губами.

— Так мы сегодня никуда не попадем,— попыталась я его вразумить.

Но он уже развязывал пояс моего халата. Тело горело там, где он дотронулся,— так было всегда. Начиная с первого галантного поцелуя руки в вечер знакомства и до этого самого момента. А когда его рука мягко легла на мою шею, шансов у меня уже не было.

***

Мама оказалась не против. Несмотря на неожиданность моего предложения. Скорее всего, она побоялась, что я исчезну с радаров еще на несколько месяцев. Наверное, я была не лучшей в мире дочерью.

Мы выехали позже, чем планировали. И доехали до мамы только к трем часам дня. От долгой езды я уже не находила себе

Я уже хотела рвануться из машины, не дожидаясь, пока Сказочник выйдет первым и галантно откроет мне дверь своего черного внедорожника. Но он придержал меня за предплечье. Пожалуй, это было грубо.

— Не наделяй ошибок, малышка,— предупредил он совершенно безэмоциональным тоном. Это было жутковато. На самом деле, вполне в духе ситуации, в которой я находилась. Просто я стала об этом забывать, я начала было чувствовать себя счастливой. Но, видимо, в доме моей матери Сказочник почувствовал опасность.

— Что ты имеешь в виду? — уточнила я, стараясь удержать на лице неестественную улыбку.

— Я рискую, маленькая, думаю, ты это понимаешь. Мы прекрасно провели последние пару месяцев. Пусть и дальше так будет. Новая ступень, и только. И никто не пострадает.

Я сдержанно кивнула.

Только повиснув на маминой шее, я наконец поняла, какое облегчение испытала. Я все время о ней помнила, и постоянно, с момента моего похищения, этот невысказанный страх — что я ее больше никогда не увижу — изводил меня и держал в постоянном напряжении.

— Ну что ты, Маш.— Мама, кажется, испугалась, когда я начала плакать. Нет, даже не плакать — рыдать. Не могла остановиться.

— Все в порядке. Я… Я … — Всхлипы мешали мне говорить.

— Ну-ну, тихо, Машенька, я тоже скучала, любимая моя. Давайте в дом хотя бы зайдем.— Мама обнимала меня, гладила по волосам. Серый меховой капюшон с меня соскользнул. Редкий снег кружил по двору.

Я слышала, как за моей спиной скрипел снег,— это звучали шаги Сказочника. От мамы удалось оторваться не сразу.

— Мам, это…— Я все еще всхлипывала, хоть и пыталась себя остановить. Сказочник подошел и положил руку на мою спину, примерно между лопаток. Жар от него проник через ткань дубленки, и я перестала всхлипывать.

— Владислав,— представился он. Мама отреагировала странно: облегченно выдохнула, шагнула навстречу и обняла его. Я в замешательстве смотрела, как он смывает руки за ее спиной.

— Алиса Сергеевна,— назвалась мама, отступая от него,— можно просто Алиса. Или мама-Алиса, как хотите.

Она с улыбкой нас разглядывала.

— Саша уехал, у него сутки сегодня,— пояснила мама, обращаясь больше к Сказочнику,— это мой гражданский муж. Так что втроем посидим, ничего? Останетесь до завтра?

— Ну,— я в замешательство переводила взгляд с мамы на Сказочника,— у нас завтра дела.

— Посмотрим,— вдруг сказал Сказочник, глядя на меня,— мне показалось, тебе было тяжело ехать. Может, и не стоит уезжать до завтра.

— Да, может быть.— Я просияла. Остаться с мамой было бы волшебно. Я сама себя не понимала — эмоции скакали. Разревелась почти на ровном месте, когда маму увидела. И теперь собиралась разреветься опять — от того, что останемся до завтра.

— Пойдем в дом,— подсказал Сказочник,— а то мама-Алиса стоит в куртке нараспашку. Я сейчас принесу из машины кое-что из вещей.

— Ладно,— кивнула я. Мама взяла мои руки в свои.

— Доча, ты чего такая? — Она заглянула мне в глаза.

— Соскучилась просто.— Я сжала мамины руки.

— Может, помочь ему?..— начала мама, но Сказочник уже захлопнул машину и направлялся к нам.— А у тебя пальцы теплые. Всегда такая ледышка была. Он на тебя хорошо влияет,— лукаво прищурившись, договорила мама.

— Девочки, вы еще здесь? — поторопил нас Сказочник.

Мама потащила меня в дом. Иначе я бы так и продолжила тупить посередине двора.

Веранда, или может, правильней назвать ее столо-вой,— обитая светлым деревом просторная комната с завешенными тюлем окнами. Еще не стемнело, но мама уже включила верхний свет. Правильно, с ним было уютнее, и я чувствовала себя в безопасности. Стулья с овальными спинками и плюшевой рвжей обивкой были новыми, я их раньше не видела. Но больше всего меня поразило не это.

— Мам, ну ты даешь.— Я растерянно оглядывала стол — прямо новогоднее пиршество. Темно-синие тарелки с созвездиями — мама вытащила из закромов свой самый раритетный сервиз. Это еще папе дарили какие-то его очень состоятельные пациенты в благодарность. Бабушкино столовое серебро... Ничего себе, я думала, она эту тяжёлую артиллерию и на свадьбу мою не расчехлит. Две бутылки вина, которые меня совершенно не привлекали. И мамин традиционный облепиховый морс в хрустальном графине, который заинтересовал меня гораздо больше. Молочно-белые тонкие конические фужеры, тоже бабушкины. Их как раз осталось всего три — когда, если не сейчас, их использовать. Из кухни доносился запах запеченной свинины. О, я обожала, как мама ее делает: тонкие ломтики мяса, грибочки, помидорчики между ломтиками... Господи, если мы немедленно не сядем за стол, я просто упаду в обморок.

— А что такого? — Вопросительно уставилась на меня мама.— Ты же не каждый день приезжаешь. А когда ты меня знакомила со своим мужчиной в последний раз? Никогда! Одноклассник за тобой ухаживал, вот его я видела. И все. Вот дождалась...

За столом мама не стесняясь разглядывала Сказочника, он отвечал ей тем же. Я знала, что они одобряют друг друга. Мы с ней были похожи,— только она покрупнее — на размер, пожалуй, и чуть выше ростом. А вот волосы на вид гуще были у меня, но это, скорее всего, потому что вились. Вьющиеся всегда кажутся гуще. Она же была как речная русалка — ей только венка из лесных трав на голове не хватало.

Но русалки — это же утопленницы? Почему я об этом подумала? Да еще и про венок. Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось. А вдруг по предупреждение Сказочника в машине подразумевало, что если ему что-то не понравится, то пострадает мама?

Горло перехватило. Кажется, я сейчас опять заплачу. Да что

Я задумчиво отложила вилку.

— Маша.— Сказочник накрыл мою руку своей и вопросительно взглянул на меня. Я уставилась на него непонимающе. Он так редко называл меня по имени, что я с некоторой задержкой осознала, что он обращается ко мне. Ну правильно, не мог же он при матери называть меня «малышка».

— Нормально все,— я кивнула ему. Немного подождала, и плакать перехотелось. Я даже повод не могла вспомнить.

— Мам, такой салатик шикарный... — Я прикончила уже две порции свинины и порцию салата. Пол-литра облепихового морса также канули в лету.

— Давай еще положу.— Мама подскочила, и я с облегчением отметила, что она не заметила моего странного поведения. По крайней мере, в этот раз. Чего нельзя было сказать о Сказочнике.

Мы болтали ни о чем. Я предоставила Сказочнику изложить историю нашего знакомства, у него это прекрасно получалось. Я слышала эту версию событий уже не в первый раз и, кажется, потихоньку сама начинала в нее верить. А какая разница? Для меня же было бы лучше, если б мы познакомились именно так, он рассказал.

Потом Сказочник вызвался помочь маме с десер-том. Мы привезли мамин любимый торт — шоколадный с вишней. Мне было страшно подумать о сладком. Я ничего не ела с раннего утра, поэтому, как только сели за стол, накинулась на мясо, салатики, микроскопические огурчики... Забыла, как они называются. И теперь откинулась на стуле, пока мама и Сказочник в смежной комнате резали торт, и изо всех сил старалась не заснуть прямо сидя за столом.

Я медленно моргнула. Напротив меня сидела Алла. Сон как рукой сняло. Я бы ее, пожалуй, не узнала, если бы не кольцо и не грязные алые обрывки одежды. Волос, непонятно на чем державшихся, осталось немного. Алла была грязно-коричневым скелетом, с виднеющимся то тут, то там нашлепками сизо-зеленого мяса.

— Отстой,— резюмировала я, подивившись собственному спокойствию.

Скелет за столом принялся стучать зубами. Щелк-щелк. Предположим, что это был смех. Интересно, как она планирует разговаривать. Ни языка, ни гортани у нее не было. Голос зазвучал из вымазанного землей черепа.

—Я тебя не осуждаю, это твое право,— сообщил скелет-Алла.

— И я,— подхватила девочка в розовом купальнике, сидящая на соседнем стуле. Капли с ее волос бодро сбегали на ковровое покрытие цвета молочного шоколада.

— А я осуждаю,— Женька стояла за спинами двух сидящих напротив меня покойниц разной степени свежести.

— А мне, честно говоря, плевать,— просто, но честно ответила я несуществующей Женьке. Да так легко, что опять сама себе удивилась.

— Ну да, это понятно,— поддакнула Олесъка,— тебе судьба это испытать. А нам не судьба. Я вообще умерла в двенадцать, у меня и шансов не было.

— Чего? — Я не успевала за своим многоликим подсознанием.

— Да,— щелкнул зубами скелет-Алла,— а у меня был шанс. Но я решила, что мне это не надо. Я хотела хорошо жить. Вкусно кушать, носить наряды…

— А я…— заговорила Женя,— а мне просто в жизни не везло. И не повезет. Я еще чуть-чуть — и упущу свое время. А подходящие мужчины рядом со мной никогда не было…

— Ты же с Костей встречаешься,— подсказала я эфирной копии Женьки.

— Да я ему не нравлюсь,— махнула она рукой,— это он мою бдительность усыпляет. Чтобы вас, Бонни и Клайд, отмазать. Да и много ли я могу, с переломанными в крошку тазовыми костями…

— Жалко,— зачем-то сказала я. На самом деле мне не было жалко. Мне было бесконечно плевать на них всех, на их ломаные кости таза и черепа. Это бессмыслица. Мне это все кажется. Я точно находилась в коконе, куда сигналы из внешнего мира приходили тусклыми, приглушенными. Это был какой-то рубеж ментальной обороны. С моей стороны кокона Царил штиль.

Я могла расплакаться, но всерьез обвинить себя в чем-то не могла. Плевать. Пусть горят все синим пламенем. «Пш,» — перед моим мысленным взором кто-то щелкнул блестящей черной зажигалкой. М-да… Синим пламенем.

— Что ты говоришь, Мань? — Мама выглянула из кухни.

— Да аудиосообщение Женьке записывала.— Я подняла со стола и встряхнула показательно смартфон. Он был заблокирован, но ей оттуда не могло быть видно.

— Хорошо. Мы уже нарезали торт. Сейчас приведем. Тебе же кофе ванильный?

— Ой фу, нет, мам. Мне лучше чай… Спасибо.— Мне некстати вспомнилось, как горчил мой любимый кофе сегодня утром.

— Хорошо.— Мама загадочно улыбнулась, поправила свою русалочью прядь, упавшую на глаза, и скрылась из зоны видимости.

Вопреки ожиданиям, кусок вишневого торта я проглотила без проблем. Чай с чабрецом и мятой во второй половине дня — явно уместнее, чем кофе.

Еще через полчаса мама и Сказочник приняли совместное решение уложить меня спать, несмотря на ранний час. Я не стала сопротивляться. Меня это устраивало. Я помню, как щека ощутила прохладу подушки, а дальше — как отрубило.

***

Я проснулась со смутными мыслями о том, что Женька поломала какой-то таз.

Таз в моем сне был ярко-красным, эмалированным. На его дне, под мыльной водой была выгравирована серебром голова медузы Горгоны. Я отстирывала в нем алое платье мертвой Аллы. А Женька ворвалась ко мне — почему-то в детскую спальню в старой квартире родителей. Выдернула из-под моих рук таз и сплющила его гармошкой. Металлические половинки нереалистично вошли друг в друга и сложились.

— Женя, ты сломала таз! — возмущенно выкрикнула я и проснулась.

Было еще темно. Но за полупрозрачными занавесками угадывался светлеющий край ясного синего неба. Включила ночник на прикроватной тумбочке. Тканевый бежевый торшер осветил комнату мягким рассеянным светом.

Здесь было почти как на первом этаже — все обшито светлым деревом. Не так шикарно, как в доме Сказочника, но мне здесь было хорошо. Я дышала свободно. Этой ночью я была счастлива.

И теплые руки мужчины, которые я ощущала сквозь сон, были не оковами. А закономерным моим продолжением.

Однако теперь я была в постели одна. Я встала и подошла к брошенной на широкой деревянный подоконник сумочке — смартфона я в ней не обнаружила. Сколько я проспала? Часов шестнадцать? Другого объяснения тому, что я снова хотела есть, просто не существовало. Даже не «есть» — это был волчий голод.

Я нашла в себе силы сначала привести себя в порядок. Через пятнадцать минут я, чистая и свежая, в мягком нежно-сиреневом домашнем костюме, очередном подарке Сказочника, спустилась на

Мама и Сказочник вполголоса о чем-то беседовали за столом, попивая чай. Когда я спустилась, разговор резко оборвался.

— Привет.— Я уселась на свободный обтянутый рыжим плюшем стул.

Оба молча ко мне потянулись. Сказочник взял меня за руки, подтянул их к своему лицу и прижался губами. Мама погладила мои волосы. Затем, видимо сость меру недостаточной, встала и замерла надо мной, закопавшись лицом в моих волосах.

— Сейчас налью тебе чай.— Мама оторвалась от меня. Она думала, я не замечу, что она вытирает выступившие слезы.

— Мам, ты чего? — Я подалась было за ней. Но Сказочник так и не отпускал мои руки.

— Мы должны тебе кое-что сказать.— Мама поставила передо мной чашку свежезаваренного чая. В большой кружке с логотипом издательства, которую я же сюда и привезла, колыхалась гора мяты. Ее даже не получалось притопить. Это была скорее мята с чаем, чем чай с мятой.

Видимо, мама считала, что мне нужно успокоиться. Признаться, до этого момента я и не думала волноваться.

— Они грохнули нового мужа твоей мамы — дядю Сашу,— сообщил мне голос Аллы.

Я никак не отреагировала.

— А чего ты хотела? — продолжила Алла.— Твоя мама двадцать пять лет проработала на скорой помощи. Рука у нее не дрогнет... Лучшего подельника для убийства, чем тот, кто ты ей привела, просто не существует.

«Замолчи»,— мысленно приказала я.

Я не успела покопаться, откуда в моем подсознании могла взяться такая несущественная чушь.

— Маленькая моя,— обратил Сказочник на себя мое внимание, — я думаю, ты беременна.

Глава 21 МЕЖ ДВУХ ОГНЕЙ

Мария

— Солнышко.— Мама держала меня за руку. Снег уютно хрустел под ногами.

Сегодня было не холодно. Яркое солнце слепило. Но только не меня. При маме я могла расслабиться и смотреть на небо спокойно. Мама же шла в солнечных очках.

Мы гуляли по поселку, Сказочник остался дома — ему надо было сделать несколько звонков по работе. Еще вчера я бы удивилась, что он отпустил меня с ней одну.

Но, кажется, он стал больше доверять мне, когда решил, что я жду от него ребенка. А значит, частичка его всегда со мной. Ну и, конечно, его утренний разговор с мамой сыграл роль. Я все слышала. Я прорвалась сквозь тугие объятия ночных видений, чтобы расслышать их слова.

***

Алла нервно мерила мою детскую спальню в старой родительской квартире широкими шагами. Я лежала на своей узкой кровати, встроенной в мебельную стену, и прижимала к груди раскрытую на середине книгу Сказочника.

Я хотела вернуться в созданный им мир. Я хотела, чтобы Алла перестала мельтешить по моему маленькому детскому раю.

Мне было двенадцать. А она выглядела живой.

— Это потому, что я тупая, да? — Она затормозила посреди комнаты и резко повернулась ко мне.

Я просто хотела почитать и ничего такого не думала.

— Нет, признай. Я, по-твоему, не заслуживаю жить? Ты считаешь, что я хуже тебя, потому что я дура. Не такая талантливая, не такая трудолюбивая. А я, между прочим, тоже любила читать! А в детстве у меня была коллекция ужастиков Стайна.

Мне было плевать. И на ее праведный гнев, и на ее ужастики. И на ее извечное алое платье. И на... Стоп.

Вместо произведения ювелирного искусства, похожего на гроздь полупрозрачных граненых рубиновых клюковок, на ее пальце красовалось пластиковое детское кольцо с овальным красным глазком. Олеськино кольцо. То есть формально оно стало моим. Но я была его хозяйкой несколько секунд, не более...

Это вызвало внутри меня душную отдачу. По моему ментальному кокону прошла неприятная рябь.

Защита покачнулась, но устояла.

И вот тогда сквозь марево сна краем сознания я уловила разговор мамы и Сказочника:

— Мне не нравится, что она взглядом спрашивает на все твоего разрешения... Смотрит, как на хозяина.

— Может, так и должно быть? — В голосе Сказочника сквозила еле уловимая усмешка.

— Я не так ее воспитывала.— В мамином голосе зазвенел металл.

— У каждого свое счастье.

— Я бы подумала, что ты ее запугал. Если бы она с детства не таскалась всюду с твоими книгами. Я теперь и не знаю, кто из нас больше вложился в ее воспитание.— Мама примирительно хмыкнула.

Сказочник мне тоже представлялся улыбающимся.

— Никого другого она не будет любить,— обреченно выдохнула мама,— не дави на нее так.

— Она свободна,— отозвался Сказочник и поспешно добавил: — В разумных пределах. Но давай поговорим о вас с ней, Алиса. Ваша связь будет ослабевать. Она от тебя уйдет. Со мной ей не придется носить личину, к которой ты ее приучила, в которую она взросла...

Мамин тяжелый вздох.

— Хорошо,— его голос звучал спокойно и размеренно, мне слышалась в нем боль пополам с облегчением,— это как завести змею в качестве питомца. И всерьез рассчитывать на ее вечную любовь. Что она не укусит тебя и не съест. Я обожаю свою дочь. Но змее лучше быть с другими змеями. Это был мой выбор...

— Это и сейчас твой, Алиса.

— Я буду рада вас видеть иногда. Обоих. И ваших детей. Если...— Мама запнулась.

— Говори, Алиса.— Сказочник представлялся мне сейчас богом из Египетского пантеона. Тем, у которого была крокодилья голова. С этим неподвижным взглядом.

— Если кто-то из ваших детей... получится, ну... обычным,— осторожно начала мама.

— Ты будешь видеться с таким нашим ребенком чаще, Алиса. Не бойся, мы ему не навредим. Мы никогда не будем своими.

Это все начинало походить на какую-то фантасмогорию. Сказочник говорил о себе, как о существе, отличном от других представителей рода человеческого. А мама его поддерживала. Может, она что-то поняла про него? Поняла, что он психически больной, и теперь тянет время, ждет возвращения дяди Саши...

— «Эта женщина тебя вырастила,— напомнил голос Аллы,— эта женщина научила тебя вписываться, научила предугадывать, что человек может почувствовать. Научила так хорошо, что тебе кажется, будто ты сама это чувствуешь. Так ли это?»

***

Я встрепенулась, и остатки сна слетели. Пару часов спустя мы с мамой пошли гулять. И я смотрела на солнце.

— Солнышко.— Мама держала меня за руку.

— Мам, я хочу спросить у тебя про папу.

Мамино молчание в ответ было похоже на тишину перед первым ударом грома.

— Мам?..

— Конечно, что ты хочешь спросить?

— Тот человек, который был врачом и умер, когда мне было четырнадцать лет, он

— А ты думаешь,— усмехнулась мама, поправляя темные очки,— что тебя принес дракон?

— Иногда,— честно ответила я.

— Нет, солнышко, это твой настоящий папа. Он тоже... э-э-э...как это сказать? Хорошо адаптировался, что ли. И он был великолепным хирургом. Его рука ни разу не дрогнула.

— Потому что он ничего не чувствовал?

— Он всегда знал, что полагалось чувствовать.

— Почему ты была с ним?

— Я не очень люблю людей, доченька. Твой папа мне подходил. Мне было хорошо, удобно. Он был как осколок льда. С тобой, как и со своими пациентами, он вел себя иначе. Прилагал усилия. Потому что знал: так лучше. Для твоей будущей адаптации. Только один раз он совершил ошибку. С тем пациентом, который все про него понял. Потом вернулся с «Сайгой» и выстрелил ему в лицо. С тех пор во всех стационарах начали ставить рамки металлоискателей...

Я ответила взгляд от солнца и попыталась разглядеть что-то за стеклами маминых очков.

— Мам, тебе больно?

— Больно, доченька. Твой папа — любовь всей моей жизни. И мне больно. Каждый день больно.— Мама не плакала. Даже не всхлипывала. Ее тоска представлялась мне бесконечной и ледяной.

— А почему ты за дядю Сашу замуж вышла?

— А ты не понимаешь? — едва заметно улыбнулась мама.

— Внешне похож. Почти одно лицо. И все?..

— Все, доча. Нет, еще запах похож и жесты. Фенотипическая копия. Лучшее из того, что было.— Мама хмыкнула.— Давай уже возвращаться. А то твой любимый занервничает.

Мне всегда нравилось, когда мама начинала рассуждать о людях, как о функциях. Дядя Саша просто заменял ей отца по ряду формальных признаков. Мама говорила мне об этом легко и спокойно. И в такие моменты я чувствовала себя чуть менее одиноко, чем обычно.

***

— Расскажи мне еще какую-нибудь жесть о своем детстве,— попросила Женя Костика и скорчила умоляющую рожицу,— у тебя истории шикарные.

Они прогуливались по заснеженной проселочной дороге. Солнце отражалось от ослепительного снега и, казалось, било прямо в мозг. Но в компании Костика даже это не особо Женьку огорчало.

— Ну что,— Костя поправил меховой ворот дубленки одной рукой, а другой приобнял Женьку за плечи,— про родителей рассказал... Про то, как поджег столовую в лагере, рассказал... Петарда в школьном туалете — это вообще скучно. У всех было…

— У меня не было! — запротестовала Женька, вывернулась из-под его руки и пробежала немного вперед, разбрызгивая носками бескаблучных сапожек пушистый снег.

—Ка-а-ак же скучно ты жила-а... — протянул Костик и остановился, глядя на ослепительное зимнее солнце.

Он был похож на разрумянившегося пятилетнего малыша. Короткие кудряшки, выглядывающие из-под шерстяной светло-серой шапки. Румяные щеки. Женя мысленно дорисовала ему в одной руке синий пластиковый совочек, а в другой — едко-зеленое детское ведерко. И прыснула.

— Ты чего?... — обиженно протянул Костик.

Женька подскочила к нему. Он коротко чмокнул ее в губы. Она не могла перестать улыбаться.

— А я рассказывал тебе, как Вла-а-дик,— Костя вернул руку Жене на плечо,— обещал утопить меня в речке Софке?

Улыбка наконец сползла с ее лица. Только упоминание Сказочника и могло разрушить эту сказку. Зачем он это сделал? Она же была так счастлива.

Костик явно не обратил на это внимания. Ну да. Он же убийца момента. «В нужном месте, в нужное время».

— Так вот, когда мне было пять…

Костик волок Женю по заснеженной поляне, про-являя чудеса душевной черствости. Каждый раз, когда она была готова растаять, случалось нечто подобное. И она снова становилась Снежной королевой, у которой в горле застряли какие-то слова.

— Так что случилось с его женой? Ты мне так и не рассказал.— Женя довольно бесцеремонно прервала его историю. Ее задело, что Костик испортил ей настроение и даже не заметил этого.

Теперь уже его лицо изменилось. Взгляд стал каким-то затравленным, он убрал руку с Жениного плеча и спрятал ее в карман. Затем длинно тяжело выдохнул. Посмотрел на образовавшееся облачко пара.

— На самом деле, Женя,— заговорил он серьезно и сдержанно, от привычных кривляний не осталось и следа,— она прозрела в какой-то момент. Увидела, что он… не самый лучший из людей. А через время влюбилась в другого. И забеременела. Для Влада это всегда был больной вопрос. Так он всех за это наказал. И ее. И другого. И…

Костик смотрел на Женю очень тяжелым взглядом, в какой-то момент даже показалось — с ненавистью.

— Владик тогда сказал, что этот новый возлюбленный его жены теперь может смотреть на нее вечно, раз уж у них такая большая любовь. Сказал, что она теперь вышла из времени. И будет смотреть из безвременья на своего любовника. И сердце его станет скользким и холодным, как зимняя кожа. И что все они станут речными камнями… — Он замолчал.— Вот такое высокохудожественное напутствие, веришь? Потом он и из этого какую-то свою «утиную историю» сделал. Маразматик творческий…— Костик рассмеялся. Он уже говорил как обычно. Только глаза у него еще некоторое время смотрели прохладно.

В Женькиной груди шевельнулось нехорошее предчувствие. Ей что-то смутно вспомнилось из творчества Игоря Масонова… Очередной коротенький рассказ.

«Медуза».

Это было слишком колко — слишком остро. Она нащупала что-то сопоставимое со своим горем. С Олеськиной раной-изнанкой на голове. Только Олеську похоронили, аккуратно зашив голову… А тут как будто чья-то чужая рана-изнанка все еще длится. Растянута во времени и зияет из-за каждой незаполненной минуты.

Предчувствие вмиг улетучилось, когда в Женьку полетел собранный Костиком снежок. Он выбил ее из серой вселенной, возвращая в добрую зимнюю сказку.

Женя подставила лицо слепящему солнцу и счастливо нырнула за Костей в игру. Было стыдно и страшно. Так что Женя лепила снежки с такой самоотдачей, с какой никогда не играла в детстве.

Глава 22 ЛИМОННЫЙ ДОМ: ТАТЬ И ТАТЬЯНА

Мария

Мы приехали в издательство около часа дня.

Сказочник припарковал свой внедорожник прямо перед главным зданием — изящным особняком в стиле барокко, выкрашенным зачем-то два года назад в дикий лимонный цвет. Татьяна Петровна — та самая, которой я была обязана скоропостижным знакомством со Сказочником,— стояла в расстегнутом синем пуховике, курила вейп и щурилась на яркое зимнее солнце.

— Дынька.— Сказочник то ли прокомментировал запах табака, то ли оскорбительно поприветствовал моего редактора.

— Лимончик,— парировала Таня.

Она смотрела на нас округлившимися глазами лишь несколько мгновений, затем понимающее хмыкнула, и уголки ее рта растянулись в саркастичной ухмылке. Такого зубра, как Татьяна, нельзя было смутить ерундой, типа очередного служебного романа. Она уже беззвучно семафорила в пространство: «Свежие сплетни!» Стоит нам уехать, и по зданию офиса пройдет информационное цунами. С этим уже ничего было не сделать.

А пока мы стояли на ступенях парадного крыльца «лимонного дома», Сказочник на ступеньку ниже меня, но все равно выше ростом. Его рука покоилась на моей талии.

— А я уж потеряла надежду,— продолжила буравить Сказочника сложным взглядом Таня,— главный тебя вчера ждал.

— Не получилось,— отмахнулся Сказочник.

— Он бесится,— предупредила Таня.

— Я сумею его успокоить.— Сказочник легонько приподнял, демонстрируя Татьяне, фирменный пакет, который держал в другой руке.— Пообщайтесь пока. Я зайду.

Рука Сказочника соскользнула с моей талии, и мы с Татьяной остались на ступеньках вдвоем. Я была не так крута, как он. Ее взгляд меня нервировал.

— Ну пошли.— Таня уже спрятала белую коробочку в карман и развернулась. Я без комментариев двинулась следом.

К моему ужасу, в маленьком, похожем на кладовку кабинетике она без преамбулы поставила передо мной кружку кофе. Это была традиция. Она даже закупала ванильные капсулы для своей микроскопической кофеварки специально для меня.

Единственным достоинством кабинета-кладовки было гигантское — почти во всю стену — окно. Вид на набережную. Так что во время заката кладовка окнами выходила на рай.

— Тань, я плохо сплю в последнее время. Я, наверно, не буду,— промямлила я, буравя взглядом то одну бумажку на ее столе, то другую.

Тут негде было даже глаза спрятать: ее стол, ее кресло и стул для посетителей. Остальное все — пыль перед величием видового окна на набережную. Частенько и посетители чувствовали себя в этом кабинете пылью. Как я в свой первый визит, например…

Татьяна как будто не удивлялась, молча убрала чашку в стол. Она имела странную привычку ставить напитки и супы в выдвинутый верхний ящик стола. Главный редактор до сих пор припоминает ей один случай: он зашел по делу и забыл по какому именно, увидев, как она льет кипяток из чайника в верхний ящик стола. С тех пор с легкой руки начальства к ней приклеилось любовное прозвище Таня-Бахчисарай. Она от этого, ясное дело, была не в восторге.

— Ты меня, конечно, шокировала скоростью своей работы,— Таня усмехнулась,— и скоростью сдачи книги тоже. У меня, естественно, ничего не готово еще, ты же позавчера отправила. Две главы только прочитала.

— Я понимаю,— быстро кивнула я в ответ. Я вообще не рассчитывала, что она проверяла почту. Мне просто некуда было деться. Прятаться от работодателя в кофейне, пока Сказочник встречается с главным, мне не позволили.

Повисла тишина. Таня шумно выдохнула и не выдержала.

— Ну? — вопросительно протянула она, показательно складывая руки на груди.— Ты мне расскажешь, или я должна тут треснуть от распирающей меня материнской заботы

— Треснуть? — тихо предложила я, вежливо улыбаясь.

— Да иди ты, шмакодявка, я тебя никому не известной подобрала,— пошла в шутливую атаку Таня.

— С тех пор мало что изменилось,— парировала я.

— Ах ты неблагодарная, кто дал тебе работу? — продолжила кривляться Таня.

— Ладно-ладно. Я рок-звезда, и это исключительно твоя заслуга.— Я примирительно подняла руки.

— То-то же,— покровительственно кивнула Таня,— и только попробуй мне не рассказать, что у тебя с ним!

Я тяжело вздохнула и смирилась с судьбой.

— У нас роман,— лаконично призналась я.

— Хорошая курточка,— перебила Татьяна,— итальянская. Чего не снимаешь? Думаешь, украдут? Правильно. Издатели — люди нищие, а куртка эта стоит как четверть моей машины…

— Чего? — Я вытаращила глаза на Татьяну.

— А ничего! «У нас роман»,— передразнила меня Таня.— Нормально давай рассказывай! Что я тебя не знаю, что ли? Приходит ко мне Маруся, мышка моя маленькая. А на ней одежды навскидку на полмиллиона, не меньше.

— Я… я не знала,— растерялась я, оглядывая вещи, которые носила не задумываясь. За последние полтора месяца у меня действительно заметно обновился гардероб при очень пассивном моем участии. Сказочник что-то привозил мне из вещей в красивых фирменных пакетах. Чаще всего мне подходило. Иногда Сказочник оставлял меня дома одну на целый день. А я все время писала и только к вечеру понимала, что весь день пробыла в одиночестве.

— Так что никаких «у нас роман»! Я тебя с ним познакомила около двух месяцев назад. Ты не самый позорный автор нашего издательства, но такое тебе явно не по средствам.— Таня показательно обвела пальцем мою фигуру.— Встречаешься с мужиком несчастных семь недель, и вот так?!

Иногда Танина манера вести диалог балансировала на грани дозволенного. Неподготовленного человека она своей беспардонностью могла деморализовать. Но я уже внутренне собралась и была ко всему готова.

Таня разочарованно хмыкнула, поняв, что взять меня нахрапом не получилось.

— Эх, а когда ты помладше была, получалось,— протянула Таня, меняя тон и возвращаясь к привычной манере общения.— Да что там, еще полгода назад могло получиться!

— Старею,— рассмеялась я.

— Матереешь,— назидательно подняла указательный палец Таня и нарочито жалобно протянула: — Ну хоть что-нибудь расскажи? А то как в глаза коллегам смотреть?.. Засмеют ведь, скажут — хватку теряю.

— Что рассказать? — смирилась я.— Живем мы вместе. Больше, наверное, нечего сказать.

— Уже-е? — протянула Таня.

— Так случайно получилось,— с улыбкой подтвердила я.

Таня потянулась к верхнему ящику стола и отхлебнула из предназначавшейся мне чашки кофе.

— Чтоб у меня хоть раз в жизни что-то такое случайно получилось! — поддела Таня.

— Ох, бойтесь своих желаний, Татьяна Петровна, — отшутилась я.

Вряд ли ей все это понравилось бы. Погребенные заживо, запертые двери, яд в чашке кофе...

Но я уже не была готова променять свой путь на какой-то другой. Однажды узнанное не забыть. В одну реку дважды не войти. Хотя я потихоньку начинала сомневаться, что из правила про реку нет исключений.

Когда Сказочник показался на пороге кабинета моего редактора, я готова была подскочить немедленно. Историей о том, что я все время писала и иногда ходила со своим знаменитым кавалером в рестораны, Татьяна Петровна явно не удовлетворилась. И не иначе как собиралась уже пытать меня.

За спиной Сказочника маячило довольное лицо главного редактора (насколько фактура его лица

— Нам пора,— позвал меня Сказочник очень мягко. Я тут же облегченно встала и попрощалась с Татьяной.

— Ну, я так понимаю,— протянула она мне в спину,— рукопись можно не читать… Ее уже кое-кто правил до меня.

— Правильно понимаешь,— спокойно ответил Сказочник, приобнимая меня одной рукой за плечи и подталкивая к выходу.

Я вежливо поздоровалась и тут же попрощалась с главным. Он ответил мне, а когда Сказочник отвернулся, подмигнул и исподтишка показал большой палец. Он умудрился проделать это, не изменив радикально выражение лица, на котором застыл вечный скепсис. Когда внедорожник Сказочника плавно пришел в движение и мы начали удаляться от «лимонного дома», я понимала, кто неизбежно возглавит рейтинг местных сплетен на ближайшее время.

— Маленькая… Маша… Сказочник раскрыл правую ладонь и протянул ее мне, я помедлила секунду и вложила в нее свою руку. Он пропустил свои пальцы между моими, мы плотно сомкнули ладони. Было тепло. Было спокойно.

Женские пальцы дрожат, и на них падает горсть черной земли.

Я дернулась и непроизвольно попыталась отнять руку. Но он ее не выпустил.

— Что я могу сделать для тебя теперь, Маша? Прошлого не изменить. Но я хочу облегчить твои мучения. Просто скажи…— Он поднес наши сцепленные замком руки к своему лицу и мягко, не отрывая взгляд от дороги, поцеловал мою кисть.

Я не могла поверить, что собираюсь поднять эту тему.

— Та женщина в алом платье. Алла. Надо ее похоронить по-человечески,— выпалила я на одном дыхании и в ужасе умолкла. Этот ужас получился новым, свежим — ужас нового порядка. Теперь я испугалась не за себя. Это тело теперь принадлежало не только мне. Какого черта я вообще вспомнила про давно сгнивший труп?! Надо было подумать о живых, прежде чем говорить! Глаза моментально наполнились слезами отчаяния.

Сказочник включил поворотник и съехал на обочину. Мы остановились. Он повернулся ко мне. А я боялась посмотреть на него. Оцепенела.

— Тш-ш, моя маленькая, не надо так бояться. Я сделаю то, чего ты хочешь.— Он снова поцеловал мою руку. Потом еще и еще. Цепочка нежных поцелуев покрыла мою дрожащую кисть.— Не волнуйся. Тебе нельзя.

Он был прав. Мне нужно было успокоиться.

— Я постараюсь,— вроде бы сказала я вслух. Но издать звук не получилось. Так я говорила первое время, когда он только украл меня.

— Можно сегодня мы останемся в моей квартире? Я бы что-нибудь приготовила… И в аптеку надо зайти. Вдруг вы с мамой ошибаетесь…— Я шептала короткие фразы. На последней у меня прорезался голос.

— Т-ш-ш,— повторил он,— хорошо.

Внедорожник стоял на обочине еще несколько минут. В салоне, как метроном, раздавались мягкие щелчки — аварийка. Монотонный звук, его поглаживания и поцелуи на моих руках возвращали утраченный баланс.

Никто не мог пробить мой новый защитный кокон. Никто, кроме него. Наконец он потянулся к моему лицу, мягко погладил, а затем приблизил и сам подался ко мне. Поцелуй вышел нежный, глубокий. Сказочник выдыхал свое тепло мне в лицо. Я робко улыбнулась, он снова погладил мою щеку.

Я знала, что он выполнит обещанное.

***

Мама и Сказочник не ошиблись.

Я сидела в своем огромном кухонном кресле, а тест с ярко-голубым крестом в окошке индикатора лежал на подоконнике. Он был похож на бело-голубой маркер с крышкой. Наверное, Сказочник взял самый дорогой из тех, что были в небольшой аптеке в доме напротив. Я в вообще никогда не покупала эти тесты. Не было необходимости. Так что это был первый в моей жизни. И, бесспорно, положительный.

Я гипнотизировала этот странный предмет — знак новой жизни. Он бликовал гладкой белой поверхностью в прямоугольнике яркого утреннего света. Я отхлебнула чай из своей любимой болотно-зеленой кружки, черной внутри. На такой поверхности не видно кругов от чая или кофе. Непонятно, где дно. А главное, непонятно, чем она наполнена. Я прислушалась. В ванной перестала шуметь вода. Сейчас Сказочник должен выйти. Мы до сих пор толком не поговорили.

Вчера мы вместе готовили жареную картошку с грибами — я очень просила именно ее. Он мне уступил. Весь вечер он шутил про моего редактора Таню и других наших общих знакомых в издательстве. Периодически он замолкал, и его зрачки начинали совершать быстрые движения, как будто он пробегает взглядом текст. Но текста перед ним не было.

Может, он думал о том, как выполнить обещание?

Я предпочитала на эту тему не размышлять.

Я запахнула халат поглубже и дотронулась до лица — щеки горели. Наверняка он поймет, что я плакала, пока он был в душе.

А если он спросит, я расскажу. И не раскаюсь, когда наступят последствия. Ведь я плакала специально. Чтобы глаза были блестящими, а нос немного опухшим. Чтобы Сказочник спросил, а я рассказала.

Я позвонила Жене несколько минут назад. Сказала, что у меня будет ребенок. Она молчала. А потом поинтересовалась, серьезно ли я. И неужели я додумалась забеременеть от него. Наверное, она это от неожиданности. И откуда у нее эта нелюбовь к нему? Это же я знала про Аллу и Якова. Она-то этого знать не могла. Возможно, едва назвав мою беременность ошибкой, она тут же собиралась извиниться. Но шанса у нее не было. Я бросила трубку и заблокировала ее номер. Потому что она сразу начала бы перезванивать. А я была не готова ее слушать.

Я впала в безбрежную черную ярость. И с наслаждением прокручивала в голове чьи-то чужие жестокие мысли. А потом я стала плакать. Точнее, давить из себя слезы. Мне хотелось, чтобы он увидел мои заплаканные глаза. И спросил. А я бы ответила.

Я опомнилась в самый последний момент. Он уже открывал дверь ванной. Я подскочила к кухонной раковине и умылась ледяной водой: да что я творю?! А вдруг он бы убил ее или покалечил?!

Ну все, теперь будет непонятно, что у меня с лицом. А я разблокирую ее и позволю извиниться позднее.

— Ты что, маленькая? — Он стоял у меня за спиной. Я склонилась над раковиной. Выдвинула верхний ящик и нащупала чистое полотенце. Это кухонное, но сейчас не важно. Промокнув лицо, я повернулась к Сказочнику.

— Да ерунда,— я махнула рукой,— наверное, на каждый такой эпизод не надо обращать внимания. Их будет еще миллион.

Я неловко улыбнулась. Он стоял напротив. Высокий, крупный,

Глава 23 УДАР СУДЬБЫ

Трасса была свободна, Женя ехала не спеша. Все-таки декабрь. Пылил то ли мелкий дождь, то ли снег. Да и стемнеть должно было скоро.

Этим вечером Костя пригласил Женю к себе домой. Она была рада, ведь они встречались уже полтора месяца. С ним было безумно интересно, он удивлял ее необычными свиданиями, знакомствами с какими-то неизвестными артистами и художниками.

Вот только на ночь никогда не оставался и к себе не звал. А Женя уже считала, что конфетно-букетный период затянулся. Хотя зажигалка с головой медузы так и осталась единственным материальным знаком внимания.

Женька не сомневалась, ему это просто не приходило в голову.

Сзади нее пристроился маленький темно-зеленый спортивный автомобиль. Еще и тонированный. Прыгал по полосам, бил в глаза дальним светом, выписывал синусоиды… Пьяный, что ли?

— Вот же говнюк.— Женька недовольно поморщилась.

Она решила занять крайнюю правую полосу — пусть дурак проедет и развлекается дальше без нее. Ее смартфон завибрировал. Быстрый взгляд. Костик. Сейчас неудобно отвечать. Но ответить так хотелось. Обаяние Костика уже довело ее до исступления.

Если представить, что Сказочник хотя бы наполовину так же действовал на Машу, то осуждать подругу не стоило. И уж точно не стоило говорить ей того, что Женя сказала вчера утром.

Просто она растерялась. И вылила весь негатив на маленькую Машу… Черт, беременную! А теперь подруга была не в сети. Конечно, обижалась. А у Жени на душе скребли кошки.

Телефон все еще звонил. Женя смахнула в сторону и тут же включила динамик. Не стоило отвлекаться от дороги сейчас, когда идиот на спортивной тачке влиял в опасной близости от нее.

— Привет, Костик, я еду тут…

Голос из динамика звучал странно. Незнакомо. Он выделял какие-то слова. Другие произносил низко, они надувались и всплывали грязно-рыжими пузырями. От них поднимался ветер, и вода сверху покрывалась ледяной коркой. Маленькие пустоглазые рыбки прятались под корягами. Только травяные нити волокло подводное течение.

Какая вода? Какие пузыри?! Где дорога?! Где салон ее «доджа»? Где идиот на спортивной тачке?!

Картинка вернулась в самый последний момент.

Слишком поздно.

Не стало вообще никаких звуков. А потом пришел далекий высокий звон. Сила земного притяжения во-локла почему-то вбок, а не вниз. Руль ударил в грудину и сложился. Ремень безопасности остро врезался в грудь, живот и край шеи. Множество коротких обжигающих касаний долетели до лица. А за ними последовала стена ледяного ветра. Внутренности машины почему-то стали текучими. Водительская дверь свернулась дугой и скакнула к Женьке, плотным кольцом охватывая таз. Потом на нее натек весь остальной салон. Это давление было за пределами возможностей любого организма. Щелк. Щелк. Щелк. Трижды раздалось внутри ее тела, и надежные механизмы вылетели из своих осей.

Первым пришел металлический душный запах. А за ним пришли звуки. Сирены. Крики. Шум колес. Все разные, громкие, пронзительные. Позади них всех где-то текла вода.

А потом крыша автомобиля раскрылась, обнажая странно рыжие небеса. Ржавый дождь жалил тугими непрерывными струями, и небо с тремя тусклыми солнцами прыгнуло навстречу.

Глава 24 ПРИВЕТ С ТОГО СВЕТА № 2

Олег, Лизок и их шестилетний сын Женечка сегодня возвращались из традиционного отпуска. Их обоих отпускали на неделю в середине декабря вот уже пять лет. Это всех устраивало. Особенно дальновидных коллег.

На пороге были новогодние праздники — всем хотелось взять отгул именно в эти дни. Олег и Лизок смотрели на это философски: какая разница когда? И зачем быть в этой толпе, если можно сделать все то же самое комфортнее и дешевле?

И вот неделя чешских замков, СПА, прогулок и чревоугодия была позади. Посвежевшее семейство вернулось в квартиру с космической кухней и оленьими рогами в коридоре — пожалуй, лучшее место на земле.

Маленького Женьку тут же посадили в ванну и разрешили за один прием использовать целый флакон шампуня с запахом жвачки, чтоб не мешал разбирать чемоданы и не создавал суету.

— Слушай, странно как-то,— протянула Лизок, копаясь в смартфоне,— наша Евгеньич что-то на дно залегла. Я сначала решила, беспокоить нас не хочет, знает, что мы в отпуске. И как-то не обратила внимания. А тут вот полистала ее страницу в такси, пока Женька уснул.

— И чего? — Олег, пыхтя, пытался затащить в спальню три массивные сумки разом.

— Да не в сети она два дня уже… Это на нее совсем не похоже. Я набрала только что, а она недоступна. Фигня какая-то.

— Машку глянь? — насторожился Олег.

— Машка только что была, постит всякие снежные берега и лысые деревья. И пишет, что книгу новую готовит в печать.

— Ну они по очереди, похоже, в подполье уходят, ну-у, девки,— протянул Олег,— а я, главное, как дурак, ей тогда психиатра нашел! Ну она просила, помнишь? А потом тишина. Полтора месяца прошло. Созванивались пару раз. Ну я так понял, что она угомонилась. Машка вроде с этим мужиком богатым, писателем, живет. Просто он Евгенычу не понравился.

— Ну да,— согласилась Лизок, нерешительно откладывая смартфон.

Сын завизжал в ванной — мыло попало в глаза или просто так, непонятно. Лизок унеслась на зов, не забыв по дороге приложиться об дверной косяк, ойкнуть и продолжить бег.

У Олега, как у любого семейного работающего человека, было невпроворот своих дел. Так что Женька с Машкой вылетели у него из головы через какие-то полминуты. Невнятное предчувствие неприятно шевельнулось внутри и пропало.

Жизнь возвращалась в свой привычный ритм. Уже завтра надо было выходить на службу, принимать дела.

Он сейчас и не вспомнил бы, о чем говорил с женой, прежде чем она унеслась успокаивать сына.

***

— Это просто полное говно,— в привычной для него манере резюмировал Димон, приветственно пожимая руку Олегу.

Надо же было такому случиться: первый день после отпуска, и два трупа. Нечего сказать, утро началось не с кофе.

На этой работе, как и на любой другой, важна была атмосфера. Олег уже много лет ходил на работу вовсе не пахать. Ему было комфортно в коллективе. Все-таки хорошо, размышлял Олег, что они более-менее держались вместе, почти всей учебной группой. Вот и Димон, который на пикнике в честь их выпускного как раз пошел «по грибы» и пропустил все самое захватывающее, работал с Олегом уже сто лет. Компенсировал, так сказать, упущенный в тот вечер

Олег перекинул ногу через символически натянутую ленту. Хотя, казалось бы, от кого тут огораживаться? Они находились в чистом поле. Снег, холодина. Белое поле врастало сугробами в сказочный заснеженный лес. Вот почему именно здесь и сейчас?

На снежном теле земли зияла неглубокая черная рана.

На секунду Олег с тревогой вспомнил, что Женька не была в сети два дня и не берет трубку. И тут же с облегчением забыл: трупы на черной клеёнке были гнилые, явно пролежавшие не меньше месяца. И Жени среди них не было.

Да и почему сразу труп? Гуляет где-то. Лизок еще перед отъездом говорила, что у Евгеныча все серьезно с Константином Селезневым, тем самым. Олег усмехнулся: а он еще Женьке на него досье приволок. Натурально брачный агент. Они с Женькой личную жизнь обычно не обсуждали — не самая удобная тема, это пусть девочки между собой перемывают.

— Бабка местная нашла, пёс лучевую кость принес,— прервал мысли Олега Димон. Он бросал короткие фразы тихо, но уверенно. Как отрубал. — Ну бабка как поняла, что кость человечья, в истерику. Участкового позвала — он напротив нее живет. Тут женщина, лет тридцать пять, и мужчина, лет сорок пять. Толик Юричь говорит, на базу данных вся надежда. Одежды нет. Документов нет. Причины смерти нет. Черепки битые... Но может, и посмертные повреждения. Не знаю, удастся ли что-то выяснить. Гнилье-е. Висяк, скорее всего. Да и кому они на фиг нужны?..

— Господа,— судмедэксперт громко откашлялся, привлекая внимание следователя и опера,— единственное, чем я могу вас, так сказать, порадовать: у женщины металлическая пластина в черепе. Трепанация была, очевидно, давность не скажу, даже не спрашивайте… Остальное в заключении в плановом порядке получите.

Олег благодарно кивнул усатому судмедэксперту и тяжело вздохнул. С другой стороны, какая красотища вокруг! Не считая небольшого пятачка, где они кучно расположились для работы. Запах, конечно, был. Но это тебе не трехнедельный утопленник в августе. На морозе — совсем другое дело.

А вокруг лес. Снежные шапки — чисто бриллиантовая крошка. Олег уже научился по мере сил замечать хорошие моменты и пропускать мимо плохие. Иначе на что стала бы похожа его жизнь? В такие мгновения он был особенно счастлив, что у него есть Лизок и сын Женька. Что живы и здоровы родители. Да и у друзей все в порядке. Вот разве что Евгеныч иногда чудит со своей названой сестренкой Машей. Впрочем, у Евгеныча тяжелая судьба — деталей Олег никогда узнать не пытался, но трагическую историю о маленькой сестренке слышал.

Говорят, каждому дается столько, сколько он сможет вынести. Вот и Олег собирался делать свою работу честно и по полной. А лирике и сомнениям здесь и сейчас было не место. Димон с сегодняшнего дня был в отпуске. Но задержался после суточного дежурства на службе и дождался Олега по старой дружбе.

Олег вздохнул: все-таки больно резкий вышел контраст после пражских улочек, традиционной кухни, вечеров у камина и прочих приятных атрибутов семейного отдыха.

**”

— Вы девушке кем приходитесь? — Молоденькая медсестра в белоснежном хирургическом костюме смотрела на Костика с вызовом. Очаровательная изящная девочка с миндалевидными зеленовато-карими глазами. Несмотря на ситуацию, девчонка явно надеялась, что он приходит Евгении Александровне Карасевой, тридцати лет, братом. Понимала, что не похож, но надеялась. Кольца на пациентке не было, а впрочем, кольцо могли и в приемном покое снять. А он держал руки в карманах.

Костик сдержал усмешку.

— Я ее молодой человек,— промурлыкал он.

— Извините,— медсестричка стала говорить строже,— доктор будет беседовать только с родственниками, а вы...

—Понимаю.— Костик не то чтоб огорчился. Но как неудачно: медсестричка была такая маленькая и фигуристая. Было жаль упускать. Так что он добавил в голос дрожи: — Но, понимаете, родители у нее уже много лет живут в Испании. Сестра умерла — Он выдержал драматическую паузу — Здесь только друзья. Если что-то нужно... получается, и попросить некого...

Девочка замялась. Если к внешности Костика добавить увлажнившиеся (по серьезной причине, достойной настоящего мужчины) глаза, не будет такой крепости, которая устоит.

— Я спрошу доктора,— пробормотала девочка.

Щечки у нее уже зарумянились.

Молоденькая медсестричка исчезла за магнитной дверью. Костик сел на металлическую неудобную скамейку в коридоре. Однотонные бежевые стены и концентрированный антисептик, которым недавно мыли полы. Никаких растений. Неприятное место. Что ж, придется подождать. Хотелось курить, но он был готов потерпеть.

В последнее время «Костик потерпит», видимо, стало всеобщим девизом. Ему откровенно не нравилась вся эта история. Уже лет тридцать как не нравилась. Но последний ее виток был особенно неприятен.

С того самого вечера, как он выльнул на дороге, чтобы объехать перепуганную Машу, убегающую от Владика, Костик знал: дальше будет только хуже.

А если бы он тогда остановился? Забрал ее, увез куда-нибудь?! Все могло быть иначе... Бред, конечно.

Найти больницу, в которую попала Женька, труда не составило. ДТП попало в сводки. Узнать, куда увезли оттуда пострадавшую — дело техники. Да он и без того был в курсе, какая ближайшая больница дежурила.

Размышлять на отвлеченные темы Косте пришлось недолго, девочка-с-миндалевидными-глазами вернулась с медицинским халатом в руках. Для него. Костик взял халат для посетителей. За плечом медсестры стоял сухопарый мужчина лет пятидесяти, очевидно врач. А за стеклами его очков блестели очень глубокие и печальные небесно-голубые глаза. Это очень кстати, решил Костя. Он знал, что те, кто чем-то напоминает нас самих, непроизвольно вызывают у нас расположение. Кто же этот врач? Костик ставил на то, что это дежурный реаниматолог.

***

Врач оказался не просто дежурным реаниматологом, а еще и заведующим отделением. Сам дежурил, бывает же такое. Заведующий пригласил Костика в свой небольшой кабинет напротив реанимационной палаты. Медсестричка же шмыгнула в саму палату и прикрыла дверь. Мерный звук датчиков, отслеживающих основные параметры жизнедеятельности тяжелых больных, стал глуше.

В кабинете, вопреки санитарным нормам, было накурено. Мужчины сели. Доктор —

Но Костик остановил его жестом, а потом посмотрел умоляюще. Заведующий махнул рукой. Костик, с молчаливого согласия хозяина кабинета, закурил. Врач также угостился кофейной сигарилой Костика с явным удовольствием.

— Как вас, простите?... — Взглянул доктор ясными голубыми глазами на Костю и поправил на кончике носа очки.

— Константин Романович Селезнев.— Костя протянул руку, врач крепко пожал ее в знак приветствия.

— Александр Николаевич Беляков, заведующий реанимацией,— рассеянно повторил доктор.

«Видимо, он после суток,— решил Костя.— Или просто медлит, прежде чем сказать что-то плохое. К этому трудно привыкнуть. Теоретически. Если ты нормальный человек, а не Владик... Сказочник, выдумал тоже».

— Вы не смущайтесь. Я сам из медицины три года назад ушел. Говорите, как есть...— Костик постарался ненавязчиво повторить рассеянно-расслабленную позу и тон доктора.

—Да? — Доктор докурил и погасил окурок, после чего начал перебирать бумаги на столе. Все еще откладывал разговор. Очевидно, сказать надо было что-то очень плохое.

— Значит, вы жених Карасевой... Евгении Александровны? — наконец решился Александр Николаевич. Он скоcил подспеловатый взгляд на какую-то бумагу на столе. Уточнит имя пациентки? Хотя врят ли он мог ее перепутать с кем-то другим. Палата на четыре человека. Едва ли там есть еще одна переломанная молодая женщина.

— Молодой человек,— зачем-то поправил Костя. Ему почему-то не хотелось считаться женихом женщины, с которой он даже ни разу не спал. Хотя тут были только он и доктор Беляков. И тем не менее что-то коробило Костика в такой постановке вопроса.

— Да... Мы обычно только с супругами и родственниками обсуждаем состояние пациентов. Но, я так понимаю, у нее никого нет.

— Правильно понимаете,— грустно улыбнулся Костик и погасил свою сигариллу.

Они помолчали несколько секунд.

— Понимаете, Константин, у вашей подруги тяжелая сочетанная травма. Сейчас состояние стабильное, планируем через несколько дней перевод к травматологам, но... Таз по кусочкам собрали. Мочевой пузырь шили... Ну даст бог, нормально будет работать. Про репродуктивную систему пока ничего не скажу, не буду зря обнадеживать... Голова — самое главное. Чудом обошлось без особых повреждений. Сотрясения, ушибы, ссадины... Реаниматолог умолк и потянулся в стол. Теперь за своими сигаретами.— Реабилитация предстоит долгая, более точно сейчас я сказать ничего не могу. Не день и не два. И не месяц, сами понимаете...— продолжил доктор, выпуская в маленький кабинет совсем не такой ароматный дым.

В небольшом помещении уже висела дымовая за-веса. Александр Николаевич поднялся и открыл окно на микропроветривание. Все-таки декабрь. В кабинете начало стремительно свежеть.

— Я к чему, Константин, если вы планировали вдруг… Детей у Евгении не будет… При хорошем раскладе, до полного восстановления, а при плохом…

— Просто не будет,— спокойно закончил Костя. Александр Николаевич внимательно посмотрел на Константина. «Неправильная интонация»,— понял Костик.

— А вы сказали, что из медицины ушли… Вы кто по специальности?

— Психиатр,— вежливо улыбнулся Костя. Реаниматолог понимающе хмыкнул, видимо, списав спокойствие «жениха» пациентки на профессиональную деформацию.

Перед уходом Костик вежливо поболтал с хорошенькой медсестричкой, как оказалось, ее зовут Марина. Что ж, решил он, Мариночка — это не Манечка. Но вполне приемлемый вариант. Костик получил от Мариночки список, что нужно купить (подкладные пеленки, вода в бутылочке и прочее), и оставил ей номер телефона. Мол, пусть звонит, не стесняется.

Женьку он в тот день не навестил: ему не рекомендовали заходить в палату, а он не стал ломать комедию и настаивать.

***

— Что за бардак, Сан Николаи? Кто все эти люди? Что за тусовка-то? — Евгению Александровну Карасеву уже давно перевели из реанимации, но заведующей травматологией не ленился при каждой встрече в больничном кафетерии подскочить с этим вопросом к заведующему реанимацией.

Доктор Беляков негодующе закатывал свои умные небесно-голубые глаза и пытался ретироваться к выходу, осторожно помешивая сахар в чашке с кофе. Буфетчица разрешала ему забирать нормальную чашку. А он в конце рабочей смены всегда возвращал. Ненавидел бумажные стаканчики. А сидеть в кафетерии времени не было.

Но еще сильнее, чем бумажные стаканчики для кофе, он ненавидел бестолковые вопросы. Да, с пациенткой Карасевой все пошло не по правилам чуть ли не с первого дня. Да, все началось с его отделения. Тут ничего не скажешь.

Но если травматологи такие умные, пусть сами разгоняют ее многочисленных друзей. Пусть их заведующий сам придумывает, кого пошлет сначала — сослуживцев Карасевой с ксивами или богатеньких братков на люксовых автомобилях.

Или пусть сходит к начмеду, который теперь очень похоже закатывал глаза и велел «не делать ему мозги», а к Карасевой пускать вообще всех — даже если приедут на коне и с нагайками.

После одного такого похода начмед уже порвал травматологам три истории болезни, закатил истерику и велел все переделывать.

С тех пор заведующий травматологией приставал только к нему — Александру Николаевичу Белякову, заведующему реанимацией. А сам, небось, спал и видел, когда спит пациентку реабилитологам, не без оснований полагая, что его не обидят подарками при выписке.

Ведь реанимацию не обидели при переводе Карасевой к травматологам. Настолько сильно не обидели, что и сам Александр Николаевич наконец доделал на кухне ремонт и установил во всей квартире полы с подогревом.

А то, что «жених» или молодой человек пациентки Карасевой, кажется, закрутил роман с Маринкой, медсестрой-анестезисткой, это не его ума дело.

Да и, в конце концов, он его чисто как мужчина понимал: все-таки у подруги переломан таз, а этот Константин, который бывший психиатр, мужик молодой. Ну что ж, это жизнь.

Глава 25 ПО СЛЕДУ ЗВЕРЯ

Мария

Этим утром на моем пальце появилось кольцо — широкое, но плоское, с утопленными в белое золото болотно-зелеными изумрудами и странными рыжими бриллиантами. Это хорошо, что у него не было выступающих частей, я бы точно за что-нибудь зацепилась с непривычки и вывихнула палец. Я перестала чувствовать это кольцо почти сразу. Оно было как кусок драгоценной змеи­ной чешуи, проросшей сквозь мою кожу. Сказочник надел его на меня просто — как будто налил чашку чая. Поцеловал руку. И сообщил, что я с ним насовсем. Что такое «насовсем»? До моей смерти?

Неважно.

Теперь мы сидели в гостиной на диване, спиной к спине. Мне было хорошо — от него шло живое тепло. Он быстро печатал на своем ноутбуке. Новую книгу. Та, которую он дописывал на

Поток, из которого я черпала, как будто заблокировали. Так что большую часть времени я просто слонялась по дому без дела.

Возможно, я просто слишком интенсивно работала в предыдущие недели и вымоталась. А может, дело было в беременности. А еще я думала про Женку. Понятно, на что обижаюсь я. Но на что обижается она? Я разблокировала телефон подруги следующим же вечером и подождала еще пару дней. После чего позвонила сама. Бесполезно.

— Ты хочешь о чем-то меня спросить, моя маленькая? — Сказочник прекратил печатать, отставил ноутбук и повернулся. Я по-прежнему сидела спиной к нему. Его руки легли на мою талию, затем на живот. Он гладил меня, и через ткань халата я ощущала небольшие электрические разряды под его пальцами. Совсем не больно, даже приятно.

Я не хотела спрашивать об этом. Особенно у него. Но понимала, что иначе узнать не получится. Женя встречалась с Костиком. А я не была особо близка с другими Женькиными друзьями. И попытки с ними связаться едва ли прошли бы незамеченными.

— Нет,— я собрала листки, сжала специальной прищепкой и отложила на столик,— я не знаю… До Женьки не могу дозвониться.

Его руки на мгновенье застыли на моем теле. А потом снова пришли в движение. Мне почему-то это не понравилось.

— Женя заболела,— ровным тоном сообщил Сказочник.

Я дернулась. Но он удержал меня на месте. Я попыталась повернуться лицом, чтобы прочитать в его глазах хоть что-то.

Насколько все плохо? Это из-за меня? Я звонила ей из своей квартиры, пока он был в душе. Он каким-то образом услышал наш разговор?!

— Я ничего с ней не делал. Я был с тобой постоянно, помнишь? А тебе нельзя нервничать,— Сказочник говорил гипнотически, размеренно. Его голос обволакивал меня облачным коконом.

Я перевела дыхание и медленно кивнула. Он ослабил хватку, и я наконец повернулась.

— Ты с ней пообщаешься, когда будет можно. Она сейчас лечится, телефоном там пользоваться не положено. Но Костик к ней ездит. Он будет держать нас в курсе. Тебе инфекцию нечего цеплять, ты беременна.

Он говорил спокойно, он гладил меня, мягко обнимал. Обдавал теплым дыханием.

«За что?!» — Где-то глубоко во мне глухо вскрикивал как будто бы мой голос то ли из-под покрытой снегом земли, то ли из-под воды, схваченной толстой коркой льда.

**

Прошло почти два месяца с тех пор, как Сказочник перенес меня на руках через порог своего дома. Я тогда беззвучно обливалась слезами, и все мои мысли сводились к одному — как спастись.

Теперь мне приходилось прилагать усилия, чтобы об этом вспомнить. Но я пообещала себе не забывать, поэтому каждое утро, оставшись на некоторое время одна, смотрела на себя в зеркало и проговаривала всю эту историю вслух.

В это ясное зимнее утро я бодро хрустела по снежной проселочной дороге в направлении дома Костика. Думаю, Сказочник понимал, оставляя меня дома одну, что я могу так поступить. Пока он решал свои материальные вопросы (теперь, когда Яков мертв, никто не мог ему помешать стать совладельцем издательства), я отправилась на прогулку. Наверное, я смотрелась нелепо в дугой лыжной бело-зеленой куртке и белой шапке с огромным пушистым помпоном.

Каждый день беременность меняла меня все сильнее: запахи становились острее, фактуры материалов четче, а свет — ярче. А еще я начала быстро уставать. Так что шла я упорно, но особо не напрягаясь — мне было нельзя. И между делом задавалась вопросом: а откуда вообще здесь взялась более-менее утрамбованная дорожка? Кто ее, собственно, утаптывает? С такой-то плотностью живых обитателей.

Я забыла этот вопрос через мгновенье. Помимо обострившихся ощущений, была и другая особенность: я легко теряла мысль и перескакивала с темы на тему. Иногда сама себя начинала раздражать. Методично возвращалась на шаг назад и хватала убегающую мысль. Получалось не всегда, но часто. Не хотелось потерять себя и начать пускать слюни. А без самодисциплины именно так бы и случилось.

Врач, у которого я начала наблюдаться, объяснил мне это «обкрадыванием головного мозга» в пользу развивающегося плода. А я все равно была уверена: от того, как я буду себя вести, тоже многое зависит.

Вопреки сопротивлению организма, я начала писать новый роман. Пока получалось не очень.

Я надеялась, что Костик дома. Я не могла так оставить историю с Женей. Хотела услышать от него хотя бы какую-то версию. Врет он мне или нет, я постаралась бы догадаться.

В размышлениях я добралась до калитки, доходив-шей мне примерно до уровня груди. В отличие от дома Сказочника с его чугунными драконами, серебристая кованая калитка дома Костика была усеяна змеиным орнаментом.

—Не самая короткая дорога, малышка, можно было дойти и побыстрее,— раздался вкрадчивый полушепот из-за заснеженной изгороди.

Костик появился в поле моего зрения с небольшой задержкой — румяный, в небрежно распахнутой дубленке, без шапки. Паляший лазурные глаза со зрачками-точками на зимнее солнце. Мне показалось, Костик сегодня с похмелья... До сих пор было непонятно, как они с Женей могли сойтись. Она вовсе не жаловала алкоголиков.

— Костик, да прекрати меня уже так называть,— недовольно буркнула я, а потом не выдержала и улыбнулась этому нелепому большому ребенку,— и пусти меня ради бога в дом! Если не побоишься своего родственника.

Я не рассчитала своих сил, прогулка по морозу меня изрядно измотала. «Родственник дракона» улыбался мне светло и открыто.

— Побоюсь, Манечка. Но все равно пущу. Поговорим немного. Изольешь душу. Расскажешь, чем Владик тебя так допек, что ты в очередной раз сбежала… — Костик немного помолчал и продолжил задумчиво: — Что такого надо сделать женщине, которая не сбегает, получив тяжелым тупым предметом по голове, чтобы она тебя таки покинула?..

— Пошли,— коротко ответила я на его тираду. Знал бы Костик, что про «тяжелый тупой предмет» я уже успела напрочь позабыть, как будто это был проходной эпизод. Действительно, он мерк на фоне всего остального. Но откуда Костику было об этом знать? Сказочник точно не стал бы с ним делиться.

Щеки уже начинало щипать от холода. Костик потянул калитку на себя и сделал галантный жест рукой, сопроводив его легким полупоклоном. Я не отреагировала на кривляния, просто пошла быстрым шагом к дому, разбрасывая носами ботинок снег.

Костик, судя по хрусту, двинулся следом. Впрочем, он

Теперь в свете утреннего солнца я в очередной раз разглядывала Костика. Что было бы, если бы я познакомилась с ним раньше, чем со Сказочником? Пожалуй, я бы могла всерьез увлечься Костиком. С учетом семейного сходства, ведь могла идти о пяти-восьми годах моей «любви». Но этого не будет.

Я искренне улыбнулась ему.

— Костик, сколько тебе лет? — не удержалась я.

Мы уже дошли до задних дверей его коттеджа.

— Тридцать пять,— ответил он,— выгляжу старше, знаю. Прикладываюсь к бутылке после одного памятного случая. Не советую тебе, Маруся, решать свои проблемы ни алкоголем, ни наркотиками. Не конструктивно… — печально выдохнул Костя, преодолевая уличную каменную ступеньку и распахивая для меня двери.

Я решила оставить без внимания камень, с размаху запущенный в огород Сказочника. Костик не знал, что теперь-то мне уж точно назад пути не было. Я сделала шаг в темную прихожую и тут же развернулась к нему. Он этого не ожидал — его лицо застыло очень близко от моего.

— Мне надо с тобой поговорить. Про Женю. Пожалуйста! — Я испытывающе заглянула Костику в глаза.

Он пожал плечами и медленно, странным нездешним движением протянул руку к моей голове. Точнее, в область над моей головой. Я успела испугаться и подумать невесть что. Но ровно на мгновенье.

Он схватил мою белую шапку за пушистый помпон и произнес нараспев: «НЛО-о-о!». И прыснул. Напряжение неожиданно откатилось волной, скорее всего, чтобы потом вернуться. Костик на несколько секунд заразил меня своей дурашливостью. Я не удержалась и тоже прыснула. Вот же идиот! Может, он не с похмелья, а накуренный? Или и то и другое? Хотя я бы унюхала — с моим-то новым сверхвосприятием.

Пахло же только свежестью, травяным мылом, табаком и кофе.

— Костик, блин!

— Хорошо-хорошо, Маня, все, что пожелаешь.— Он вернул мне стянутую шапку. Я бросила ее на узком деревянном столике, а теплую куртку пристроила на крючок в маленькой невзрачной прихожей. Это был просто какой-то хозяйственный переходник между задней дверью и настоящим домом. Место, где сбрасывают кож…

— Посидим на террасе? — предложил он. Я кивнула.

Застекленное помещение со столиком и плетеными стульями ровно в центре было похоже на сказочные театральные декорации. Через окна во всю стену виднелись бесконечные снежные поля. Здесь было тепло, но проветривать я бы не стала.

Костик принес кофе. Мне латте, себе черный. Передо мной поставил белую кружку в зеленый горох. Я этого не просила. Кофе мне был по-прежнему неприятен, хотя врачи пить его не запрещали. Даже от полшашки латте у меня бы сердце выскочило из груди, и от туалета я не смогла бы отойти дальше чем на пять метров. Такие вот бонусы моего особого состояния.

И это тоже была одна из тех вещей, о которых никак не мог знать Константин.

Но больше всего меня напрягла эта кружка. Было в ней что-то такое… Я никак не могла сформулировать. Она наводила на мысль, что все его кривляния, шутки и сострадание в глазах… напоказ, что ли. Просто кружка — это было чересчур. Она была ниточкой, за которую стоит только потянуть — кружево и распустится.

— Женька в аварию попала,— предвосхитил он мой вопрос,— ко мне ехала как раз. Ну и в кювет улетела.

Он произнес это спокойным, размеренным тоном.

— Это была случайность? — спросила я после паузы, стараясь говорить ему под стать.

— Как сказать… — пожал плечами Костя.— Сейчас ее уже перевели из реанимации в профильное отделение. Лечится.

— Ты ее не любил, да? — невпопад спросила я.— То есть… Это было для тебя преступление против своей природы?

— Любовь — тяжелое слово. Я, Маш, просто подчинялся. Я другую женщину люблю. Но с ней у меня ничего уже не получится. Она, цитируя Владика, «вышла из времени». Так что мне теперь, по большому счету, наплевать.

Несмотря на растущее недоверие к Косте, мне показалось, что он со мной искренен.

— Что же мне делать? — неожиданно для себя самой задала я вопрос в пространство, не обращаясь к нему и не ожидая никаких советов.

— Я тебе не советчик,— осторожно ответил Костя.— Ведь сам я в свое время не сделал ничего…

— Расскажешь, что произошло? — поинтересовалась я.

— Не думаю,— после секундной заминки ответил Костик,— не хочу лишать тебя шанса на выживание. Это только мой крест. А ты мне расскажешь?

Я отрицательно качнула головой.

— Костик,— помолчав, я набралась сил задать волновавший меня вопрос,— почему ты все-таки не остановился тогда на дороге? Ведь… Все могло сложиться иначе.

Я не до конца понимала, зачем я это говорю. Скорее всего, недоверие мое росло, и я тянула время, чтобы разобраться в своих ощущениях.

Костик напряженно замолчал, затем нехотя заговорил:

— Я хотел тебе помочь, правда, хотел. Но… Видишь ли, он говорил мне о тебе. За месяц до того случая, за неделю… Показывал твои фотографии. Я тебя узнал. Вот та женщина, которая его заинтересовала. Та женщина, насчет которой у него есть планы. Я знал, что убивать тебя он не хочет. А если вдруг захочет, я ему не соперник и не конкурент. Я не хотел бы вступать с ним ни в какую конфронтацию. Никогда. Ни в каком виде. Хотел бы, чтобы он забыл ко мне дорогу. Ведь это мой дом тоже. Земля, принадлежавшая нашему деду. Я просто не могу,— Костик перевел дыхание,— прости меня, Маша. Я лишь хочу спокойно дожить отпущенный мне срок и видеть его как можно реже. Но теперь я не могу спать по ночам. Я все думаю о тебе.

Голос Костика постепенно стих.

— Хочешь меня спасти, значит? — горько поинтересовалась я.

— Моральный долг;— вновь улыбнулся он;— спаситель рода человеческого борется во мне с деморализованным сломленным алкашом. Я ведь был врачом, знаешь… Только есть одна проблема.

Я вопросительно взглянула на Костю.

— Я не большой знаток женской души, но тем не менее… У меня сложилось стойкое впечатление, что ты не хочешь быть спасенной.

Это было и неожиданно, и ожидаемо одновременно. Он был отчасти прав.

— Я не знаю, как объяснить…— начала я.

— Мне ли не понять,— успокаивающе накрыл мою руку своей Костик.— Лучше придумай, зачем ты ко мне ходила,— посоветовал нежданный утешитель, позволяя моей руке вскользнуть,— пусть причина будет бредовой. Но пусть она будет.

Такой он был славный. И каждое его слово

Я назвала бы ее кружкой бессовестной лжи.

Вот так вот профи срезаются на мелочах.

«Маленький лживый ублюдок»,— поддержал меня голос Аллы. Сама она сидела на краю стола в алом платье. Свежая и прекрасная. Без каких-либо следов гниения. Она почесала наманикюренным безупречным ногтем ямочку на подбородке и заговорщицки подмигнула мне. Рубиновое кольцо свернуло в унисон ее подмигиванию.

«Спасибо за похороны»,— произнесла она одними губами и улыбнулась.

Я улыбнулась в ответ.

— Ты куда смотришь? — насторожился Костик.

Его кружка кофе уже опустела.

— Красиво тут очень, Костик,— я заулыбалась так блаженно, как только могла,— и столик этот. И поля за окном.

«Скажи, что, мол, как в сказке,— инструктировала Алла,— и что кружка милая. Потом сделай глаза на мокром месте от умиления и жалости. А потом уходи. Да побыстрее».

«Да»,— поддержала Аллу Женя. Она уже стояла рядом. Прямая, как струна. Какие-то сложные металлические конструкции с многочисленными спицами охватывали ее таз и правую ногу. Прямо как кольца вокруг планеты. Вся в бинтах. Из одежды — только полу-прозрачная больничная сорочка на завязках. Лицо фиолетово-желтое. С цветущими синяками. Под глазами так фиолетово, что почти черно.

— Как в сказке, Костя… Ты просто живешь в раю.

— Не все сказки как у Диснея…— начал Костик, но, видимо, передумал продолжать. Он пристально смотрел на меня. Кажется, он что-то для себя решал в этот самый момент. — А ты чего кофе не пьешь?

— Да, извини, у меня аж глаз дергается. Я последние пару дней на воде. Давление, наверное. В другой раз я с удовольствием приду к тебе на божественный банановый латте. Классная кружка, кстати. Очень славная. У моей бабушки такие были. Только с оранжевым горохом.— Я улыбнулась, поглаживая теплые бока кружки. Затем взглянула на Костика.

Он все молчал.

— Мне так жаль, что у вас с Женей не случилось любви. Я понимаю, это химия. И мы не выбираем, с кем это произойдет. Женя, она такая… Она точно может дать тебе то, чего ты заслуживаешь.

«Опасно, но молодец…» — похвалила воображаемая Женька.

Я скомканно простилась с Костиком, накинула куртку, схватила шапку за пушистый снежно-белый помпон и выкатилась на улицу тем же путем. Быстрыми шагами направилась обратно к дому Сказочника. Мне уже минут двадцать как хотелось в туалет — обычная история в последние дни. Но я не решилась задержаться в доме Кости ни на секунду. Может, я все себе навыдумывала? Рядом, не проваливаясь в снег, шагала в одном купальнике Олеся. Я нервно ускорялась.

—Он смотрит,— сообщила она звонким голосом. Уже не девчачьим, но еще не девичьим. Хорошо, что он звучит только в моей голове.— Зови своего дракона, Машко. Сейчас этот славный голубоглазый парень решится пойти за тобой следом. И ты станешь, как я, белая и холодная. И никогда не родишь своего маленького дракончика…

Мне померещился скрип калитки и хруст снега вдали. Я быстро нащупала в кармане смартфон. Хоть бы не разрядился на холоде. Хоть бы я его не уронила. Хоть бы...

Слава богу! В два движения я набрала номер Сказочника.

Придется признаться. Ну и ладно. Зато хруст снега вдали стих. Остались только мои шаги и беззвучные шаги Олеськи.

Глава 26 СИЛА МЫСЛИ, ИЛИ ОТДАЛЕННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ЧЕРЕПНО-МОЗГОВОЙ ТРАВМЫ

Мария

Сказочник, с его собственных слов, был в получасе езды от дома, когда я позвонила. Он никак не прокомментировал мой спонтанный визит к Косте. Мне ничего не запрещалось. Но по умолчанию подразумевалось, что я так себя вести не должна. Так что разговаривал он со мной односложно и прохладным тоном. Я успела забежать в дом, сбросить куртку и промчаться в туалет, прежде чем услышала, как открываются ворота. Я уже собиралась выйти из ванной, когда меня осенило: это слишком скоро!

Он еще не мог приехать! Прошло минут пятнадцать!

Значит…

Я быстро развернулась, наклонилась к унитазу — меня внезапно вырвало. Наскоро умылась и прополоскала рот, но горечь не прошла.

В носках я ступала беззвучно. Стараясь не паниковать, поднялась на третий этаж. Под самой крышей горизонтально тянулись массивные балки черного дерева. Несущие конструкции — что-то вроде скелета чердака. Я встала ногами на старый пуф, обитый зеленой тканью в золотую гербовую лилию, и перелезла на самую низкую широкую балку. Несколько шагов по ней, и я смогла бы перебраться на другую балку, такую же широкую, но повыше. Настолько выше, что увязавшийся за мной Костик вряд ли найдет меня до возвращения Сказочника.

Я осторожно легла на нее и уставилась в маленькое круглое окошко, расположенное под самой крышей. Только ждать. Телефон без звука под рукой. В окошко виден кусочек заснеженного чугунного дракончика.

«Помоги мне»,— мысленно обратилась я к фигурке за окном.

Головой к голове, так что можно повернуть лицо набок и увидеть ее опрокинутое лицо, лежала благоухающая, как ветка шиповника, Алла.

Я мысленно переадресовала ей свою просьбу. Хлопнула дверь. Я услышала шорох в кухне-гостиной. Все мое тело покрылось ледяными мурашками, и я сложила руки над лоном. Кажется, самый низ живота, за костями таза,— это сейчас было единственное теплое место во мне. Все остальное в ужасе вмерзло в балку, на которой я лежала.

Неужели это знаменитая энцефалопатия беременных?! Что я такого напридумывала? Почему я прячусь от Кости на деревянной балке под самой крышей?

«Не глупи,— заговорила Алла,— с тем же успехом можно утверждать, что Сказочник — классный парень, пишущий добрые книги. А мой труп тебе привиделся.»

«Тут другое,— мысленно не согласилась я,— тут не было трупов. Я так отреагировала на кружку в горошек! Ну не идиотка ли?»

«Если осознаешь это, почему не слезаешь?» — вопросительно изогнула бровь Алла.

Я молчала. И вслух, и в мыслях.

«С другой стороны,— сжалилась Алла,— он странно разговаривал. Странно смотрел. То, что он за тобой увязался, вообще страннее некуда…»

Я молча кивнула, твердая пыльная балка неудобно впилась в затылок. Главное не чихать.

«Аллочка, сделай что-нибудь. Урони на кухне тарелку или в коридоре пошурши одеждой…»

«С ума сошла? — уставилась на меня Алла.— Я же плод твоего воображения».

«Ну пожалуйста!»

«Есть идея,— продолжила Алла,— помнишь, он ударил тебя в висок на вашем, с позволения сказать, первом свидании? Наверное, у тебя внутричерепная гематома. Она давит на мозг, и ты

«Я тебя умоляю, Аллочка!»

Алла неопределенно хмыкнула, пожала плечами и провалилась в балку, на которой лежала.

Я отчетливо представила себе три полупрозрачных конических фужера из темно-зеленого стекла. Они изумрудными сталактитами нависали над барным островком в кухне-гостиной, подвешенные за ножки на специальную держалку. Один за другим все три со звоном соскользнули на мраморную столешницу и разлетелись в дребезги.

Еле слышные мужские шаги переместились по направлению к звону. Затем остановились. Снова движение. Я напрягалась, пытаясь расслышать. Как же тихо они оба ходили! Бросила взгляд на телефон. Пять минут из необходимых мне десяти-пятнадцати миновали. Как же медленно...

Но вот ворота снова зашумели. Хруст шин по снегу. Должно быть, Сказочник открыл дверь своего внедорожника, быстро вышел. Дверь не закрыл. Шаги. Звук открывающейся парадной двери. И с минимальной задержкой — звуки почти наложились друг на друга — хлопнула задняя дверь дома. Очевидно, Костя решил не пересекаться со Сказочником.

— Маша,— по имени позвал меня Сказочник.

А я лежала на чердачной балке и беззвучно всхлипывала. Он нашел меня примерно через минуту. Когда он помог мне спуститься, я обняла его за шею и долго не могла заставить себя разжать объятия.

Мышцы словно закаменели. Я не в силах была поменять позу. Я все всхлипывала, уткнувшись носом в его шею, на ворот его тонкого свитера капали мои слезы. Сказочник меня не торопил.

Чуть позже он поставил чайник. Этот шум успокаивал меня.

Сказочник на несколько секунд вышел во двор. Да, автомобиль же остался стоять открытым. Все закрыл. Все двери — на внутренние засовы. А я сидела на диване и тряслась.

И даже не могла внятно пояснить почему. Сказочник не стал задавать вопросы.

Наверняка он знал про Костю то, чего не знала я.

Глава 27 ГОРЕ ГОРЬКОЕ

Олег сидел в дежурной части за рабочим столом, старомодно прикрытым куском стекла, и постукивал краем ручки о раскрытую папку. Этот кабинет выглядел точно так же, как и во времена его учебы, когда он студентом приходил сюда на практику. Тогда все здесь казалось необыкновенным, как будто он попал в один из сериалов, которые в его детстве родители смотрели по вечерам. В памяти всплывали имена киношных следователей, массивные квадратные компьютеры и даже пишущие машинки. И еще почему-то стеклянная литровая банка и кипятильник.

Бросить все и разбираться с женщиной лет шшестидесяти с зареванными водянистыми глазками не входило в его обязанности. Но он решил не томить ее и впустить в свободный кабинет, как только она напишет заявление. Что заставило, толком и не объяснишь. Профессиональная чуйка. И еще что-то.

Он был просто уничтожен новостью о Жениной аварии. Лизок рыдала, обняв сына, как мягкую игрушку, часа полтора. А маленький Женечка на удивление по-взрослому гладил маму по голове. Фраза «состояние тяжелое, но стабильное» почему-то никого не успокоила. Сначала у Олега и Лизы не было твердого понимания, будет ли их подруга вообще жить... Да что там подруга, бывают же такие друзья, которые ближе кровных родственников.

Так что Олег, чувствуя необъяснимую вину, вгрызся в работу с патологическим энтузиазмом. Он был не готов слушать тишину. В этой тишине он вскоре начинал различать обвиняющий голос совести: не уберег! Женя, уже в ранней юности прекрасно управляющаяся с УАЗом, вряд ли могла случайно попасть в аварию на навороченном безопасном «додже».

И вот полная зареванная тетка сидела перед ним за казенным рабочим столом. Она растеклась по безликому офисному стулу с серой тканевой обивкой, полностью закрыв ее обширным телом.

—Девочка моя Аллочка пропала...— всхлипывала тетка, промакивая взмокшую толстую шею рукавом. Пот ее пах странно — болезненно, с четкими нотками ацетона.

— У меня диабет,— внезапно сообщила тетка совершенно другим тоном. Немного обиженным и капризным. Как будто еще секунду назад не рассказывала в слезах о пропаже дочери.

Олег на мгновенье прикрыл глаза, под которыми залегла синева. Надавил аккуратно на глазные яблоки свободной рукой и вновь посмотрел на тетку. Она, в свою очередь, изучающе смотрела в глаза следователю. Уверившись, что его гримаса, скорее всего, случайна и связана с его усталостью, а не с ее внешним видом или запахом, вернулась к намеченной прежде линии.

Голос ее снова стал плаксивым, пухлые пальцы начали нервно растягивать и сминать ворот синтетического фиолетового балахона. Прибитые шапкой на макушке обесцвеченные волосы нелепо топорщились по краю пшеничными кудряшками. Сама же черная меховая шапка лежала на пухлых коленях, затянутых в явно слишком узкие серые брюки. Швы предупреж-дающе зияли натянутыми нитями. Казалось одно неосторожное движение — и ткань расползется.

— ...Аллочка моя познакомилась с хорошим мужчиной. Я думала, деточка моя давно в Америке. Издается огромными тиражами, она ведь у меня гениальная писательница! Мы поссорились с ней, я-то хотела, чтобы моя ягодка со мной осталась. А теперь она не отвечает!..

Плечи тетки мелко затряслись, и она шумно разрыдалась, фиолетовыми рукавами размазывая слезы по пухлым, изрисованным мелкой красной сосудистой сеткой щекам. Олега, безусловно, интересовало: почему любящая мать ждала почти два месяца? Ну поругалась, и что? Он, как родитель, не мог понять такую «лирическую паузу». С другой стороны, дочь у тетки была взрослая. Да и главное сейчас было не это.

Следователь отложил ручку и беспомощно пошарил по ящикам чужого стола. В нижнем ящике нашелся почти целый рулон розовой туалетной бумаги. Лучше, чем ничего. Олег под столом оторвал несколько квадратиков и протянул рыдающей тетке. Она без комментариев приняла и стала промакивать щеки. Теперь ее сосудистые сеточки казались почти фиолетовыми, а запах ацетона от ее пота стал еще острее. Олег постарался вдыхать пореже и незаметно отклонять лицо в сторону насколько мог.

— Девочка моя такая болезненная была. Но очень талантливая. Я с ней три года провела по детским онкологическим отделениям. Оперировали ее, лучевая терапия потом. Ох ты господи, сколько сил положила...— делилась женщина наболевшим в паузах между шумными всхлипами.

Олег подобрался и наклонился через стол к ней поближе. В его голове заработали шестеренки. Он знал ответ еще до того, как задал вопрос. Он сейчас был гончей, взявшей след.

— Что за операция? — прервал словесный поток го-рюющей матери Олег.

— Трепанация. Опухоль мозга у нее была.— Тетка постучала пухлым пальцем по виску. К удивлению Олега, на фиолетовом в цвет бадлона ногте блеснули стразы. До этого момента он не обращал внимания на сложный маникюр тетки в целом колхозного вида.— К счастью, удачно прооперировали. А то б я их по судам затаскала! Всех бы нашла!..

— Писательница, говорите? — совершенно спокойно и по-деловому, несмотря на бушующий в крови адреналин, поинтересовался Олег.

— О да. Она со своим кавалером пару месяцев назад собиралась на какую-то вечеринку то ли от Дома книги, то ли от какого-то журнала. Ну там всякие спонсоры вроде должны были быть, издатели... Я думала, мою ягодку этот ее богатенький буратино там сведет с кем-то. Тогда-то мы и поссорились...

Теперь Олега захлестнула настоящая эйфория. Он был готов «рвать уздечку и ускакать в поле». Пока мысль не оформилась в слова и даже не была полностью ясна. Но некое знание уже существовало.

Теперь он должен был просто сделать свою работу.

Глава 28 СМЕНА КАРАУЛА

Мария

Сегодня утром я осталась в постели. Иногда хотелось, и я просто позволяла себе расслабиться. Сказочник принес мне книг — не своих и не моих, просто хороших. И сообщил, что сегодня у меня выходной. Можно подумать, все остальные дни я проводила, собирая хлопок... В любом случае я была ему благодарна. Я даже позволила себе не мучить организм в попытках выдавить из непослушного разума начало нового романа.

Двадцать пять страниц (или одну главу) спустя я отложила книгу в уютной синей обложке с изображением женщины в красном и задумалась. О бокалах, которые упали так вовремя, переключили на себя внимание моего (возможно, воображаемого) преследователя. Через несколько минут напряженных раздумий я остановилась на такой версии: вешая бокалы, я видела, что крепление плохое. Или повесила их косо. Они предсказуемо свалились. А то, что я попросила Аллочку, которая существует только в моих фантазиях, их уронить, я додумала уже позже. После того как услышала звон. Я же иногда пишу сцены в романах в обратном порядке. По сути, я сделала то же самое.

Бросила короткий взгляд на даму на обложке. Тот же оттенок платья, помады и шляпки, что и у Аллочки в последний день.

— Да нет же.— Алла полулежала рядом со мной поверх покрывала цвета карамели. На той половине кровати, на которой всегда спал Сказочник.— Просто ты обращаешь внимание на этот цвет. Причем началось это не с меня. А с детского кольца твоей мертвой подруги Олеськи! С тем же успехом ты могла заострять внимание на автомобилях определенной модели. Скажем, на «ягуарах»...

Аллочка настойчиво подняла указательный палец. Меня вполне устраивало то, что теперь она приходила ко мне свежей и имела вид, почти как у живого человека. Неизвестно, как бы я реагировала на запах лежалого мяса с учетом моей беременности.

— Почему на «ягуарах?» — спокойно поинтересовалась я. Сама не уловила тот момент, когда разговоры с воображаемыми собеседниками стали для меня чем-то в порядке вещей. Интересно, Сказочник, который сейчас работает на первом этаже, слышит меня? На-верняка...

— А потому,— пояснила Аллочка, почесывая привычным жестом ямочку на подбородке,— что в гараже твоего любимого нелюдя стоит темно-зеленый «ягуар». Безобразно тонированный. И позавчера ты заметила, что у него краска на боку стерта. А сверху наложения белой краски. Ведь автомобилей, конечно, полно. Но ты подумала про Женькин «додж» — белую машину Снежной королевы. А до этого, еще несколько дней назад, никаких белых царапин на ягуаре не было. А Сказочник все это время от тебя не отходил. Вот такая математика...

— То есть я решила, что Костик брал машину и?..

— И пошла к нему выяснять,— подхватила Алла,— но вся серьезность ситуации стала доходить до тебя с некоторой задержкой. Только когда ты увидела кружку в зеленый горох, в которой он подал тебе кофе.

—Ты что-то больно умная стала,— буркнула я, отчасти злясь на себя саму за глупый поступок, и потянула карамельный плед повыше.

— Я происхождение твоего подсознания,— спокойно согласилась Аллочка,— просто аватар, который ты выбрала. У настоящей Аллы и умственные способности были иные, и голос другой. У меня те черты, которыми ты меня наделяешь. Некоторые детали о настоящей Алле ты просто начинаешь забывать. А многого ты о ней и вовсе не знала.

В целом я была с ней согласна. Вряд ли с настоящей Аллой я заболталась бы настолько, чтобы не заметить в дверном проеме Сказочника. А вот с плодом своего воображения — сколько угодно. И теперь человек, который изменил мою жизнь, стоял, расслабленно опершись на дверной косяк и сложив руки на груди. Всетаки этот светлый спортивный костюм сидел на нем шикарно.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, моя маленькая?

— Я слышу голоса,— спокойно призналась я, невинно пожимая плечами. Мимикой я как бы пыталась донести до него мысль: «Ну что ж теперь поделаешь?»

— И давно? — Сказочник подошел ближе и присел на край кровати. Поднял мою сине-красную книгу и отложил на прикроватный столик. Накрыл своими руками мои.

— Давно,— я задумалась, вспоминая,— в первый раз это было ночью, после того как я пыталась от тебя сбежать.

— Прости,— он поднес мои руки к своим губам и коротко поцеловал,— это моя вина. Я раскачал твой разум...

— Что уж теперь,— тихо ответила я, особо не вникая, что он под этим подразумевает. Стресс, которому меня подверг? Или он сделал что-то еще? — Я привыкла к ним. Но надо будет как-нибудь сделать томографию головы. Вдруг там опухоль или гематома... Ну, от того камня.

К моему удивлению, Сказочник выглядел подавленным.

— Ты стала мне очень дорога, Маша. Действительно дорога. Так что я хочу дать тебе выбор...

«Лучше поздно, чем никогда»,— с сарказмом прокомментировал в голове голос Аллы, которую я перестала видеть, как только заметила присутствие Сказочника.

— Я хочу, чтобы ты всегда была рядом. Но еще я хочу, чтобы ты жила комфортно и безопасно. Так что...

«Он собирается нас отпустить...» — услышала я громкий шепот Олеськи.

***

«Так и вышло, ничего себе»,— Алла развалилась на заднем сиденье его внедорожника, скрестив руки на груди. Я видела ее в отражении карманного зеркальца. После моего признания Сказочник не стал уточнять, почему я так долго смотрюсь в него, причем явно мимо своего отражения, судя по углу, под которым держу зеркало. А я, в свою очередь,

— Тебе будет лучше в городе. Какое-то время,— заговорил он, как только мы выехали за ворота. Складывалось впечатление, что мы продолжаем прерванный разговор. Но ни о чем таком мы не говорили.

Он большую часть времени молча собирал мои вещи, а я слонялась за ним по дому медленно и бестолково.

Так что утро в постели с книжкой плавно перетекло в дорогу домой. К моим вещам и моим стенам.

«Ну вот... вырвалась из лап маньяка, молодец,— продолжала юродствовать с заднего сиденья эфирная Аллочка,— тебе это стойло всего лишь двух месяцев жизни и одной яйцеклетки...»

— Ну хватит,— оборвала я Аллу вслух.

Сказочник никак не отреагировал. Только бросил на меня взгляд и вновь стал смотреть на дорогу. Я звучно захлопнула круглое зеркальце, украшенное аппликацией из неизвестных мне полудрагоценных камней зеленого и рыжего цветов.

«Ну вот еще».— Алла подалась вперед и втиснулась между мной и Сказочником. В меня обвинительно уткнулся тонкий палец. Алла коснулась меня красным ногтем. Я удивленно уставилась на нее: слуховые и зрительные галлюцинации — это еще ладно. Но теперь я ощутила ее прикосновение!

«Ты жутко закомплексованная маленькая дурочка,— протянула капризно Алла.— Ты как к нему относишься, а? Вот к этому монстру?» — Алла выразительно кивнула на Сказочника.

—Нормально,— тихо ответила я. Понимала, как это выглядит со стороны, но остановиться уже не могла. Самой хотелось узнать, какие ко мне претензии у собственного подсознания.

«А я тебе поясню,— продолжила Алла,— ты любишь этого мудака. Ты его полюбила, еще не зная лично. Сразу и безусловно. Как родители любят детей, и наоборот. Едва только впервые прочитала написанные им строчки. Ты полюбила себя в нем!»

Я отрицательно покачала головой.

«Ты со мной споришь? — возмутилась Аллочка.— Редкому человеку везет так, как тебе. Ты слышишь голос, который прямо транслирует намерения твоей души, или подсознания, или называй как хочешь».

Я внимательно посмотрела на нее.

«Да, он оказался так себе человеком. На троечку. Но ты была готова. Не из-за Игоря Масонова. Ты и раньше знала, что он с гнильцой. Ты эту дрянь безусловно приняла как худшее в себе. В своей матери, в своем отце. Когда вы с ними ссорились, тебе же никогда не приходило в голову пойти поискать каких-нибудь других родителей. Вот и его ты никогда и никем не могла бы заменить. Его дефект соответствует твоему дефекту... Ты с первой строчки это почувствовала, но не осознала».

Алла пропала. Вместо нее пришла другая. На коробку передач бодро закапала речная вода с Олескиных волос.

«Тебе неловко. Боишься, что будут осуждать, особенно Женька. Думаешь, что должна заменить меня для нее. Но ты — не я. Даже если ты и виновата в том, что меня больше нет... Не стоит отказываться от будущего, к которому ты шла столько лет. Даже если будет больно. И все вокруг будут с тобой не согласны»,— зазвенел девичий голосок Олеськи.

— Почему вы говорите мне это сейчас?

«Будущее, к которому ты шла по головам и через сделки с совестью… Рискуя собой и близкими людьми… Это будущее в опасности,— ответило мне Женькино избитое фиолетово-черное лицо. Женька почему-то сидела на водительском кресле. На месте Сказочника. — Решайся. Проснись!!!»

— Я хочу, чтобы ты остался там со мной,— произнесла я севшим голосом.— В городе мне и правда будет спокойнее и…

Видения развеялись. Я недоуменно огляделась. Машина стояла на обочине. Место рядом со мной пустовало. Дверь — нараспашку. Судя по температуре в салоне и налетевшему снегу, внедорожник стоял так уже какое-то время.

— Привет, малышка.— На водительское кресло, промакивая рукавом дубленки разбитую нижнюю губу, забрался Костя. Нос у него тоже был разбит. Все лицо — в ярко-алых потеках.

Он с размаху захлопнул дверь. Щелкнула блокировка.

— Мы с тобой не договорили,— продолжил Костик, шмыгая носом,— ты как-то очень уж быстро ушла.

—Где он? — ровным тоном спросила я. Отчаяно сжимала в руке зеркальце, надеясь, что боль в ладони окончательно отрезвит мой разум.

— Что, так прикепела душой? — состроил издевa-тельскую гримасу Костик,— уже и не так плохо сидеть в золотой клетке и питаться павшей в муках мертвечиной?

Я не совсем поняла насчет мертвечины, но Костя так злобно выплюнул эту фразу, что сомневаться не приходилось: тут что-то личное. Какая-то история, которую мне так и не рассказали.

— Он меня не держал,— осторожно ответила я.— Так что с ним?

— Ох ты ж, какая прелесть,— продолжал кривляться Костик,— живой, не бойся, Манечка. Уж я не допустил бы, чтобы он сдох и шоу не досмотрел. Теперь я ему сполна верну должок. Теперь он узнает, как это — быть на моем месте. Может, и тебя в скульптуру закатать и перед домом ему поставить?! Только ты будешь драконом, а не медузой-Горгoной.

Костик истерически захохотал. Машина вильнула на скользкой дороге, но выровнялась.

***

Начало этой трудовой смены Олег мог бы назвать удачным только с очень большой натяжкой. Заступая на дежурство в пятнадцать ноль-ноль, он искренне надеялся, что текущие дела коллеги утрясли. Олег планировал только дежурить.

Но сегодня все шло не по плану.

Во-первых, недавняя история с гнилыми трупами в лесополосе оказалась ровно тем, чего он опасался. Генетическую экспертизу сделали очень быстро. Так что он пришел на работу как раз вовремя, чтобы оказаться свидетелем истерики давешней потерпевшей. Толстая тетка с фиолетовыми ногтями оказалась матерью женщины, труп которой лежал в областном бюро судебно-медицинской экспертизы. Той самой, с металлической пластиной в черепе.

—Уже час орет,— доверительно сообщил Димон, протягивая Олегу стакан капучино из автомата.— Ты вчера выходной был. Я с ней поговорил. Ну она вчера орала. Сегодня опять пришла орать. Уже под твою дверь. С восьми утра сидит...

Опер и следователь старались вести себя как можно тише. Отсюда, с лестничного пятачка, они видели сквозь матовое стекло служебной двери весь коридор и скандальную тетку перед кабинетом. А она их — нет. Конечно, пойти туда Олегу все равно придется. Но сначала кофе.

Друзья спустились на один лестничный пролет вниз и присели на ободранный подоконник. Конкретно эта часть здания не знала ремонта уже лет двадцать.

— Димон, ты прости, что так с отпуском вышло...— начал Олег.

Собственно, это не была вина Олега. Решение было принято выше и вообще не его ведомством, однако он чувствовал себя виноватым. Димона отозвали из отпуска через каких-то три дня после его начала «в связи с производственной

— Да я ничего особо не планировал, бары, рыбалка, дома потюленить…— опер пожал плечами,— так что не парься. Мне все равно когда. Я же не семейный...

— Ну ты даешь, рыбалка?!

Он только махнул рукой, признавая, что идея сомнительная.

— Тетка жжет конечно,— сменил тему Димон,— дурная... Не, горе, я все понимаю. Но неадеквата всегда издалека видно...

— Это да,— подтвердил Олег, прихлебывая из кар-тонного стаканчика почти остывший кофе. Идти в свой кабинет очень уж не хотелось...

В кармане завибрировало. Олег с энтузиазмом, усиленным нежеланием идти на свое рабочее место, ответил на вызов. Краем глаза увидел, кто звонит, но осознал до конца, только когда услышал голоса.

У Женькиной подруги Машки были телефоны всей их компании. Но они как обменялись ими при знакомстве в университетские времена, так и не пользовались. Олег не помнил, чтобы Маша ему вообще звонила. Он и записал ее так: «Маша (Женькина мелкая)». Чтоб точно не перепутать с миллионом Марий по работе, спорт-залу, ЖЭКу и так далее. Он не стал здороваться. Все та же профессиональная чуйка заставила его сразу же подобрать и слушать внимательно. Молча. Динамик — на максимум. И Димон, сидевший напротив него на подоконнике, непроизвольно принял аналогичную позу. Из телефона звучал мужской голос. Все всяких сомнений, Олег его знал. Это был Костик, новый молодой человек Жени, он же гражданин Селезнеев. Тот самый родственник Сказочника. Костик, Женя, Олег и Лизок даже как-то вместе поели суши в баре. И парень этот был патологически мил. Настолько, что Олег решил держаться от него подальше. И вот теперь его голос звучал из динамика.

«Ну что, Манечка-лапочка, позвонила своему любимому Сказочнику? Не ответил? И не ответил! Он когда оклемается — поздно будет. И для тебя, и для зародыша вашего...»

«Костя, это из-за тебя Женя разбилась?» — прозвучал глухо и как-то слишком отстраненно голос Машки.

Для женщины, которой так угрожали, это было удивительно.

«Из-за тебя разбилась», — передразнил ее Костя, коверкал слова, и расхохотался. Это было похоже на клекот рассерженной или раненой птицы.

Олег кивком сделал знак Димону. Они быстро, без лишнего шума понеслись на пролет ниже, преодолевая по две-три ступеньки в одно движение. Олег бережно нес телефон в вытянутой руке.

Теперь стало точно не до несчастной крикливой тетки перед кабинетом.

***

Ночью, накануне внезапного расстройства поведения Костика, Женька разомкнула отечные синие веки.

Настенные часы остановились — секундная стрелка нервно дергалась в пределах одного деления.

Вип-палата травматологического отделения легонько покачивалась в тумане от принятых Женькой лекарств. Ну а как иначе переносить эту непроходящую боль?

Вип — одно название. Вид палата имела вполне казенный, и стареющий евроремонт не спасал положения. От оконной ниши к потолку тянулась трещинка. Плоский телевизор на стене весь исцарапан. На пульте от кондиционера полукружия ржавого налета опоясывали кнопки.

Ржавого, как... Господи, как же Женька ненавидела этот цвет! Но он заставил ее во всех подробностях вспомнить почти канувший в небытие сон.

Ей снилась Олеська. Со своей частично скальпированной головой. В мокром купальнике мертвая младшая сестренка ходила по берегу черной реки и раскачивала на руках голубой кулек. Кулек хныкал, а Олеська пела ему.

Потом нежная ткань раскрылась и свалилась к Олеськиным иссиня-белым ногам. Содержимое кулька оказалось рыжевато-зеленым зубастым ящером с перепончатыми крыльями, которые в раскрытом виде были больше самой Олеськи. А глаза? Эти мерзкие ржаво-коричневые глаза!

Чудовище переползло Олеське на плечи, оставляя маленькие, но глубокие раны от когтей. Из ран выливалась вода. Мертвая Олеська заливисто смеялась и счастливо прикрывала глаза, как будто ящер ее щекочет. Пыталась нежно коснуться треугольной чешуйчатой головы.

Потом Олеська вдруг стала Машкой, а из ран вместо воды полилась толчками живая темная кровь. Оно подставило свою мерзкую окаменелую пасть, а Маша с материнской нежностью коснулась ее губами.

Перед тем как категорическое неприятие происходящего вытолкнуло Женю в наполненную болью реальность, она услышала какие-то слова.

— Я так решила,— сказала ей Маша.

«Вот же маленькая дурочка», — подумала Женька и потянулась к мятно-зеленой пластиковой прикроватной тумбе. Еле зацепила дрожащими кончиками пальцев смартфон. Лишь бы не свалился!

К тому моменту, как телефон уверенно лег в руку, зрение окончательно прояснилось.

Маша писала ей постоянно. Присылала фотографии. Даже парочка с ее Сказочником затесалась. Но навещать не приходила. Это было очень странно.

Женьку не покидало ощущение, что она упускает что-то важное, то, что в корне меняет дело и объясняет все нестыковки в поведении мелкой.

Она знает! Но не может вспомнить! Вход во дворец памяти закрыт. Его загораживает скульптура женщины со змеями на голове.

Через несколько минут напряженного изучения лица Машки, Жене заломило виски. К фоновой боли добавился еще один слой.

Женя издала глухой стон и выпустила из ватных пальцев телефон. В коридоре завозилась постовая медсестра — значит услышала.

Это все было неважно. Женька прикрыла глаза. По ту сторону век из тьмы щелкнули острые зубы ржаво-рыжего ящера. Женя поняла.

У Маши было отечное, слишком уж округлое рассеянное лицо. Маша на экране смотрела на подругу то ли из легкого наркотического угара, то ли из другого мира. Маша слышала космос и звезды.

Маша ждала ребенка от монстра.

***

Костик был как сомнамбула. С тех пор как мы заехали во двор его дома, он смотрел мимо меня. Казалось, не обращал внимания. Я набрала номер Сказочника. Завибрировало у Костика в кармане. Что ж, вполне ожидаемо — он забрал телефон.

Прежде чем проверить, что со Сказочником, я позвонила Олегу. В другое время это была бы Женька. Но она, как я надеялась временно, — вышла из уравнения. Я была наслышана об их трепетной университетской дружбе, Олег частенько показывался с букетом Женькиных любимых кустовых белых роз на ее день рождения или Восьмое марта. А главное, Олег был следователем. И каждый раз, когда я на него смотрела, понимала, что передо мной сидит охотничья собака, по нелепости запертая в человеческом теле. Я надеялась, что все сделала правильно. Но исходящий звонок Олегу на всякий случай удалила из памяти смартфона.

Я держала вызов так долго, как только могла. Хотя, думаю, Олег и без этого понял, где меня найти. По крайней мере, очень хотелось в это верить. Так или иначе, я собиралась держаться до последнего.

—Тебе кажется, что я плохой парень в этой истории…— Костик наконец-то обратился ко мне.

Я сидела в машине Сказочника, на переднем

Он потянулся и залез на постамент. Стал руками водить по этой пародии на женскую фигуру, бережно стряхивая снег. Кажется, он что-то приговаривал. Теперь уже обращаясь к скульптуре. В какой-то момент мне даже показалось, что он всхлипнул и попытался обнять идола за шею.

Тогда я перестала его бояться. Точнее, умом продолжила опасаться, но удушающий страх отступил. Я больше не изображала спокойствие, проглатывая дрожь. Вдохнула приятный морозный воздух, положила руку на куртку, на уровне низа живота — это место обдавало меня пульсирующим теплом даже через одежду.

Тем временем Костик спрыгнул с постамента и без видимого перехода заистерил:

— Думаешь, ему тебя жалко? Ему тебя не жалко! И он тебя не любит! Он этого просто не умеет! Он хочет жить вечно, Манечка! И видит такую возможность в твоей репродуктивной системе. Он боль-ной!!! Так что уж не взыщи… Я собираюсь его под прервать. Полагаю, ты мне этого так просто не дашь сделать.

И этот человек с разбитым лицом еще называл кого-то больным! Да, действительно, они оба были не совсем в порядке. Но Сказочник управлял своим безумием: бывало, странно смотрел или говорил — как тогда, про соль земли из-под лица. Но не более того. А что касается Костика, то тут, скорее, безумие управляло им.

— Я постараюсь сделать так, чтобы ты не страдала,— пролепетал он совсем другим голосом. Как будто заговорил другой человек.— Ты сразу понравилась мне. Я никогда не хотел тебя обидеть. Я же не знал, что все так далеко зашло… Я был уверен, что у него не может быть детей. С Верой у него не было детей восемь лет. А у нас с ней сразу получилось…— Под конец голос Костика был едва различим, в нем послышались слезы.

Да какого черта? Почему я должна отдуваться за эту невнятную историю, которая случилась задолго до меня?!

— Очень научный подход Костик,— прохладно прервала его я, удивляясь собственному тону,— ты же врач. Хоть и бывший. Хоть и психиатр. А рассуждаешь, как бабка на скамейке. Думал он…

Костик опешил и уставился на меня. Сейчас он был похож на обиженного трехлетнего малыша, и я его безусловно пожалела бы, если б не одно но. Всего пару минут назад он собирался избавиться от меня. И от моего «зародыша». Чтобы отомстить человеку, который якобы меня не любит… Ах, так вот же оно!

— Ты только что заявил мне, что Сказочник меня не любит и не способен на любовь в принципе. Так что ему моя жизнь и мой ребенок? Найдет себе другую, и все,— я постаралась смягчить тон. Чтобы голос звучал спокойно и убедительно.

— А ты стала на него похожа,— протянул Костик, точнее, протянул его истерическая ипостась. Не та, что жалобно бормочет и обнимает статуи, а та, что хохочет и угрожает.— Такая прохладная и собранная. Такая умная… Такая…

Костик подошел ко мне странной походкой. Каким-то кукольным приставным шагом — так ходят, хорошенько приняв на грудь. Следующая стадия алкогольного опьянения — как правило, «падение лицом на грунт». Но он не упал. Он протянул руку к моему лицу и ласково погладил щеку. Я не пошевелилась и никак не отреагировала на это.

— Я бы тоже на его месте не удержался.— Он наклонился ко мне, как будто собирался поцеловать. Его лицо с разводами подсохшей крови оказалось совсем близко, от него пахнуло железом.— Особенно если бы увидел тебя в том платье… Это все равно что вообще без платья…

Я против воли удивленно приподняла брови.

— Посмотрел фото с того знаменательного мероприятия, где вы познакомились. В закрытой группе издательства,— пояснил Костя, продолжая поглаживать мое лицо. Теперь уже двумя руками. Едва касаясь, как будто хотел как можно лучше запомнить меня, в том числе на ощупь.

И вдруг резко отнял руки, кажется, разочарованный тем, что я никак не ответила на его прикосновения.

— Думаю, будет правильно, чтобы ты утонула! — бодро объявил Костя.— Зимой это сложновато. Но есть одно место, где речка-Софка не замерзает. И тело оттуда никуда не денется! Эдакая лагуна! Так что и сувенир для твоего монстра останется!

Он коротко, нервно хохотнул. Я поискала моральной поддержки в тепле, исходившем из моего живота. И почувствовала, как мои пальцы облизнул шершавый теплый язык невидимого пламени. Я, конечно, все себе придумала.

— Надеюсь, не надо тебе объяснять, что бежать не стоит?! Так хоть проведешь последний час жизни без боли и в компании своего приплода! А то ведь и по-другому может быть.

«Что за мудак?!» — Аллочка стояла неподалеку на нетронутом снегу, уперев руки в крутые бедра, скрытые под струящейся алой тканью. Она была воинственно-прекрасна. Если бы она досчитала до сорока — сорока пяти лет, то, скорее всего, порядочно разладилась бы вширь. Ее фигура явно была к этому склонна. Но она умерла в идеально аппетитных пропорциях.

— Вот уж согласна,— подтвердила я, без стеснения обращаясь к Алле. Какая разница, что он подумает? Может, его, как психиатра, заинтересует мое отклонение, и это поможет выиграть время? А потом появится Олег… Или сам Сказочник.

Стало вдруг тяжело и горько. Я не готова к тому, что больше никогда его не увижу. Не готова умереть, не родив его ребенка. Не готова умереть вообще! Мне же только двадцать шесть лет.

«К этому невозможно быть готовым,— пожала плечами Алла и кивнула на Костика,— но этот, пожалуй, даже хуже, чем тот. Просто импульсивный дерганый тупица… Может, он и ошибку сделает. Твой Сказочник не сделал бы ошибку. А этот может. Он как куколка на пальчик…»

— Как что? — не поняла я.

«Или марионетка», — задумчиво добавила Алла.

— Так у тебя крыша съехала в душной компании моего братца? — заинтересованно протянул Костик и снова рассмеялся.

Он отошел было на несколько шагов, но вновь вернулся к распахнутой машине и ко мне, сидевшей на прежнем месте. Я старалась ничем не выдать своих намерений, сидеть тихо, если разговаривать, то спокойно.

— Я хочу тебе что-то сказать, Маша! — Костик заглянул мне в глаза. — Хочу сказать, а слова клокочут в горле и задыхаются. И я говорю не то. А потом и делаю не то. Это не я....

Он

— Это он так сделал со мной. Он всегда так умел. Когда мне было девять, я утопил свою кошку. Я обожал ее! Но он заставил ее утопить — хотел посмотреть, как это работает. Послушаюсь ли я его. Я своей жизнью так и не жил, Маша... Один-единственный раз попытался, и вот что получил.— Костя кивнул на статую.

Он опустился на колени, в раскатанный колесами снег, и протянул ко мне руки.

— А меня-то ты зачем хочешь убить? — тихо выдохнула я вопрос и потянулась рукой к его голове, находившейся на уровне моих коленей, аккуратно погладила вьющиеся волосы, они оказались мягче и тоньше волос Сказочника. Какими-то более детскими.

— А это не я,— растерянно выдавил Костик, делая паузу перед каждым коротким словом и хватая себя за горло, как будто помогая себе выдавить слова волевым усилием. Что любопытно, когда он обещал мне смертные муки, его речь лилась без всякого сопротивления.

«Мы потом это обдумаем,— подсказала из-за его спины не мерзнущая в своем тонком алом одеянии Аллочка.— Я-не я, а прибить нас собирается. Давай не мешкай. Другого шанса не будет».

Я нащупала свободной рукой в кармане куртки зеркальце. Мне удалось избавиться его от рамы и тихонько раздавить, пока Костик разглагольствовал. Теперь я осторожно перехватила самый крупный остроугольный фрагмент. Конечно, я и сама порезалась, иначе что это такое теплое заливало мне ладонь? Однако боли я не чувствовала. Неважно.

Я все еще гладила его волосы, когда сделала другой рукой единственный выпад. И еле удержала равновесие. Я схватилась за детские русые кудри, и одновременно треугольник, блеснув на солнце, вошел в середину его правой щеки, да так и остался страшно и нелепо торчать из кожи. Костик потянулся к осколку, продолжая одной рукой держать себя за непокорное горло. А я собрала все свои моральные и физические силы и ударила его сапогом в лицо.

За выигранные мгновенья я захлопнула дверь, потянулась к водительскому креслу и разом все заблокировала.

«А это не я», — сказал он.

«Потом», — напомнила Алла.

— Что потом? — разозлилась я.— Я же с места не сдвинусь!

«Второй ключ. Сказочник положил его тебе в нагрудный карман, пока ты глючила...». — теперь Аллочка развалилась на пассажирском сиденье. А я уже вовсю орудовала на водительском, водя руками по нагрудному карману с такой истерической скоростью, как будто пыталась сбросить насекомое. Паука. Или многоножку. Открыла, нашла. Автомобиль ожил.

— Почему Сказочник оставил мне ключ? Он же не мог знать? — обращалась я к Алле вслух.

Она безучастно пожала плечами.

«А это не я», — сказал Костик.

Я сдала назад и легонько ткнулась во что-то. Костя! Нет, убивать его я не хотела. Просто спастись. Пусть сидит себе в тюрьме или в психушке. Но выходить и проверять как там тот, кто только что собирался меня убить,— уволите.

Внедорожник взял разбег и, расширив с противным металлическим скрежетом полуоткрытые входные ворота, вырвался со двора.

***

Костя выволок меня из внедорожника и потащил в сторону дома. За капюшон — как щенка за шкирку. Он бормотал что-то вроде: «Думала, так легко уйдешь, дурочка маленькая, я тебя предупреждал». И опять этот нездешний короткий истерический смех.

Сначала он дистанционно заглушил двигатель. Сама не знаю как, но машина, проехав метров сто, встала намертво.

Разделявшее нас расстояние Костик одолел на удивление быстро. Разблокировал автомобиль. Дернул меня за рукав. Я выпала на снег.

Только бы с ребенком все было в порядке!

Шансы на благополучный исход таяли на глазах. Грубо подняв за волосы, Костя приложил меня лицом о дверь машины. Зачем это?! За что? Господи, лишь бы не по животу!

Я не сразу поняла, что рот наполняется кровью, а лицо горит от удара.

Кровь была теплая и соленая. Я выплюнула ее на снег, но тут же начала прибывать новая.

Как мантра, в голове звучало: только не живот, только не бей в живот...

Он прижался ко мне сзади, зажав между своим телом и бесполезной машиной, и хрипло выдохнул в ухо:

— Надо было тебе давить меня, девочка.... — От Костика сейчас вообще не пахло табаком. Так странно. И снова этот истерический смех. И его тело позади моего. Так сильно прижал. Специально, чтобы я почувствовала его. Во всех подробностях, насколько это возможно через одежду. Плевать. Только бы не раздавил. Еще ведь очень маленький срок. Он же не мог навредить ребенку?!

Давление исчезло. Не успела я перевести дух, как Костя дернул меня за капюшон и поволок к дому.

Я почти перестала замечать происходящее вокруг. Одно сплошное мельтешение. В висках стучало. Только жесткая хватка и неуклонное движение вперед. Мир сузился до этой сильной руки.

К дому Кости река Соф оказалась ближе, чем к дому Сказочника. Может, это из-за стресса, но мне почудилось, что мы вышли на ее крутой берег почти мгновенно.

Ноги заскользили. Снег стал осыпаться комьями, и я начала съезжать вниз. Встали вспомнилось, как пираты отправляют жертву по доске в последнее путешествие за борт. Причем воспоминания пришли в виде нелепого детского мультика.

Это мне кажется. Это не может быть правдой! Я сумела разбить те фужеры, я должна что-то сделать теперь!

Да нет же. Не разбивала. Просто заметила накануне, что они криво висят. Они и должны были однажды упасть.

Плевать.

А где же он? Мой Сказочник, мой Дракон? Он уничтожил мою старую жизнь и украл меня в новую. Я об этом не просила. Втайне мечтала, но не просила! И представляла не так! И теперь, когда я была готова смириться и жить, изо дня в день вспоминая, что мой дом и моя семья построены не просто на чужом горе, а на чужих костях, где он?! Как этот гений позволил себя одурачить?!

Теперь здесь только я. Я одна.

В глазах предательски потемнело. Мое скольжение замедлилось у самой кромки черной воды. Почему-то в этом месте она действительно не замерзла. Пульсация заставила тело резко согнуться. Меня стошнило простой водой в реку.

Господи!.. Я опустила ладонь в ледяную быструю воду, зачерпнула немного и поднесла к губам. Железно и немного солено. Ладонь оказалась поверхностно разрезана. Тем осколком зеркала, который я воткнула Косте в лицо острым краем.

Неприятно, но это

Глава 29 ПАДЕНИЕ В БЕЗДНУ № 2 («И разверзся ад, и вышла из него змееголовая женщина, и соль земли сыпалась из-под лица ее»)

Мария

Что будет, если он преуспеет?

Костя в очередной раз грубо дернул меня за рукав куртки, волоча к обрыву по заснеженному берегу. У основания крутого склона, прямо под нами зияла рана реки, из-подо льда в незамерзшем покрытие била мерными толчками черная кровь реки Соф.

Я упиралась. Я падала при каждом шаге в снег. Он взрывался белым фейерверком. Костя поднимал меня за грудки и волок дальше.

Так что будет, если он преуспеет?

Обрыв. Черная река, бурлящая в арочных ледяных провалах.

Мне было слишком больно строить предположения. Гибель ребенка... Того, кто состоит из меня и лучшего, из виденных мною мужчин... Это больше, чем моя гибель. Это за пределами смерти. Это сверхсмерть. Смерть, возведенная в степень. Это недопустимый исход. Такого не может быть.

Я тяжело втянула ледяной воздух. Он царапал легкие изнутри. Вкус железа и запах железа.

Ну нет, дорогой мой Костя. Трус, балбес и просто несчастный человек.

Реальность не тронет мое дитя. Реальности придется изогнуться неестественным образом и обогнуть меня, летящую к черной воде. Каких-то два месяца назад я была готова торговаться с дьяволом. И мне это удалось. Но сейчас я слилась с дьяволом в единый организм, а тот, кто тащит меня на верную смерть, — скорее, инквизитор.

Ах, мой милый Костя. Ничего личного.

Тепло от низа живота разлилось по мне. Согрело кончики пальцев, лицо. Вдыхаемый воздух больше не разрывал мне легкие. Он нагревался? А может, мне все это просто померещилось.

***

У Кости не было времени. Он знал: еще немного замешкается — и его остановят.

Дьявол из реки Соф, опергруппа или стихийное бедствие. Неважно.

И не смотреть ей в глаза — хризолитовые бездны, пересыпанные землей. Он мог бы любить ее. В другой жизни. При других обстоятельствах.

Но не сейчас.

Да и что в ней было особенного? Просто смазливая девочка. Каких миллионы. Но что-то все-таки было. В очередной раз заставил ее подняться с колен. Нет-нет. Пытаться остановить его теперь было бессмысленно. Он отомстит. За себя. За ту, что стала Медузой.

За весь их неслучившийся прекрасный мир.

— Прощай, маленькая... Прощай, Маша.

Костя сделал последнее усилие. Оно будет стоить ему ночного сна и ясности мысли. И это будет справедливо.

Он толкнул ее. С обрыва.

Как-то слишком быстро она полетела. Костя не ожидал. Даже не понял, кричала или нет?

Маша тут же ушла под черную воду. Да так и не вынырнула. Рефлекторная смерть? Попыталась вынырнуть, но течение подо льдом уже унесло слишком далеко?

Костя не желал ей зла и надеялся, что смерть была мгновенной.

Он стоял над обрывом, все еще сжимая пальцы. И не верил, что несколько секунд назад она ее касалась.

Две жизни за две жизни. А теперь предстоит свести счеты с самим дьяволом. Ведь это Влад, или, как она его называла, Сказочник, а не Костя был виноват в ее смерти. В их смерти.

Он пошел назад к особняку. Не глядя на воду. Старался не думать. Как она быстро летела навстречу холодному воздуху. Как ударилась о безжизненную черную воду и канула в ней. Как намокла и одленела ее одежда. Как оглушающе смерзся вокруг маленькой Маши весь мир. Схрустнулся в одну сплошную комковатую безысходность. Как попалась ей в горло вода, как хлестнула ее по голосовым складкам. И больше не дала вдохнуть. Как маленькая беременная девочка в это не верила. Как попыталась вынырнуть и уперлась в ледяную корку над водой. Как опустилась медленно на дно конценой колодой. Как все реже и реже стучало ее сердце. Как она поняла, что внутри нее теперь только смерть. И лишь потом смерть одарила ее забвением и пришла снаружи...

Горячие слезы текли по щекам Кости. Он уже был готов броситься назад! Но что бы он сделал? Достал из-подо льда? Невозможно. Соф ничего не отдает назад. Только ему отдавала — Владику. Сказочнику. Но не Косте.

Костик остановился и беспомощно оглянулся на реку, местами затянутую в лед. Ничто не выдавало того, что он недавно сбросил под воду молодую беременную женщину. Женщину, которая ему нравилась. Женщину, которая никогда не делала ему ничего плохого. Виновную только в том, что ее выбрал монстр. И в том, что она полюбила монстра.

Костя разрыдался. Шумно, громко. Как умеют только дети. И глубоко несчастные взрослые. Упал на колени, а затем ничком в снег.

«Прости, Машенька, прости...»

***

Сколько он уже так лежал? Две минуты? Два часа?

Он не знал.

Костя поднялся на ноги, наклонился, зачерпнул рукой снег и растер лицо двумя руками. Нечего здесь больше делать. Пора идти домой. Самое главное впереди.

Он должен уничтожить монстра. Монстра?.. Но кто здесь монстр?

Костя отчетливо помнил, как оборачивает гипс вокруг обездвиженной, но еще живой женщины. Как дико вращаются ее обезумевшие глаза. Она не молила его о пощаде. Она понимала, что он ее не слышит... Или просто уже больше не могла кричать. Восемь лет прошло. Были и другие воспоминания. Отрывочные и нелепые, как сны. Болезненные, горячечные.

Камень в руке. Женщина в красном, с рубиновым перстнем на среднем пальце. Незнакомый Косте мужчина в дорогом костюме... Звон бокалов и голоса. Откуда это все в его памяти? Костя пересек свой внутренний двор и застыл в недоумении. Стемнело. Но не настолько, чтобы не заметить. Свежие следы шин вели к открытому гаражу. Но как? Неужели он забыл? Вернулся за автомобилем на дорогу, переставил в свой гараж и забыл?

Бросил привычный взгляд на скульптуру-Медузу.

«Представляешь, любимая? Что-то я совсем сегодня не в форме...»

Медуза в сумерках понимающе кивает Костику гипсовой головой, увитой похожими на корни дерева змеями. Или это игра теней?

И все-таки, решает Костик, имеет смысл проверить автомобиль.

Он не проходит и пары метров. Машина рывком подается ему навстречу.

Удар, искры, жар. Рот наполняется кровью. Он падает на снег, и реальность стремительно расползается по швам. Один кусок не подходит к другому. Этого не может быть. Не может быть!

Он видит ее. Веру. Медузу. Змеи у нее на голове струятся гуталиного-черными волнами. Они шипят и качаются вверх-вниз.

Она делает шаг с пьедестала. Ее лицо закрывает небо.

У Медузы нет глаз. Он, Костя, сам залил их гипсом. Долгих восемь лет назад. Когда дошло до глаз — она уже не дергалась.

В морозную тишину врывается шипение. В сознании Костика что-то к чему-то приклипает в сонме шипящих змеиных голосов. Реальность пустилась в галоп, и Косте ее уже не догнать.

Почти почерневшее небо вспарывают первые острые звезды. Костя лежит на спине, раздавленный, и чувствует, как на него несется целая безжалостная вселенная.

Он закрывает глаза. А с губ его срывается одно единственное слово. Медуза.

Глава 30 КОНЕЦ ИГРЫ

Мария

Серебристый автомобиль влетел во двор, дрифуя. Разбрызгивая снег блестящим боком. Тот, кто был за рулем, вогнал машину в сугроб уже у самого подножья статуи.

Медуза стояла на постаменте как ни в чем не бывало. Она и не думала спускаться вниз. Мстить, пугать или давить.

Она просто была. Овеваемая зимним ветром, огибаемая воздушными волнами. Была той самой вселенной, которая беспощадно летела на Костю. Которая беспощадно летела на меня в ту ночь, когда Сказочник заживо хоронил на моих глазах людей.

Я не злилась на Сказочника за то, что приняла этот бой в одиночку. Так и должно было быть. Мой мужчина, мой Сказочник, был прекрасным дополнением ко мне. Хотя на самом деле я все могла дать себе сама.

Обижаться, что сначала украл меня из старой жизни? А потом обижаться, что рискнул моей новой жизнью? Обижаться, как я теперь поняла (точнее, вспомнила), — это вообще было смешное занятие для существ из других миров. Которые живут не так, как я.

Возятся-копошатся.

Сказочник — не мой хозяин или покровитель. Он существо, с которым я хочу проводить время. Разделить жизнь. Существо, которое я сочла достаточно занимательным, чтобы позволить своим генам перемешаться с его генами. Существо, которое украсит мою линию, мой род.

Моя пара. Хотя я и не половинка чего-то, он, несомненно, был моей парой.

Итак, Сказочник прибыл на полчаса раньше, чем Олег. Незнакомый серебристый кроссовер резко затормозил, и его развернуло полубоком. Сказочник так и бросил его с открытой дверью.

Бог знает, что он подумал, увидев, как я склоняюсь над Костей, лежащим перед самым бампером его разбитого черного внедорожника. В свете фар и одинокого витого уличного фонаря во дворе.

Глаза Костика бегали, будто читали невидимый текст. Знакомое движение — Сказочник тоже так делал. Забавно, что меня это одно время пугало. Теперь смешно было вспомнить. С тех пор я познала несопоставимо большую меру ужаса.

Костино лицо исчерчивали бордовые потеки. Глаза на фоне запекшейся крови казались еще светлее.

Руки были раскинуты в стороны, он словно изображал то ли рождественского ангела, то ли морскую звезду, бьющуюся в припадке.

Куртка расстегнута, горловина свитера надорвана.

Он весь горел...

То, что я сделала, далось мне очень нелегко.Пришлось вспомнить, как я показала Сказочнику сцену с Олеськой, внушив картинку. Вспомнить и превзойти. Сказочник тогда не сопротивлялся. Наборот — как я понимаю теперь — медленно учил меня преодолевать сопротивление. Постепенно усложняя задачу. Костик был слабее Сказочника, и в его разуме была брешь, за которую я смогла зацепиться.

Брешью была Медуза. Он слушал мой голос, пока волок меня на вершину обрыва.

И лишь на самом краю сник и поддался мне. Костик смотрел на меня невидящим взглядом. Когда он сталкивал с обрыва воображаемую Машу, я стояла у него за спиной. Потом неслышно шла за ним. Потом он говорил с Медузой. А я забрала основной комплект ключей из его кармана и разблокировала брошенную машину Сказочника. Заехала во двор через раскуроченные ворота. Загнала в гараж. Когда я поняла, что внушение ослабевает, а сил на новое, столь же мощное, мне не хватит — я вывела Костю на середину двора. И ударила капотом внедорожника. Слегка. И теперь сознание Костика бродило где-то далеко. Надеюсь, картина, которую он видел перед собой, была лучше объективной реальности.

По крайней мере, я очень постаралась внушить ему покой.

— Маленькая моя, Маша.— Сказочник подскочил ко мне, поднял за локти и прижал к себе крепко, но бережно. Тепло, исходившее от низа моего живота, смешалось с его теплом. Зима отступила.

Мне было приятно его тепло, но и мой холод не тяготил.

— Я знаю, что это ты сделал,— выдохнула я куда-то в его шею.

— Мы потом это обсудим, малышка. Я рад, что вы все невредимы. И ты, и ребенок. И Костя.

Я только хмыкнула. Костя невредим? На мой взгляд, Костя был просто уничтожен. Сказочник. Вторжения в разум Кости сводили того с ума. Заставляли творить мерзкие вещи.

— Разум Костика пластичен. Это его дар,— тихонько произнес Сказочник, не размыкая объятий.— Я счел этот способ уместным. Похоронить Аллу, как ты того хотела, оказалось не самой простой задачей. Надо было, чтобы трупы нашли и опознали. Это изначально не входило в мои планы, ведь они даже не числились пропавшими. Наш дорогой Костик немного мне с этим помог. Его разум вполне приспособлен для внушения комплексной иллюзии — он еще какое-то время будет уверен, что слышал их предсмертные крики, чувствовал черенок лопаты в руках, ощущал запах земли ...Я и мотив ему нашел. А отдохнуть какое-то время в закрытом лечебном учреждении со всеми удобствами — Косте это пойдет на пользу. Я в любом случае собирался его туда отправить на время в обозримом будущем. Я а должен быть на своем месте. Рядом с тобой. И... Прости меня, Маша.

Я вопросительно хмыкнула.

— Так рисковать тобой и ребенком я не собирался. Костя совершил неожиданный для меня поступок. Частично вышел из-под контроля.

Я сделала шаг назад. И заглянула в глаза монстру. Как же тяжело ему, наверное, было это признать. Но лучше уж так, чем если бы он рисковал мною намеренно.

Впрочем, в этом я всегда буду слегка сомневаться.

Вопрос: а что, если да? Смогу ли я с этим жить?

«Сможешь,— хмыкнула Аллочка,— сказать почему?»

— Скажи,— ответила я.

Сказочник молча смотрел мне в глаза. Понимал, что я обращаюсь не к нему. Понимал, скорее всего, по тому, как задержались мои зрачки. Это было интересно. В такие моменты в сознании происходят не до конца понятные мне вещи. Оно строит прогнозы. Прокладывает маршруты.

«Ты сама способна на такое. И прощаешь того, кто может поступить так с тобой. Потому что прощаешь себя. Принимаешь себя. Ты и он — почти одно и то же»,— подытожила Алла.

— Страшное дело,— обратилась

Он говорил, а я запоминала. Вот и вся любовь. Виноватым надо было назначить Костика. Сказочник знал, что, если придется, я сумею обмануть полиграф.

Как сумеет и он.

И Костик тоже сумеет. Когда вспомнит, как все было на самом деле.

— Зачем это Костику? — не поняла я.— Потому что ты заставишь?

— У него свой интерес,— туманно ответил Ска-зочник,— знаешь, он ведь правда сам убил ее. Медузу. И не смог смириться со своим поступком. Для него это была бы смерть. Но он — семья. Для его спасения я позволил ему думать, что это сделал я. Не назначь он меня виноватым, давно бы накинул себе петлю на шею.

Я с тревогой обернулась на Костю.

— Он не слышит,— уверенно произнес Сказочник, поглаживая меня по плечам.

— Ждешь, что я поверю? — Я немного отстранилась и заглянула в золотые драконьи глаза.

— Что поменяется для тебя, если ты будешь точно знать, я ее убил или он?

Я задумалась и ответила честно:

— Ничего.

— А для него это важнее всего на свете.

***

Олег приехал со смутно знакомым мне мужчиной. Кажется, тоже один из Женькиных одногруппников. Между моим звонком и их приездом прошло два часа четырнадцать минут. Темно-синяя машина с характерными полосами под надпись «Следственный комитет» и мертво молчашими мигалками заехала во двор.

Долго. Я могла умереть. Мы могли умереть.

Сказочник дважды пошел на риск — сначала, когда оставил мне жизнь, потом — когда позволил полиции найти трупы Аллы и Якова. Но сделал он это вовсе не по доброте душевной. В нем не было ни доброты, ни души.

Сказочник убил Аллу и Якова с холодным сердцем, но не продумал все возможные последствия срыва Костика. Или продумал, но не так хорошо, как продумывал сюжеты своих книг. Сказочник знал, что Женя нам не верит. Что кто-то где-то будет искать белые пятна в его версии событий. Может, только Женя, но, скорее всего,— группа профессионалов

Сказочник нами рискнул. Чтобы свести концы с концами. Обвинить во всем Костю. Получить последнее и главное подтверждение. Моей верности. Моих способностей. Жестоко. Так подумала бы любая женщина.

Но мне не нужно было объяснять. Я изменилась. Нет, я проснулась. И не требовала от Сказочника того, что не могла дать сама.

Сказочник сжал мои пальцы в горячей ладони, силясь опровергнуть мои мысли на его счет. Так и держал, пока из служебной машины не показался крупный светловолосый мужчина. Олег.

Они со Сказочником пожали друг другу руки.

— Координаты,— обратился ко мне Олег,— когда ты позвонила, аппаратура зафиксировала совершенно другие координаты. Наряд направили туда. А я поехал на этот адрес. Мы... Мы приезжали сюда с Женей однажды. Я рад, что ты жива...

Он предвосхитил мои вопросы. Меня это вполне устраивало. Заодно стало ясно, почему Костя с такой легкостью оставил мне телефон. О том, что Олег здесь когда-то был, он, в конце концов, мог и не знать.

Выходит, мне повезло.

Олег посмотрел мне за голову. У подножия постамента Медузы Костя медленно ловил руками снежинки и издавал хриплые звуки. Вдруг он вполне внятно произнес: «Не успел... не успел... А в прошлый раз я все успел... Она — медуза, а ты была бы драконицей, я бы сделал из тебя статую...»

Олег скосил взгляд на монструозную фигуру и передернул плечами. Ему не надо было ничего объяснять.

— Так,— обратился Олег к Сказочнику,— Владислав Юрьевич, я попрошу вас пояснить мне кое-что по товарищу Селезневу. И статую эту мы отпечатаем.

Сказочник только сдержанно кивнул в ответ.

—Так, я в дежурку позвонил. Наши едут уже,— подскочил второй мужчина. «Дима, — я вспомнила его имя,— они все называли его Димон».

— Скорую тоже надо,— тихонько добавила я, имея ввиду валяющегося в снегу лопочущего Костю. Но внезапно поняла, что и мне не помешала бы помощь. Низ живота точно облизывали языки невидимого пламени. Голова загудела, и я начала заваливаться на плечо Сказочника.

Я упала в его запах. В рыжие волны жженых трав и карамели. В тепло его тела.

Где-то далеко выли сирены. Так же далеко, как когда-то выли те, что приехали кричать раненными птицами над мертвой Олеськой. Тогда, впрочем, сирены быстро оборвались.

А эти продолжали выть.

Глава 31 ПЕРВЫЙ СУДЬЯ

Вой сирен расплавил ночь и редкий пушистый снег.

На меня смотрели три солнца — три мои судьи. Три мои жертвы.

Олеся. Алла. Женя.

Девочка, которую я отправила на смерть. Потому что мне не нравилось прозвище, которое она мне придумала. Потому что она была шумная и активная, а я любила тишину и покой. Я могла бы отстраниться от нее. Но вместо этого я решила дать ей умереть. Потому что, как сказал однажды Сказочник, «это решение не лучше и не хуже других».

— Не бзди, Машко, я тебя, если что, вытащу.— Олеська резко повернулась ко мне, ее мокрые волосы окатили меня брызгами.

И я получила по лицу ее «осьминожьими» волосами.

«Это будет последний дискомфорт, который ты мне доставила».

Олеська гордо сложила руки, запрокинула голову и победоносно звонко хохотнула. Ее волосы немного пахли тиной. Но она все равно была бесстрашной спортсменкой и красоткой в своем розовом купальнике.

«Зря. Страх дан роду людскому для выживания. Что ж, де-вочка-победительница, тебе не выжить».

Что было на дне той рыжей реки? Что-то сверкало под мостом. Конечно, никакая рыба там не играла. Когда я позволила солнцу себя ослепить, я разглядела, как колючий фантасмагоричный еж арматуры тянул кривые штыри к поверхности.

«Значит, мне надо уговорить тебя прыгнуть влево. Острые концы порвут твою детскую тонкую „гусиную“ кожу. Снимут как чулок. Распорют мясо. Потому что твой голос слишком звонкий. Потому что ты мне мешаешь. Потому что я это могу».

—Смотри и учись, Машко!

Я расплылась в улыбке, и солнце перестало слепить. Олеська надела мне на палец пластиковое кольцо с алым глазком. Принятое мной решение сделало меня в тот момент такой счастливой.

— Ну все, Машко, не трусь… Давай вместе.— Олеська взяла меня за руку. Я жестом показала, что буду прыгать вперед. А ей ничего не оставалось, кроме как прыгнуть влево.

«Прощай, Олесья».

***

Я лежала в палате под мониторами. Через полупрозрачный синий катетер-бабочку в мою вену безболезненно скользил прохладный раствор. Он унимал пульсацию и пламя внизу живота.

В

Я обязательно вспомню. Глаза закрывались сами. Врачи, заметив мое пробуждение, сказали бы сейчас, что мне надо отдыхать.

На самом деле мне нужно было договорить. Со своим расщепленным сознанием.

Я хотела жить с этим жестоким мужчиной, так сильно напоминачшем мне меня саму. Хотела рожать ему детей. Но для этого мне надо было решить все свои вопросы. Собрать разрозненное сознание воедино. Иначе я никогда бы не стала хозяйкой своей жизни.

Эта битва для меня тяжелее, чем на пике агрессии погрузить в транс Костю. Это битва с самым грозным соперником. Со мной.

Так что я возвращалась к Олесе. На мост.

Место, где она вошла в воду, еще исходило речной пеной. Шум разверзшейся воды еще стоял у меня в ушах. Я все еще стояла на трамплине. Рядом со мной в венке из речных лилий стояла мама.

—Я благодарю тебя, мама,— начала я.

Мамины зеленоватые глаза смотрели на меня с болью и разочарованием.

— Благодарю, что научила жить, как люди. Ты учила меня так хорошо, что я почти забыла, какой была от рождения. Я поверила, что люблю их. Поверила, что мне с ними хорошо. Я знаю, что ты делала это, чтобы меня защитить. Но теперь я могу быть с теми, кто на меня похож. Со своими. Не жди, что я буду испытывать вину. Это не мое чувство — оно твое. Я лишь отраженный свет твоей души. Сама я… только поглощаю свет, мама. Я вспомнила об этом, пока смотрела на ту прекрасную рыжую реку. Благодарю тебя за эти знания. Но дальше я буду жить по-своему. Как просит моя душа. Даже если она черная, как бездна. Даже если у меня ее нет.

Мама склонила голову на бок, улыбнулась уголками губ и истаяла на ветру бестелесным призраком. Ушла в шелест камыша. Бликовать на водной глади. Следить, чтобы распустились все белоснежные пахнущие рекой лилии.

Я выдохнула. На трамплине мне было больше нечего делать.

Глава 32 ВТОРОЙ СУДЬЯ

Мария

В следующее забвение мне удалось провалиться только на рассвете. Сказочник дремал на диване около моей кровати. Развернул его так, чтобы лежать со мной голова к голове. Держать за руку. Постоянно отдавать свое тепло.

Я сжала его пальцы и остро вспомнила, как их стягивали мягкие кожаные перчатки. Как с них сыпалась земля. Земля, что пересыпала рубины на Аллочкинoм кольце.

Я прикрыла глаза. Чтобы открыть их под высоким черным небом. Ледяные звезды, космос, летящий прямо на меня. Я снова пришла в ту ночь, когда Сказочник увез меня с последнего Аллочкинoго праздника. Теперь я честно могла сказать себе: я это заслужила. Узнать его, привлечь его, невзначай положить пухлую руку Татьяны в небесном атласном рукаве на стол поверх его ежедневника. Чтобы понадобилось его возвращать. Чтобы оказаться не в том месте не в то время. Чтобы увидеть воочию то, что и так подозревала. Мягкий ворс пледа, на котором я лежала, не мог защитить меня от холода каменистой земли. Никто не мог меня защитить. Но холод меня никогда не тяготил.

Я была холодной. Я привычно монотонно мерзла. Только он, человек с обжигающе горячей кожей, и мог примирить меня с миром. Да, я все могла сделать сама. Да, меня научили отыгрывать по-человечески разные жизненные ситуации. Но я не хотела быть одна. Я созрела. Я уже царапала свой кокон изнутри. Я была готова играть в четыре руки.

Лесополоса. Желтый свет фар его внедорожника.

Безликая неасфальтированная дорога.

Я была укрыта его пиджаком. Я была в безопасности. Через несколько секунд я позволила себе сфокусировать зрение и подняться на ноги. Успокаивающе-теплый пиджак, хранивший тень запаха его тела, сполз с моих плеч. Руки были туго связаны спереди: очень мило с его стороны снять с меня ответственность за происходящее таким способом. Я усмехнулась и мысленно приравняла этот жест к цветам или приглашению в ресторан.

Сказочник стоял ко мне спиной. Копал яму. Вокруг не было ничего, мне нечем было его ударить. Но я определенно собиралась однажды его ударить. Удар за удар. Мой пульсирующий висок со смятой, криво рассеченной плотью требовал ответной меры. Да, Сказочник мне подходил. Но я должна была показать ему, где проходят мои границы. Они есть, и нарушать их нельзя было даже ему.

Сделав шаг вперед, я поняла, что он уже закапывал яму. Он хоронил Якова и ту женщину. Я увидела, как дернулась ее рука: она сжала пальцы. И через мгновенье на нее упала новая порция земли.

Я проводила флегматичным взглядом ее червиво-извивающиеся живые пальцы. Грубоватые. По этим пальцам я могла достроить, какой неприятной крестьянской формы должны были быть ее голени. Какой бесформенной, безобразной, бессмысленной кучей плоти ей предстою стать уже через каких-то пять-десять лет. Срезать этот подгнивший цветок по имени Алла сейчас было лучшим, что мы со Сказочником могли для нее сделать. Бессмысленная тварь. За прошедший вечер я ни разу не видела ее рот закрытым. Она либо что-то восторженно лепетала вдаликe, либо просто стояла, слегка уронив нижнюю челюсть.

Род человеческий ничего не потерял.

Я опустилась на колени: воспитание, которое дала мне моя дальновидная мать, требовало, чтобы колени подгнулись. Обычная девушка должна быть уничтожена этой сценой. Каменная крошка грубо впилась в кожy через тонкую ткань платья.

Сказочник продолжал свое дело, стоя ко мне спиной. Через некоторое время он повернулся. Все. С Аллой и Яковом — все. Я вас не знала. И, честно говоря, мне не жаль. Прощайте.

***

В фуршетном зале, где Таня представила меня Сказочнику, давно погасили свет. Высокие круглые столики притулились вдоль стен под чехлами. Как зеркала в доме покойника.

Под тусклой голубоватой, как будто кварцевой, ночной подсветкой мы с Аллой стояли вдвоем. Она держала рот восторженно приоткрытым.

Когда я конструировала в своем подсознании ее копию, я лишила ее этой привычки. Выражение дебильности, которое этот рот–полумесяц придавал ее лицу, стало бы меня отвлекать и раздражать.

Но сейчас мне нужно было поговорить с оригиналом. Как должен звучать ее голос, я точно не знала, слышала его на той вечеринке как определенные ноты в общем гомоне. Так что голосом я ее наделю произвольным.

— Привет.— Алла сжимала бокал красного вина в крупноватой кисти. Рубины кольца ловили кварцевый свет идеальными гранями.— Ты Мария Соболева, да? Я читала

— Спасибо,— ответила я ровным тоном. Я предстала перед ней не в том полупрозрачном текучем платье, которое надела, чтобы привлечь внимание Сказочника. С Аллой я разговаривала в своем мягком зеленом домашнем костюме, Женькином подарке. Ненакрашенная и естественно-лохматая.

—А я тоже пишу, знаешь? Вот в журнал отправила три рассказа. Такие очень крутые. Про следователя, который ищет маньяка. Я, правда, ничего в этом не понимаю. Но Яков... это мой будущий муж! Яков познакомит меня с одним пожилым бывшим следователем...— Алла напрашивалась на ответный комплимент. Глупый рот немного раскачивался вместе с головой. Как у собачки на приборной панели.

Я беззлобно усмехнулась и подняла руку ладонью вверх: стоп. Видение замолчало и застыло, полуоткрыв рот. Фух. Так-то лучше.

— Я благодарю тебя, Алла. За то, что ты позволила мне сблизиться с тем, кто мне подходит. Ты умерла из-за меня. Из-за моей интуитивной неприязни к тебе. Ты раздражала меня с первого взгляда. Потому что подсвечивала худшее, что есть во мне. Я считала себя глупой и делала все, что в моих силах, чтобы поумнеть. А твой полуоткрытый рот — это венец скудоумия. Я испугалась, что я на тебя похожа. Так сильно, что захотела твоей смерти. Я знала, о чем ты пишешь, я читала один твой рассказ. Я возненавидела тебя за твою некомпе-тентность. И за твою смелость. И за твою детскую непосредственность. И за любовь к жизни. И за свою трусость. И за свое потерянное время. Потому что я потратила много лет, чтобы стать компетентной в том, о чем я пишу. Потому что я боялась, что люди залезут мне под кожу. Потому что я не любила жизнь, я любила смерть. И даже вдыхала в три раза реже, чем все, когда могла. Ты — карикатура. Ты — кривое зеркало, в котором я увидела свое отражение. И я разбила это зеркало. Потому что мне было больно и страшно увидеть себя такой. Ты умерла потому, что показала мне меня. Прости меня, Алла, и спасибо тебе. Я больше не боюсь.

Алла на удивление осознанно посмотрела мне в лицо и закрыла рот. Выражение ее глаз стало серьезным, и все лицо будто подсветилось изнутри.

— Я много лет болела,— вдруг сказала она,— у меня повреждение мозга. У тебя тоже. Только твое скорее ментальное, а мое — механическое. Поэтому мы немного похожи. Мы всегда либо очень радуемся, встретив похожих, либо очень злимся. Смотря на какой похожей черте делать акцент. Я тебя раздражала, пока ты не приняла свое «повреждение мозга».

— Да,— кивнула я, испытывая огромное облегчение где-то за грудиной,— прости, но мне не жаль тебя.

— Я понимаю,— улыбнулась Алла, делая глоток вина,— просто твой организм на это не рассчитан. Я не злюсь. Это было бы как злиться, что ты не голубоглазая блондинка. Я тоже благодарю тебя.

— За что?

— Я,— Алла помедлила, подбирая слова,— как это говорят? «Слепая ветвь». У меня не было будущего. Яков пользовался мной, как куклой. Я сбежала с ним, только чтобы не оставаться с тираничной матерью. Здоровье у меня очень слабое. Ты, кстати, догадалась об этом, когда прошла в паре метров от меня. Тебе показалось, что от меня пахнет болезнью. А еще что я пью много вина каждый день. Запиваю им антидепрессанты. И в этом ты была права. Вы со Сказочником прошли через этот зал, как два хищника. И выбрали самых слабых. Тех, кто вам мешал.

— Да,— подхватила я Аллочкину мысль, обходя вокруг нее. Она замерла, как статуя с бокалом в руке. Ее темные волосы поползли в разные стороны. Она начала обретать сходство с Медузой. Со статуей в Костином дворе. С первой женой Сказочника.— Ты права. Я только сейчас поняла: объект нашей ненависти — всегда тот, кто нам мешает.

— Мы сами себе мешаем,— прошелестела Алла каменеющим ртом.

Я выдохнула с облегчением. И благодарностью.

И покинула банкетный зал, в центре которого рос постамент со скульптурой-Медузой.

Кварцевая подсветка моргнула на прощание и утонула в темноте.

Глава 33 ТРЕТИЙ СУДЬЯ

Женька сидела на диване в моей квартире. Вытянув загипсованную правую ногу на пуф, который стоял в прихожей в доме Сказочника. Подсознание забросило пусть в мою квартиру.

Я видела Женькино слегка запущенное за эти несколько дней в реанимации голое тело через полупрозрачную больничную сорочку. Из загипсованного таза, как экзоскелет, торчали спицы и металлические полукружья. В реальной жизни она, конечно, не смогла бы сесть на диван в этой конструкции.

Женька бездумно щелкала кнопки на пульте. Но плоский телевизор на стене показывал только серую рябь.

Я аккуратно присела на свой диван и повернулась к ней.

— Перед тобой я виновата больше всех,— начала я,— их я посекла одним ударом. Как серпом. Или косой. А тебя я мучила. Ломала. Тянула жилы. Ты была буфером между мной и этим миром.

Женя повернула ко мне желтовато-коричневое пят-нистое отекшее лицо, на котором вовсе отцветали кровоподтеки.

— Да,— просто сказала она.

— Я не чувствую вину,— честно призналась я.

— Но вина есть,— парировала переломанная Женька.

— Есть,— пожала плечами я.— Я дважды лишила тебя сестры и семьи. И лишила любви — Костика. Хоть и мнимой. И при случае лишу тебя ее снова. Ты раздражаешь меня сильнее всех остальных.

— Скажи почему? — бесстрастно поинтересовалась Женька.

Я призадумалась. Олеся — проба пера. Шумный раздражающий фактор. Зря мама пыталась вскрыть мою грудину, вычистить оттуда всех моих змей и ящериц. И набить душистыми цветами. Алла — глупая, смелая, кричащая о себе во все горло. Я боялась быть ею. А Женя?

— Ты,— протянула я,— ты — воин Света, Женя. Ты — мой естественный враг. Ты единственная из всех будешь стараться, чтобы меня и похожих на меня не было. Потому что мы не понимаем чужую боль. Ты будешь драться со мной до последнего вздоха. За одну только мою способность топить в ведре чужих младенцев. И плевать, что я не стану этого делать. Для тебя неприемлемо отсутствие у меня этих границ. Что я лишь осознанно выбираю никого не топить в ведре, но возможность такая у меня есть. И рука моя не дрогнет.

— Это все ты говоришь обо мне,— справедливо заметила Женя.— Но почему ты меня мучаешь?

— Я… Я хотела размыть твои границы. Добиться от тебя моих поступков. Получить доказательство того, что моя версия мироустройства приемлема.

— Я благодарю тебя, Женя. За то, что твои убеждения оказались такими крепкими. Благодаря, что ты осталась на своей, светлой стороне. Благодаря тебе я поняла, что не нуждаюсь в подтверждении того, что мой эмоциональный спектр — правильный. Он просто есть. Того, что я это знаю, мне вполне достаточно. Я могу опираться только на себя одну.

—А Сказочник? — На Женином отекшем лице насмешливо приподнялась одна бровь.

— Он партнер,— с улыбкой отозвалась я — он может быть, его может не быть. Я сама по себе. Но буду счастлива, если он будет со мной рядом.

— Люди должны прорастать друг в друга. Любить. Жертвовать,— пояснила Женя,— а вы со Сказочником — две холодные рептилии. Хотя нет,— хохотнула она,— ты холодная, а он горячая. Но все равно рептилии.

— Нас это устраивает, Женя. Меня это устраивает. Я не обязана соответствовать призме твоего мировоззрения. В конце концов, посмотри, воин Света, куда тебя привела твоя дорога. На реанимационную койку.

— А тебя? — не отступала Женя.— Твой возлюбленный рискнул твоей жизнью и жизнью твоего ребенка, чтобы выйти сухим из воды. И теперь ты тоже лежишь на какой-то больничной койке. С угрозой прерывания своей нечеловеческой беременности…

— Любопытно,— я аккуратно погладила Женьку по покрытому рыже-зеленым синяками плечу,— что на мое потомство твои благие намерения не распространяются. Да, в этом ты права, Женя. Но Сказочник — мой партнер. Мы равны. Я не требую от него поведения, на которое не способна сама. И он отвечает мне тем же. Мы оба рискнули. Это был наш выбор. Я мысленно прожила худший вариант развития событий. И знаешь, что выяснилось?

Женя вопросительно приподняла брови.

— Выяснилось, что хуже, чем стоять на месте, чем не идти на его зов... Хуже, чем оставаться нераскрывшимся бутоном, нет вообще ничего. Это и есть смерть. Заранее. Если я не иду своим путем, я просто доживаю время на этой земле. Если так, то я уже не-жива. Я свой выбор сделала. И для меня ничье одобрение больше не является болезненно важным. Придется признать: такова моя норма. Как и температура моего тела.

— У тебя вместо сердца осколок льда, Маша.

— Ты злишься не поэтому. А потому, что сразу этого не поняла. И вливала в меня столько лет то, что предназначалось другой. Предназначалось Олеське. А твоя любовь скатывалась с меня, как вода со змеиной чешуи. И продолжала пребывать в твоем сердце. И давить тебя. Потому что ты себя так и не простила за Олеську. Потому что ты можешь чувствовать вину, а я не могу. Как сказала мне одна мудрая женщина, злиться на меня за это — все равно что злиться, что я не блондинка с голубыми глазами.

Женька вновь усмехнулась.

—Я не прекращу бороться с вами. С теми, у кого вместо сердца осколок льда, как у тебя. Или уголек, как у твоего Сказочника. Помни об этом.

— Спасибо, Женя. За всю любовь, которую ты мне отдала, хотя мне и нечего дать тебе взамен. Она прекрасна. Она для меня диковина: как костяные бусы дикаря для зажиточного путешественника. Спасибо, что я прожила целых четырнадцать лет так, как будто у меня есть старшая сестра. Мне не за что тебя прощать. А твое прощение мне не нужно. Но если ты вдруг сможешь отпустить, мне будет приятно.

Женя отрицательно качнула головой и снова уставилась на серую рябь телевизионного экрана.

***

Я открыла глаза и внимательно изучила дутые червеобразные лампы на потолке моей палаты. Затем прозрачно-серый зимний день за окном.

—Я люблю тебя, Маша,— шептун мне в самое ухо Сказочник. Он все еще лежал на диване, придвинувшись вплотную к моей кровати. Так что положить голову на мою подушку труда ему не составило.— Не совсем так, как тебя учила мама-Алиса. То, что я так с вами поступил, не значит, что не люблю. Просто так было лучше для нашего будущего.

— Я знаю,— прошептала я.

Он хотел еще что-то сказать, но, изучив меня внимательным взглядом, передумал, умиротворенно прикрыл глаза. И просто продолжил отдавать мне свое тепло.

Глава 34 В СЕМЬЮ

Белый «Фольксваген Туарег» заехал во двор, скрипя гравием. Дом был, как картинка. Гуталиново-черный коттедж обступали заросли широких кустистых туй. Матовый декоративный дракончик на крыше ловил солнечные блики золотистыми боками. Отсюда было слышно шум бурной реки, что протекала за домом. Женя откладывала этот визит сколько могла, но не приехать на день рождения Машиного сына она не смогла.

С трудом верилось, что ему уже исполнился год.

Женя толком не видела Машу — ту самую Машу — с того дня, как собирала ее на злощастную вечеринку, где она познакомилась со Сказочником. На вечеринку, с которой ее Маша так никогда и не вернулась.

Как Олеська с той реки. Опять Женя недоглядела. Черт. Женя немного развернула правую ногу. Колкий жар пробил от пятки до самого бедра. Боль отрезвляла.

Женя припарковалась позади незнакомого нежно-зеленого спортивного седана. Это кого-то из гостей, иначе стояла бы в гараже. Но Маша сказала, что никого чужого не будет...

Пока Женя размышляла, водительская дверь впереди стоящего автомобиля открылась, и из салона выскользнула женщина в воздушном летнем платье с орнаментом из водяных лилий. В струящихся темных волосах серебрилась редкая седина.

Русалка приблизилась и деликатно постучала бледным тонким пальчиком в стекло. Когда Женя открыла водительскую дверь, она с запозданием опознала в русалке Алису Сергеевну. Машину мать.

Женя вновь скользнула взглядом по автомобилю нестандартной расцветки, между делом отметила, что он явно не по средствам врачу скорой помощи, вышедшему на пенсию. Подарок зятя? Конечно, да.

— Не хмурься, Женька,— улыбнулась Алиса Серге-евна,— он не обязан нравиться тебе или мне. Он должен нравиться только Маше.

Лучики тонких добрых морщинок-нитей рассекли кожу в уголках глаз Алисы Сергеевны. Ее улыбка сулила Жене спасение от одиночества. Тихую гавань. Она была очень похожа на Машу, только поплотнее и волосы прямые — русалочьи.

Женя немного скованно выбралась из машины, и они обнялись.

Женя обожала Машину мать. После смерти Олеськи ее собственные родители заметно охладели к старшей дочери. Старались не показать виду, что винят ее. Но Женя это чувствовала. По одному тому, как ее мать поджимала губы.

В день смерти Олеськи Женя лишилась

Только в последние два года все изменилось. И тоска грызла ее.

Теперь в этой семье был Сказочник. А значит, Женя снова стала сиротой. Но Алиса Сергеевна улыбалась. И в Женином сердце речной кувшинкой расцвела надежда.

На какое-то мгновенье.

Мама-Алиса. Женя. Почти одновременно приехали. Я рад.

Сказочник вышел из парадных дверей. Хозяин. Лев. Нет, не то...

Женя прищурилась: дракон. Ей легко было представить, как он выдыхает горький дым, а за спиной его распускаются огромные шипастые перепончатые крылья. Как они закрывают разъехавшийся на три осколка солнечный силуэт.

Женя моргнула. Сказочник обнимал Алису Сергеевну. Она смотрела на него такими же добрыми лучистыми глазами, как полминуты назад на Женю. Она принимала его. Это было очевидно.

Женя привычным движением извлекла из салона своей машины и щелчком разложила серебристую трость. Да. Она не восстановилась до конца. Припадала на правую ногу. Несмотря на все усилия реабилитологов. И, скорее всего, эта трость теперь с ней пожизненно.

Но она будет стараться. Будет делать все, что от нее зависит. И даже немного больше.

Вот и теперь, высокая, в стильном ярко-синем брючном костюме и с алой помадой на чувственных губах — она была хороша. Все еще похожа на молодую Ванессу Паради. А трость даже придавала ей определенный шарм.

Женя не стала обниматься со Сказочником. Ограничилась вежливым кивком.

— Маша захотела встречать вас на берегу. Пойдемте, девочки.— Сказочник галантно поцеловал руку Алисе Сергеевне и тут же положил ее ладонь на свое предлпечье. Это все смотрелось странно, нездешне органично. Как будто Женя наблюдала сцену из глубокой древности или демонстрацию этикета инопланетной расы.

— Женя, прошу.

Он сделал приглашающий жест свободной рукой. Женя последовала за хозяином дома. В парадные двери этого черного коттеджа. Чтобы пройти насквозь всю его бежево-песочно-зеленую обстановку (Женя точно наглоталась речной тины) и выйти через заднюю дверь. Еще немного по поляне. На пахучую новым деревом просторную террасу, укрывшую берег вплоть до самой воды. Такую не зазорно было бы иметь ресторану на набережной. Но это была собственность одной-единственной семьи.

Да, это определенно была семья.

Сквозь полупрозрачные белые и нежно-зеленые занавеси Женя увидела ее. Болезненно знакомый маленький силуэт.

Легкий ветер потянул ткань, и Женя смогла ее рассмотреть.

Машины руки порхали над столом с закусками. Она раскладывала их по креманкам в форме раковин.

Сами же закуски, очевидно, доставила неприлично дорогая кейтеринговая служба, с фирменным автомобилем которой Женя разминулась на съезде к коттеджу.

Машино болотно-зеленое платье так же хотело танцевать на ветру, как занавеси террасы. Оно было лишь немного тяжелее тюли. Полупрозрачное, стекающее как с античной статуэтки. Почти невестино платье, но только зеленое.

Ей шел этот цвет. Перекликался с хризолитовы-ми глазами и кольцом на безымянном пальце правой руки. Оно походило на чешую сказочной ящерицы, проросшей на девичьем пальце. Эта россыпь рыжих и зеленых драгоценных камней теснило второе кольцо. Простое, тонкое, белого металла. На руке Сказочника Женя видела такое же, но более широкое.

Горло Жени сжал короткий спазм: это кольцо — все равно что Олеськин могильный камень. Это кольцо значило то же самое.

Женя скорбела, глядя на Машины тонкие пальцы.

— Манечка,— позвал Сказочник.

И Маша оторвала взгляд от крупных алых ягод, венчающих воздушные канапе.

— Мама! Женька! — Маша улыбнулась. Женя честно старалась, но так и не смогла уловить лжи в ее улыбке. Все было как тогда. Почти два года назад.

Маша должна была бы кинуться в их объятия. Но даже не пошевелилась. Только улыбалась.

Женя посмотрела вниз, на полы длинного платья. Понятно. Маша не могла сделать и шагу. За полупрозрачные воздушные складки зеленой ткани крепко держался кудрявый пухленький мальчик. Он покачивался на неуверенно стоящих ножках в мятно-зеленых вязаных носочках. Темно-каштановые кудри мальчика шевелил легкий ветерок.

Женя уже была готова поверить, что все выдумала про Машу. Про Сказочника. Но встретила взгляд этого годовалого ребенка. Правый глаз зеленый, а левый —ржаво-карий. Один Машин, другой Сказочника. Малыш смотрел на Женю. Зрачки его страшных глаз едва заметно дергались.

Женя похолодела. Похожий взгляд она видела в последний раз полгода назад. На суде. У серийного убийцы-психопата, которого поймал Олег.

Алиса Сергеевна оказалась рядом с дочерью со скоростью атакующей кобры и схватила мальчика неожиданно резким движением.

— Кто мой любимый? Кто мой пирожочек? Кто моя шпикачка? — Ребенок издал серию восторженных высоких звуков, когда бабушка несколько раз подбросила его и поймала.

Он смешно расставлял в полете пухлые конечности и напоминал морскую звезду, растопырившую лучи вверх. Женя не так уж часто общалась с детьми. Но звук, который исторг из себя Машин сын, показался ей похожим на детский. Похожим, но не совсем таким, какой должен издавать нормальный ребенок. Не тот спектр. Не та тональность.

А может, она все себе придумала?

Через несколько мгновений мальчик уже начал казаться вполне обычным. В руках Алисы Сергеевны он светло улыбался и смотрел на нее счастливыми глазами. Разве что чуть-чуть более серьезными, чем можно было ожидать от ребенка его возраста.

— Мам, а я? — рассмеялась Маша. Почти так, как надо. Почти по-человечески.

Алиса Сергеевна, не переставая тискать внука, бегло клюнула в щеку дочь. Сказочник встал у Маши за плечом и мягко улыбнулся. Он походил на сытого умиротворенного хищника.

Жене стало неуютно. Маша внимательно посмотрела на подругу. Солнце светило прямо в хризолитовые глаза хозяйки дома. Но та и не думала хмуриться. На ее лице не обозначилось ни единой мимической морщины.

Затем Маша широко улыбнулась Жене.

— Я рада, что ты наконец смогла приехать,— Маша взяла со стола одну из перламутровых креманок с деликатесами и протянула Жене,— я так по тебе скучала!

***

День медленно угасал.

Наступал молочно-теплый, тихий вечер.

Розы из тончайшей, почти прозрачной ветчины были, пожалуй, самым вкусным, что Жене доводилось есть в жизни. А вот от воздушного белоснежного канапе, увенчанного крупной, играющей на солнце красной ягодой, в горле почему-то стоял ком. Женька незаметно выплюнула ягоду в салфетку и раздавила. Когда она ощутила липкую кровь ягоды через пропи-тавшуюся алым ткань, накатила короткая тошнота и выступили слезы.

— Женька!

Слезы пришлось проглотить.

Маша подобрала полы платья и неслась босиком к ней на террасу от дома, прыгая через ступеньки. Совсем как когда-то со школьного крыльца.

— Женька, я совсем забыла! Мы же твой день рождения пропустили. У меня для тебя подарок!

Алиса Сергеевна плавно раскачивалась в овоидной качели на краю террасы, прижимая к груди задремавшего внука. Мальчик лежал на животе, повернув голову на бок и раскинув руки. Пухлые пальчики сжимали плюшевого оранжевого дракона. Кудряшки торчали из-под аляпистой панамки с принтом мультяшного белого красноносого кота.

Сказочник ушел к самой кромке воды и размеренно что-то наговаривал в динамик смартфона.

Отмазок не предвиделось. Женя оставила запотевший фужер с прохладным шампанским, нашла на ощупь трость и поднялась со своего места.

Воздушные полы зеленого платья шуршали по траве. У Жени немел корень языка от этого звука — как будто газовый бант первоклашки из далекого прошлого растираешь между пальцами. И лента шершаво цепляется сама за себя.

И это был единственный звук, сопровождающий Машины движения. То есть сами шаги были практически не слышны. Как у Кости. Как у Сказочника. Впрочем, Маша всегда перемещалась негромко. Но теперь все особенно подруги, за которых когда-либо цеплялись Женькины взгляды или слух, обостри-лись, сделались яркими, выпуклыми… А сама Маша, как ни странно, начала казаться Жене более ограниченной. Как будто при каждом ее шаге земля сама отталкивала маленькую бледную ступню, и походка казалась упругой.

Женя засмотрелась на полы платья и почти налетела на Машину спину.

По лестнице на второй этаж она уже шла осторожнее. Бежево-шоколадное, с гнилостной прозеленью нутро дома было Жене неприятно. Дорогая даже на вид мебель казалась ржавой и покрытой слизью.

Конечно, она такой не была. Женя закупорилась и прогнала наваждение. Маша скрылась за двустворча-той дверью. Надо же, чем-то похожей на ту, что была в старой Машиной квартире.

— Вот.— Маша выскользнула в холл, где Женя так и замерла рядом с низким, карамельного оттенка, столиком. Женя не могла отвести взгляд от подарочного издания какой-то из книг Сказочника, придавленной к столу зеленой полупрозрачной детской игрушкой-прорезывателем. В форме дракона, кусающего себя за хвост. Игрушка навела Женю на мысль о какой-то жуткой застывшей слизи, и лицо ее непроизвольно дернулось.

Женя и Маша встретились взглядами. Живое с неживым.

— Спасибо.— Женя осторожно, двумя пальцами, взяла из рук Маши мятно-зеленый пакетик с коробочкой внутри. Там явно лежало какое-то ювелирное изделие. Женя не хотела на него смотреть. У нее было плохое предчувствие, что открывать коробочку будет очень больно.

Маша не подала виду, что заметила брезгливый взгляд подруги.

— Твой муж… — зачем-то начала говорить Женя, точно по инерции.

— Да? — Маша изобразила вежливую заинтересованность.

— Очень хорошо выглядит. Сколько ему? Около сорока восьми?

Маша кивнула. Жене не надо было спрашивать. Ей было известно про Сказочника все, что только мог знать человек на ее должности.

— А выглядит моложе сорока, — протянула Женя,— такое гладкое лицо.

— Скудная мимика,— подхватила Маша с улыбкой.

— Не заметила такого,— отрицательно качнула головой Женя.

— Значит, потому что на природе живет?..— подкинула новый вариант Маша.

А Женя так и стояла, придерживая фирменный по-дарочный пакетик перед собой. Будто боясь дотронуться до его гладких нежно-зеленых боков.

— И ты стала выглядеть моложе. Кожа какая-то… такая юная.

— Сбрасываю раз в три недели,— расхохоталась Маша и как ни в чем не бывало заключила Женю в объятия. — Ну а если честно, без зазрения совести трачу деньги мужа на косметологов и прочие атрибуты жизни супруги скромного сельского миллионера. Да и он не брезгует посещать специалистов…

Маша все не отпускала Женю. А Женя не выдыхала с того момента, как подруга на ней повисла.

— Так бывает, Женя, ничего страшного.— Маша наконец сделала шаг назад и стала плавно спускаться с лестницы. Женя медленно последовала за ней, держа трость и подарок в одной руке, а другой крепко хватаясь за перила.

— Что бывает?

— Ну, я вышла замуж. Ты от него не в восторге. Я живу далеко. Общих тем у нас все меньше… Мы отдалились. Это нормально. Но мы же не враги?..

— Нет,— выдавила Женя и натянула дежурную улыбку,— что за глупости, с чего бы?!

— О, кстати, я помню, ты котенка хотела? — резко сменила тему Маша, выпархивая на улицу,— у нас тут кот приблудился. Белый, красивый. Подросток. Думаю, нам пока рано питомцев. Если понравится, забери?..

— Ну… ладно.— Женя от неожиданности согласилась.

Кот обнаружился на берегу. Измазанный в глине. Безвольно валяющийся на земле, вперив голубые глаза в небо. Короткая белая шерсть сбилась в колтуны.

Сын Маши и Сказочника под напряженным взглядом Алисы Сергеевны сидел на прорезиненном ков-рике, подобрав пухлые ножки, рядом с кошачьей тушкой.

Женя не сразу сообразила, что кот все-таки живой. Просто от звуков, похожих на атональное пение, которые издавал годовалый малыш в смешной панамке, животное впало в нечто вроде транса и позволило за-лепить себя глиной почти по шею.

Воздух кончился. Кровь отлила от лица. Женя поняла, что сейчас заорет. Или упадет в обморок. Или ее вырвет. Или….

Алиса Сергеевна оказалась рядом. Аккуратно положила раскрытые ладони Жене на щеки. Крик задохнулся в Женином горле. От присутствия Машиной мамы ей всегда делалось светло и спокойно.

— Ты что-то бледная, Женя. Езжай-ка ты домой. И котенка себе возьми. Я сейчас его отмою.

Женя часто закивала, стараясь проглотить подошедшие слезы. Чтобы Маша и Сказочник, которые, она чувствовала, стояли сейчас позади нее и смотрели ей в спину, не увидели этих слез.

***

Темнело в это время года поздно. Так что Женя возвращалась домой засветло. Конечно, она немного выпила. Но это не имело значения. Завернутый в полотенце белоснежный кот спал на переднем пассажирском сидении ее «фольксвагена». На полу валялся пакет с подарком.

Хозяева дома отреагировали спокойно, можно сказать, дружелюбно, когда Женя резко засобиралась домой под очевидно надуманным предлогом. Ребенок без боя отдал «тете Жене» свою живую игрушку. И как будто сразу же про нее забыл.

Женя притормозила на обочине. Чтобы выкинуть полотенце, которое взяла в их доме. Так же она хотела поступить и с Машиным подарком. Но вместо этого зачем-то открыла коробочку. Освободила от шелковых белоснежных лент.

Сначала Женя не поняла, почему этот предмет вызывает такие эмоции. Боль. Боль в степени. Боль за гранью понимания.

Когда Жене было шестнадцать, остаток лета после Олеськиной смерти она провела на даче, постоянно гуляя вдоль кромки воды. Зачем? Она не знала. Но однажды она нашла на отмели пластиковое кольцо с алым глазком. Она помнила, как Олеся визжала от радости, когда вытащила его из автомата. Самое красивое. М–да, из всего этого пластикового

Кольцо, которое Женя сейчас держала в руках, несомненно, было золотым. А отшлифованный овальный камень — несомненно, драгоценным. Но это была абсолютная копия того пластикового кольца. Из последнего лета ее счастливой жизни.

Совпадение? Ведь форма очень простая.

Женя начала мелко трястись и уже через полминуты плакала навзрыд. И кричала. И выла. Кот забился под сиденье и испуганно прижал уши.

Она ведь знала. Знала. Что едет в змеиное гнездо. И что там ее ужалят. Потому что им интересно, что будет. Или просто потому, что могут.

Эпилог

Олегу не особо нравился новый судмедэксперт. Парень, даже можно сказать, мужик с белоснежными волосами его необъяснимо раздражал. После того как Анатолий Юрьевич, с которым они два года назад работали по трупам, числившимся за тихопомешанным Константином Селезневым, ушел на пенсию, дежурства у Олега и «молодого» седовласого специалиста совпа-дали с завидной периодичностью.

Если бы у Олега было чуть больше времени, он обязательно над этим подумал бы. Но его то и дело отвлекало что-то более насущное. И при этом было стойкое ощущение, что однажды ему придется выяснить все вопросы с этим «специалистом» со странными безжа-лостными глазами. Вот и теперь Олегу резко стало не до своих подозрений: перед дверью дежурки он встретил Евгеныча.

— Ничего себе! — Олег заключил подругу в объятия.— Какие люди! Че, в своем районе всю работу поработала? На усиление к нам перекинули?

Олег без энтузиазма отнесся к тому, что около года назад, завершив очередной этап реабилитации, Женька устроилась следователем в самый криминальный район города. Ловить всякую дрянь. Пополнила ряды тех энтузиастов, которые гоняются за самой отъявленной мерзостью без четного графика. Тот отдел, в котором осела Женя, работал вообще постоянно. И текучка кадров там была дай боже. Так что Жене, несмотря на травмы, пол и возраст, удалось вписаться без особого труда.

Лизок тогда только поцокала языком: эдак Женька семью не заведет. Олег только махнул рукой, справедливо рассудив, что это не их с женой дело. Своя рубашка ближе к телу — это да. Олегу были важнее его сын и Лизок, которая через три месяца должна была родить второго.

И теперь Олег призвал весь свой актерский талант, чтобы изобразить, как он рад видеть подругу с толстой папкой дела в руках перед дверью дежурки.

— Так что, Евгеныч, какими судьбами?

Женя держала папку с бумагами в одной руке, а другой опиралась на изящную трость белого металла с орнаментом. Олег вскользь удовлетворенно отметил аккуратные короткие ногти подруги без артхаусного покрытия. Все еще улыбаясь, он сделал приглашающий жест и распахнул двери дежурки.

— Мне нужна твоя помощь, Олег.

Настроение у Олега портилось так стремительно, как будто он съезжал на детском аттракционе под острым углом в самую черную безысходность.

Олег бегло прочитал между Жениными пальцами фамилию на титульном листе. Снова здорово! Гражданин Костик Селезнев! Трус, балбес и невменяемый преступник.

Олег молча щелкнул кнопкой дешевого пластикового чайника. Медленно, звучно выдохнул нечто вроде «пу-пу-пу…». В другой ситуации это было бы комично. Но Женя сжимала в своих пальчиках со сточенными под корень ноготками дело того, кто наградил ее пятью металлоконструкциями в теле, хромотой и крайне туманными перспективами по жизни.

— Олег, я знаю, что ты думаешь. Но мне нужно, чтобы ты помог мне получить допуск в «тройку».

Олег закатил глаза. Тройка. Единственная в городе психушка, с так называемым коммерческим крылом. Серая зона для всех следственных органов.

— Женя, это дело гнилое. Чего ты лезешь к этому Селезневу? Ты же читала дело? Знаешь, что в статуе этой уродской по вскрытию обнаружили!

Женя кивнула. Конечно, знает. Но Олег все равно продолжил:

— Труп Веденской Веры Игоревны. «Причина смерти не установлена». Беременной, между прочим.

Олег перевел дыхание.

— Я надеюсь, этот ваш Сказочник обо всей этой лютой херне забыл, когда Маша родила ему ребенка. Я… я думаю про Лизу. И вот… это очень страшно оказаться на его месте в этой истории.

— Генетику плода делали? — тихонько спросила Женя, отбивая тростью ритм, как метроном, и глядя в пол.

Олег бросил на подругу изумленный взгляд.

— Если бы сделали, скорее всего, выяснилось бы, что ребенок не от законного супруга. И это дело предстоя бы уже в совершенно ином свете. Ты не хуже меня знаешь, что осужденными за убийства женщин чаще всего бывают их собственные мужья.

Олег напрягся, сильно вспомнить.

— Жень, я не помню, кто тогда негласно командовал парадом. У нас дело забрали, сама понимаешь.

Женя кивнула.

— В общем так, Олег. Я считаю, что все несколько сложнее. Что Костик… Константин Селезнев не убивал ни Веденскую, ни остальных. Я думаю, это сделал Сказочник.

Олег печально взглянул на Женю: все еще не справилась с неприязнью к мужу лучшей подруги. Пожалуй, бывшей лучшей подруги.

— Евгеныч, я так понимаю, тебе это нужно. Ты уверена, что ты психологически перенесешь разговор с ним?..

— Олег… — Женя опустилась на стул для посетителей, папка с уголовным делом разъехалась на столе, — я мало спала последние месяцы. А с тех пор как съездила к Маше в гости, почти совсем перестала… Мне совершенно необходимо довести это дело до конца.

— Я позвоню Митину,— обреченно буркнул Олег. Пластиковый чайник щелкнул и медленно прекратил покачиваться и бурлить. Олег залил кипятком рас-творимый кофе с кусочком рыжего рафинада. В двух столовских чашках с мелкими сколами над куцыми золотистыми окантовками коротко вспенилась черная волна. Олег поставил чашку перед подругой.

А Женька все пялилась на расползающиеся в разные стороны листы уголовного дела. Как змеи. Как волосы той статуи.

— Митин — это хорошо,— выдохнула Женя точно в трансе,— для Митина почти нет невозможного…

Через час Женя выходила из здания, прижимая к груди материалы уголовного дела. Поверх папки лежал допуск «На страже отделение при Городской психиатрической больнице № 3».

По Жениным губам блуждала рассеянная полу-улыбка. Но взгляд был собранным, решительным. Женя была воином Света. И не собиралась сходить со своей тропы.

***

Пухлая пожилая женщина в мятом костюме медицинской сестры устало взглянула на Женю.

— Только недолго, да, товарищ следователь? У меня переменка… Я, конечно, все понимаю, меня заведующая предупредила…

— В двадцать минут уложимся,— уверенно улыбнулась Женя измученной ночным дежурством в казен-ном доме тетке.

Выделенная комната Женю не удивила. Обычный смотровой кабинет с кушеткой. Здесь судебные психиатры собирали комиссии. А преступники заполняли анкеты под тяжелыми взглядами сопровождающего конвоя. Забранные сеткой-рабицей окна пропускали

Медсестра пошла выполнять распоряжение заведующей: доставить Жене одного из пациентов для беседы. В частном порядке. Это было не по правилам, формально Женя не имела к нему отношения. Но ей позволили. За безупречную репутацию. По протекции тех, для кого прочти нет невозможного.

Женя поставила трость, с которой теперь не расставалась, в обложенный белым кафелем угол смотровой, у самой раковины. Она почувствовала жалость в мимоходом брошенном взгляде той медсестры.

Что она подумала? Что Женю ранили при исполнении?

Что ее выбросил в окно педофил, за которым она гонялась с табельным оружием наперевес по пустым этажам заброшенной стройки?

Женя усмехнулась.

В своем роде так и было.

Если посчитать, насколько Сказочник старше Маши… Женя начала тихонько хихикать себе под нос.

— Ты все еще можешь смеяться, я искренне этому рад, — промурлыкал Костик кошачьим баритоном и уселся за стол для комиссии без приглашения.

— Так, товарищ следователь, я, если надо, санитара сейчас пригоню… Константин у нас, конечно, образцовый, но…

— Не нужно, — перебила Женя и мягко благодарно улыбнулась медсестре, — это под мою ответственность. Оставьте нас, пожалуйста.

Медсестра пожала плечами и выкатилась в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Она думает, что из-за такой же безалаберности молодая и красивая следователь теперь хромает… — ухмыльнулся Костя.

Женя села за стол напротив. Между их лицами было порядка полуметра.

— Так и есть, — пожала плечами она.

— Значит, я угадал: ты теперь следователь, — резюмировал Костя, — а раньше только преподавала… как это у вас называется? А, не важно…

Костя отстраненно уставился на изрезанный сеткой-рабицей рассвет. Ему не было нужды прикрывать глаза от прямых солнечных лучей. Что-то было в этом очень неприятное. Неестественное. Нечеловеческое.

— Вот, — Костя поднял указательный палец менторским движением, а затем медленно повернул к Жене лицо, — в этом ключевая разница между вами с Машей. Она тоже наблюдала, как я смотрю на солнце. Только ты смотришь на меня, как на ползучего гада. А она… ей казалось, что это красиво. Знаешь, почему?

Женя знала. Уже знала. Но решила дать ему возможность вести диалог.

— Скажи, — спокойно попросила Женя.

А ведь они с Костей даже не поздоровались. Но разговаривали так, будто с их последней встречи вовсе не прошло два года. Женя не попала по вине Кости в серьезную аварию. Он не пытался убить Машу. Наконец, когда Женя с Костей общались в последний раз, их считали влюбленной парой…

А сейчас Костя вел себя так, будто они прервали бытовой разговор две минуты назад. И общался с ней так, как ему было удобно.

— Скажи, почему? — напомнила Женя.

— А, прости, теряю нить немного… это от препаратов. Маша. Маша сама так делает.

— Не обращала внимания, — не моргнув глазом солгала Женя. Хоть она и знала, что он скажет дальше, все равно было неприятно.

— Она при тебе не делала так, — пояснил Костик, затем прищурился, внимательно вглядываясь в Же-нино лицо, — по крайней мере, раньше не делала. Думаю, дело в ее матери. В женщине, которая ее вырастила. Она научила ее… очень хорошо мимикрировать. Мы с Владиком иногда ведем себя странно, на ваш взгляд. Потому что мы росли в обществе друг друга. А у Маши… никого не было. В смысле, никого из ее биологического вида… — Костик завистливо расхохотался над своей шуткой, но резко оборвал смех.

Шагов медперсонала по коридору не было слышно.

— Можешь считать меня лайт-версией, — ухмыльнулся Костя — выведенный в лабораторных условиях безопасной бактерией. Можешь даже считать живой вакциной. Согласись, я именно ею и стал для тебя. Я открыл тебя глаза…

Женя помедлила, а затем мягко кивнула.

— Но они… дикие опасные штаммы. Если тебя поразят они, сгоришь за сутки. Владик. И его… жена. Она ведь теперь жена? — тоскливо поинтересовался Костик.

Женю глухо, почти не ощутимо укололи умоляющие нотки в его голосе. Маша ему все еще нравилась. И он хотел бы, чтобы она не была ничьей женой. Особенно Сказочника. Фантомные боли.

— Да, они женаты, — Женя решила, что лучше сразу все сказать, — и у них есть ребенок. И не удивлюсь, если будут еще дети. Я потому к тебе и пришла… Их ребенок, он…

Костя хохотнул.

— Супервирус, — он разразился нервным смехом и закашлялся, — генетическая симфония. Чистая линия. Настолько чистая, что по нему уже сейчас видно, что он не человек в традиционном смысле. Хочешь убить младенца?

— Нет, — Женя качнула головой, — хочу знать, что они не причинят никому вреда.

— Таких гарантий у тебя никогда не будет. Если мир начнет с ними конфликтовать, они проложат новый путь. По головам всех несогласных… С другой стороны, и обычных людей, которые так поступают, тоже немало. Но они делают это чаще от страха, зависти, собственной слабости. А эти существа… мы… Мы существуем в другой системе мер. Нам не больно там, где тебе больно, Женя. Мы можем научиться вести себя похоже на людей. И только. Ты не станешь пенять мне за то, что она тебя кусает. Это поведение для нее естественно.

— Разве ты такой? — Женя подалась вперед, но тянуть руки к Костику не стала. Ей хотелось до него дотронуться. Такого славного, такого красивого, запутавшегося маленького ангела. Но она твердо запомнила: для него это ничего не значит.

Костя внимательно посмотрел на нее и протянул руки: раскрыл их на столе бледными нежными ладонями вверх. Женя помедлила пару мгновений и положила свои руки на его в ответ.

— Я не вообще ничего не чувствую, Женя. Я просто чувствую иначе, чем ты. Я, правда, рад, что ты осталась жива. Или… Буду говорить как есть: я отношусь условно положительно к тому, что ты осталась жива. При том факт, что я отличаюсь. И мы сможем… быть друзьями.

Костя широко улыбнулся.

— И еще я рад, что ты теперь с короткими ногтями. Твои припорошенные инеем и стразами птичьи коготки меня нервировали.

Женя усмехнулась.

— Но ты ведь не посмотреть на меня пришла. И даже не порассуждать о моем двоюродном племян-нике. Так что у тебя за вопрос?

— Ты помнишь,— Женя медленно отняла от Кости-ных бархатистых ладошек свои руки,— про мою сестру?..

— Помню. Олеся.

Жене показалось, что Костя проглотил какую-то жестокую шутку, типа «девочка-конструктор» или «девочка, которая допрыгалась». А может, это просто

По коридору начали активнее ходить люди. Пересменка приближалась. Жене надо было поторопиться.

— Не могло ли быть так… что Маша… — Жене с трудом давались слова.

— Зачем ты задаешь мне вопрос, на который и так знаешь ответ? — вскинул Костя одну бровь.— Маша… способствовала гибели твоей сестры? Да. Я думаю, что да.

Повисла тишина.

— Я не могу с этим жить,— сипло договорила Женя.

— Тебе-то что? — окинул ее холодным взглядом Костя.— Кровь ее давно остыла. Тело высохло и сгнило. Если хочешь быть жертвой, быть страдалицей — это твой выбор. Если хочешь отнять у Маши ее жизнь за то, что она не дала Олесе прожить свою,— попробуй. Но я тебе не помощник.

— Они оставили тебя здесь. В лечебнице,— попыталась- урезонить Костю Женя.

— В вип-палате. Похожей на номер пятизвездочного отеля. Вместо тюрьмы. Или настоящей психушки. В крыле, где живу я, «болеют» еще два «психа». Сын одного народного депутата призывного возраста и укравший на благо родины тайну соседнего государства герой. Я бы не увидел этот ошарпанный коридор еще сто лет, если бы не твой нечаянный визит. В той половине здания вообще, кроме меня, никому не дают никаких препаратов.

— А ты пьешь, что дают? И позволяешь делать уколы?

— Да,— кивнул Костя,— я хочу забыться. А с алкоголем здесь напряженка.

— Сказочник собирается тебя вытаскивать отсюда?

Костя пожал плечами. Затем нехотя выдал:

— Вряд ли.

— Почему? — Женя нервно поглядывала на дверь за Костиным плечом.

— Сейчас его чаша полна. Система в балансе. У него есть все, чего он хотел. Зачем ему лишнее беспокойство? С Машиной помощью он наконец-то поборол свой единственный страх.

— Страх?

— Окончательной смерти. Не оставить потомства, не найти того, кто поможет скопировать его геном. Он такой что… Он сложный. В общем, хотя он почти всем нравится, женщины обычно отторгают его… его геном. Он чужой для них. Сексом заниматься могут, но произвести потомство нет. Думаю, так природа пытается избавиться от таких, как мы. От неудачных экспериментов. Природа все время пробует: как лучше для выживания вида? Шаг влево, шаг вправо? Выше рост, ниже рост? Пять пальцев или шесть? А может, с перепонками между пальцев рейтинги выживаемости пойду↑ вверх?.. Как-то так я это вижу. Такая моя теория. Что до Владика, с Машей у него может быть много детей. С ней у него нет этого генетического конфликта. Он это чувствует. Она это чувствует. И я тоже. Да все. Замечала, как меняется что-то в помещении, когда заходят подходящие друг другу люди? То есть люди, порабощенные химией друг друга? Которые скинули все защиты друг перед другом? Ты видела таких. У них горят глаза. Еще про них говорят, что им достаточно на одном диване рядом посидеть, чтобы создать новую жизнь.

Костя замолчал.

— У меня так было с Верой. Ну, с первой женой Владика. Она тоже была подходящей. Только она была для меня подходящей.

Женя не поверила тому, что видела: у Кости в глазах стояли слезы. Настоящие. Человеческие. Ну… почти. Пожалуй, она смогла бы на этом сыграть и все-таки добиться от него настоящей помощи. Так что Женя решилась.

— Костя, хочешь, я тебя отсюда вытащу?

Костя подобрался. Серьезно посмотрел ей в глаза и уверенно кивнул.

Женя со звоном шлепнула на стол ключи. От автомобиля.

— Два восемь два, белый «Фольксваген Туарег», на первой служебной лестнице разблокирована входная дверь в отделение. Окно на втором этаже нараспашку. Ударь меня и сбеги. В бардачке записка с адресом и инструкцией…

Прежде чем отлететь в угол, Женя успела подумать, что все-таки сумеет использовать Костю в своих целях.

Примерно то же самое, хоть и в несколько иных формулировках, думал и Костя.

Конец