Сакура в его ладонях

Глава 1. Маньячела из восемьсот четвёртой

Ника Летта

Сакура в его ладонях

Токио, 2020 год.

В двадцать четыре года я узнала одну весьма неприятную истину: если парень изменяет тебе с твоей подругой, а потом сообщает, что собирается на ней жениться, поскольку его семье нужна «чистокровная японка», искать недостатки в себе совершенно бессмысленно.

Гораздо полезнее признать, что последние два года ты встречалась с идиотом, выращенным в каком-то элитном семейном инкубаторе.

Мой отец был японцем, мама — русской. В детстве мне часто говорили, что я красивая смесь двух миров, и до сегодняшнего дня подобная формулировка меня вполне устраивала. Теперь же выяснилось, что для семьи бывшего я, видимо, всё это время проходила по категории бракованной лимитированной версии.

Ну что тут скажешь? Настроение вежливо сжечь всё.

Вместо этого я села в автобус, устроилась у окна и принялась смотреть на залитый дождём город. Полагаю, у приличной девушки после предательства имеется два допустимых варианта поведения: плакать или делать вид, что покрасневшие глаза и мокрые щёки исключительно результат плохой погоды.

Я решила не ограничивать себя и воспользовалась обоими.

Парень, сидевший рядом, ничего не спрашивал. Лишь немного подвинулся и подставил мне плечо, которое я после недолгих раздумий приняла. В моём нынешнем состоянии разборчивость в выборе утешителей стояла где-то в самом конце списка насущных проблем.

За окном проплывали мокрые ветви цветущей сакуры, а мысли упорно возвращались к недавнему разговору.

Так, хватит. Ещё одного приступа рыданий я себе позволять не собиралась, поэтому отвлеклась на обладателя предоставленного мне плеча.

Высокий, симпатичный... Я бы сказала красивый.

Вот ведь везение. Личная жизнь только что благополучно скончалась, зато судьба уже подсадила ко мне подходящего утешителя.

— Вы всем незнакомым девушкам так помогаете? — хрипло спросила я.

— Только тем, у кого такой вид, будто они либо расплачутся, либо совершат убийство, — ответил он.

Я всхлипнула, потом фыркнула. Потом всё-таки уткнулась лбом ему в плечо. Иногда исцеление начинается не с большой любви, а с сухого худи незнакомца и понимания, что бывший всё-таки был не последней надеждой человечества.

Вдоволь наплакавшись, я вышла из автобуса на две остановки раньше. Парень в сером худи вышел следом. Сначала я решила: совпадение, а потом он свернул туда же, куда и я.

Немного погодя я ускорилась, он тоже, затем перешла на другую сторону улицы, он за мной.

И вот тут мой внутренний голос, который до этого тихо лежал в углу и переживал измену, резко сел и сказал:

Поздравляю. День достиг нового уровня. Теперь у тебя есть потенциальный маньяк,вот нечего было прижиматься к незнакомцу и рыдать на его плече.Наверное теперь он думает, что в ответе за того, кого приручил.

Я крепче сжала ремешок сумки.

Вообще-то сумочка у меня была маленькая, бежевая и в вопросах самообороны совершенно бесполезная. Телефон помещался, помада тоже, ключи — с некоторым трудом. На этом её полезные свойства заканчивались.

Хотя кто знает. Если хорошенько испугать женщину, она и чек из комбини приспособит для защиты.

У светофора я остановилась и покосилась назад.

Он тоже остановился.

Три шага. Может, четыре.

Я медленно повернула голову. Парень старательно смотрел в сторону, причём мокрый дорожный знак интересовал его с такой сосредоточенностью, что подозрения только усилились.

Очень интересно.

Несколько минут назад мы совершенно случайно оказались в одном автобусе. Потом я совершенно случайно вышла не на той остановке. И теперь этот товарищ совершенно случайно шёл следом.

Многовато случайностей на один вечер.

Особенно когда речь идёт о незнакомом мужчине, на плече которого ты десять минут назад оставила половину туши вместе с остатками собственного достоинства.

Я пошла дальше.

Он тоже.

Ну всё.

— Вы меня преследуете? — Я резко развернулась.

— Что? — растерянно переспросил парень.

Ага. Удивился он.

— Вы. Меня, — с расстановкой повторила я. — Преследуете.

Он посмотрел на меня с таким выражением, что на секунду я сама почувствовала себя подозрительной личностью.

— Я иду домой.

— Конечно. Все преследователи так говорят. Никто же не начинает знакомство со слов: «Здравствуйте, я ваш сегодняшний маньячела».

Уголок его губ пополз вверх.

Он ещё и смеётся?

Нет, замечательно. За один день мне изменили, сообщили весьма лестное мнение о моём происхождении, я разревелась на плече совершенно незнакомого человека, промокла, умудрилась выйти не на той остановке, а теперь этот подозрительно симпатичный тип решил повеселиться за счёт моей бдительности.

Очень насыщенный день. Прямо праздник какой-то.

— Я живу здесь, — сообщил он и кивнул мне за спину.

Я обернулась.

Двенадцать этажей. Облезлая табличка возле входа. У стены — автомат с напитками, который чаще не работал, чем работал.

Мой жилой комплекс.

Я снова посмотрела на парня.

— Нет. Вы тут не живёте.

— Живу. Восемьсот четвёртая.

Вот здесь моя уверенность немного пошатнулась.

Я уже собиралась объяснить ему, что прекрасно знаю соседей, когда память весьма некстати подкинула женщину из восемьсот четвёртой, которая пекла сладкие булочки с бататом. Следом вспомнился её муж. Чихал он с таким размахом, что мама однажды совершенно серьёзно предположила наличие в нём нечистой силы.

И был ещё сын. Я внимательнее посмотрела на стоящего передо мной парня. Воспоминания с текущей реальностью не совпадали.

— В восемьсот четвёртой жил Юто. — решила сама себе напомнить для надежности.

— Верно.

Мозг полученную информацию принимать категорически отказывался.

Юто был старше меня на целых четыре года и круглым. Причём «полненький мальчик» здесь звучало бы как откровенная попытка приукрасить действительность. Юто был настоящим колобком в школьной форме — добрым, мягким, постоянно что-нибудь жующим и до невозможности серьёзным, когда дело касалось сладкого.

Бегал он медленно, краснел быстро, зато смеялся так, что через минуту начинали смеяться все вокруг.

Однажды я упала во дворе и разбила колени. Юто тут же присел рядом, надул щёки и принялся дуть на ссадины с таким усердием, что я даже на время отвлеклась от собственного несчастья.

— Не плачь, Аки. Если сильно дуть, боль испугается и убежит.

После этого я, разумеется, разревелась ещё сильнее. До Юто мне как-то не приходило в голову, что с болью вообще можно договариваться. Тем более настолько вежливо.

Я вернулась в настоящее и снова уставилась на парня.

— Юто?

— Надеюсь, у тебя не было много Юто, которые дули тебе на коленки. — этот день

— Ты был…

— Толстым колобком?

Я зажмурилась. Вот обязательно было договаривать за меня? Теперь последние сомнения отпали. Обычно местные японцы русскими словами не балуються. Сто процентов Юто. В конце концов, человек видел меня в девять лет после самостоятельной стрижки кухонными ножницами и всё равно продолжил со мной общаться. Следующие три месяца я ходила с чёлкой, благодаря которой больше всего напоминала наказанного ёжика.

А в одиннадцать я свалилась в пруд, решив доказать, что камни вполне устойчивые. Он присутствовал и при этом историческом событии. И, если уж совсем откровенно, когда-то я обещала выйти за него замуж за последнюю клубничную конфету.

Вот про конфету сейчас вспоминать совершенно не хотелось. Особенно после того, как десять минут назад я рыдала у будущего жениха на плече, а минуту назад обвинила его в преследовании.

— Ты уехал в Америку. — я снова осмотрела его с головы до ног. — И вообще шесть лет — не повод возвращаться другим человеком.

— Прости. Надо было заранее согласовать рост и скулы?

Я мысленно поморщилась. Сама ведь напросилась. Старый Юто смеялся всем лицом. У него смеялись щёки, подбородок и, по моим детским наблюдениям, даже уши. Сейчас от того мальчишки осталось не так много. Передо мной стояла его взрослая версия — высокая, стройная и весьма привлекательная. Как из круглого мальчика с карамельками в кармане получилось вот это, природа объяснять отказывалась.

— Мог бы сказать в автобусе, кто ты.

Улыбка сошла с его лица.

— Ты плакала.

Я опустила глаза на серое худи. На плече темнело мокрое пятно как раз там, где совсем недавно находилось моё лицо. Да уж. Хороша встреча друзей детства.

— Когда человек плачет, ему не всегда нужен разговор, — продолжил Юто. — Иногда хватает плеча.

Я несколько секунд рассматривала следы собственной туши на его одежде. И что на такое отвечать? Человек только что очень спокойно сообщил, что позволил мне залить слезами своё худи исключительно потому, что решил не лезть с расспросами.

После сегодняшнего разговора с бывшим подобное обращение с моими чувствами даже немного сбивало с толку.

— А я решила, что ты меня преследуешь, — призналась я. — И мысленно назвала маньячелой.

— Мысленно? — тут же поддел он.

— Не придирайся.

Юто рассмеялся, а я почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке. Ну и ладно. Дождь так дождь. Мокрые волосы высохнут, тушь можно купить новую, достоинство... с достоинством разберёмся позже.

Мы стояли возле входа в дом, и я украдкой рассматривала Юто. Сына соседей из восемьсот четвёртой. Мальчика, который таскал в кармане карамельки и пластырь с динозаврами.

Человека, которого я сегодня умудрилась сначала не узнать, потом использовать вместо носового платка и напоследок записать в потенциальные преступники.

Да, Аки. Встреча прошла великолепно. В груди что-то заныло, какой невезучий сегодня день, но глядя на него я тут же вспомнила разбитые колени и пухлые щёки мальчишки, который изо всех сил дул на мои ссадины.

— Юто.

— М? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Ты всё ещё умеешь прогонять боль? — слёзы ещё не высохли до конца, но плакать я больше не собиралась. Мне почему-то захотелось спросить.

Он никак больше не комментируя посмотрел на меня, затем наклонился и подул в сторону моего сердца. Я уставилась на него. Он действительно это сделал.

Взрослый мужчина посреди улицы совершенно серьёзно применил метод лечения, придуманный в детстве. Первой сдалась я. Рассмеялась, вытирая мокрую щёку рукавом. Теперь уже попробуй разбери, где там дождь, а где мои слёзы.

— Идиот.

— Работает?

Я прислушалась к себе. После измены, разговора о «чистокровной японке», рыданий в автобусе, неправильной остановки и обвинения старого друга в преследовании день всё ещё оставался отвратительным. Но конец света, кажется, отменялся.

— Немного.

— Тогда могу ещё.

Глава 2. Измена, чай и немного Юто

Япония, 1763 год

Мидзучи

До имени не было одиночества и ожидания, была река. Она текла у подножия холма, огибала камни, прятала в себе тени ветвей и несла по поверхности лепестки ранней сакуры. По утрам над ней стелился туман. Днём в воде дрожало солнце. Вечером рыбы поднимались к поверхности и тут же исчезали, оставляя после себя лёгкие круги.

Всё было на своём месте: камни молчали, мох зеленел, корни старой ивы пили воду. И где-то в глубине, между холодными пластами и медленным течением, жило нечто, ещё не отделённое от реки.

Весна приходила, уходила, снова возвращалась.

А потом пришла девочка.

Она появилась утром, когда сакура ещё не совсем проснулась и лепестки падали редко — по одному, будто дерево ленилось расставаться с весной. Она была маленькая, босая, в светлом кимоно. Она шла так, будто берег её позвал, а она просто ответила.

У воды она присела на корточки и посмотрела вниз. В реке отразилось её лицо — круглое, серьёзное, с глазами, в которых ещё не поселился страх перед миром.

Она улыбнулась и опустила пальцы в воду. Течение коснулось её руки. Девочка вздрогнула, но не отдёрнула ладонь. Наоборот, рассмеялась — тихо, удивлённо, будто вода сказала ей что-то смешное.

— Холодная, — прошептала она, слово утонуло неглубоко, осталось рядом, закружилось среди лепестков.

В глубине что-то шевельнулось. Девочка потянулась за лепестком, застрявшим у самого берега. Слишком доверчиво поставила ступню на влажный камень, и камень, конечно, подвёл её — как иногда подводят все красивые вещи.

Она соскользнула в воду почти без звука. Река приняла её мягко. Волосы раскрылись вокруг лица, рука всё ещё тянулась к лепестку, глаза были широко открыты — больше удивлённые, чем испуганные.

Всё могло бы продолжиться как обычно, вода могла бы удержать её ещё мгновение, повернуло бы её к камням, а зрослые бы прибежали слишком поздно, но в глубине впервые возникло движение, не похожее на течение реки.

Тень скользнула вверх, осторожно, почти лениво, словно ещё не понимала, зачем торопиться.

Вода обвила девочку, поддержала под спиной, подняла к свету — как поднимают со дна чашу, боясь расплескать то, что в ней отражается. Девочка вынырнула, закашлялась. Воздух вернулся к ней шумно, сердито, по-детски.

Затем она оказалась на мелких камнях у берега — мокрая, дрожащая и всё равно с зажатым в ладони лепестком сакуры. Вода отступила, но не совсем. Под поверхностью оставалась длинная и едва заметная тень.

— Весна, — сказала она, лепесток в её ладони дрогнул.

После того утра река продолжала течь, как и прежде. По крайней мере, так казалось тем, кто приходил к ней за водой, стирал на плоских камнях бельё, бросал в течение рисовые зёрна, лепестки и тихие просьбы.

Но в самой глубине что-то изменилось.

Там, где раньше было только течение, появилось ожидание. Едва заметный поворот воды в сторону берега, где маленькая девочка однажды сидела босыми пятками на мху и держала в кулаке лепесток сакуры.

Она стала приходить чаще. Сначала — тайком, когда взрослые были заняты домом, рисом, разговорами и всем тем, что казалось им важным. Садилась у самой воды, будто возвращалась к старому другу.

Иногда приносила маленькие вещи: недоеденную рисовую лепёшку, красную нить, деревянную куклу без лица.

Однажды долго объясняла воде, что лица рисуют только тем, кто уже знает, кем хочет стать.

Вода слушала. Точнее, слушало то, что жило в воде. Оно всё ещё не имело имени и не отделяло себя от реки полностью. Но теперь, когда девочка уходила, течение у берега становилось замедлялось, словно боялось пропустить звук её шагов на следующий день.

Однажды она пришла с заплаканным лицом. Села на берегу, прижала колени к груди и долго смотрела в воду, не говоря ни слова. На щеке блестела царапина, на запястье остался след от грубой хватки.

Вода у берега потемнела, совсем немного. Девочка опустила ладонь в реку, и течение обняло её пальцы прохладой.

— Я не плачу, — сказала она воде.

Река поверила ей не больше, чем верят облака птицам, обещающим не улетать.

На следующий день мальчик, который толкнул её у рисового склада, поскользнулся на сухой дороге и упал прямо в корзину с рыбой. Все смеялись до вечера. Девочка тоже смеялась — тихо, прикрывая рот рукавом.

Вода в реке в тот день была особенно прозрачной.

Шли годы, девочка вытянулась, стала тонкой и задумчивой. Иногда на берег приходили другие девушки, но быстро уставали от тишины и убегали обратно к домам. Она оставалась. Сидела у воды, читала вслух старые стихи, ругалась шёпотом, если узел на поясе выходил кривым, и приносила реке маленькие благодарности: белый цветок, кусочек сладкой фасоли, ленту, выцветшую от солнца.

Она не знала, кому благодарна. Может быть, духу реки или счастливому случаю, может быть, самой весне. А река принимала всё, ведь в каждом её жесте было тепло, и оно почему-то оставалось в воде дольше, чем солнечный свет.

Так проходили её дни. Если она теряла дорогу в тумане, туман расступался там, где под ногами была тропа. Когда у неё выпадала шпилька, течение прибивало её к берегу прежде, чем та исчезала.

Порой ночью над деревней поднимался сильный дождь, вода уходила в старое русло и не трогала дом, где она спала. И чем старше становилась девочка, тем яснее в глубине реки рождалось странное чувство.

Однажды вечером, когда сакура у берега осыпалась особенно долго, девушка заснула прямо на траве, положив голову на сложенные руки. Её дыхание было ровным, на ресницы сел лепесток, но она не проснулась.

Река смотрела на неё, солнце опускалось за холм, и на воде появлялись золотые полосы. Впервые за долгие годы течение у берега остановилось почти полностью.

И тогда то, что жило в глубине, решило: оно будет рядом. Пока она смеётся, плачет, растёт или стареет.

Даже если однажды она исчезнет из этого мира так же тихо, как появилась на берегу. А если после этого она вернётся снова — в другом теле, времени, с другим именем и другими глазами, — оно найдёт её.

В тот вечер девушка проснулась от лёгкого прикосновения прохлады к щеке. Она села, оглянулась, но рядом никого не было. Только река, сакура и один лепесток, который кружился у её ладони и почему-то никак не хотел уплывать.

Токио 2020 год

После того как мы с Юто разошлись у лифта, я ещё несколько секунд стояла перед своей дверью и смотрела на ключи в руке так, будто они могли подсказать, как правильно войти домой с лицом человека, у которого за один вечер умерли отношения, достоинство и способность узнавать соседей.

Ключ, конечно, ничего не подсказал.

Я открыла дверь как можно тише, в надежде проскользнуть в комнату незамеченной, переодеться и лечь под одеяло до следующей эпохи. Но у русских матерей, как выяснилось, слух не хуже, чем у сторожевых собак, а интуиция — как у следователя на пенсии.

— Акико? — донеслось из кухни.

Одного моего имени хватило, чтобы я поняла: меня уже раскрыли.

— Мам, я устала, — сказала я, снимая мокрые туфли.

Она вышла почти сразу, с кухонным полотенцем в руках. На ней был старый мягкий свитер, волосы собраны на затылке, а взгляд такой, каким русские женщины умеют за секунду проверить температуру, семейное положение и уровень катастрофы в душе.

Ничего не спрашивая мама подошла, сняла с моих плеч промокший кардиган и осторожно провела пальцами по моим волосам.

— Глаза красные, — сказала она.

— Дождь.

Она посмотрела на окно, по которому лениво стекали капли.

— Угу. В Токио сегодня очень талантливый дождь. Прямо в глаза попадает. — я попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышло что-то жалкое. — Чай будешь? — невозмутимо спросила она меня, демонстративно отвернув лицо к кухне, но все так же придерживая за предплечья.

— Мам, я не хочу.

— Я не спрашивала.

Через несколько минут я уже сидела за кухонным столом в сухой футболке, с полотенцем на голове и чашкой горячего чая перед собой. В чай мама положила лимон, мёд и, кажется, всю свою сдержанную ярость к человечеству.

Я долго смотрела на кружку, пока пар переставал щипать лицо. Говорить не хотелось. Если сказать вслух, всё станет настоящим. Измена. Маю. Его родители. Это противное, ровное: «Ты понимаешь, семье нужна жена из нашего круга».

Мама села напротив и не торопила. Это у неё было редкое и опасное умение — молчать так, что рядом с ней всё равно хотелось признаться.

— Он изменил мне, — сказала я наконец. — С Маю. Они женятся. Его родители хотят… правильную жену. Японку. Без русской мамы в семейной анкете.

Я не хотела, чтобы это прозвучало как упрек, но все равно мне было обидно и за себя и за маму.

— Ну

Я уставилась в чай и всё-таки расплакалась, устало и некрасиво, с судорожным вдохом и ненавистью к себе за то, что всё ещё больно. Мама сразу оказалась рядом. Обняла меня за плечи, прижала к своему свитеру и стала гладить по голове так, как гладила в детстве, когда я падала во дворе и пыталась доказать, что совсем не плачу.

— Моя девочка, — тихо сказала она. — Ты не неправильная. Просто кто-то слишком маленький пытался измерить тебя своей линейкой.

Я вцепилась в её рукав и некоторое время молчала. От мамы пахло ванилью, стиральным порошком и домом. В этом запахе как всегда было тепло, в котором можно было наконец развалиться на части.

Когда я немного успокоилась, мама осторожно убрала полотенце с моей головы и вдруг прищурилась.

— А это что?

— Что?

— На щеке. Серый ворс.

Я машинально потёрла лицо. Вообще, иметь чуткую и любящую маму замечательно. Можно прийти к ней в любом состоянии, разреветься, уткнуться носом в плечо и знать, что тебя соберут обратно. Есть только один недостаток: от её внимания не ускользает вообще ничего. Особенно то, что очень хотелось бы оставить без внимания.

— Ничего.

— Акико.

Вот это её «Акико» всегда значило: сопротивление бесполезно, говори пока добровольно.

— Это… Юто.

Мама замерла, а потом её лицо неожиданно посветлело.

Глава 3. Молиться — но не реке, а ей.

— Юто из восемьсот четвёртой?

— Да. — односложно бросила.

Про себя молясь только бы мама сейчас не решила освежить мою память. Я и без того прекрасно помнила, как в двенадцать лет бегала за шестнадцатилетним Юто после каждой полученной конфеты и на полном серьёзе предлагала взять меня в жёны. Некоторые страницы детства лучше не перечитывать. Особенно вслух.

— Вернулся из Америки. Шесть лет где-то там учился и, видимо, случайно превратился из колобка в человека с опасными скулами.

Мама прикрыла рот ладонью, но я всё равно заметила улыбку.

Ну всё. Вспомнила.

— Он был хорошим колобком.

— Мам, пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? Я помню, как он носил тебе конфеты. И как дул на твои колени, когда ты разбилась у качелей. Сидел такой серьёзный, будто от его дыхания зависела судьба мира.

Я хотела сказать что-нибудь язвительное, но слова застряли. Перед глазами снова возник Юто у подъезда: высокий, мокрый, с тихой улыбкой. И то, как он по-детски подул в сторону моего сердца, будто боль и правда можно было спугнуть.

Мама заметила, как я замолчала.

— Он тебя проводил? — и сделала как всегда не верный вывод.

— Не совсем. Мы просто ехали в одном автобусе. А потом он шёл домой. А я решила, что он меня преследует.

— Логично, — кивнула мама. — В тяжёлый день даже сосед может выглядеть как маньяк.

Я закрыла лицо ладонями. Материнская любовь она такая. Ещё совсем недавно обнимала меня так, словно боялась больше никогда не увидеть, а теперь с удовольствием припоминала мой позор. И ни капли жалости к родной дочери. Какая вопиющая несправедливость.

— Не напоминай.

Она тихо рассмеялась. Ей-то смешно. А мне с этим человеком ещё здороваться при встрече. Мама пододвинула ко мне тарелку с блинами, которые каким-то образом уже стояли на столе. Русские матери умели материализовать еду из тревоги.

— Ешь. После предательства надо есть тёплое.

— Я не голодна.

— Тогда держи в руках. Блины тоже умеют поддерживать.

Я взяла один, просто чтобы она не смотрела на меня так заботливо. От этой заботы хотелось снова плакать.

Мама накрыла мою ладонь своей.

— Акико, после человека, рядом с которым ты чувствовала себя недостаточной, не бойся того, рядом с кем тебе вдруг станет спокойно. Это не слабость. Это организм вспоминает норму.

Я едва не шмыгнула носом и вовремя прикусила губу. Вот что за жизнь, ещё немного материнской мудрости — и можно снова доставать салфетки. Видимо, на сегодня лимит слёз никто устанавливать не собирался.

За стеной мягко стукнула дверь лифта. Возможно, Юто уже вернулся к себе, снимал мокрое худи и видел пятно от моей туши на плече.

Надеюсь, выводы из этого пятна он сделает правильные. А то ещё решит, что стоило один раз обнять меня и погладить по голове — и я снова готова радостно бегать за ним хвостиком. Нет уж. Благодарность благодарностью, а остатки собственного достоинства у меня пока имелись.

Я мученески вздохнула.

— Если он завтра покажет тебе худи, скажи, что это был дождь.

Мама улыбнулась.

— Конечно. Очень местный дождь. Только по Юто.

Япония, 1807 год

После её первой смерти река долго не знала, как течь дальше. Люди говорили, что она прожила тихую жизнь и умерла легко — во сне, под конец весны, когда сакура почти осыпалась, а воздух был полон белых лепестков, похожих на незаконченные письма.

Затем однажды в маленькой деревушке за холмом, где тонкий ручей сбегал между рисовыми полями и впадал в чужую речку, родилась девочка.

Мидзучи почувствовал её рождение и хотел последовать за зовом. Но река держала его, как держит дом, где прожито слишком много лет. И то, что прежде было привязанностью, стало чем-то настойчивее.

Он покинул глубокие камни, старую иву и берег, где лепестки знали её первое имя. Дождями, ручьями, подземной влагой он перебрался туда, где новая девочка впервые открыла глаза.

И тогда его заметили.

Не люди, они видели только дождь на крышах, туман над полями и воду, неожиданно выступившую из земли после засухи. И давали всему понятные имена: погода, случайность, дурная примета, благословение.

Но за человеческим миром шевелился другой.

Сначала его заметили кодама. В тот вечер, когда вода без русла прошла под землёй, листья на старых деревьях дрогнули без ветра.

— Водяной ушёл, — прошептал один.

— Из своего места? — удивился другой.

— За человеком, — сказал третий.

Ночью его путь пересекла кицунэ.

Она сидела на каменной ограде у заброшенного святилища. В человеческом облике она казалась юной женщиной с тёмными волосами и слишком внимательной улыбкой, но за её спиной в тени лежали хвосты — один, второй, третий.

— Как далеко от дома, мидзучи, — сказала она, когда под камнями прошла влага.

Он не ответил. Тогда он ещё не любил слова, они

Кицунэ наклонила голову.

— Неужели река наскучила? Или ты впервые нашёл что-то, что течёт быстрее воды?

Под землёй вода на мгновение остановилась, Кицунэ улыбнулась так, будто услышала ответ.

— Ах, человек. Конечно.

Она не стала его останавливать. Лисы редко удерживают тех, кто сам идёт в ловушку. Им интереснее смотреть, как ловушка закрывается.

Во второй жизни её звали Мэй, она не помнила его, только останавливалась у ручья и хмурилась, будто пыталась вспомнить сон, растаявший до пробуждения.

Мидзучи не показывался. Он уже понял: людям страшно, когда чудо подходит слишком близко. Поэтому снова стал её удачей.

Когда у Мэй в год голода заболел её младший брат, у порога их дома забил тонкий ключ — чистый и холодный, хотя земля вокруг давно высохла.

В деревне это заметили. Сначала старухи говорили, что девочке благоволит местный ками. Потом мальчишки зашептались, будто у ручья живёт дух, который любит сладкую фасоль: Мэй иногда оставляла у воды маленькие лепёшки, и к утру они исчезали.

На самом деле сладкую фасоль уносила кицунэ. Она появлялась редко, обычно на закате, когда рисовые поля становились золотыми, а вода между ними отражала небо так точно, будто мир перевернули.

— Ты балуешь её, — говорила она, сидя на берегу и лениво облизывая пальцы от сладкой пасты.

В ручье расходилась рябь.

— Не спорь. Я видела туман, мост и родник. Ещё немного — и люди начнут молиться не реке, а ей. Раз уж ты всё равно рядом, почему бы не подойти ближе?

Мидзучи не отвечал. Ему нравилось, когда Мэй смеялась и когда возвращалась домой живой.

Если это называлось баловать — пусть. А подойти ближе… об этом он подумает позже.

Но Мэй выросла и полюбила простого человека — из тех, кого не провожают поклонами и чьё имя не записывают в семейных свитках.

У него были тёплые руки, пахнущие деревом, соломой и дождём, и усталый смех, от которого тревога в доме становилась тише. Он латал крыши, чинил ставни, всё время забывал, где оставил свою кисэру, и смеялся так, будто даже в плохой день можно было найти что-то хорошее.

Мидзучи мог отвести от неё туман, поднять воду, найти потерянное, спасти её брата от жажды и болезни. Но он не мог сделать самого простого: постучать в дверь, назвать её по имени, коснуться её руки при людях.

Он долго смотрел на них из воды и впервые почувствовал пустоту, похожую на омут после дождя.

Кицунэ тогда пришла, села у ручья и молчала, глядя, как молодые супруги идут по дороге. Мэй несла корзину, её муж — связку хвороста. Их плечи иногда касались друг друга, будто случайно, но они оба каждый раз улыбались.

— Теперь понял? — спросила кицунэ.

Вода была неподвижна.

— Люди выбирают тех, кто может войти в дом через дверь, а не через дождь.

Мидзучи не рассердился. Он тогда ещё не умел сердиться на правду. И не отнял у неё счастье. Вода не должна забирать то, что сама когда-то спасла.

Во второй жизни Мэй умерла молодой.

У открытой двери, когда летний воздух густел от цикад и спелого риса. Мидзучи был рядом — не в комнате, потому что ему всё ещё не хватало формы, чтобы войти, но в кувшине у её постели дрогнула вода, и влажный ветер коснулся её лба.

У порога стояла Юки-онна. Никто из людей её не видел. Странно было бы увидеть снежную женщину посреди тёплого лета. Она пришла посмотреть на водяного, сплетни о котором распространились уже на весь мир.

Её белые волосы не шевелились. Лицо было спокойно, как замёрзшее озеро.

— Ты слишком близко, — сказала она мидзучи.

Кувшин у постели едва слышно звякнул.

— Я тоже однажды думала, что могу только смотреть. Потом человек улыбнулся мне, назвал меня прекрасной, а затем умер.

Она посмотрела на женщину, лежащую у двери.

— Люди всегда умирают раньше, чем мы успеваем понять, зачем пришли.

Тогда мидзучи испугался, по-настоящему. Что если в следующий раз она может родиться далеко. Там, куда не дотянется его ручей, река, или дождь, знающий его имя. Она могла уйти в другой город или открыть глаза в мире, где он не услышит её первого вдоха.

Юки-онна тихо повернула голову.

— Не делай этого.

Он уже знал, о чём она говорит.

За её плечом, в углу, где тень была гуще обычного, появился синигами. Он был не страшен, как рассказывают детям у очага. Скорее устал. Спокоен. Сдержан, как тот, кто видел слишком много последних вдохов, чтобы торопить хотя бы один.

— Её путь не твой, — сказал он.

Но мидзучи впервые не послушал ни холод, ни смерть.

Прежде чем дыхание Мэй оборвалось, он сделал то, чего не делал никогда. Лишь коснулся её — крошечной каплей воды, прозрачной и лёгкой, как роса на лепестке сакуры. Такой малой, что её не заметила бы даже сама смерть.

Капля не должна была менять её путь или вести к нему против воли. Только звучать, чтобы, если она снова появится в мире, вода узнала её раньше, чем судьба успеет спрятать.

Вот и всё, так он думал.

Но закон был прост: душа человека принадлежит только себе и никому не дозволено оставлять на ней свой след.

Даже самый нежный знак остаётся знаком, а капля может стать цепью. А любовь, если боится потери больше, чем уважает свободу, начинает говорить голосом проклятия.

Юки-онна отвернулась. А за окном кицунэ улыбнулась так, будто где-то далеко треснул первый лёд.

— Вот и началась история, — прошептала она.

Глава 4. Я только что рассталась. Имейте совесть.

Токио 2020

— Я разговаривала с соседями. — на следующий день, сообщила мама — Сегодня придут Такахаси-сан. Юто вернулся, надо нормально поздороваться.

А к семи вечера квартира пахла бульоном, грибами, соевым соусом и маминым волнением. Она дважды поправила скатерть, трижды спросила, не слишком ли я бледная, и один раз попыталась накрасить мне губы «просто чуть-чуть, чтобы не выглядела как жертва кораблекрушения».

— Мам, я не на свидание.

И хотелось бы, чтобы Юто тоже об этом догадался. После недоразумения в прошлом, и моей просьбы у подьезда, объяснять, что это мама старалась исключительно из лучших побуждений, будет бессмысленно.

— Конечно нет, — сказала она и достала красивые чашки. — Просто ужин.

Когда прозвенел звонок, моё сердце повело себя глупо. То есть

На пороге стояли родители Юто с коробкой сладостей и сам Юто — в чёрном свитере, с чуть влажными после дождя волосами и лицом человека, который слишком хорошо помнил вчерашний вечер.

— Добрый вечер, Акико, — сказал он.

— Добрый, — ответила я и тут же поняла, что смотрю на его плечо, без следов туши.

Слава всем богам бытовой химии.

Ужин начался вполне мирно. Взрослые радовались встрече, обсуждали дом, цены, погоду и то, как сильно Юто изменился. Его мама смотрела на сына с гордостью, но по-японски осторожной, будто хвастаться нельзя, а очень хочется.

— В Америке он стал самостоятельнее, — сказала она.

— И выше, — добавила моя мама.

Я поперхнулась чаем, Юто опустил взгляд в тарелку, но я заметила, что он улыбается. Потом началось самое страшное: воспоминания.

— А помнишь, Акико-тян, как в детстве ты ставила спектакль и назначила Юто деревом? — с улыбкой спросила Такахаси-сан.

— Для леса требовались деревья, — ответила я.

— Причём одному из них пришлось простоять весь спектакль с поднятыми руками, — добавила мама.

— Роль была важная, — невозмутимо заметил Юто. — Я создавал атмосферу.

Я метнула в него предупреждающий взгляд. Он лишь потянулся за овощами, демонстрируя завидное отсутствие инстинкта самосохранения.

— Вы всегда были такой дружной парой, — сказала Такахаси-сан.

— Юто-кун постоянно присматривал за Акико, — подхватила мама.

Между ними повисла пауза, слишком многозначительная для обычных воспоминаний.

Я перевела взгляд с одной женщины на другую. Обе сосредоточенно раскладывали набэ по тарелкам, изображая полную невинность с таким старанием, что сомнений почти не осталось.

— Юто теперь работает в Токио? — поинтересовалась мама.

— Рядом с Сибуей, — ответила Такахаси-сан.

— Какое удачное совпадение. Акико часто бывает в тех краях.

Я прикрыла глаза. Разговор звучал невинно, но под каждой фразой уже проступал тщательно проложенный маршрут, в конце которого нас с Юто собирались оставить вдвоём.

— Мам, — предупредила я.

— Что такое?

— У тебя сейчас лицо свахи.

— Это лицо гостеприимной хозяйки.

Юто кашлянул в кулак, пряча улыбку.

После ужина родители задержались за чаем. Когда на столе появились сладости, мама протянула мне пустую тарелку.

— Акико, проводи Юто на кухню. Заодно поможешь с посудой.

— Он заблудится за три метра?

— Вот и проверишь.

Юто собрал чашки и направился следом. У раковины мы оказались почти плечом к плечу, и притворная непринуждённость сразу потеряла смысл.

— Прости, — прошептала я. — Порой они действуют сообща.

— Я успел заметить.

— Главное — сохранить здравый смысл.

— Конечно.

Его улыбка вызвала у меня подозрение.

— Что тебя забавляет?

Юто опустил чашки в раковину и склонился ближе.

— Прямо как в детстве. Ты тогда тоже клялась, что моей конфетой тебя не соблазнить, а через минуту уже разворачивала фантик.

— Я добилась её в ходе сложных переговоров.

— За которые до сих пор не выплатила компенсацию.

Из гостиной донёсся мамин голос:

— Акико, проводи Юто до лифта, когда они будут уходить!

Я вопросительно посмотрела на него.

— Ты живёшь в этом же доме.

— Значит, опасность подстерегает меня исключительно между этажами.

Смех вырвался раньше, чем я успела его сдержать.

Япония, 1852 год

Так началась её третья жизнь — в эпоху, где тревога уже прочно вошла в повседневность. Мужчины всё чаще заводили разговоры о границах, на рынках вполголоса обсуждали солдат и заморские земли, обещавшие одним надежду, другим — беду. В домах спорили громче, чем молились, а сакура цвела хрупко и осторожно, пока по дорогам всё чаще проходили сапоги.

Её вновь назвали Акико.

Первый крик вырвался из её груди, повитуха приняла ребёнка, и мидзучи уловил далёкий отклик. Оставленная им в её душе капля отозвалась слабым колебанием. Этого было достаточно: она вернулась.

Акико росла, понемногу открывая себя миру. К сакуре её тянуло с раннего детства. Сначала она ловила лепестки ладонями, а позже начала доверять дереву свои мысли.

Однажды она подняла лицо к ветвям и спросила:

— Вы падаете, потому что устали?

Лепестки медленно плыли в воздухе. Один лёг Акико на ладонь, задержался на тёплой коже и соскользнул к корням. Среди ветвей тихо рассмеялись кодама.

— Опять беседует с деревом, — прошептал один.

— Для неё молчание слишком тесно, — отозвался другой.

— А ты по-прежнему рядом, — заметил третий, обращаясь уже к Мидзучи.

Он промолчал. Духи леса давно разгадали то, чему сам он ещё боялся дать имя.

С наступлением лета Акико всё чаще приходила к старому храмовому фонтану. Прозрачная вода едва прикрывала каменное дно, даря прохладу паломникам и местным жителям. Дети плескались у бортика, взрослые бросали монеты, доверяя воде свои желания.

Акико садилась на нагретый солнцем край и погружала пальцы в прохладную гладь. Каждый раз её брови едва заметно сходились, словно память подсказывала иной источник — глубокий, безмолвный, наполненный скрытым дыханием.

Она задержала ладонь под водой. Холод обвил пальцы, проникая под кожу.

— Твоя вода находится в другом месте, — произнёс за спиной женский голос.

Акико резко обернулась.

У самого берега стояла девушка с длинными тёмными волосами. Пряди лежали безупречно гладко, будто ветер рядом с ней терял силу. Улыбка появилась на красивом лице с едва заметной задержкой, и от этой несвоевременности между лопаток пробежал озноб.

— Вы меня напугали, — произнесла Акико, стараясь сохранить спокойствие.

— Правда? — девушка чуть склонила голову. — Люди обычно боятся того, что не видят. А ты смотришь слишком внимательно.

Акико отвела взгляд к воде.

— Я просто… люблю сидеть здесь.

— Любишь воду? — мягко уточнила незнакомка.

— Да.

Девушка тихо усмехнулась.

— Нет. Тебе нравится, когда на тебя смотрят. — Акико нахмурилась.

— Здесь никого нет.

На секунду стало очень тихо, даже звук воды будто ушёл глубже.

— Ты так думаешь, — ответила девушка почти шёпотом.

Акико встретилась с ней взглядом и почувствовала укол узнавания. В этой внимательности, спокойной и почти пугающей, было что-то знакомое.

— Мы уже встречались?

Девушка улыбнулась мягче, хотя во взгляде вспыхнула насмешка.

— Тебе так кажется.

Пальцы Акико дрогнули под водой, разбивая гладь тонкой рябью. Гостья проследила за расходящимися кругами, затем перевела глаза туда, где под прозрачной поверхностью темнела смутная тень.

Уголки её губ едва заметно изменились.

— Осторожнее с желаниями,

Она скрылась среди деревьев, оставив после себя шелест ветвей. Акико ещё долго смотрела в ту сторону, затем коснулась воды. Из глубины навстречу её ладони поднялась новая рябь.

Осенью деревню настигли слухи о войне. Поначалу они звучали глухо, почти буднично, но вскоре дорога потянула за собой мужчин в форме, а голоса женщин звучали украдкой. Воздух налился тяжестью, словно собирал дождь, которому всё никак не удавалось пролиться.

Акико к тому времени уже вошла в возраст, когда детство остаётся лишь привычкой близких. Она вела хозяйство вместе со взрослыми, ходила за водой и подолгу стояла у ворот, провожая взглядом тех, кто уходил по дороге за деревню.

Однажды эта дорога словно подалась ей навстречу. Нога зацепилась за камень, колени ударились о сухую землю, и в тот же миг ледяные пальцы сомкнулись на её запястье, смягчая падение.

Акико резко обернулась. Ветер шевелил траву у обочины, вдали гасли шаги, а дорога лежала перед ней пустая.

Той же ночью над рекой поднялся ветер. Он прошёл по воде тонкой дрожью, качнул ветви ивы, и на плоском камне посреди течения возник тэнгу.

Высокий, неподвижный, он темнел над серебристой рябью. Его лицо казалось высеченным из горной породы, а взгляд хранил холодную глубину бездонного неба. Тэнгу смотрел к берегу так, будто давно почувствовал чужое присутствие.

— Ты ушел слишком далеко от своего русла, — произнёс он.

У берега прошла едва заметная рябь, и из глубины проступил тёмный силуэт.

Мидзучи остановился под самой границей света, там, где прозрачная вода переходила в сумрак. Выше он подняться не решался, словно право показаться следовало ещё заслужить.

Тэнгу усмехнулся с ленивой лёгкостью.

— Тебе кажется, будто ты лишь наблюдаешь за ней. На деле с каждым днём твоя связь становится крепче.

Молчание сгустилось над рекой, и тихий плеск течения вдруг обрёл особую ясность.

— Человеческая жизнь коротка, — произнёс тэнгу, поворачивая голову к тёмной глади. — Сколько раз ты готов пережить её конец?

Поверхность застыла. Этого оказалось достаточно.

Тэнгу задержал взгляд на глубине, затем едва заметно кивнул, словно получил подтверждение давно сделанному выводу.

— Тогда ты никогда не станешьрю. — проговорил он спокойно.

Ветер рванулся над берегом. Лёгкая тень скользнула с камня и растворилась в воздухе. Река вновь затихла, храня в глубине слова, после которых всё стало иным.

#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом

Глава 5. Прохожие не сидят на храмовых стенах.

Я родилась вАйдзув ту пору, когда старый порядок ещё сохранял достоинство, хотя под его основанием уже расходились трещины. Взрослые по-прежнему кланялись у ворот, на храмовых ступенях, перед старшими и самураями с двумя мечами за поясом — сдержанно, безупречно, будто установленный веками ритуал способен удержать мир от падения.

Но стоило прозвучать словам «Киото», «Эдо» или «войска императора», как в их осанке появлялось напряжение, а лица застывали, напоминая бумажные ширмы перед первым порывом бури.

Страх поселился в нашем доме молча. Он поблёскивал на лезвии отцовского вакидзаси, которое каждое утро натирали до холодного сияния; прятался во взгляде матери, когда за воротами раздавались шаги вооружённых мужчин; скользил между пальцами бабушки, делившей рис с бережностью человека, привыкшего измерять будущее горстями.

Бабушка говорила, что наша семья принадлежит старому миру.

Для меня другого мира и не существовало. Он начинался с прохлады татами под босыми ступнями, пах тушью и древесным дымом, отзывался храмовым колоколом на закате, осыпался лепестками сакуры во дворе. В нём взрослые обрывали разговор, едва я переступала порог.

Однажды я спросила бабушку, почему отец так подолгу смотрит на меч. Она помолчала, словно подбирала слова, способные выдержать правду.

— Потому что некоторые люди держатся за долг крепче, чем за жизнь.

Мне было пять, и смысл произошедшего прошёл мимо меня. В этом возрасте мир кажется надёжным: отец всегда возвращается из-за ворот, материнское молчание означает усталость, а ночной скрип в стенах похож на сонный разговор дома. Больше всего я любила слушать его после дождя.

Под половицами просыпалась вода и тихо шептала, словно глубоко под землёй тонкая речка искала путь между корнями и камнями. Порой в её журчании звучало моё имя — древнее, тайное, совсем чужое домашнему. Я замирала, вслушиваясь, и голос растворялся в глубине.

Весной наша сакура покрывалась цветами раньше соседских. Бабушка верила, что старое дерево первым чувствует перемены, мама радовалась мягкой погоде, а мне чудилось, будто сакура спешит написать кому-то письмо.

Лепестки долго кружили над двором, касались моих ладоней, путались в волосах и цеплялись за рукава, словно собирались отправиться следом.

Однажды я устроилась под деревом и стала складывать их в маленькую деревянную коробочку из-под благовоний.

— Зачем тебе столько? — спросила мама с крыльца.

— Это не мне, — ответила я.

Мама замолчала.

— А кому? — спросила она уже тише.

Я посмотрела на коробочку и вдруг поняла, что не знаю ответа.тПросто мне казалось: кто-то ждёт.

В нашем городе всё чаще говорили шёпотом.

Даже дорога к храму наполнялась тревожными разговорами осёгунеи войне, которая растаскивала сыновей по разным сторонам страны. Торговцы убирали с прилавков дорогие ткани, словно вместе с мирной жизнью могли исчезнуть и краски. По улицам проходили чужие отряды; их говор резал слух, а во взглядах жила суровая убеждённость, от которой собственные мысли начинали путаться.

При их появлении я отводила глаза. Рядом с человеком, уверенным в своей правоте, чужая воля легко заслоняет твою собственную.

Дорога к старому храму нравилась мне больше остальных. Она тянулась вдоль узкого канала, чья гладь даже в полдень сохраняла сумрачный оттенок. Взрослые велели держаться подальше: камни у берега покрывал скользкий налёт, глубина скрывалась под ровной поверхностью, а в тревожные годы течение уносило куда более тяжёлые вещи, чем опавшие листья.

Странную девушку я впервые встретила возле храма в начале лета.

Мне тогда было около семи. Я несла воду для бабушкиных ирисов и успела расплескать едва ли не половину. Тяжёлое ведро оттягивало руку, тонкая дужка впивалась в пальцы. Я уже хотела передохнуть, когда за спиной раздался голос:

— Будешь держать его так — донесёшь пустым.

На каменной ограде сидела девушка, поразительно красивая для нашей улицы. Здесь женщины ходили с прямыми спинами, говорили приглушённо и прятали усталость за безупречными движениями. Её чёрные волосы струились по плечам, напоминая ночную гладь, а простое кимоно облегало фигуру с такой естественной точностью, словно ткань

В её улыбке чувствовалась спокойная уверенность человека, привыкшего получать желаемое.

— Кто вы? — спросила я.

— Прохожая.

— Прохожие не сидят на храмовых стенах.

— Умные прохожие сидят там, откуда всё лучше видно.

Я нахмурилась. Девушка рассмеялась и спрыгнула вниз так легко, будто земля сама поднялась ей навстречу.

— Дай сюда.

Она взяла ведро, и аккуратно поправила мою руку на ручке.

— Не тяни силой. Пусть вес идёт вниз, а ты иди рядом с ним.

Я попробовала, ведро действительно стало легче.

— Видишь? — сказала она. — Люди всё время тащат то, что нужно просто вести рядом.

Я ничего не поняла, но кивнула. В семь лет часто киваешь, чтобы взрослые не объясняли ещё больше.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

— Акико.

Её улыбка изменилась, совсем немного. Так, будто она услышала что-то известное лишь ей.

— Конечно, — сказала она.

— Что значит «конечно»?

— Ничего. Просто оно тебе подходит.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, откуда ей это известно, но из-за храма донёсся голос бабушки. Я обернулась, а когда снова взглянула на камень, девушка исчезла. На нагретой солнцем плите осталась маленькая лепёшка с красной фасолью.

Я отнесла её к каналу и положила у самой воды. Этот жест казался единственно верным.

К утру угощение пропало.

Через несколько дней сын оружейника швырнул в меня камешек и крикнул, что я странная. Камень рухнул в пыль у моих ног, тяжёлый и мокрый, словно только что поднялся со дна реки. Мальчик побледнел. Холод пробежал и по моей спине.

Тогда я впервые поняла: вода умела не только отвечать. Она умела гневаться.

С того лета её голос звучал всё чаще. Мои слёзы призывали тихий дождь, заметный лишь мне. От вспышки злости чай в чашке покрывался дрожащими кругами. Стоило задержать взгляд на канале, и по течению скользил лепесток сакуры, хотя время цветения давно прошло.

Я никому не рассказывала. Взрослые не любили странности. Они и обычную жизнь выносили с трудом.

Мама всё чаще засиживалась за шитьём до глубокой ночи. Под её пальцами старые кимоно обретали новую форму, словно ткань легче людей приспосабливалась к переменам. Бабушка подолгу перебирала письма из Эдо, задерживала взгляд на знакомых строках и прятала листы прежде, чем я успевала приблизиться. Порой к нам приходили женщины в тёмных кимоно. За чашками чая они обсуждали подорожавший рис, дорогу на Киото и сыновей, которым вскоре предстояло выбрать сторону.

Стоило голосам стихнуть, как дом наполнялся тяжёлым ожиданием. Тогда я ускользала во двор, к сакуре, где грудь снова раскрывалась для вдоха.

Под её кроной сохранялась прохлада, будто дерево прятало в ветвях последнюю весеннюю свежесть. Тёплая земля пружинила под ступнями и пахла влагой, прелыми листьями и корнями, уходившими глубоко под дом.

Из ствола порой доносился тихий стук. Тук. Пауза. Тук-тук. Сначала я принимала его за жуков или ветер, запутавшийся под корой. Однажды любопытство оказалось сильнее осторожности.

Я приблизилась и провела ладонью по шершавой коре. Под пальцами тянулись тонкие трещины, забитые пылью и лепестками. Дерево было тёплым, почти живым. Я прижалась к нему ухом.

Из глубины ствола поднимался медленный глухой ритм, похожий на дыхание. В него вплёлся шёпот.

— Она слышит? — спросил сухой, чужой голос.

— Конечно, слышит, — отозвался другой.

— А если услышит слишком много?

Листья над головой дрогнули.

— Тогда вырастет.

Я отшатнулась, задев щекой кору. Царапину обожгло, сердце ударило в горло. Неловкий испуг тут же сменился досадой.

— Невежливо шептаться, когда человек стоит рядом, — сказала я дереву.

На миг всё стихло. Над головой качнулись ветви, и по листве пробежал мягкий шелест, словно дерево откликнулось на мои слова.

Сорвавшиеся лепестки лениво закружились вокруг, скользнули по волосам, легли на плечи. В их движении слышался тихий, озорной смех — вполне осознанный.

#самурайскаяэстетика #японскийфольклор #духводы #японскаяэстетика #мистическаяромантика #книжнаяэстетика #магическийреализм

Глава 6. Он человек? Пока нет.

Я росла среди тишины, которая год от года становилась всё тяжелее. Так затихает мир перед концом эпохи, когда слова уже ничего не меняют, а каждый шорох звучит как предвестие.

Отец держал меч рядом даже за семейным столом. Мать прятала в сундуке письма, к которым возвращалась лишь поздними вечерами. Бабушка всё чаще перебирала в памяти ушедших, словно боялась однажды потерять и их имена. Дом впитывал эту тревогу; стены будто прислушивались к улице, ожидая знамён, которые однажды закроют небо над крышами.

Только вода говорила со мной иначе.

По ночам из-под пола поднималась прохлада и мягко обвивала тело, даря покой. Вместе с ней приходил один и тот же сон: широкая древняя река, склонившаяся к берегу ива и я — босая, с лепестком сакуры на ладони. Я ждала человека, чьё приближение угадывала сердцем.

Каждое утро сон обрывался раньше, чем он успевал выйти к воде. Я просыпалась со слезами, сохраняя ощущение почти состоявшейся встречи.

В год моего двенадцатилетия сакура распустилась раньше срока.ьБабушка долго смотрела на розовые ветви.

— Плохой знак.

Мама прикрыла окно.

— Весна выдалась тёплой.

Отец долго переводил взгляд с цветущих ветвей на меч, а затем молча ушёл. Я осталась во дворе, под розовой россыпью лепестков, с ясной уверенностью: раннее цветение предвещало вовсе другую судьбу.

В нём звучало обещание, чьё происхождение пока оставалось тайной. Вода в канале вздрагивала при каждом моём шаге, а незнакомка у храма порой возникала на границе зрения и улыбалась с тихим знанием о грядущем.

Чужое внимание сопровождало меня уже давно, простираясь далеко за пределы человеческого мира. И тогда, под ранней сакурой, я впервые ощутила рядом чьё-то терпеливое присутствие — того, кто ждал меня дольше целой эпохи.

Страх отступил, оставив после себя странное, почти родное спокойствие.

* * *

Мидзучи долго постигал человеческую близость.

Вода окружала всё живое: обнимала камни, проникала к корням, несла над дном серебристую рыбу, наполняла сложенные ладони. Но в человеческом мире близость рождалась иначе.

Перед дорогой к храму мать разглаживала складку на кимоно Акико. Бабушка остужала чай дыханием и лишь потом протягивала чашку. Отец однажды замер, занеся ладонь над её головой, словно собирался погладить, однако пальцы коснулись шнурка на вороте. Поправив его, он отвернулся.

Им хватало одного движения, чтобы подарить ей тепло.

Мидзучи владел туманом и дождём, придерживал скользкий камень под её ногой, отводил течение от берега. А прядь, упавшую на лицо спящей под сакурой девушки, мог поднять

Поэтому он учился говорить с ней водой.

Когда Акико плакала, люди деликатно отводили глаза. Тогда над садом собирался лёгкий дождь, укрывая её слёзы прозрачной завесой.

По утрам у колодца её пальцы коченели от холода. Мидзучи вспоминал, как бабушка согревала внучке ладони, и вода в ведре становилась теплее.

Часто когда Акико возвращалась домой одна, Мидзучи задерживал взгляд на храмовом служке, зажигающем бумажные фонари у ворот, и делал их отражения в лужах ярче. Пусть дорога хотя бы казалась ей короче.

Этого едва хватало, чтобы унять беспокойство. Зато каждая её улыбка, обращённая к миру, отзывалась под землёй мягким светом, и вода долго хранила его.

Он всё ещё искал своё место рядом с ней. Люди с лёгкостью давали друг другу имена и роли, вплетая близких в повседневность, а Мидзучи оставалось становиться тем, что требовалось Акико в эту минуту: прохладой среди летнего зноя, теплом в ладонях, завесой от чужой жестокости, дождём над её слезами, удачей, похожей на случайность.

Человеческая природа пока оставалась для него тайной, однако потребность стать частью её жизни крепла с каждым днём. В ней уже таилась жадность — тихая, терпеливая, способная однажды потребовать больше, чем право оберегать издалека.

* * *

К пятнадцати годам я уже знала: некоторые тайны лучше оставлять при себе. Взрослые порой принимали невозможное с пугающей готовностью, а затем в доме появлялся храмовый служка, у порога хрустела соль, за бумажными перегородками шёл тревожный шёпот. В их взглядах дочь постепенно превращалась в трещину, расколовшую привычный мир.

Я хранила молчание даже тогда, когда вода отзывалась на моё настроение, а туман расступался передо мной узкой светлой тропой. Порой отражение в канале запаздывало на полвздоха, словно принадлежало существу, которое лишь притворялось мной.

Со временем возникло ещё одно ощущение — чужое присутствие. Взгляд сопровождал меня тихо, почти бережно, совсем иначе, чем любопытство юношей у рынка. Казалось, кто-то стоял на другом берегу моей жизни и терпеливо ждал, когда я сама поверну голову.

После утренних занятий письмом я всё чаще уходила к старому каналу за храмом.

Мама была уверена, что я остаюсь с бабушкой перебирать ткань. Бабушка принимала эту версию с едва заметной улыбкой. Ей давно была известна правда. Старость учит беречь слова до тех пор, пока они действительно не понадобятся.

Канал тянулся между каменными стенками, затянутыми мхом. В зной от воды веяло прохладой, после дождя воздух наполнялся запахом сырого железа и земли. Его тёмная поверхность совсем не походила на изящные пейзажи со свитков, и именно поэтому притягивала меня.

Здесь всё казалось настоящим.

Я садилась на край, снимала гэта и погружала пальцы в воду.

— Ты здесь? — спрашивала я едва слышно, словно слова могли раствориться прежде, чем их кто-нибудь заметит.

В ответ вода мягко скользила между пальцами.

Однажды в середине канала дрогнула гладь. Круги медленно разошлись по поверхности и один за другим добрались до моей руки.

Я замерла, удерживая дыхание.

— Значит, здесь, — прошептала я.

Улыбка появилась сама.

В тот год взрослые говорили громче обычного, словно сила голоса могла вернуть словам ясность.

Дом наполнился тяжёлыми спорами. В разговорах всплывала битва при Тоба-Фусими, близкий крах старого порядка и судьба столицы сёгуна. На севере готовились встретить перемены с оружием в руках.

Смысл этих речей ускользал от меня, зато лица говорили ясно. Отец подолгу сидел в тишине. Мама встречала рассвет уже одетой. Бабушка бережно разглаживала письма от родни, словно от её пальцев зависела сохранность далёких жизней. За воротами проходили вооружённые мужчины; усталость одних пугала так же сильно, как спокойная уверенность других.

Девушка у храма стала появляться чаще. Только к пятнадцати годам я поняла, что время обходило её стороной. В детстве любой взрослый кажется неизменным, но позже взгляд начинает замечать следы прожитых лет — потускневшие глаза, тяжесть в движениях, новые складки у губ.

На её лице годы следов не оставили. Тёмные волосы сохраняли гладкий блеск, походка оставалась лёгкой, а улыбка по-прежнему обещала ответ раньше вопроса.

В тот день она сидела на перилах маленького мостика и ела сладкую лепёшку с красной фасолью.

— Ты снова разговариваешь с водой, — сказала она вместо приветствия.

Я остановилась.

— А вы снова подслушиваете.

Она рассмеялась.

— Подслушивают за дверью. А вода это зеркало. Иногда в него просто интересно смотреть. — возразила она.

— Вы странная.

— А ты только сейчас заметила? — я хотела пройти мимо, но она протянула мне вторую лепёшку, я не взяла.

— Боишься?

— Нет.

— Тогда почему не берёшь?

— Мама говорит не брать еду у незнакомых. — вежливо ответила я ей.

— А если мы уже знакомы? — девушка склонила голову.

Это звучало так неправдоподобно.

— Я даже не знаю вашего имени.

Она задумалась, будто имя было для неё сложным вопросом.

Она помедлила, словно подбирала ответ, способный устроить нас обеих.

— Зови меня госпожой Лисой.

— Это прозвище, — нахмурилась я.

— Зато в нём больше правды, чем во многих именах.

Её улыбка стала мягче, почти ласковой, но от этого лишь сильнее проступил рыжий отблеск у зрачков и безупречно выверенный изгиб губ. Осенние листья тоже манят красотой, пока ветер не сорвёт их с ветвей.

Я взяла лепёшку. Тёплое тесто подалось под пальцами, сладкая паста прилипла к коже, и эта простая, осязаемая мелочь вдруг придала происходящему пугающую реальность.

— Ты выросла, Акико.

Я замерла, лепёшка чуть сжалась в пальцах.

— Я вам не говорила своё имя…

— Говорила. — ответила она после непродолжительного молчания, и посмотрела на меня, чуть склонив голову, как будто рассматривала не лицо, а что-то под ним.

— Когда?

Она провела ногтем по краю лепёшки, будто снимая невидимую крошку.

— В прошлый раз.

— Это было много лет назад.

— Разве? — произнесла она легко, почти лениво, и у меня на миг перехватило дыхание.

Для неё время, казалось, теряло привычную твёрдость, становилось мягким и податливым, словно тесто под ладонями. Я слизнула с пальца сладкий сироп и проследила за её взглядом. Под мостиком темнела вода. Черты её лица собрались, тело едва заметно напряглось, будто она уловила движение раньше, чем его можно было увидеть.

— Он становится смелее.

Я невольно обернулась, под мостом было тихо, только вода, тёмная, почти неподвижная.

— Кто?

Она не сразу ответила. Пальцы её едва заметно постучали по перилам

— Тот, кто считает, что молчание — это добродетель.

Вода под мостом дрогнула, совсем чуть-чуть. Будто услышала своё имя. Я посмотрела вниз.

— Вы тоже его знаете?

— Я знаю многих, кто притворяется туманом, дождём и чужой удачей.

У меня похолодели пальцы, но страха не было. Только странное, почти обидное чувство: будто о моей тайне давно знают все, кроме меня.

— Он человек?

Госпожа Лиса долго смотрела на меня. Улыбка на её лице стала мягче.

— Пока нет.

В тот вечер я шла домой через туман. Он поднялся внезапно, густой и белый, закрыл крыши, заборы, бумажные фонари у лавок. В такие дни город казался не настоящим, а нарисованным тушью на влажной бумаге.

Глава 7. Русалка у супермаркета Life

Зимой я слегла после трёх ночей без сна. В доме один за другим останавливались путники. Они входили, стряхивая с хакама налипший снег, приносили с собой запах отсыревшей дороги и вести, за которыми чай оставался нетронутым и остывал в чашках.

От жара комната теряла очертания. Стены приближались к постели и снова уходили назад, потолок плыл над головой тёмной водой. За окном шёл первый снег — лёгкий, неспешный, редкими хлопьями.

Среди ночи меня разбудил холод. Он разом заполнил комнату — чистый, белый, завораживающий.

У окна стояла женщина в светлом одеянии. Длинные волосы серебрились в темноте, а на спокойном лице лежала давняя печаль человека, много лет оплакивающего одну потерю.

С годами Акико открывалась всё больше. К сакуре её тянуло с раннего детства: сначала она ловила лепестки раскрытыми ладонями, позже начала доверять дереву свои мысли.

Её взгляд был устремлён в пол.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она.

Половицы тихо скрипнули, и вода в чашке у постели пошла мелкой рябью. У окна раздался тяжёлый вздох.

— Упрямый.

Я хотела спросить, кому предназначались эти слова, но язык словно налился свинцом. Незнакомка обернулась. Холод её взгляда больше походил на усталость, чем на гнев.

— Бедное дитя, — прошептала она. — Тебя любят той любовью, что держит крепче, чем умеет отпускать.

Обида вспыхнула неожиданно — за того, кто пока оставался для меня безымянным.

— Хватит, — сорвалось с губ.

Бровь незнакомки чуть дрогнула.

— Чего?

Ответ тонул в спутанных чувствах. Наружу вырвалось единственное:

— Он добрый.

Молчание сомкнулась вокруг нас. Рябь в чашке улеглась. Незнакомка долго всматривалась в моё лицо, а затем её губы тронула едва заметная улыбка.

— Значит, ты уже слышишь его.

За её спиной снег повалил плотнее, скрывая сад белой пеленой.

— Береги сердце, Акико. Скоро оно будет биться за двоих.

Я моргнула — и женщина исчезла. На стекле серебрился иней, сложившийся в хрупкий цветок сакуры.

Утром я рассказала о встрече бабушке, умолчав обо всём, кроме гостьи у окна.

Бабушка обернула мои ладони тёплым полотенцем и проворчала, что они холодные, как у лягушки. Пока я рассказывала, она держала их всё крепче, будто тепло могло добраться и до оставшегося во мне ночного страха.

— Какая женщина? — спросила она, глядя на мои пальцы. — В такую ночь даже собака сидит в будке.

— Белая. С волосами до пояса.

Движение её рук оборвалось, но тут же возобновилось.

— Жар тебе голову затуманил. Вот и привиделось.

— Я бодрствовала.

— Больным детям сны часто кажутся явью.

Теперь бабушка касалась меня бережно, словно убеждалась, что ночная гостья ничего с собой не унесла.

— Она говорила с кем-то под полом, — прошептала я.

Бабушка вскинула взгляд. Усталость легла в уголках глаз, а глубже, почти у самого дна, шевельнулся страх.

— Что она сказала?

Горло перехватило.

— Велела беречь сердце.

Бабушка замерла, затем сжала мои пальцы сухими тёплыми ладонями. От неё пахло рисовой мукой, печным дымом и горькими травами.

— Сердце береги всегда, глупая девочка, — тихо произнесла она. — Оно у человека одно, а беды любят приходить гурьбой.

Она подошла к старому ящику, вынула мешочек с солью на выцветшей серой завязке.

— Ложись.

— Бабушка…

— Я сказала: ложись.

Она спрятала мешочек под моей подушкой, подтянула одеяло к плечам и бережно укрыла ноги, словно холод мог пробраться сквозь любую щель.

— Встретишь её снова — оставь имя невысказанным.

— Зачем?

Бабушка опустилась на край постели. Старые доски тихо отозвались скрипом.

— Имя порой служит ключом к двери, которую лучше держать запертой.

— А если она придёт сама?

Её взгляд скользнул к окну. На стекле серебрился морозный цветок. Бабушка провела по нему рукавом, и узор растаял под тканью.

— Тогда отведи глаза.

— Почему, она страшная?

— Она красивая. От такой красоты легко потерять осторожность.

Бабушка говорила сурово, однако пальцы, отводившие с моего лба влажную прядь, дрогнули.

— Ты боишься? — спросила я.

— За себя? — Она фыркнула. — Мне поздно бояться.

— А за меня?

Бабушка помедлила, затем наклонилась и подтянула завязку на моём вороте, словно именно от неё зависела моя безопасность.

— За детей сердце всегда тревожится сильнее.

Мне хотелось узнать, кто заслонил меня от той женщины и отчего задрожала вода в чашке. Бабушка явно хранила ответы, хотя делиться ими пока не собиралась.

Её ладонь легла мне на лоб.

— Жар ещё держится, — пробормотала она. — Спи. Вопросы подождут. Сейчас тебе нужны силы.

Она поднялась, прикрутила фитиль, и комната погрузилась в мягкий полумрак. У двери бабушка задержалась.

— Акико.

— Да?

Ответ пришёл после короткой паузы:

— Если ночью замёрзнешь, позови меня.

В этих словах было больше защиты, чем во всех молитвах, которые я слышала с детства. Я кивнула, хотя бабушка стояла ко мне спиной.

Сёдзи тихо скользнули в сторону. Из соседней комнаты донеслось потрескивание углей, вместе с запахом риса, дыма и горьких трав. В проёме осталась тонкая полоса света, и её хватило, чтобы темнота больше не казалась бесконечной.

Я лежала, прислушиваясь к её осторожным шагам за стеной. Звякнула крышка чайника, шевельнулись угли, в рукав сорвался приглушённый кашель. Под полом едва слышно скользнула талая вода, словно весна пробиралась к дому украдкой.

Тогда же пришла весть о падении Эдо.

Взрослые передавали её вполголоса, опасаясь потревожить хрупкое равновесие. Для одних она означала передышку, у других отнимала краску с лица.

Отец выслушал и произнёс:

— Север

Тишина после его слов заполнила весь дом. Меч у стены утратил привычную неподвижность и словно ждал руки.

Токио 2020 год

Утром мама отправила меня вLifeза тофу, зелёным луком и «чем-нибудь к чаю». Последнее означало, что дома закончились сладости, но признать это вслух было ниже её достоинства.

Возле супермаркета пахло мокрым асфальтом, жареными тайяки из маленькой лавки у входа и мандаринами, аккуратно сложенными в пластиковые корзины. Из динамиков над дверью играла бодрая мелодия, будто весь район договорился притворяться, что жизнь прекрасна.

Я уже потянулась за корзиной, когда увидела их у автомата с напитками.

Маю была в светлом тренче. Он — рядом, с пакетом в руке. Моим пакетом он за два года не интересовался ни разу, но, видимо, после расставания мужчины внезапно открывают в себе талант носильщика.

Я развернулась, собираясь исчезнуть с достоинством, и спустя несколько секунд оказалась в декоративном фонтане перед входом.

Ледяная вода обожгла кожу, мокрая юбка облепила ноги. Школьница поблизости ахнула с таким восторгом, будто стала свидетельницей рождения новой городской легенды.

Я подняла голову. Маю смотрела прямо на меня. Он — тоже. Гравитация, как всегда, позаботилась о зрителях.

— Акико, ты в порядке? — спросил он.

Особенно больно прозвучала забота в его голосе — безупречная, сдержанная, словно её вместе с манерами одобрили родители.

— В полном, — заверила я, сидя в фонтане по пояс. — Провожу внеплановую проверку качества воды.

Я упёрлась ладонью в бортик, но каблук уехал по мокрому камню, и фонтан принял меня обратно с громким всплеском.

— Мама, она русалка? — восторженно спросил ребёнок неподалёку.

Малыш, русалкам полагается падать изящнее.

И тут передо мной появилась рука, не его. Юто стоял рядом с фонтаном, без зонта, с влажными волосами и таким выражением лица, будто мир опять поставил меня в странную ситуацию, а он почему-то оказался назначен ответственным взрослым.

— Дай руку, — сказал он.

— Я справлюсь.

— Ты уже справилась. Дважды.

Я посмотрела на него. Юто стоял спокойно, без усмешки и снисходительности, оставляя решение за мной. От этой выдержки спорить стало тяжелее.

Я протянула ладонь. Он крепко сжал её и плавно потянул вверх, второй рукой поддерживая меня под локоть. Оказавшись рядом, я ещё чувствовала на коже тепло его пальцев, когда он уже стянул через голову худи.

— Юто…

— Надевай.

Он накинул худи мне на плечи, закрывая мокрую блузку и прилипшую ткань. Всё получилось так быстро и естественно, будто он заранее знал, где именно мне станет стыдно. Худи пахло дождём, кофе и чем-то чистым. Сам Юто остался в тонкой белой футболке и сразу поёжился от ветра.

— Ты замёрзнешь, — сказала я.

— Я уже замёрз.

— Тогда забери куртку.

Юто лишь плотнее запахнул её на мне. Я открыла рот для возражения, и тут зубы выбили мелкую дробь, окончательно лишив меня убедительности.

Бывший сразу шагнул ближе.

— Я вызову такси.

Юто развернулся вполоборота, заслонив меня плечом.

— Я её провожу.

Он сказал это ровно, и в спокойствии его голоса прозвучала окончательность. Возражения потеряли смысл ещё до того, как кто-то успел открыть рот.

— Акико… — тихо начала Маю. — Мы ведь…

Я запахнула худи плотнее.

— Знаешь, Маю, фонтан тоже вряд ли входил в мои планы. Похоже, сегодня последствия у каждого свои.

Юто опустил голову, пряча улыбку.

Мы оставили их у входа и вышли на мокрую улицу. Туфли хлюпали при каждом шаге, вода стекала с подола на асфальт, прохожие скользили по мне короткими взглядами и тут же отворачивались. Токио умел бережно обходить чужой позор, пока тот оставлял свободным тротуар.

— Ты случайно оказался рядом? — спросила я, когда супермаркет остался позади.

— Брал кофе в 7-Eleven.

— И решил заодно спасать женщин из фонтанов?

— План был купить кофе. День внёс правки.

Я покосилась на него, он всё-таки улыбался.

— Не смей.

— Что?

— Запоминать это.

— Поздно.

— Юто.

— Минимум на пятнадцать лет.

Я хотела толкнуть его плечом, но он стоял без худи и дрожал, поэтому ограничилась сердитым взглядом.

— Спасибо, — сказала я тише.

— За худи?

— За то, что не смеялся.

Он смотрел спокойно, так внимательно, будто боялся причинить ещё большую боль.

— Я не смеюсь, когда тебе больно.

Что-то внутри сразу замерло. Город жил своей жизнью: машины шуршали по мокрому асфальту, светофор отмерял секунды, с проводов тяжело срывались дождевые капли. Но весь этот шум вдруг оказался где-то очень далеко.

Юто осторожно отвёл с моего лица влажную прядь. Его пальцы лишь скользнули по виску, а дыхание всё равно предательски сбилось.

— Тебе не нужно скрываться.

На языке уже вертелось привычное возражение, но мокрая юбка и фонтан за спиной говорили красноречивее любых слов.

— Знаю...

Он едва заметно качнул головой.

— Пока ещё нет. Но однажды вспомнишь.

— Что?

Улыбка тронула его губы — тихая, почти незаметная.

— Что твоя боль тоже заслуживает заботы.

#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом

Глава 8. Как же мне вас называть?

Токио 2020 год

Самым непривычным в Юто была не красота и даже не его удивительная способность оказываться рядом именно тогда, когда я больше всего нуждалась в чьём-то присутствии. С ним исчезала необходимость подбирать слова. Хватало одного взгляда — и расстояние между нами становилось меньше.

Я стянула худи с плеча.

— Забери. Ты правда дрожишь.

— До дома дойдёшь в нём.

— А ты?

— А я взрослый мужчина.

— Взрослые мужчины тоже простужаются.

В уголках его губ мелькнула улыбка.

— Тогда принесёшь мне чай.

Я прищурилась.

— Это манипуляция?

— Соседская дипломатия.

Смех вырвался сам собой — тихий, усталый, но настоящий.

Вечер уже не казался таким тяжёлым. Дождь всё так же шуршал по асфальту, машины проезжали мимо, фонтан у супермаркета лениво перебирал струи, а рядом шагал Юто — без худи, зябко пряча руки в карманы и словно не замечая холода.

Айдзу на изломе эпох

В семнадцать детство осталось позади, а взрослая жизнь пока сидела неловко, как одежда, купленная на несколько лет вперёд.

Перемены я замечала по окружающим. Взрослые теперь дольше задерживали на мне взгляд, разговаривали строже, а порой проявляли непривычную мягкость. Одной весны хватило, чтобы во мне начали видеть девушку, за которую вскоре станут принимать решения: выбрать мужа, проводить

Во мне ещё оставалась та девочка, которая сидела под сакурой и собирала лепестки в коробочку из-под благовоний. С годами она напоминала о себе всё реже, но временами возвращалась.

Весна пришла с дождями. По утрам город затягивала серебристая морось, улицы пахли мокрым деревом, камнем, тушью, старой бумагой и цветами, готовыми раскрыться.

Закончив домашние дела, я уходила в маленькую лавку у храмовой дороги. Там продавали всё, что могло пригодиться для письма, молитвы или скромного подарка. Порой у порога появлялись усталые путники с мечами. Женщины приходили за белыми конвертами, храмовые служки — за красной нитью и благовониями.

В тот день дождь стих перед закатом. Хозяин задержал меня в лавке и поручил отнести к храму свёрток бумаги, таблички эма и красную нить. Знакомая дорога блестела влажными камнями, а притихший мир казался обновлённым, словно собрался с духом перед очередной вестью о войне.

За храмом шумел канал. Просветлевшая вода стремительно огибала камни, вспениваясь у краёв, и над её поверхностью плыло тонкое марево — тёплое дыхание остывающей земли.

У ворот раскрывались первые цветы сакуры. Лепестки трепетали на ветвях, готовые довериться ветру.

Возле храмового пруда мои шаги замедлились сами собой.

Дождь оставил после себя прозрачный воздух и мокрый блеск камней. Даже город звучал отдалённо, словно храмовая ограда отодвинула его суету. Я положила свёрток на ступень, присела у воды и погрузила пальцы в прохладную гладь.

— Ты здесь? — спросила я.

В семнадцать лет разговоры с водой казались детской причудой, из которой давно пора было вырасти. И всё же я приходила к пруду и опускала пальцы в прохладную, знакомую гладь.

— Скоро я стану бывать здесь реже, — прошептала я. — Маме нужна помощь по дому, а бабушка считает, что девушке моего возраста пора проводить вечера с семьёй.

По воде пробежала лёгкая рябь.

— Мне тоже этого не хочется, — призналась я.

Улыбка вышла слабой. Грусть уже поднялась внутри, тяжёлая и давящая.

Наверное, семнадцать лет начинались именно так: жизнь ещё толком ничего тебе не дала, а взрослые уже распоряжались твоими часами, привычками и свободой, будто всё это принадлежало им.

Я склонилась над прудом. С воды на меня смотрело вытянувшееся, непривычно серьёзное лицо. Мокрая прядь лежала на щеке. Маленькая Акико вряд ли признала бы в этой девушке себя.

По поверхности прошла рябь.

За моим плечом обозначился чужой силуэт. Я резко обернулась, и ладонь соскользнула с мокрого камня. Под старой сосной стоял юноша. Я не слышала, как он подошёл. Дождь словно привёл его сюда и оставил у пруда.

На нём были тёмная хакама, белая косодэ и старый дорожный плащ, пропитанный влагой. Волосы прилипли к вискам. По лицу нельзя было понять, удивляет ли его встреча у храмового пруда или он рассчитывал найти меня здесь.

Я всмотрелась в его глаза. Цвет самый обычный, но взгляд напомнил колодец, над которым невольно задерживаешься: воды внизу не разглядеть, а прохлада уже касается лица.

Он не отводил глаз. Так смотрят на дорогу, которую долго искали и наконец нашли.

— Простите, — первой заговорила я. — Вы меня напугали.

Он медленно моргнул, словно возвращаясь издалека.

— Я не хотел.

Тихий низкий голос шевельнул смутное воспоминание — так сквозь сон узнаёшь шум ночного дождя.

Я поднялась и крепче прижала к груди свёрток.

— Вы заблудились?

— Возможно.

Его взгляд скользнул к воде, темневшей между нами.

— Храм здесь, а дорога в город спускается с холма.

— Я знаю.

— Значит, дорогу вы нашли.

Он посмотрел на меня снова, и прежняя уверенность в его лице дрогнула.

— Похоже, что так.

Пора возвращаться. К ужину мама начнёт вслушиваться в шаги за порогом, а в бабушкином окне вспыхнет тёплый свет. Сумерки уже стягивали дорогу сероватой дымкой, и задерживаться у пруда с человеком, чьего имени я до сих пор не знала, становилось опрометчиво.

И всё же рядом с ним исчезало чувство случайной встречи. Казалось, он появился в тот самый миг, к которому я шла гораздо дольше, чем могла понять.

Я приблизилась. На его плече зацепился лепесток сакуры.

— У вас…

Он проследил за моим взглядом, однако лишь слегка нахмурился. Я потянулась и сняла лепесток. Кончики пальцев скользнули по ткани у самого плеча.

Он застыл — внезапно и глубоко, словно гладь пруда перед падением камня.

— Простите, — выдохнула я.

— Нет.

Слово сорвалось слишком резко. Он опустил взгляд и уже тише добавил:

— Извинения здесь лишние.

Жар коснулся щёк. Я уставилась на розовый лепесток в ладони, прячась за его хрупкой невесомостью.

— Сакура в этом году расцвела рано.

Он посмотрел на меня так, будто услышал совсем иное.

— Она всегда приходит к тому, кто ждёт.

Я вскинула взгляд. Он встретил его с растерянностью, словно фраза сорвалась помимо воли.

— Что?

— Так говорят.

— Кто?

Ответ растворился в тишине, влажной и глубокой, как сам пруд. Я двинулась вдоль берега, и он подстроился под мой шаг. Между нами лежала осторожная дистанция, однако близость воды делала её условной: стоило протянуть руку — и гладь будто сомкнула бы наши отражения.

Остаток разговора складывался медленно, из коротких ответов и долгих пауз. Незнакомец жил возле храма лишь недавно, а прежде, по его словам, обитал ниже, у реки. О себе он рассказывал с такой неуверенностью, словно пытался вспомнить чужую жизнь. Даже имени у него не оказалось — только слово, которым его когда-то называли другие. Мидзучи.

— Как же мне вас называть?

В его взгляде мелькнула растерянность — чистая, почти детская. Словно впервые он оказался здесь тем, кому предстояло обрести место в чужом голосе.

Ветер прошёлся по ветвям сакуры, и несколько лепестков закружились между нами. Имя пришло сразу, будто давно ждало своего часа.

— Хару, — сказала я. — Весна.

Он замер. Вместе с ним стих пруд: разгладилась рябь, остановились пузырьки у камня, застыло отражение цветущих ветвей. Даже лепестки поплыли медленнее.

Хару закрыл глаза, и по его лицу скользнуло чувство такой силы, что у меня сжалось сердце.

— Вам нравится?

Он снова посмотрел на меня. Во взгляде светилось узнавание.

— Нравится, — тихо ответил он, и голос его наполнился теплом. — Очень.

За храмом прошелестели деревья, хотя воздух оставался тихим. По спине скользнуло знакомое ощущение чужого присутствия. Кодама. На крыше каркнул ворон — чёрный силуэт замер на коньке, следя за нами с

У дальней стены, на каменной ограде, сидела госпожа Лиса. В её улыбке на этот раз проступило редкое изумление, тронутое печалью.

— Ты знаешь их? — спросил Хару.

— Кого?

Он перевёл взгляд к ограде, на сером камне осталась лишь полоска солнечного света.

— Уже нет, — сказала я.

Хару чуть приоткрыл губы, однако слова так и остались между нами.

— Что ты такое?

Вопрос сорвался резче, чем я собиралась.

Он опустил взгляд к воде.

— Я не знаю.

— Как такое возможно?

— Очень долго я был водой.

Мне полагалось испугаться. Вместо этого внутри разлилось странное облегчение, словно какая-то часть меня давно ждала именно этих слов.

— Ты был рядом со мной? В тумане, в канале… тогда, когда я упала?

Хару молчал, а вода у его ног дрогнула от лёгкой ряби.

— Это был ты?

— Да.

Я сжала лепесток в ладони.

— Почему?

Хару поднял на меня взгляд. Вечерний свет скользнул по его лицу, смягчил резкие черты, задержался в мокрых волосах. В неловко застёгнутом плаще, с этой серьёзностью во взгляде он вдруг показался совсем юным.

— Ты всегда возвращалась, — сказал он. — И я это помнил.

Ответ прозвучал так просто, что я рассмеялась. Легко, без всякой причины, как смеются дети, когда мир внезапно перестаёт казаться тяжёлым.

Хару смотрел на меня с изумлением, словно увидел чудо.

— Что тебя так развеселило?

— Ты говоришь с таким видом, будто тебе открыты все тайны мира, а потом спокойно признаёшься в собственном неведении.

Он задумался.

— Потому что это правда.

Я снова рассмеялась, и тогда уголки его губ дрогнули. Улыбка получилась едва заметной, почти робкой, но с ней вечер стал теплее, а весна наконец вошла в свои права.

* * *

С того вечера храмовый пруд стал нашим местом.

Он приходил туда по одному ему известному расписанию. Иногда я ждала его у моста, смотрела в тёмную воду и мысленно задавала вопросы, на которые некому было ответить. Стоило отвлечься, поднять голову — и он уже находился рядом, неподвижный, с привычным спокойствием человека, который давно здесь сидит.

Однажды я принесла рисовый шарик, завёрнутый в лист. Он долго разглядывал угощение, поворачивал в руках, изучал со всех сторон, а затем спросил, в какую землю его нужно посадить.

Я рассмеялась так, что пришлось несколько раз перевести дух. Потом принялась объяснять ему, как пользоваться палочками. В его руках они сразу превратились в пару церемониальных клинков, с которыми он обращался с безупречной серьёзностью.

— Люди всё усложняют, — заключил он.

— Это еда.

— Тогда зачем ей оружие?

Я снова рассмеялась. Он слушал, и суровость его лица понемногу смягчалась, словно мой смех открывал ему чувство, к которому он ещё только привыкал.

Постепенно он приноровился к человеческим обычаям: его поклоны стали короче, а при появлении посторонних взгляд скользил в сторону. Впрочем, ненадолго — через несколько секунд он снова смотрел на меня.

— Почему? — спросил он однажды.

— Так неприлично.

— Смотреть на тебя?

Жар мгновенно поднялся к щекам.

— Смотреть так.

— Как именно?

Я отвернулась к воде, следя за дрожью света на поверхности.

— Будто весь мир заканчивается на мне.

Он задумался, словно проверяя мои слова на точность.

— Иногда так и происходит.

После этого мне пришлось ещё долго разглядывать воду.

Иногда я говорила ему о доме: о бабушке, отводившей взгляд, когда я задерживалась у храма, и о матери, которая всё чаще распоряжалась моим будущим так, словно готовила комнату к долгому отсутствию. Война почти не звучала в наших разговорах — она жила между словами, наполняя паузы тяжестью, знакомой нам обоим.

Услышав о моих снах, о старой реке, склонённой над водой иве и девочке с лепестком на ладони, Хару надолго задумался.

— Ты помнишь? — спросил он.

— Что именно?

В его лице что-то дрогнуло, тут же спрятавшись за привычным спокойствием.

— Забудь.

В тот вечер, прощаясь, он коснулся моей руки. Холод его пальцев прошёл по коже тонкой дрожью, однако моя ладонь осталась в его руке.

Сакура уже облетела, а по воде всё ещё скользил один лепесток. Я следила за ним, ощущая странную близость к этому запоздалому знаку, будто он добрался сюда из сна, вспомнив дорогу раньше меня.

— Хару, — позвала я.

Он повернулся. Каждый раз, когда я произносила его имя, он смотрел так, будто слышал его впервые.

— Ты уйдёшь?

#трагическаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #сакура #айдзу #войнабосин

Глава 9. Короткая весна или Найди меня снова.

Он молчал, и сердце болезненно сжалось.

— Когда?

— Пока не знаю.

— Почему?

Его взгляд скользнул к раскрытым ладоням.

— Моё время здесь подходит к концу.

— Кто так решил?

— Все.

Я сразу представила госпожу Лису, мужчину с вороном и женщину у окна. Наверняка существовали и другие.

— А чего хочешь ты?

Он поднял глаза.

— Остаться.

Слово легло между нами, согревая и пугая одновременно.

— Тогда останься, — сказала я.

После токого тяжелого разговора, когда я уже возвращалась домой, на крыше храма сидел ворон. У красных ворот стояла госпожа Лиса. В глубине сада шевельнулись тени кодама.

А далеко-далеко, на вершине горы, ветер поднялся так резко, будто кто-то древний и гордый сжал крылья. Я почти ничего этого не видела. Я шла домой и улыбалась. Потому что на моих пальцах всё ещё оставался холод его прикосновения.

Хару

В ту ночь он пришёл, когда дом уже уснул. За окном не шевелились ветви, вода под полом больше не журчала. Его шагов никто не услышал.

У стены он задержался надолго, вслушиваясь в её дыхание за деревом и стеклом. Расстояние давалось ему легче. Человеческое тело он освоил быстро, а находиться рядом с ней до сих пор было трудно.

Оконная рама поддалась без скрипа. Хару проник в комнату вместе с ночной сыростью. Акико спала лицом к бледному свету, подложив ладонь под щёку. Во сне её лицо теряло привычную настороженность и становилось по-детски беззащитным.

Хару остановился возле постели. Рука потянулась к её волосам, но он отвёл пальцы, не коснувшись. Потом наклонился и легко поцеловал её в лоб, оставляя это мгновение только себе.

Акико вздохнула во сне.

Хару сразу отступил от постели. Ещё недавно подобное можно было принять за случайность. Теперь он пришёл сюда сам, открыл её окно

Акико

Счастье оказалось не таким как я представляла. Мама по-прежнему отсчитывала рис к ужину, бабушка ворчала из-за сырости, а лавка у храмовой дороги встречала запахом бумаги, туши, благовоний и чужих тайн.

У храмового пруда меня теперь ждало другое знание: стоило позвать Хару, и мой голос находил его. Порой он выходил из воды почти сразу, порой медлил так долго, что гладь темнела вместе с небом. Когда же он всё-таки возвращался, я встречала его у самого берега.

— Ты снова пропал.

— Я был рядом.

— Где?

Хару опускал взгляд к воде.

— Учился оставаться.

Смысл его слов открывался мне постепенно. Человеческое тело требовало постоянного внимания: земля держала его по-другому, воздух иначе наполнял лёгкие, собственным рукам приходилось заново учиться привычным движениям. Каждый день, прожитый им на берегу, был выбором ради меня.

И всё равно он приходил ко мне.

К концу лета слухи становились всё страшнее. Императорские войска приближались, Айдзу готовился встретить их с оружием, а замок Цуруга — выдержать то, что надвигалось вместе с ними.

Взрослые понижали голоса, когда говорили об этом. Отец больше не убирал меч далеко, мама подолгу стояла перед алтарём, бабушка перебирала чётки быстрее обычного, стараясь молитвами удержать привычный мир.

Первым ударил колокол за храмом. Следом отозвался другой. Через несколько мгновений к набату присоединились крики.

Я выбежала во двор. Над крышами пылало красное небо, по улицам текла обезумевшая толпа. Люди прижимали к себе самое дорогое, звали близких, срывали голос, пытаясь перекричать огонь.

— К храму! — донеслось из переулка. — Все к храму!

Мама ждала меня. Я уже направилась к ней, но вспомнила внука госпожи Тамуры. После смерти матери мальчик остался у бабушки, а его отец пропал вместе с северным отрядом.

В общей суматохе никто не сомневался, что ребёнка успели увести в безопасное место. Потом я увидела его в окне соседнего дома — бледное лицо за стеклом, неподвижный взгляд.

Я побежала прежде, чем страх успел меня остановить. Когда чужая жизнь оказывалась под угрозой, со мной всегда происходило одно и то же: сначала я действовала, обо всём остальном думала позже.

Я пересекла двор бегом. Мама закричала вслед, бабушка звала меня по имени, пытаясь вернуть.

Дом госпожи Тамуры стоял возле самого канала, ниже остальных построек. Огонь ещё пробирался по стенам, дым уже заполнил комнаты. Я разбила боковое окно, рассекла локоть о раму и полезла внутрь. До мальчика добралась, задыхаясь. Он сидел в углу и прижимал к груди деревянную лошадку.

— Идём. Скорее.

Он вжался в стену.

— Там огонь.

— Я знаю.

— Мне страшно.

Страх обжигал и меня. Но со мной был ребёнок, которому больше не на кого было рассчитывать. Мне хватило этого, чтобы двигаться дальше.

Я подхватила его и полезла назад. За окном улицу уже поглотили пламя, дым и вода. Жители тянули от канала вёдра, сбивали огонь мокрыми циновками, уводили детей к храму. После дождей течение поднялось к самым мосткам и тащило за собой грязь, щепки и обломки крыш.

Я спустилась на мокрые камни. Позади с грохотом обвалилась балка. Мальчик закричал. Нога поехала по скользкой поверхности, но чья-то ладонь успела крепко обхватить моё запястье.

Хару стоял по пояс в воде. Мокрая косодэ прилипла к телу, волосы выбились из ленты, лицо на фоне дыма побелело. Его рука удерживала меня без колебаний.

— Я велела тебе прийти завтра, — всхлипнула я.

Его взгляд стал тёмным.

— Для глупостей ты всегда выбираешь худшее время.

— А ты всегда приходишь.

— Да.

Одно короткое слово вместило в себя больше всех писем, которые когда-либо оказывались в моих руках.

Хару подхватил мальчика и передал его мужчине, добравшемуся до нас со стороны храма. С берега уже летела верёвка. Людские голоса тонули в треске дерева и грохоте воды.

До ступеней оставалось всего несколько шагов, когда течением принесло оторванный настил. Размокшие доски ударили меня под колени. Земля ушла из-под ног, вода накрыла с головой.

Я открыла глаза. В мутной глубине кружились лепестки сакуры. Конец лета здесь выглядел ошибкой. Розовый лепесток прошёл рядом; я протянула руку, но течение выхватило его прежде, чем пальцы успели коснуться.

Хару появился передо мной. Его лицо не изменилось, а за спиной расправилась огромная текучая тень. Вода следовала каждому его движению, продлевала его руки, текла вместе с ним.

Он схватил меня и потянул к поверхности. Холод не отпускал.

На дне стоял синигами. Перед смертью тайные имена, казалось, больше не нуждались в объяснении. Он смотрел спокойно, с печалью во взгляде. Его неподвижная фигура обозначала место, где человеческая дорога заканчивалась.

Хару повернулся к нему. Течение взметнулось вокруг нас, и сквозь воду прошло беззвучное слово.

«Нет», он произнёс его всем своим существом.

Синигами ответил без слов.

«Её время пришло».

Хару крепче ухватил меня за руку. Страх впервые проступил на его лице, лишив его привычного самообладания.

Я попыталась позвать его, но вода хлынула в рот.

Хару рванул меня сильнее. Мир раскололся белой вспышкой. Течение пошло вспять, ломая привычный ход реки. Доски, камни, грязь и горящие щепки разлетелись в стороны. Над головой прорвалась поверхность. Дождевые капли повисли в воздухе, а люди на берегу перестали двигаться и подняли лица.

Вода швырнула меня на храмовые ступени. Вокруг поднялись крики. Мама бросилась ко мне, бабушка рухнула на колени. Меня скрутил кашель. Тело сводило болезненными судорогами, горло жгло после воды, каждый вдох отдавался болью в груди. На языке остались грязь и дым. Воздух вошёл коротким, рваным глотком.

Хару держал меня на коленях, одной рукой поддерживая спину, другой — плечи. Пальцы крепко удерживали мокрую одежду, не позволяя мне выскользнуть.

Он склонился близко. Капли с волос падали мне на щёку, губы, шею. Его губы дрожали.

— Дыши.

Просьба прорвалась в голосе. Я попыталась вдохнуть, но грудь отозвалась новой болью. Хару положил ладонь поверх мокрой ткани у сердца. Холодные пальцы дрожали вместе со мной.

— Дыши, Акико.

Он наклонился ещё ниже, будто готов был отдать мне собственное дыхание. За его плечами плыло серое от дыма небо, и среди копоти снова кружилась сакура.

Я улыбнулась одними губами.

— Сейчас… конец лета.

— Береги силы.

— Хару…

— Ты останешься.

Слова прозвучали жёстко, почти сердито, и лишь сорвавшийся голос выдал его. Вода у подножия ступеней поднялась тонким кольцом, отрезая нас от остальных. Люди попятились. Одни сложили ладони в молитве, другие спрятали

До меня доносилось только его сбившееся дыхание и далёкое карканье ворона. На крыше храма стоял тэнгу. У ворот замерла госпожа Лиса. Под деревом дрожали листья, укрывая кодама. В дыму белела Юки-онна. Они пришли молча и теперь смотрели, сохраняя странную, торжественную неподвижность.

— Хару… Они пришли за тобой?

— Пусть.

Он вновь склонился ко мне. Под его ладонями вода засветилась и потянулась тонкими нитями, будто он пытался стянуть ею разошедшиеся края моей жизни.

По телу разлилось тепло. Боль отступила, и перед глазами возникла старая река у холма, ива, плоский камень и маленькая девочка в светлом кимоно. На её ладони лежал лепесток.

— Я ведь уже ждала тебя у воды… правда?

Хару застыл.

— Акико?

Я подняла руку. Пальцы едва слушались. Он сам склонился к ним и прижался лбом к моей ладони.

Его кожа хранила привычный холод ранней воды, и сейчас этот холод удерживал меня крепче любого тепла.

— Ты всё время был рядом…

Я провела пальцами по его щеке, запоминая острую линию скулы, мокрые пряди у виска и каплю воды, растаявшую под моими пальцами.

Хару прикрыл глаза. Через мгновение его взгляд снова встретился с моим, и привычного спокойствия в нём уже не было. Боль проступила открыто, без защиты.

Память вернула мне то, о чём я забывала. Хару видел все мои жизни, пережил каждую мою смерть и встречал каждое возвращение. Между ними ему оставалось одно — ждать меня.

— Прости…

Хару резко качнул головой и поймал мою руку, когда она начала соскальзывать.

— Даже не думай.

В его тихом голосе звенела ярость, рождённая отчаянием. Дождь и пожар отступали куда-то далеко. Мама плакала рядом, бабушка читала молитву. Госпожа Лиса прикрыла лицо веером. Юки-онна отвернулась, словно знание будущего снова оказалось бесполезным.

У нижней ступени ждал синигами. Хару заметил его и прижал меня к груди.

— Я её не отдам.

Голос сорвался и стал чужим, глубоким, почти диким, я коснулась его запястья.

— Хару… хватит.

Он смотрел на синигами.

— Этого у меня не проси.

Пальцы на моей спине сжались. Я собрала остаток дыхания.

— Тогда выполни другую просьбу.

Его взгляд опустился ко мне. Наши лица разделяло несколько мгновений воздуха, и я чувствовала каждый его неровный выдох.

— Найди меня снова.

Он застыл, словно эти слова оказались тяжелее смерти.

Вода вокруг ступеней утихла. Дождь зашелестел тише, и весь мир будто склонился к нам, ожидая ответа.

— Я найду.

Он произнёс это почти шёпотом, и обещание прозвучало крепче клятвы.

— Даже если я всё забуду?

Его губы дрогнули.

— Особенно тогда.

Мне захотелось рассмеяться — как раньше, когда Хару впервые взял палочки и смотрел на них с достоинством воина, которому бросили вызов.

Вместо смеха из груди вырвался слабый вдох. На ладонь опустился лепесток сакуры. Вокруг горел город, дождь мешался с золой, воздух пах мокрым деревом, дымом и кровью. Летняя ночь хранила чужое цветение.

Лепесток оказался тёплым. Я сомкнула пальцы.

— Хару…

— Я здесь.

Он сразу придвинулся ближе. Его голос коснулся моего виска. Пальцы убрали с лица мокрые волосы — неловко и бережно, словно одно неверное движение могло причинить новую боль.

— Весна ведь короткая?

Лицо Хару дрогнуло. Он прикрыл глаза, и по щеке скользнула капля.

— Она возвращается.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, заставляя запомнить этот холод, эту кожу, это мгновение.

Боль растворилась. Осталась его рука под моей спиной, запах дождя, серое небо и отчаянная сила объятий, которыми он продолжал спорить с миром.

— Тогда… до следующей весны.

Его пальцы сомкнулись на моей руке.

— Акико…

Я хотела ответить. Звук остался внутри. Я смотрела на него, пока его лицо не поплыло, словно отражение на поверхности реки. Потом мир тихо качнулся и стал водой.

Позже рассказывали, что в ночь пожара канал поднялся стеной и остановил пламя у храмовых ворот. Над водой видели огромную тень, похожую на дракона. Девушка по имени Акико умерла на руках у юноши, который исчез до рассвета. А в трещине между храмовыми камнями ещё долго лежал свежий розовый лепесток сакуры. Начало, снова принявшее облик конца.

#мидзучи #синигами #тэнгу #юкионна #кицунэ #кодама #духводы #сакура #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #любовьсквозьвремя #перерождение #книжнаяцитата #книжнаяэстетика

Глава 10. Окаю для больного дракона

Токио 2020 год

На следующий день Юто слёг с температурой. Об этом сообщила мама, заглянув ко мне утром. Я сидела перед ноутбуком и уже минут десять безуспешно пыталась сосредоточиться на одной строчке. На спинке стула висело чистое, высохшее серое худи, и взгляд то и дело цеплялся за него.

— Такахаси-сан написала, — сказала мама. — Юто заболел.

Я оторвалась от экрана.

— Сильно?

— Настолько, что его мать уже переживает, а он по-прежнему уверен в собственном бессмертии.

В груди неприятно шевельнулась совесть.

— Я тут ни при чём.

Мама скользнула взглядом по худи и подняла бровь. В этом жесте уместилось всё русское красноречие сразу.

— Мам.

— Я молчу.

— Лицо у тебя разговорчивое.

— Зато честное.

Через полчаса я стояла у плиты и помешивала рисовую кашу с курицей и имбирём. Мама считала её почти лекарством, я — пищей для тех, кого жизнь уже успела пожевать, но пока решила пощадить. Окаю тихо булькал в кастрюле, наполняя кухню тёплым пряным запахом. Мама добавила к нему мандарины, мёд и фруктовое желе из комбини, потому что сладкое, по её убеждению, поддерживало человека морально даже лучше лекарств.

Она затянула ручки пакета и протянула его мне.

— Отнесёшь.

— Зайду, передам и сразу вернусь.

— Конечно.

— Разговор будет коротким.

— Разумеется.

— И взгляд у тебя такой, будто я отправляюсь к жениху.

Мама невинно подняла руки.

— Я всего лишь провожаю дочь с горячей едой к простуженному соседу. Древняя семейная традиция.

Кастрюля в руках русской матери превращала любой спор в заранее проигранный. Я забрала пакет и вышла.

У двери квартиры 804 я задержалась неприлично надолго. Шаг в фонтан на глазах у бывшего дался легче: там позор случился мгновенно, а здесь каждая секунда напоминала, что к Юто я пришла сама — с едой и прямо домой.

Я всё-таки нажала звонок, дверь распахнулась почти сразу. Юто стоял на пороге в тёмных спортивных штанах и белой футболке. Волосы растрёпаны, лицо бледное, голос хриплый, а вид такой, будто он проиграл битву с собственным героизмом, но всё

— Аки?

От этого хриплого «Аки» чувство вины во мне выросло до размера Токийской башни.

— Я принесла еду, — сообщила я, поднимая пакет как свидетельство мирных намерений. — Считай это компенсацией за худи, пострадавшее при исполнении.

Его взгляд скользнул к пакету и вернулся ко мне.

— Я и не думал спорить.

— Значит, договорились.

— Ты это заранее подготовила?

— Отрабатывала всю дорогу.

Юто едва заметно улыбнулся и освободил проход.

— Заходи. Мама ушла в аптеку. Решила, что для больного я выгляжу слишком убедительно здоровым, и отправилась за подкреплением.

Я разулась в прихожей и остановилась. Квартира Такахаси была похожа на ту, что я помнила с детства, и одновременно совершенно другой. Планировка осталась прежней: узкий коридор, светлые стены, деревянный пол, запах чая и чего-то тёплого. Но теперь всюду были растения.

На полках стояли маленькие бонсаи. У окна тянулись вверх деревца с блестящими листьями. С потолка свисали кашпо с плющом. На низком столике у стены рос папоротник, такой пышный, будто тайно считал себя лесом. Даже у обувной полки стоял широкий плоский горшок с мхом и гладким камнем посередине, как крошечный кусочек горной тропы.

— Вау, — выдохнула я.

Юто оглянулся так, будто на секунду забыл, что живёт не в квартире, а в небольшом филиале ботанического сада.

— Слишком много?

— Я просто не знала, что у вас дома начался сезон дождей.

— Это мамино.

— Всё?

Он немного помолчал.

— Почти всё.

Мой взгляд остановился на небольшом горшке у окна. В нём росла тонкая веточка с крошечными листьями, а земля вокруг была укрыта мхом. Ничего необычного, но почему-то именно от него было трудно отвести глаза.

— А это?

Юто проследил за моим взглядом.

— Моё.

— Почему-то я так и подумала.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Оно выглядит так, будто его нельзя оставлять одного.

Он тихо рассмеялся, но тут же закашлялся, и вся моя попытка быть спокойной рассыпалась.

— Сядь, — сказала я.

— Акико…

— Сядь. У тебя лицо человека, который сейчас героически упадёт, а потом скажет, что просто решил проверить пол.

Юто послушно прошёл в гостиную и сел у низкого столика. Я поставила перед ним контейнер с окаю, достала ложку, мандарины, мёд и желе. Со стороны это выглядело так, будто я принесла не еду, а маленький набор для выживания после конца света.

Он смотрел на всё это с мягким удивлением.

— Твоя мама готовила?

— Вместе со мной.

— Поэтому столько имбиря?

— Мама считает, что воспитанная болезнь обязана его испугаться.

Юто улыбнулся осторожно, бережно придерживая дыхание.

Я придвинула к нему контейнер.

— Ешь.

— Сейчас ты говоришь совсем как она.

— Сравнение рискованное. Я ещё молодая.

— Я про заботу.

Обычное слово в его голосе вдруг обрело слишком личный смысл. Я повернулась к растениям, сосредоточившись на папоротнике, будто за время нашего разговора он успел совершить нечто выдающееся.

— Тут скорее чувство вины, — пробормотала я.

— Из-за худи?

— Ты отдал его мне и простыл.

Юто опустил взгляд на ложку.

— Это был мой выбор.

— Именно.

— Значит, я хотел его сделать.

Ответ застрял где-то между вдохом и сердцем.

Он ел медленно, бережно набирая кашу маленькими ложками. Болезнь забрала у него силы, зато аппетит понемногу возвращался.

Дождь мягко барабанил по балконному стеклу. От окаю поднимался пар, увлажнитель ровно гудел в глубине квартиры, и влажный воздух шевелил листья на подоконнике. Комната дышала таким спокойным, домашним теплом, что моё «просто занесу еду» уже звучало подозрительно.

— Вкусно, — сказал Юто.

Гордость тут же расправила плечи, хотя почти всё приготовила мама.

— Болезнь делает людей снисходительными.

— Правда вкусно.

— Тогда выздоравливай скорее, пока я всерьёз не поверила в свой кулинарный талант.

Он поднял глаза.

— Завтра тоже принесёшь?

— Уже планируешь продолжение болезни?

— Изучаю перспективы.

— Манипулятор.

— Соседская дипломатия.

Я постаралась сохранить строгое выражение, но Юто сидел передо мной бледный, хриплый, с контейнером каши в ладонях, окружённый зеленью и дождевым светом. И улыбался так, будто моё появление подействовало лучше жаропонижающего.

Нечестный приём.

Когда я собралась уходить, Юто всё же поднялся и проводил меня до двери, пропустив мимо ушей обе просьбы остаться за столом. В прихожей зелень теснилась почти вплотную: листья скользнули по рукаву, в тёплом воздухе смешались запахи влажной земли, чая и имбиря.

— Спасибо, Аки.

Я занялась шнурками, оттягивая момент, когда придётся поднять глаза.

— За ужин или за спасение от эффектной смерти над тарелкой?

— За твой приход.

Такие слова он произносил буднично, а попадали они точно под рёбра.

Я положила ладонь на дверную ручку.

— Считай это исключением.

— Уже поздно.

Пришлось взглянуть на него. В мягком свете Юто выглядел усталым, простуженным и удивительно домашним — словно вся эта буйная зелень росла вокруг него именно затем, чтобы однажды я увидела его таким.

— Пей чай, — сказала я, ухватившись за первую подходящую фразу.

— Слушаюсь.

Я шагнула на площадку и потянула дверь на себя, когда из квартиры донёсся короткий довольный смешок.

Звук был слишком лёгким для Юто и слишком звонким для его матери, будто среди листьев пряталось крошечное существо, развеселившееся от собственной тайны.

Я застыла, оставив дверь приоткрытой. В узкой щели колыхались зелёные тени, влажно блестевшие в мягком свете. У самого края дрогнул широкий лист.

— Аки? — позвал Юто из глубины квартиры. — Всё хорошо?

Я расправила плечи.

— Да. Мне послышалось.

— Что именно?

У порога темнел мох в маленьком горшке, рядом лежал гладкий камень, а между листьями мерцала тень, удивительно похожая на озорную улыбку.

— Пустяки, — ответила я тише. — Выздоравливай.

Дверь сомкнулась почти беззвучно.

На площадке меня настигло странное ощущение: квартира 804 хранила среди растений ещё чьё-то присутствие — маленькое, шаловливое и явно довольное моим визитом.

Поздняя Мэйдзи,

Мидзучи

После её смерти мир снова сделался пугающе бесконечным. Время потеряло привычный ход. Дни тянулись один за другим, возвращая Хару к одному вопросу:

Где ты теперь?

А вокруг всё менялось.

Старики ещё помнили приказы и имена господ, которым их семьи служили поколениями. Новые улицы уже встречали запахом типографской краски. По утрам приходили свежие газеты, полные громких слов о будущем.

Над лавками появлялись незнакомые вывески, в окнах блестело чистое стекло. Мужчины выходили на улицы

Хару следил за этими переменами и учился понимать жизнь, в которую собирался однажды войти рядом с ней.

Когда-то ему было достаточно оставаться водой у её ног, туманом над дорогой, рябью на поверхности чашки, удачным стечением обстоятельств, уводившим беду в сторону. Теперь этого было мало. Хару наблюдал, как люди радуют тех, кого любят, и запоминал их поступки.

Мать с притворной строгостью убирала выбившуюся прядь с лица дочери. Отец возвращался с рынка с бумажной вертушкой, хотя дома считали каждую горсть риса. Старший брат уступал сестре сладкую лепёшку с видом человека, провернувшего выгодную сделку. Юноша отдавал девушке зонтик, а сам шёл рядом под дождём — мокрый, сияющий и нелепо счастливый.

Люди причиняли друг другу боль словами, а после подолгу оставались у закрытой двери, не зная, как попросить прощения. Они боялись смерти и всё равно рожали детей. Теряли дома и строили новые. Называли любовь слабостью, а ради неё выдерживали то, чего раньше не смогли бы вынести.

Хару больше не хотел наблюдать за её жизнью со стороны.

Хару хотелось приносить Акико чай, вытирать пальцами её слёзы, встречать с ней рассветы и вечером возвращаться под одну крышу. Узнать, какой она бывает уставшей, чаще слышать её смех, проходить через ссоры и мириться, делить с ней те обычные часы, из которых люди собирали своё счастье.

Он хотел стать человеком, к которому она однажды потянется сама: искать у него защиты в тяжёлый день, брать с собой в долгую дорогу, оставаться рядом без необходимости заполнять каждую минуту словами. Если судьба позволит — однажды выбрать его мужчиной, с которым захочется разделить жизнь.

Другие духи сочли бы такое желание жадностью. Кицунэ заговорила бы об опасности желаний, тэнгу напомнил бы о границах между мирами, юки-онна — о холоде, которым заканчивается человеческое тепло. Синигами выслушал бы до конца и всё равно пришёл в назначенный час.

Хару устал слушать тех, кому никогда не доводилось ждать Акико.

#романтическоефэнтези #японскийфольклор #духводы #перерождение #любовьсквозьвремя #трагическаяромантика #мистическаяромантика #японскаяэстетика #стараяяпония

Глава 11. Когда весь дом зовёт тебя сыном

Весной 1893 годакапля в её душе дрогнула. В Киото, в доме у тихой воды, где жизнь хозяев незримо поддерживалась чужими руками, родилась девочка. Её первый крик дошёл до Хару, как дыхание подземного источника, уже готового пробиться сквозь толщу земли.

Акико вернулась.

Мир мгновенно обрёл прежнюю остроту. Под камнями рванулось течение, дрогнула вода в городских канавах, по чайным чашкам скользнула тонкая рябь. Женщины подняли головы, прислушиваясь к далёкому грохоту воображаемой повозки.

Хару устремился к ней, перетекая сквозь влажное нутро города, впитываясь в бамбуковые трубы, собираясь в колодцах и тяжёлыми каплями скользя между черепицами. Он шёл туда, где её душа осваивала новое дыхание.

И тогда сквозь тяжёлый рокот воды прорвался чужой крик — короткий, сорванный последним усилием тела, ещё хранившего тепло ушедшей души.

На берегу столпились люди. Мальчику было лет шесть. Человеческие дети этого возраста напоминали Хару молодые ветви после дождя — гибкие, трепещущие, хрупкие.

Ребёнка уже вытащили из реки и уложили на мокрую землю. Женщина в дорогом кимоно рухнула рядом, вминая шёлк в грязь. Бледный мужчина бросал распоряжения, словно силой голоса мог удержать рушащийся мир. Слуги суетились вокруг: растирали тонкие руки, звали лекаря, захлёбывались слезами и мольбами.

— Дыши, господин Юдзуру!

— Юдзуру-сама, откройте глаза!

— Скорее! Принесите воды!

Воды.

Хару подошёл ближе.

Мальчик лежал на сырой земле с запрокинутой головой. Волосы липли к вискам, губы посинели, грудь больше не поднималась. Тело ещё хранило тепло, и где-то в глубине угасала последняя тяга к жизни.

Люди вокруг видели лишь случившийся ужас.

Хару видел то, что оставалось недоступным им.

Душа мальчика уже стояла в стороне — прозрачная, растерянная, свободная от боли. Она смотрела на рыдающую мать, не понимая, зачем та продолжает звать её обратно. Потом обратила лицо к небу и пошла на зов, доступный лишь тем, чей срок подошёл к концу.

Хару не стал её удерживать. Таков был закон.

Следом он совершил своё первое преступление.

Его взгляд вернулся к телу мальчика. Под ногтями набился речной ил, тонкая шея безвольно склонилась, грудь сохраняла след последнего вдоха. Родители метались рядом, взывали к богам и обещали всё тому, кто сумеет вернуть им сына.

Мысль об Акико пришла первой. Где-то совсем рядом, в крыле для слуг, среди женщин, занятых роженицей и потому не услышавших крика с берега, появилась на свет крошечная беспомощная девочка.

С прежней природой Хару её новая жизнь повторила бы прошлую. Ему снова пришлось бы следовать рядом тенью, хранить её и со стороны смотреть, как она растёт, радуется, страдает. Человеческий мир опять оставил бы его за порогом. Он не смог бы произнести её имя, протянуть ей книгу, укрыть от дождя и однажды занять место рядом, которого ждал столько лет.

Отец мальчика сорвал голос:

— Сделайте что-нибудь!

Хару сделал.

Чужая плоть встретила его иначе, чем облик, который он создавал сам. Воду, туман и собственную волю Хару умел соединять в человеческое тело, сохраняя свою сущность. Сейчас перед ним была уже прожитая жизнь — тело с чужим именем, чужой кровью и памятью.

Жизнь прежнего хозяина оборвалась. Тело сохранило всё, чему успело научиться.

Хару занял его место, и ощущения хлынули разом. Лёгкие судорожно набрали воздух, горло обжёг кашель. Солнечный свет ударил сквозь мокрые ресницы. Рядом кричала женщина, чьи-то руки держали его за плечи, сердце бешено билось, продолжая борьбу тела с ледяной речной глубиной.

Женщина вскрикнула, и ошеломление в её голосе сменилось радостью:

— Он дышит! Юдзуру дышит!

Имя пришло к Хару с первым судорожным вдохом и болью под рёбрами. Юдзуру. Наследник богатого дома, ребёнок, которого семья получила обратно. Новый приступ кашля согнул его, и женщина прижала мальчика к груди с такой силой, что тело заныло.

— Юдзуру, мой мальчик…

Хару остался в её объятиях, не зная, как ответить. Веками он наблюдал за людьми, видел, с какой лёгкостью они касаются друг друга, но со стороны прикосновение воспринималось иначе. Теперь его держали тёплые дрожащие руки, ожидая от него ответного движения.

Хару осторожно поднял ладонь и коснулся её рукава. Женщина разрыдалась. Вокруг заговорили о чуде,

Дом Такацуки стоял в Киото, возле самой воды. Просторный, полный людей, он охватывал внутренний сад тёмными галереями. За раздвижными перегородками располагались жилые комнаты, кладовые и кухни; пахло деревом, рисовой бумагой, лаком и старым богатством. За каждой дверью начинался свой порядок, а любой шаг требовал знания установленных правил.

Хару принесли в дом на руках. Слуги кланялись у постели до самого пола. Мать не отходила от сына, то поправляла одеяло, то подолгу всматривалась в его лицо, проверяя, что он по-прежнему здесь. Отец стоял возле окна, заложив руки за спину. Ему вернули наследника, однако имя человека, которому семья была обязана его возвращением, по-прежнему оставалось неизвестным.

Лекарь осмотрел мальчика и распорядился оставить его в покое.

— После пережитого воспоминания могут путаться. С вопросами лучше подождать.

Хару получил необходимую отсрочку.

Утро в Киото начиналось с храмового колокола. На кухне промывали рис, вода шелестела в чашах, служанки спешили через влажный двор, а босые пятки мягко постукивали по деревянным галереям.

Первые дни Хару привыкал к человеческому телу. Рис с трудом проходил через горло, от света болели глаза, чашка выскальзывала из непривычных пальцев. Постепенно знакомыми становились хлопок перегородок, вес собственных рук и чужое имя, которое снова и снова звучало возле его постели:

— Юдзуру-сама.

Больше всего Хару поражало сердце. Оно работало без отдыха, раз за разом прогоняя кровь через хрупкое человеческое тело. Вода могла остановиться или продолжить путь, дождь начинался и заканчивался, а сердце в груди отсчитывало каждый миг с неумолимым постоянством. Стоило этому ритму нарушиться — тело больше не принадлежало человеку.

По ночам Хару лежал на футоне и слушал дом: шаги за стеной, шелест одежды, женские всхлипы из дальнего крыла, дождь по черепице, протяжный скрип половиц.

Однажды к привычным звукам примешался детский плач. Хару открыл глаза и сразу поднялся. Ослабевшее тело отозвалось болью, руки задрожали. Ребёнок заплакал снова — тонко, сердито, требовательно.

Метка на душе вспыхнула, и Хару узнал её сразу. Акико. Она была здесь, под одной с ним крышей. В нижнем крыле, вдали от господских комнат, ламп и запаха лекарств, там, где слуги спали урывками, работали до темноты и начинали говорить вполголоса, едва поблизости появлялись хозяева.

Хару сел. Комната поплыла перед глазами.

— Юдзуру-сама? — испуганно окликнула служанка от двери.

Он пропустил её голос мимо. Двадцать один год Акико отзывалась в нём через реку, дождь и связь, впаянную в душу. Сейчас её плач проходил через стены и достигал обычного человеческого слуха. Между ними оставалось лишь несколько коридоров.

Хару опустил ступни на пол, служанка вскочила:

— Вам рано вставать!

Первый же шаг едва не опрокинул его. После утопления тело Юдзуру ещё хранило мучительную слабость: в груди жгло, ноги дрожали, перед глазами плыл полумрак. Хару вцепился в деревянную стойку, переждал приступ и выпрямился.

— Где ребёнок?

Служанка побледнела.

— Какой ребёнок, господин?

Из глубины дома донёсся плач. Хару повернул голову.

— Там.

Женщина замялась.

— У одной из служанок родилась девочка. Юдзуру-сама, госпожа разгневается, если вы войдёте.

В человеческом мире даже под одной крышей существовали невидимые стены. Каждый знал своё место, и Хару уже чувствовал к этому порядку глухую неприязнь.

Плач повторился — тише, почти без сил. Он шагнул вперёд.

— Я хочу её увидеть.

Служанка смотрела на него, не узнавая. Вода ушла из Юдзуру, а вместе с ней исчезло всё знакомое, по чему она привыкла судить о нём. Перед ней стоял уже другой.

За стенами старого дома город продолжал размеренную жизнь. Над Киото разносился далёкий колокол, равнодушный к чужому страху. Здесь же любой шорох возвращал к правилам, которым следовало подчиняться.

Увидев хозяйского сына, женщины оборвали свои занятия. Одна торопливо поклонилась, другая встала перед тазом с бельём, заслоняя его собой. Молодая мать на тонком матрасе подняла к нему испуганное лицо.

Рядом, завёрнутая в выцветшую ткань, спала новорождённая. Акико. Имя ей ещё предстояло получить, но Хару уже знал его. Душам не нужны записи и церемонии, чтобы узнавать друг друга.

Он подошёл ближе. Женщины следили за каждым его шагом, не произнося ни слова. Даже девочка перестала плакать, когда он приблизился.

Хару остановился у матраса. Перед ним лежало крошечное дитя с раскрасневшимся от плача лицом, совсем непохожее на женщину, которую он узнавал в её прежних воплощениях. Теперь Хару не сомневался.

Она вернулась.

Беспомощная, ничего ещё не помнящая о древней реке, рисовых террасах и холодном дожде над Айдзу. Она снова была рядом и пока не знала, сколько раз судьба уже забирала её у него.

Боль смешалась со счастьем, и Хару на мгновение забыл, как дышать.

Он поднял руку к тонкому свёртку, но пальцы остановил, не коснувшись ткани. Человеческая жизнь была хрупкой: одного неловкого движения хватило бы, чтобы нарушить мгновение, которого он ждал целую вечность.

Рука осталась над ребёнком. В облике мальчика из богатого дома трудно было скрыть то, с чем он смотрел на дочь служанки. Для Хару вместе с ней вернулся целый мир.

Молодая мать тревожно спросила:

— Простите, господин… Она мешала вам своим плачем?

Хару лишь спустя мгновение понял смысл вопроса.

— Она хорошо плачет.

Одна из женщин тихо фыркнула, прикрыв рот ладонью. Мать растерянно моргнула.

— Хорошо?

Хару посмотрел на девочку.

Акико на мгновение открыла глаза. Тёмные, мутные, как у всех новорождённых, они ещё не различали ни лиц, ни света. Капля на её душе сияла ясно, и Хару на секунду поверил, что девочка всё-таки увидела его. Узнала.

— Значит, ты здесь, — произнёс он.

Никто не понял, кому предназначались эти слова. Хару опустился на колени возле матраса. Сын господина не должен был преклонять колени в крыле слуг — перед женщиной, стиравшей бельё его семьи, перед младенцем без имени и положения.

Этой ночью один закон он уже нарушил. Переступить через другой было легче.

— Как вы её назовёте? — спросил он.

Мать девочки растерянно провела пальцами по краю одеяла.

— Мы… ещё не решили, господин.

Акико. Имя само просилось на губы, давно знакомое, неразрывно связанное с ней, и Хару удержал его прежде, чем успел произнести.

Здесь имя ей дадут люди, которым доведётся услышать её первый крик: женщина, носившая её под сердцем, семья, в чьём доме начнётся её новая жизнь.

Хару уже занял чужое место — получил тело, близких и судьбу мальчика, которому предстояло расти Юдзуру. Оставалось

Он посмотрел на свои руки. Маленькие человеческие ладони шестилетнего ребёнка, тёплые, слабые, с короткими пальцами. Пройдут годы, прежде чем ими можно будет крепко держать её за руку.

— Тогда берегите её, — сказал он.

Женщины опять обменялись взглядами, пытаясь решить, можно ли улыбнуться словам господского сына, прозвучавшим так странно.

В Киото даже устройство сада напоминало человеку, какое место ему отведено. Одни сидели на прохладной веранде, любовались мхом, камнями и неторопливыми карпами. Другие меняли воду в чашах, убирали золу и разравнивали гравий, стирая с него следы.

Хару поднялся. Возле двери он обернулся. Девочка опять спала под простым полотном. После долгих лет ожидания рядом с ним впервые появилась надежда.

Позже в семье Такацуки будут вспоминать, что после утопления Юдзуру стал другим. Он меньше говорил, сделался серьёзнее и порой рассуждал взрослее своих лет. При этом самые обыденные вещи временами ставили его в тупик, и тогда мальчику приходилось заново осваивать то, что остальные дети знали без объяснений.

Лица родственников ускользали из его памяти, зато приближение дождя он чувствовал раньше первых капель на крыше. Глубоких ванн избегал. У садового пруда мог стоять подолгу, наблюдая за движением воды. Насекомых никогда не давил и раньше остальных замечал плач маленькой девочки в дальнем крыле.

Мать Юдзуру считала, что близость смерти сделала сына чувствительнее. Отец решил, что мальчику недостаёт строгого наставника. Слуги вполголоса рассуждали о том, что вернувшиеся после утопления всегда немного меняются.

Однажды вечером кицунэ устроилась на садовой стене в облике рыжей кошки. Она проводила Юдзуру жёлтыми глазами, дождалась, пока поблизости никого не останется, и засмеялась.

— Ну что, водяной, — прошептала она. — Теперь у тебя есть ноги. Посмотрим, научишься ли ты не спотыкаться о человеческое сердце.

Хару оставил её слова без ответа.

У окна он наблюдал, как в дальнем дворе служанка вынесла младенца на солнце. Акико спала у неё на руках. Крошечная ладонь раскрылась навстречу свету.

Хару приложил руку к стеклу. Теперь он мог оставаться рядом с ней с самого начала. Ради этого он согласился носить чужое имя, дышать чужими лёгкими и каждое утро принимать любовь, которую семья продолжала отдавать умершему мальчику.

Двадцать один год ожидания уже остался позади. Он выдержит ещё, сколько потребуется. Главное, чтобы в этой жизни Акико чаще смеялась и реже плакала. А когда однажды она потянется к воде, рядом с рекой будет его рука — та, которую она сама захочет взять.

#поздняямэйдзи #эпохамэйдзи #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #духводы #перерождение

Глава 12. Больной дракон и лиса с аптечным пакетом

Токио 2020 год

Дверь за Акико закрылась почти бесшумно. Юто ещё несколько секунд стоял в прихожей, будто её присутствие задержалось вместе с запахом дождя, имбиря и шампуня. Для его обострившихся чувств аромат казался почти осязаемым.

Он прислонился плечом к стене и прикрыл глаза. По телу прокатилась мутная волна слабости. Под кожей разгорался жар, а в глубине уже разливался холод, проникая туда, где человеческая душа соприкасалась с водой, веками жившей внутри него.

Из гостиной донёсся смешок.

— Могла бы подождать, пока она хотя бы спустится на этаж.

Воздух в углу прихожей дрогнул. Тень папоротника вытянулась, обрела плотность и сложилась в женскую фигуру. Такахаси-сан появилась в домашнем кардигане, с аптечным пакетом в руке и понимающей улыбкой хранительницы чужих тайн. За её спиной вспыхнули четыре золотисто-рыжих хвоста, прозрачных, словно сотканных из света и древних проклятий.

— Я дождалась, пока она уйдёт, — возразила кицунэ. — Для меня это почти вершина деликатности.

Юто направился в гостиную, с трудом переставляя налившиеся тяжестью ноги. Несколько шагов до низкого столика растянулись в долгий путь. Там стоял контейнер с окаю, принесённый Акико. Над кашей ещё вился слабый пар.

Кицунэ проследила за его взглядом.

— Она о тебе позаботилась.

— Готовила её мать.

— Люди любят давать чувствам удобные названия. Забота становится долгом, привязанность — виной, любовь — соседской вежливостью. Ваш век превратил вас в удивительно скучных существ.

— Я принадлежу к другому народу.

— И всё равно справляешься хуже многих.

Юто поднял глаза. В зрачках шевельнулась речная глубина. Листья у окна дрогнули, словно через комнату прошёл невидимый поток.

— Не начинай.

Кицунэ поставила аптечный пакет на стол и устроилась напротив, поджав ноги. Сейчас она выглядела обычной японкой средних лет: мягкие черты, собранные волосы, тёплый кардиган, лёгкий запах травяного мыла. Посторонний увидел бы заботливую мать, пришедшую проведать заболевшего сына.

Юто видел лису, которая веками грелась на храмовых стенах, воровала лепёшки с красной фасолью и смеялась всякий раз, когда он пытался скрыться от неё в тумане.

— Всё началось, когда ты отдал ей худи, водяной.

— Она замёрзла.

— А ты?

— Переживу.

Кицунэ хмыкнула.

— Из-за таких ответов тебя когда-то и судили.

Юто оставил замечание без ответа. За окном струи дождя ползли по стеклу. Вода привычно звала его, только теперь в её голосе исчезло обещание дома. Она напоминала о части его самого, навсегда оставшейся по другую сторону этого ливня.

Кицунэ приподняла крышку контейнера, вдохнула аромат имбиря и довольно прищурилась.

— Щедро. Русская женщина умеет воевать с болезнями.

— Оставь еду.

— Когда-то ты дарил людям родники, туманы, удачу и мосты через разлившиеся реки. Теперь охраняешь рисовую кашу.

— Её принесла Акико.

— Потому и охраняешь.

Он отвернулся. По шее поднимался серебристый узор, похожий на чешую. Утром линии проступили у ключицы, позже добрались до запястий. Человеческая оболочка отвечала лихорадкой на силу, пробуждавшуюся внутри.

Улыбка кицунэ смягчилась.

— Значит, началось.

Юто посмотрел на подрагивающие пальцы.

— Я рассчитывал, что это случится позже.

— Ты прошёл испытание у фонтана.

— Я помог ей.

— У тебя было множество способов сделать себя необходимым. Ты мог унизить тех, кто причинил ей боль, вызвать ливень, поднять воду и смыть их с дороги. Тогда Акико увидела бы в тебе единственного защитника.

В памяти возникла промокшая девушка, дрожавшая от холода и ярости. Она держала голову высоко, сама отвечала Маю и не позволяла Юто говорить за неё. Он лишь остался рядом, хотя это потребовало куда больше сил, чем эффектное спасение.

— Я больше не стану выбирать за неё.

Кицунэ долго всматривалась в его лицо.

— Наконец-то.

Уголок его губ дрогнул.

— Ради этих слов ты ждала несколько веков?

— Ради того, чтобы ты сам до них дошёл.

Юто прочистил

В ней уже угадывался рю — истощённый, почти бесплотный, однако рождённый из готовности отпустить любимую, а не подчинить её судьбу.

Кицунэ смотрела на силуэт с почти материнской гордостью.

— Красиво. У тебя появились крылья, которые ты не пытался украсть у её будущего.

— Я умираю?

На её губах мелькнула улыбка.

— Звучит эффектно. Акико бы оценила.

— Кицунэ.

Она вздохнула.

— Превращение почти опустошило тебя. Оно требует огромных сил, особенно после веков запретных следов, чужих жизней и попыток переиграть человеческое сердце.

— Сколько времени у меня осталось?

— В этой жизни?

Его плечи напряглись.

Кицунэ склонила голову. В глубине её человеческих глаз вспыхнул древний лисий огонь.

— Это седьмой круг, Юто.

Ему всегда было тяжело слышать это имя из её уст. Оно связывало нынешнее тело с квартирой, матерью, фотографиями на стенах и всем, что давно перестало казаться временной оболочкой. Эта жизнь тоже стала его собственной, а значит, однажды за неё придётся заплатить.

— Я помню.

— Ты помнишь правила и каждый раз ищешь проход между ними.

— Сейчас я следую им.

— Пока.

Голос кицунэ звучал мягко, однако комната наполнилась зимней стужей. У двери дрогнул мох. Между листьями прошелестел шёпот: кодама прислушивались к разговору о воде, корнях и человеческих клятвах.

Кицунэ повернула голову к прихожей.

— Тише. Это серьёзно.

Листья замерли, Юто провёл ладонью по лицу.

— Что произойдёт, если она выберет другого?

Кицунэ взяла мандарин, сняла кожуру и разделила плод на дольки.

— Круг завершится.

— А дальше?

Она подняла на него глаза.

— Тебя развяжут.

— Что это значит?

— Вода отпустит тебя. Связь с ней исчезнет вместе с памятью и именем.

Тишина после этих слов легла на комнату тяжелее приговора.

— Развоплощение?

— Оно было бы милосерднее. Тело продолжит жить, а внутри останется пустота.

Юто застыл.

— Они сотрут память?

— Они заберут основу твоей личности. Река сохранит течение, люди — имя, земля однажды примет тело. След, который веками вёл тебя к Акико, растворится.

Взгляд кицунэ наполнился ласковой печалью.

— Милосердие порой становится самой изощрённой жестокостью.

За окном усилился дождь, будто город пытался утопить их разговор в шуме воды.

— А если она выберет меня?

— Тогда её решение будет принадлежать только ей, свободной от чужого следа.

— И что изменится?

Кицунэ улыбнулась.

— Впервые за семь жизней у вас появится начало вместо очередного круга.

Юто посмотрел на окаю.

— Она ничего не помнит.

— Память — лишь один из способов узнавания.

Его пальцы сжались.

— Сердце всё равно связано с прошлым. Разве это свобода?

— Выбор существует даже тогда, когда сердце приходит к нему раньше разума.

— Это несправедливо.

— Согласна. Хотя после всего, что ты творил в прежних жизнях, нынешняя версия судьбы выглядит почти изящно.

Юто рассмеялся, но смех сорвался в кашель. Кицунэ подвинула к нему воду. Несколько глотков сузили мир до этой комнаты, оставив за её пределами древние законы, надсмотрщиков и водяных драконов.

— Ты слишком вжилась в роль, — сказал он, возвращая чашку.

— В какую?

— Матери.

Кицунэ фыркнула.

— Я умею играть.

— Настолько хорошо, что покупаешь мне лекарства?

— Рю, побеждённый простудой, выглядит жалко.

Их взгляды встретились. Она первой отвернулась, словно случайно выдала больше, чем собиралась.

— Ты знала, что Акико услышит кодама?

— Я дала ей шанс.

— Зачем?

Кицунэ положила мандариновую дольку на край его тарелки.

— Ей нужно увидеть этот мир прежде, чем ты станешь единственным проводником. Иначе решение вырастет из зависимости.

Юто кивнул, принимая каждое слово вместе с болью.

— Она испугается.

— Конечно. Людей всегда пугает момент, когда привычные стены теряют прочность. Важно, продолжит ли она смотреть.

Из-за двери донёсся осторожный смешок. Кицунэ позволила кодама проявить любопытство.

Юто прислушался и слабо улыбнулся.

— Они её любят.

— Кодама тянутся к тем, кто бережёт ветви и кормит больных драконов, называя заботу компенсацией за худи.

— Она ещё не знает, кто я.

— Зато видит, как ты мёрзнешь и всё равно укрываешь её. Иногда это говорит женщине больше, чем чешуя и рога.

В его взгляде мелькнула прежняя насмешка.

— Ты стала сентиментальной.

— Я стала старой.

— Кицунэ не стареют.

— Поэтому приходится изображать мудрость, чтобы люди реже задавали вопросы.

Она подошла к окну и отодвинула занавеску. Дождь чертил на стекле русла, похожие на реки со старой карты. В отражении за её спиной развернулся веер хвостов. Юто сбился со счёта раньше, чем они исчезли.

— Запомни, водяной. Оставайся рядом. Поддерживай её, когда она сама потянется к тебе, и однажды расскажи правду. Её судьба должна принадлежать ей. Вода не вправе направлять Акико к тебе, а твоя любовь — становиться лекарством от каждой её раны.

Юто помолчал.

— Иначе?

Кицунэ повернулась.

— Я сама отведу тебя к тем, кто развяжет узел.

В её голосе звучала спокойная уверенность. Юто медленно кивнул.

— Понял.

— Поймёшь, когда она впервые выберет другого, а ты позволишь ей уйти.

Он закрыл глаза. Рядом с этой мыслью лихорадка казалась пустяком.

Кицунэ подошла и коснулась его лба прохладной ладонью.

— Спи, Юто.

— Не называй меня так, когда приказываешь.

— Спи, Хару.

Он распахнул глаза. Имя прозвучало почти ласково — так его когда-то произнесла девочка, подарившая ему весну, которую он так и не сумел вернуть.

— В этой жизни она ещё не дала мне его.

— Поэтому дождись, когда сама протянет.

Юто долго смотрел на кицунэ, затем опустился на подушку. Она поправила одеяло и придвинула окаю к изголовью.

— Она вернётся? — спросил он едва слышно.

В уголках её губ появилась мягкая улыбка.

— Люди возвращаются туда, где однажды согрелись. Порой они называют это виной или долгом. Название мало что меняет.

В прихожей захихикали кодама.

Юто закрыл глаза. Дождь шелестел за окном, от растений тянуло влажной свежестью. Где-то этажом ниже Акико, вероятно, вспоминала его сорванный голос и сердилась на себя за мысли, которые упрямо возвращались к нему.

Кицунэ осталась рядом. Полумрак скрыл её лицо, и впервые за долгие годы улыбка так и не появилась. История наконец вышла из привычного круга. Теперь оставалось узнать, сумеет ли дракон любить, не превращая любовь в право на чужую судьбу.

Весна

Мне было четыре, когда Юдзуру-сама вытащил меня из воды. От того дня в памяти осталось мало: холод, сильные руки мальчика — холоднее воды, — а следом воздух и крики.

Мама плакала, прижимая меня к себе, потерянная между ужасом и облегчением. Отец стоял рядом, побелевший, и не решался взглянуть на господ. Госпожа Такацуки держала сына за плечи; её трясло, хотя из пруда достали меня.

Юдзуру-сама сидел рядом на земле. Вода бежала по волосам, собиралась на ресницах, пропитала дорогую одежду и смешалась с илом. Он был старше меня на шесть лет, но мальчиком в моей памяти не остался. В тот день в нём было больше от пруда, чем от людей на берегу.

— Она дышит, — сказал он.

Голос прозвучал спокойно. Ответа не последовало. Взрослые продолжали смотреть на меня, и моё вернувшееся дыхание никого не избавило от тревоги.

Причину я узнала позже. Господский сын бросился в воду ради дочери служанки. Для богатого дома такой поступок нарушал порядок, которому здесь подчинялось всё.

После того случая наша комната изменилась. Мама перестала петь за стиркой. Отец перед входом подолгу вытирал руки. Стоило старшим слугам пройти за дверью, и разговор сразу обрывался.

Глава 13. Господская вещь

Однажды ночью меня разбудили голоса. Сквозь сон они сливались с шорохом дождя. Я лежала на боку, прижавшись щекой к колючему краю одеяла, и смотрела на тонкую полоску света под дверью.

Мама плакала, уткнувшись в рукав. Я замерла и затаила дыхание.

— Нас выгонят, — выдавила она чужим, сдавленным голосом. — После всего случившегося… выгонят.

У двери темнел силуэт отца.

— Тише.

Он говорил почти шёпотом, и мне пришлось вслушиваться, напрягаясь всем телом. Мама судорожно втянула воздух.

— Она же ребёнок.

Пальцы сами стиснули одеяло.

— Именно поэтому нас обвинят в том, что мы за ней не уследили.

В стене скрипнуло дерево. Звук вышел резким, словно отец сжал зубы.

— А если господин решит, что мы принесли несчастье его сыну?

Комнату затопила тишина. В углу мерно падали капли с сырой тряпки, Отец долго молчал. Я смотрела на его неподвижное плечо и боялась, что если он сейчас встанет, всё правда закончится.

Потом он сказал:

— Тогда уйдём.

Мама спрятала лицо в ладонях. Плечи вздрагивали, а всхлипы она удерживала, приглушая их даже здесь, в чужом доме.

Я подтянула колени к груди и закрыла глаза. В голове осталось одно слово: уйдём.

Всю ночь я лежала под тонким одеялом и думала, куда нас отправят. Об увольнении я тогда понимала мало: человека провожают за ворота, после чего вернуться он уже не может.

Утром нас позвали в главный дом.

Господин Такацуки сидел на возвышении. На ширме за его спиной раскинула крылья вышитая стая журавлей, у локтя стояла лакированная шкатулка, чай в тонкой белой чашке успел остыть.

Тёмный пол блестел, отражая мои колени, край маминого рукава и руки отца, прижатые к циновке.

Наша комната пахла золой, рисом и сырой тканью. Здесь в воздухе смешивались сандал, дорогая бумага и прохладная чистота, от которой хотелось втянуть голову в плечи. Даже дышать в этом доме следовало тише.

Рядом с господином сидела его жена — бледная, изящная, в кимоно цвета увядшей сливы. Волосы лежали гладко, словно каждая прядь знала своё место. Её взгляд скользнул по мне и тут же ушёл в сторону, к пустому месту, где мог бы стоять Юдзуру-сама.

Так смотрит мать, однажды державшая на руках тело сына, вынесенного из реки.

— Ваша дочь оказалась у пруда, — произнёс господин.

Отец склонился так низко, что почти коснулся лбом циновки.

— Простите нас.

Его голос звучал глухо и чуждо. Дома отец ворчал, кашлял, смеялся после тяжёлого дня. Здесь от него осталась одна покорность.

— Юдзуру рисковал жизнью.

— Простите нас, — повторил отец.

Мамина ладонь лежала на моём плече. Горячие пальцы впились в рукав, словно она удерживала меня от течения, способного унести всю нашу семью.

— Если подобное случится снова…

— Этого больше не случится, — торопливо ответил отец.

Мама опустилась ещё ниже. Её колени тихо стукнулись о циновку.

— Госпожа, прошу вас, простите девочку. Она мала. Вся вина лежит на нас.

Я обернулась. Лицо матери почти касалось пола. Выбившаяся прядь дрожала у щеки. Ей хватило бы одного взгляда на меня, чтобы слёзы прорвались наружу, а в главном доме даже горе должно было ждать разрешения.

Мне хотелось рассказать про красный бумажный кораблик, застрявший у края пруда. Складка посередине размокла, и я решила достать его раньше, чем вода проглотит бумагу. Камень оказался скользким. Берег качнулся, и холодная глубина сомкнулась над головой.

Я никого не звала. Юдзуру-сама прыгнул сам. Пальцы матери сильнее стиснули моё плечо, и слова остались внутри.

В тот день я впервые поняла: правда принадлежит тому, кому позволено говорить. В богатом доме вина ложится на того, чьё положение способно её выдержать.

Дверь отодвинулась. Юдзуру-сама вошёл без приглашения.

Ему исполнилось десять. Слуги рассказывали, что прежде он громко смеялся, требовал сладостей и устраивал сцены перед уроками. Я знала другого мальчика — тихого, внимательного, способного часами следить за дождём и услышать плач младенца в крыле слуг раньше его матери.

Светлое кимоно ещё было велико ему в плечах. После болезни волосы истончились, кожа побледнела, и рядом с отцом он казался почти прозрачным.

Он остановился посреди комнаты, посмотрел на моих родителей и поднял глаза на господина Такацуки.

— Они останутся.

Тишина стала такой глубокой, что из сада донёсся размеренный звон капель. Господин медленно повернул голову.

— Юдзуру.

В одном имени прозвучало предупреждение. Юдзуру-сама выдержал его взгляд.

— Они останутся, — повторил он.

Детский голос прозвучал спокойно и твёрдо. Отец замер, мама стиснула моё плечо до боли, госпожа Такацуки прижала ладонь к груди.

Гнев на лице хозяина вспыхнул сразу. Сын вмешался в решение главы дома, произнёс свою волю прежде, чем отец закончил говорить, и встал между ним и слугами.

Затем в глазах господина мелькнуло иное чувство.

Перед ним стоял наследник — уже далеко не тот болезненный ребёнок, которого после реки месяцами окружали заботой. Мальчик, которому однажды будет достаточно одного слова, чтобы заставить других подчиниться.

Гордость господина быстро угасла. Первым проявлением своей власти сын выбрал защиту служанки, её мужа и девочки, чью судьбу хозяин дома не считал достойной обсуждения в главной комнате.

— Сын мой, — голос госпожи дал

Юдзуру-сама повернулся к ней. Краска окончательно сошла с её лица. По его выражению она уже видела: решение принято, и уговоры его не изменят.

— Если она уйдёт, я уйду вместе с ней.

Мама вскрикнула, прикрыв рот пальцами. Отец резко поднял голову, готовый вмешаться, однако обратиться напрямую к господскому сыну означало нарушить ещё одно правило.

Госпожа Такацуки услышала в этих словах отголосок прошлого. Память вернула шум реки, мокрое тело сына на берегу и те дни, когда ей пришлось заново собирать разрушенную жизнь.

— Юдзуру, — произнесла она. — Такими словами ты пугаешь мать.

Господин положил ладонь на стол. Длинные сухие пальцы напряглись.

— Ты понимаешь цену сказанного?

— Понимаю.

В комнате стало трудно дышать.

Я ждала, что господин ударит ладонью по столу, прикажет увести сына, велит нам собрать вещи и покинуть дом до заката. Однако он продолжал смотреть на мальчика. Отец, привыкший получать повиновение, теперь видел перед собой наследника, который впервые не уступил ему.

Юдзуру-сама сделал свой выбор.

И отошёл от места, которое ему предназначили.

Первой уступила госпожа. Она прикрыла глаза. На лице обозначилась усталость женщины, у которой река снова забирала сына — на этот раз его решение принадлежало ему самому.

— Пусть останутся.

Господин ещё несколько мгновений не отводил взгляда от Юдзуру-сама.

— До первой ошибки.

Отец поклонился. Мама склонилась следом.

Я смотрела на мальчика и чувствовала, как спасение обрастает долгом. Отдать его обратно было нечем.

Юдзуру-сама избегал моего взгляда. Уже у двери я обернулась и увидела его у окна. За спиной мальчика блестел пруд, а вода казалась гладкой и неподвижной.

Вечером мама запретила мне произносить его имя даже во сне.

— Держись подальше от молодого господина.

— Он спас меня.

— Поэтому и держись.

Смысл этих слов ускользал.

— Разве за спасение сердятся?

Мама опустилась передо мной и взяла моё лицо в ладони. Её руки пахли щёлоком, рисовой мукой и страхом.

— Акико, милость господ похожа на огонь. Сегодня согревает, завтра оставляет от дома пепел.

— Юдзуру-сама другой.

Мама прикрыла глаза.

— Ты ещё мала и судишь сердцем.

— Он один. А ты говоришь обо всех.

Она посмотрела на меня с такой печалью, что последние слова застряли в горле.

— Для людей нашего положения каждый из них прежде всего господин.

С тех пор ходить в сад мне запретили. Но дом Такацуки был огромен, а дети умеют находить лазейки там, где взрослые уверены, что всё предусмотрели.

К семи годам я уже узнавала жизнь дома по звукам. По утрам на кухне гремели котлы с рисом. Старшая служанка ставила посуду на стол резче других. Управляющий выдавал себя тяжёлой поступью, а госпожа проходила по коридорам легко, оставляя после себя лишь шелест одежды.

Юдзуру-сама ступал иначе — осторожно, щадя старые половицы.

Я видела его у пруда, на веранде, возле комнаты учителя каллиграфии. К тринадцати годам он заметно вытянулся, стал серьёзнее и наблюдательнее. Сыновья богатых семей спорили, смеялись, хвастались новыми ботинками и часами. Юдзуру-сама предпочитал смотреть, как дождевая вода сбегает с края крыши.

Среди людей он держался особняком. Их разговоры подчинялись множеству правил, в которых он, казалось, так и не научился чувствовать себя свободно.

Стоило мне появиться поблизости, Юдзуру-сама поворачивался. Он видел меня в коридоре, возле кухни, за корзиной с бельём — даже в те дни, когда мама велела мне ходить по дому незаметно.

В такие минуты огромный дом со всеми его правилами отодвигался куда-то за пределы моего внимания. Среди десятков людей находился один, кто видел во мне человека, не вспоминая всякий раз, какое место полагается дочери служанки.

Первую книгу он принёс под конец лета.

Я сидела на задней ступеньке и разбирала старую газету, проводя пальцем по строчкам. Ею застелили ящик с овощами. На кухне печатным листам находилось множество применений: в них заворачивали рыбу, подкладывали под корнеплоды, отправляли в растопку. Читать газеты здесь никому не приходило в голову.

От бумаги пахло луком, сырой землёй и типографской краской. Мелкие строгие знаки хранили смысл, до которого я пока не умела добраться. Из всей строки мне были знакомы лишь несколько.

— Эту строку нужно читать по-другому, — услышала я за спиной.

Я вскочила, и газета соскользнула со ступеньки на землю.

У входа в кухонный двор стоял Юдзуру-сама. В руках у него была тонкая книга в синей обложке.

— Простите, господин.

Я поклонилась, как учила мама, Юдзуру-сама нахмурился.

— За что ты просишь прощения?

— Я… сама не знаю.

— Тогда побереги извинения для настоящей вины.

Я подняла глаза. Он говорил серьёзно, словно извинение представляло собой редкую вещь, которую следовало тратить осмотрительно. Затем протянул мне книгу.

— Возьми.

Я отступила.

— Это господская вещь.

— Теперь твоя.

Я уже представляла мамино лицо.

— Она рассердится.

Юдзуру-сама задержал руку в воздухе. В его глазах мелькнуло понимание: подарок господского сына способен придавить сильнее камня.

— Скажи, что нашла.

— Тогда получится ложь.

— Скажи правду.

— Правда рассердит её ещё сильнее.

Он посмотрел на книгу, затем на меня.

— Люди превращают простые вещи в трудные.

Я улыбнулась.

— Вы тоже человек, Юдзуру-сама.

Он замер, словно услышал нечто важное и спорное.

— Возможно, — произнёс он после паузы.

С этого дня он учил меня читать.

Наши уроки прятались в тайниках. Страницы ждали под каменной чашей в саду, между поленьями, возле старой бочки для дождевой воды. На полях Юдзуру-сама оставлял пояснения, красивые и странные.

«Этот знак похож на ворота. Через него входят мысли».

«Этот звучит мягко, как вода у берега».

«Этот грубый. Лучше держать его подальше от сердца».

Его объяснения заставляли меня смеяться, зато знаки оставались в памяти. Большой дом быстро раскрывал чужие тайны, особенно тайны тех, кому они вовсе не полагались. Однажды старшая служанка нашла под моим матрасом лист с иероглифами. Она долго разглядывала его, потом подняла глаза.

— Откуда?

Я молчала.

— Акико?

— Нашла возле бочки.

Уголок её рта дёрнулся.

— В доме Такацуки даже бумага выбирает тех, кому следует читать.

Вечером мать вызвали к управляющему. Вернулась она поздно, со спокойным лицом, от которого мне стало страшнее, чем от любого крика.

Я ждала наказания.

Мама положила передо мной страницу.

— Сожги.

— Мама…

— Сейчас.

Её голос прозвучал жёстко и ровно.

— Я почти всё выучила.

Она закрыла глаза.

— Акико.

Я взяла страницу. Пальцы

#дочьслужанки #господскийсын #тайнаялюбовь #тайнаязащита #японскаяэстетика #стараяяпония #книжнаяэстетика #цитатыизкниг #любовьсквозьвремя #духводы #мидзучи

Глава 14. Политология личного позора

Токио 2020 год

Две недели спустя Юто снова оказался там, где я меньше всего ожидала его увидеть: за преподавательским столом в моей аудитории.

Я застыла в дверях, и шедущий следом парень едва успел остановиться.

— Извините, — пробормотал он.

Я пропустила его мимо, не сводя глаз с кафедры.

Юто стоял у доски в тёмной рубашке с закатанными рукавами. В одной руке он держал маркер, другой перелистывал распечатки. Рядом с ноутбуком блестела бутылка воды. Университетская наклейка на крышке выглядела особенно убедительно.

Я всё же взглянула на табличку возле двери.

«Политические институты Восточной Азии. Аудитория 3-B».

Расписание не ошиблось. Надежда — да. Видимо, моей жизни понравилось развлекать меня неожиданными сюжетными поворотами.

Я вошла и заставила себя смотреть на безопасные вещи: окна, проектор, затылки однокурсников, розовую бутылку в первом ряду. Даже тетрадь потребовала от меня такого внимания, словно без него я могла забыть, как ею пользоваться.

— Сзади есть свободные места, — сказал Юто.

Голос ровный, официальный. Две недели назад я приносила ему окаю. Ещё раньше успела свалиться в фонтан, разреветься в его худи и пожелать исчезнуть с лица земли. Теперь перед ним стояла всего лишь опоздавшая студентка.

Юто прекрасно справлялся со своей ролью.

Я — гораздо хуже.

Я села на предпоследний ряд и открыла ноутбук. В чёрном экране отразилось моё напряжённое лицо. Масштаб предстоящей катастрофы читался на нём без всяких пояснений.

Через несколько минут Юто нашёл ещё один способ действовать мне на нервы.

Преподавателем он был превосходным.

Учебником он не ограничивался. Вёл аудиторию через разговор, соединял политические механизмы с журналистской практикой, разбирал влияние власти на формулировки, расстановку акцентов и даже на возможность назвать произошедшее новостью. Один вопрос подхватывал другой, и аудитория без труда двигалась за ним.

Я собиралась пересидеть занятие с достоинством, удерживая внимание на безопасном расстоянии от происходящего.

Спустя двадцать минут я перевернула третью исписанную страницу.

Прекрасно.

Одной привлекательной внешностью Юто решил не ограничиваться. Вдобавок он оказался умён, и теперь мне приходилось демонстрировать интерес к его словам на глазах у всей аудитории, официально называя это учёбой.

К концу пары студенты потянулись к выходу, задвигались стулья, зашуршали куртки и сумки. У кафедры быстро выстроилась небольшая очередь. Я сохранила конспект, убрала зарядку, закрыла ноутбук и задержалась на месте, пропуская остальных вперёд.

План продержался ровно до встречи с Маю.

Она сидела через несколько рядов. Видимо, мой мозг заметил её раньше меня и решил дать мне ещё пару минут спокойной жизни.

Маю поднялась, поправила светлый кардиган и пошла в мою сторону. На губах появилась знакомая мягкая улыбка. Я сразу защёлкнула сумку.

— Акико, нам нужно поговорить.

— Мне — нет.

— Пожалуйста.

— Если ты опять собираешься рассказывать, что всё случилось само собой, не трать наше время.

Маю бросила взгляд по сторонам. В аудитории оставалось несколько студентов. Юто продолжал отвечать на вопросы у кафедры. Я знала, что он там, и этого знания хватало, чтобы не оборачиваться.

— Ты говоришь об этом так, как если бы я специально хотела сделать тебе больно, — сказала Маю.

Я посмотрела на неё.

— В его постели ты тоже оказалась из лучших побуждений?

На мгновение привычная кротость сошла с её лица. Раздражение, которое она долго прятала, наконец добралось до голоса.

— Иногда мне кажется, ты понятия не имеешь, какое впечатление производишь на людей.

— И какое это имеет отношение к тому, что ты сделала?

— Прямое. Ты всегда жила с уверенностью, что вокруг тебя разворачивается особенная история. Японский отец, русская мать, два мира, сложный характер. Акико, которую никто не понимает.

Несколько секунд я смотрела на неё и пыталась узнать в этих словах девушку, которая годами сидела на нашей кухне, ела мамины пирожки и называла меня сестрой.

— Ты давно так думаешь?

Маю коротко рассмеялась.

— Я годами наблюдала, как преподаватели хвалят твои тексты. Как парни среди всех замечают тебя первой. Тебе достаточно сидеть и молчать — остальные сами придумают, какая ты особенная.

— Я считала тебя подругой.

— А мне надоело рядом с тобой превращаться в фон.

Голоса вокруг отошли куда-то на задний план. У кафедры оборвался чей-то разговор. Проверять, смотрит ли Юто, я не стала. В памяти ещё оставались фонтан, промокшая одежда и слёзы. Теперь к ним добавлялся этот разговор.

— И поэтому ты выбрала моего парня?

Маю подалась ко мне и заговорила вполголоса:

— Он никогда тебе не принадлежал.

Я крепче взялась за ремень сумки.

— Достаточно.

— Ты правда верила, что он тебя любил?

Ответ появился в её улыбке ещё до того, как она заговорила.

— В самом начале он поспорил с друзьями. Им было интересно, сможет ли он добиться странной девочки с русской матерью. Он уверял, что сможет.

Несколько секунд я пыталась уложить услышанное в голове. Глупое мальчишеское пари никак не вязалось с годами, которые последовали за ним.

Под потолком ровно гудели лампы.

— Ты врёшь.

— Тебе так было бы легче. Потом он к тебе привык. Ты верная, удобная, благодарная за сам факт, что тебя выбрали. Считай, я вовремя рассказала, с чего всё началось.

Я встала. Ножки стула с неприятным скрипом прошлись по полу, заставив нескольких человек обернуться. Я выпрямилась, стараясь не выдать дрожь.

Глаза сами отыскали Юто. Он стоял возле стола и следил за мной, не двигаясь с места. Вмешиваться он не собирался.

Щёки обдало жаром. Юто снова видел меня такой. Маю проследила за моим взглядом и усмехнулась.

— Вот как. Значит, утешение ты нашла быстро.

— Замолчи.

— Преподаватель, Акико? — смеясь прикрыла она рот ладошкой — Ты серьёзно?

— Я сказала: замолчи.

Маю растерялась. Похоже, она рассчитывала на оправдания, объяснения или хотя бы просьбу говорить потише.

Я перекинула сумку через плечо и направилась к выходу. Идти было тяжело. Однокурсники провожали меня взглядами до самой двери.

На доске оставался вопрос, которым Юто завершил лекцию:

«Кто получает право рассказывать историю?»

Ответ теперь был ясен. Я слишком долго отдавала это право людям, которым доверяла.

—

В коридоре дышать стало легче. Возле окна гудел автомат с напитками. На стенде студенческой газеты висели статьи о выборах, протестах и кризисах — чужие катастрофы, которые от меня требовалось разбирать спокойно, последовательно, профессионально.

Со своей я разобраться не могла.

Я дошла до лестничной площадки и остановилась у окна. За стеклом серел кампус. Мокрые ветви качались над дорожками, студенты спешили мимо под прозрачными зонтами. Мир занимался своими делами с оскорбительной будничностью.

Я положила ладонь на грудь и постаралась выровнять дыхание.

За спиной открылась дверь аудитории.

Юто подошёл, но остановился в шаге от меня, сохранив расстояние.

— Акико.

Я закрыла глаза.

— Пожалуйста. Только не начинай.

Юто выдержал паузу перед ответом.

— Спрашивать, как ты себя чувствуешь, я не буду.

— Уже достижение.

— И про то, что она не стоит твоих слёз, промолчу.

— Быстро учишься.

— Скажу — и ты расплачешься.

Я поджала губы. Он попал точно, но отдавать ему ещё и мою язвительность я не собиралась.

— Ты всё слышал?

— Хватило.

Я отвела взгляд.

— Прекрасно. Значит, теперь ты видел моё унижение во всех возможных вариантах.

— Я видел другое.

Я резко повернулась к нему. Юто смотрел на меня спокойно, без любопытства и жалости.

— Что?

Он ненадолго отвёл взгляд, прежде чем ответить.

— Человека, которого предали. Ты дрожала, но заставила её замолчать. А когда решила, что разговор окончен, ушла сама.

Глаза защипало. Вот зачем я просила его молчать.

— Ты теперь мой преподаватель, — напомнила я, уводя разговор туда, где всё было понятнее.

— На шесть недель.

— От этого ситуация нормальнее не становится.

— Согласен.

Юто не стал смягчать ответ.

— Тогда тебе лучше вернуться в аудиторию.

— Вероятно.

— Но ты остаёшься.

Он помолчал.

— Да.

В стекле отражалась его фигура, он стоял чуть позади и не приближался, словно понимал, сколько воздуха мне сейчас требуется.

От этого его присутствие ощущалось опаснее прикосновения.

— Мне не нужна жалость.

— Я её и не испытываю.

— Тогда что?

Он долго следил за дождевыми струйками, ползущими по стеклу.

— Злость.

Я повернулась к нему.

— Твоя?

— Сильная.

Голос Юто стал ниже и жёстче.

— Из-за Маю?

— Из-за любого, кто причиняет тебе боль, а потом убеждает, что сделал это ради твоей пользы.

Я на секунду забыла, что собиралась ответить.

Юто отвёл глаза к окну.

— Это прозвучало непрофессионально.

— Ещё как.

Я рассмеялась раньше, чем успела себя остановить. Юто настороженно посмотрел на меня.

— Что?

— Мой новый преподаватель по политологии уже возмущён моей личной жизнью. Академическая карьера развивается стремительно.

Уголки его губ приподнялись.

— Личная жизнь тоже связана с политикой. Власть, манипуляции, борьба за право быть услышанным.

— Ты сейчас превращаешь мою катастрофу в учебный материал?

— Исключительно ради зачёта.

Я фыркнула и провела рукавом по глазам.

Разговаривать стало легче. Боль никуда не ушла, слова Маю по-прежнему сидели внутри острыми занозами, но рядом с Юто они уже не занимали всё пространство.

— Я хочу домой.

— Хорошо.

— Сама.

Он кивнул без возражений.

— Хорошо.

Я ждала, что он предложит проводить меня, начнёт уговаривать или хотя бы попробует возразить. Юто принял мой ответ и больше к этому не возвращался.

Глаза снова защипало.

Я дошла до лестницы и остановилась.

— Юто.

— Да?

— Спасибо, что не вмешался.

Он слегка склонил голову.

— Мне было нелегко.

— Я заметила.

Его лицо изменилось.

— Но говорить должна была ты, Акико.

Я задержалась у первой ступеньки. Его красота, наше прошлое, постоянные случайные встречи давно выбивали почву из-под ног, но теперь я увидела ещё одну опасность. Юто мог вмешаться и решить всё за меня. Он этого не сделал. Оставил мне место для собственного решения и дождался его.

— До следующей пары, Такахаси-сэнсэй.

Он поморщился.

— Жестоко.

— Академическая дистанция.

— Принято.

Я начала спускаться. Юто остался наверху и смотрел мне вслед, не окликая и не пытаясь остановить.

На первом этаже, возле автомата с напитками, я заметила маленький лист гинкго. Жёлтый, прозрачный по краям, он прилип к внутренней стороне стекла, хотя дверца была плотно закрыта.

Лист слегка качнулся, наверное, игра света. В последнее время мне многое мерещилось. Но когда я вышла под серое токийское небо, мысли уже не возвращались ни к Маю, ни к бывшему.

В памяти остались слова Юто:Говорить должна была ты.

После стольких людей, пытавшихся решить за меня, что я должна чувствовать и говорить, Юто позволил мне самой произнести нужные слова.

Глава 15. Почему я виновата?

Япония. Весна 1905

На следующий день Юдзуру-сама ждал меня у каменной чаши. Я прошла мимо, а к вечеру нашла у бочки свежую страницу. Посреди неё стояло одно слово:

«Прости».

Я спрятала лист в рукав и сохранила.

После подаренной книги взгляды слуг изменились. Раньше обо мне шептались настороженно, словно о дурном предзнаменовании, теперь в голосах появилась злость. Дети прачек перестали звать меня играть, а один из мальчишек однажды бросил:

— Иди к своему господину, раз ты такая особенная.

— Он мне не господин.

Мальчик расхохотался.

— А кто же тогда? Он за тобой в воду прыгал. Скоро и тебя госпожой назовут?

Я ударила его. Слабо, но он заревел так громко, будто я разбила ему лицо. Наказали, конечно, меня.

Вечером отец долго сидел молча, затем произнёс:

— Тебе следует стать незаметной.

Меня всё ещё трясло от обиды.

— Почему?

— Незаметных редко трогают.

— А я хочу жить иначе.

Слова прозвучали дерзко даже для меня самой.

Отец ударил ладонью по столу, и я вздрогнула. Он никогда прежде меня не бил, однако в тот вечер я впервые поняла: страх обугливает человеческий голос так же легко, как пламя — бумагу.

— Думаешь, нас держат здесь из любви? Мы остаёмся, пока приносим пользу. Нас терпят, пока мы удобны. Стоит перестать — придётся уйти.

— Хватит, — тихо сказала мама.

Отец отвернулся.

Я смотрела на свои ладони и думала о Юдзуру-сама. Рядом с ним я чувствовала, что способна вырасти во что-то большее. После каждой встречи окружающие старались снова сделать меня маленькой.

Осень принесла затяжные

Киото пах мокрым деревом, рисовой соломой и старым камнем. Вода стекала с черепичных крыш, наполняла каменные чаши, чернила швы между плитами внутреннего двора. За стенами звонили храмовые колокола, а внутри дома жизнь текла по правилам, родившимся задолго до нас.

В господских комнатах всё чаще говорили о новых школах, торговле, Токио, Йокогаме, железных дорогах, газетах и людях, которым предстояло строить будущую Японию. Эти разговоры проникали в старый киотский дом сквозняком: тревожили воздух, но сохраняли прежний порядок поклонов.

Для меня перемены выглядели проще. Бумаги становилось больше, часы появлялись в каждой важной комнате, а взрослые произносили всё новые слова, смысл которых полагалось пропускать мимо ушей. Юдзуру-сама, должно быть, понимал их. Ему позволяли спрашивать.

Однажды ливень застал меня возле задней кладовой. Я прижимала к груди свёрток с бельём и представляла, какой выговор получу, если ткань отсыреет. Дождь стоял плотной стеной, сад растворился в серой дымке. До кухни оставалось несколько десятков шагов, но их хватило бы, чтобы погубить всю работу.

Я укрылась под узким навесом и едва сдерживала злые слёзы.

Рядом возник Юдзуру-сама. Зонта при нём не было.

— Ты промокла.

— Почти сухая, — ответила я, хотя капля уже скользнула с кончика носа.

Он поднял взгляд к небу.

— Льёт сильно.

— Я успела заметить.

Юдзуру-сама снял пиджак — тёмный, западного покроя, дорогой. Такие носили сыновья почтенных семей, обучавшиеся у лучших наставников ради будущих высоких должностей.

Я отступила.

— Нельзя.

— Что именно?

— Пиджак испортится.

— Это всего лишь ткань.

— Ваша ткань.

— Сейчас она станет крышей.

Пока я собиралась спорить, он уже накрыл пиджаком свёрток и мои плечи. Сам остался под дождём. Вода мгновенно пропитала его волосы и рубашку, потекла по лицу, а он словно этого не чувствовал.

— Идите под навес, Юдзуру-сама, — прошептала я.

— А ты?

— Добегу.

— Тогда побежим вместе.

Мы бросились через сад. Я держала бельё, он — край пиджака над моей головой, принимая на себя почти весь дождь. На полпути моя нога скользнула по мокрому камню, и Юдзуру-сама поймал меня за локоть.

Он уже открыл рот, когда из коридора донёсся голос госпожи Такацуки:

— Юдзуру.

Одно тихое слово вернуло дождю ледяную тяжесть.

Юдзуру-сама отпустил мою руку. Его мать стояла под крышей галереи. Спокойствие её лица пугало сильнее гнева. Так смотрят на событие, которого давно ожидали и всё равно надеялись избежать.

— Ты промок.

Он молчал.

— Иди переоденься.

— Да, матушка.

Дальше всё произошло по привычному порядку. Меня отправили на кухню, Юдзуру-сама ушёл в свои комнаты, а маму вызвали к госпоже.

Она вернулась вечером с покрасневшими глазами.

Мама вошла тихо, но я сразу поняла, что недавно она плакала. Там, куда детям вход был закрыт. Там, где взрослые обсуждали мою вину так, словно я была трещиной в стене, способной однажды разрушить весь дом.

Я сидела на полу и складывала сухие тряпки. Мама медленно прикрыла дверь и повернулась ко мне.

— Держись от него подальше.

Я стиснула ткань.

— Я его не звала.

Голос прозвучал тонко и жалобно. Мамин взгляд сразу стал жёстче.

— Это ничего не меняет.

— Почему?

Она резко втянула воздух. Прежде я принимала её слова молча, но внутри уже кипели дождь, холодная ладонь Юдзуру-сама, пиджак на моих плечах, взгляд госпожи и кухонный шёпот, будто всё случившееся было моей хитрой затеей.

— Он помог мне. Бельё промокло бы, и меня отругали бы.

— Вместо тебя отчитали меня.

Я замолчала.

Мама подошла ближе.

— Думаешь, я слепая? Я вижу его доброту.

От этого признания стало больнее. Она понимала всё и всё равно сердилась.

— Тогда в чём моя вина?

Мама застыла.

Слёзы уже жгли глаза, а вместе с ними поднималась колючая ярость. Плач снова сделал бы меня маленькой, а я хотела услышать от кого-нибудь простые слова: Акико ничего дурного не совершила.

— Я не звала его под дождь. Не просила отдавать пиджак или прыгать за мной в пруд. Я вообще ничего у него не просила!

Последняя фраза вырвалась слишком громко для нашей комнаты.

Мама метнулась ко мне и схватила за плечи.

— Тише.

— Но я ничего не сделала!

— Акико, тише!

Её пальцы впились в мой рукав. Под ними я сразу сжалась, словно она удерживала беду, которая раз за разом подступала к нашей семье.

— Его доброта ранит нас, — произнесла мама. — Ему она ничего не стоит. Расплачиваться приходится нам.

Я часто дышала, глядя ей в лицо. В комнате пахло влажной тканью, золой и страхом.

— Это несправедливо.

Лицо матери дрогнуло. Строгость на мгновение исчезла, оставив лишь глубокую усталость.

— Я знаю.

Она отпустила меня и провела ладонью по плечу, где только что сжимала слишком сильно.

— Прости.

Я отвернулась. Стоило встретиться с ней взглядом, и слёзы сразу потекли бы по щекам.

Обида всё ещё жила во мне — за себя, за маму, за Юдзуру-сама, который просто хотел помочь, за мокрый пиджак, превратившийся почти в преступление. Рядом с ним я согревалась, а после его тепла холод добирался до всех нас.

С того дня за мной следили строже.

Мама уводила меня с кухни до возвращения Юдзуру-сама с занятий. Отец запретил приближаться к саду даже по работе. Старшая служанка посылала меня в дальние комнаты и всякий раз повторяла:

— Чем дальше от господского крыла, тем спокойнее.

Шёпот вокруг стал громче.

Говорили, что я слишком часто смотрю на книги, что мать уже видит во мне будущую госпожу, что молодой хозяин чересчур жалостлив, а чужая жалость способна стать лестницей для ловкой девчонки.

Я привыкла ходить, опустив глаза. Стыд тут был ни при чём. Просто силы доказывать, что я сама не искала чужого внимания, закончились.

Юдзуру-сама всё равно меня находил.

Иногда возле бочки появлялась сладкая фасоль, иногда — страница с новым знаком. Однажды там лежал маленький карандаш, завёрнутый в бумагу.

«Для слов, которые трудно произнести вслух», — написал он.

Я спрятала карандаш так тщательно, что потом три дня искала его сама.

Когда нашла, вывела первое слово: «Вода». Следом написала: «Юдзуру». Испугалась и стёрла.

К двенадцати годам я понимала уже слишком многое. Разговоры наедине могли навредить нам обоим. Книга, подаренная мне, оборачивалась наказанием для матери. Каждый случай, когда Юдзуру-сама вставал на мою сторону, делал слуг злее.

В доме Такацуки даже доброта имела цену, и платил её обычно

В том году Юдзуру-сама решили отправить учиться.

Сначала речь шла о новых наставниках, затем о семейных делах и долге молодого господина увидеть меняющуюся страну: Токио, Йокогаму, конторы, школы, железные дороги и людей, строивших новую Японию.

Я услышала об этом от старшей служанки, когда несла поднос с чаем.

— Наконец-то, — сказала она своей собеседнице. — Без него девчонка, может быть, вспомнит своё место.

Чашки дрогнули на подносе.

Вечером у бочки лежала целая книга — тонкая, потрёпанная, с тёмным корешком. На первой странице рукой Юдзуру-сама было выведено:

«Читай медленно. Я вернусь раньше, чем ты закончишь».

Я прижала книгу к груди. Обещание принесло больше боли, чем утешения.

Он нашёл меня у пруда — того самого, куда мне всё ещё запрещали ходить. В тот вечер чужие запреты словно утратили силу.

Юдзуру-сама остановился рядом.

Ему исполнилось восемнадцать, и от мальчика, вытащившего меня из воды, почти ничего не осталось. Он стал высоким и сдержанным, носил западную рубашку под тёмным хаори. Только глаза сохранились прежними — глубокими, внимательными, замечавшими слишком многое.

— Тебе запрещено сюда приходить.

Я смотрела на воду.

— Вам тоже.

Он помолчал.

— Меня отправляют учиться.

— Я слышала.

— Я вернусь.

— Так говорят все.

Дерзость сорвалась с языка раньше, чем я успела испугаться. Я сразу поклонилась.

— Простите.

— Хватит просить прощения.

Я крепче прижала книгу.

— Зачем вы всегда это говорите?

Юдзуру-сама долго смотрел на меня.

— Ты слишком часто извиняешься за собственное существование.

Глаза защипало. Я отвернулась.

— Мама велит мне быть незаметной.

— А ты сама этого хочешь?

Ответа у меня не было. Никто прежде не спрашивал о моих желаниях так прямо, без ловушки и заранее приготовленного правильного слова.

— Я не знаю.

Он кивнул, будто услышал что-то важное.

— Тогда пока оставайся.

Слёзы всё-таки потекли. Я плакала тихо и сердито, как ребёнок, который уже считает себя взрослым.

Юдзуру-сама сохранил расстояние. Лишь снял пиджак, аккуратно сложил его на камне рядом со мной и сказал:

— На случай ветра.

Затем ушёл.

Я осталась у пруда одна. Пиджак хранил тепло его плеч. Сначала я просто смотрела на него, потом ветер усилился, и я укрылась. Ткань пахла дождём, бумагой и чем-то ещё, чему в моём языке пока не находилось названия.

После отъезда Юдзуру-сама дом продолжил жить привычной жизнью.

На кухне стучала посуда, слуги обменивались сплетнями, госпожа проходила по коридорам, оставляя за собой аромат дорогих благовоний, отец напоминал мне о моём месте.

И всё же дом опустел.

В нём исчез единственный уголок, где моя судьба ещё казалась свободной от чужих решений. Впервые с четырёх лет я подошла к воде без страха. Пруд отражал небо, тёмные ветви и моё лицо, уже утратившее детскую округлость.

Я всмотрелась в отражение и тихо произнесла:

— Возвращайтесь, Юдзуру-сама.

По воде прошла лёгкая рябь. Будто где-то далеко он всё-таки услышал.

#социальноенеравенство #дочьслужанки #молодойгосподин #тайнаязабота #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскаяэстетика

Глава 16. Тот, кто пахнет речной тоской

Поздняя Мэйдзи,Хару

Когда Юдзуру Такацуки решили отправить на учёбу в Токио, взрослые сочли этот выбор разумным.

Госпожа Такацуки говорила о возможностях большого города, господин Такацуки — о кругозоре, необходимом будущему наследнику. Наставник напоминал о дисциплине, полезных знакомствах и новой Японии, где промедление обходилось дорого.

Причину, ради которой всё затевалось, вслух не называли.

Юдзуру увозили подальше от Акико.

Хару догадался об этом ещё до того, как служанки вынесли дорожные сундуки. При нём разговоры обрывались, мать Акико всё чаще уводила дочь с кухни, а отец говорил о будущем, обращаясь к сыну и глядя куда-то поверх его плеча.

За день до отъезда Хару нашёл Акико возле пруда. Ей недавно исполнилось двенадцать.

Она стояла у воды, прижимая к себе книгу, которую он оставил возле бочки, и изо всех сил удерживала слёзы. Хару хотелось опуститься перед ней на колени и просить прощения за взрослых, устроивших всё без них.

Но Юдзуру-сама был наследником дома Такацуки. За его непослушание расплачивались те, кому в этом доме позволялось говорить лишь вполголоса.

Он снял пиджак и оставил его на камне возле неё.

— Если станет холодно.

Акико прижала книгу к груди, удерживая пальцами переплёт.

Хару ушёл первым. Останься он рядом ещё на мгновение — и пришлось бы произнести слова, которые он носил в себе несколько жизней.

Я искал тебя через смерти.

Терял у рек, в снегах, среди военного дыма.

Теперь нас опять разлучают.

Двенадцатилетней девочке было рано знать, сколько раз её уже находили и теряли, сколько жизней помнила её душа.

Токио встретил Хару грохотом.

По мокрым улицам скрипели колёса рикш, газетчики выкрикивали заголовки, от железной дороги тянуло паром и угольным дымом. Над крышами протянулись телеграфные провода — чёрные линии, расчертившие небо.

Город торопился, обгоняя течение воды, и эта спешка тревожила Хару.

Будущее здесь представляли зданием, которое предстояло возвести из стали, кирпича и выверенных расписаний. В аудиториях спорили о торговле, законах, армии и обычаях других стран. В конторах по бумаге скользили кисти рядом с западными перьями. На улицах смешивались кимоно и школьные хакама, хаори и сюртуки, старые самурайские фамилии и новые банковские счета.

Япония менялась, и Хару вместе с остальными привыкал к её новому устройству.

Он учился есть по часам, смеяться в компании, принимать дружеские хлопки по плечу и поворачиваться на имя Юдзуру прежде, чем память воды успевала вернуть ему прежние имена.

Город он всё чаще разглядывал глазами Акико.

У лавки с иностранными товарами Хару задерживался возле зонтов с изогнутыми ручками. Акико наверняка заметила бы, что каждый из них держится важнее своего владельца.

В книжной лавке он перебирал учебники, переводы и тонкие иллюстрированные журналы, заранее зная: сначала она изобразит равнодушие, а через минуту уже не сможет оторваться от страниц.

У станции поезд выпускал клубы пара. Студенты морщились от пронзительного гудка, а Хару вспоминал, как Акико спросила бы, отчего железное чудовище разговаривает таким сердитым голосом.

Токио на каждом шагу подбрасывал поводы для её любопытства. Без неё всё это оставалось некому показать.

Друзья у Юдзуру появились без его участия.

Накамура Кэйтаро, сын торговца, быстро причислил молчаливого наследника Такацуки к людям, с которыми стоит поддерживать знакомство. Юдзуру умел слушать, а его фамилия обещала пригодиться в будущем. Сам Кэйтаро говорил быстро, улыбался охотно и при знакомстве первым делом прикидывал, какую пользу однажды сможет извлечь из человека.

— Ты чересчур серьёзен,

— Саке меня пока щадит.

Кэйтаро расхохотался.

— Потому и стареешь в одиночку.

Мори Сэйити, сын чиновника, неизменно соблюдал приличия и производил впечатление человека, для которого даже будущий брак давно внесён в расписание. Игараси Рэн, кадет с острыми скулами, при первой встрече изучал людей с привычной настороженностью, заранее прикидывая, сколько в них выдержки.

Они довольно скоро начали называть себя друзьями. Хару не спорил. Людям нравилось давать названия отношениям раньше, чем те успевали сложиться.

Они вместе заходили в книжные лавки и чайные дома, гуляли по набережной, где молодые мужчины с одинаковой уверенностью обсуждали положение страны, войну, деньги и женщин.

Хару редко следил за разговором до конца.

Однажды Кэйтаро щёлкнул пальцами перед его лицом.

— Ты опять далеко. Женщина?

— Что?

— Значит, угадал.

Рэн усмехнулся.

— Такацуки смотрит скорее как монах, потерявший храм.

Сэйити поставил чашку на стол.

— У монаха хотя бы есть устав. Наш друг хранит тайну.

Кэйтаро подался вперёд.

— В Киото осталась девушка?

Перед Хару возникла Акико у пруда: книга в руках, опущенные плечи, привычная готовность просить прощения за само присутствие.

— Осталась.

Друзья переглянулись. Кэйтаро присвистнул.

— Наконец-то в тебе нашлось хоть немного человеческого.

Хару не ответил.

По ночам он рисовал Акико.

Человеческая рука подчинялась ему хуже воды. Отражению хватало поверхности, чтобы повторить её лицо; кисть требовала точности, терпения и послушных пальцев. Хару брался за бумагу снова и снова.

С каждым рисунком сходство ускользало. Черты становились строже, взгляд казался старше, на губах появлялась печаль.

Тогда он сосредоточился на деталях: руке, лежащей на переплёте книги, пряди у виска, привычке втягивать плечи. Акико старалась занимать поменьше места, надеясь реже попадаться миру на глаза.

Однажды рисунок увидел Кэйтаро.

Хару не услышал его приближения и рассердился на себя. Когда-то он различал движение рыбы сквозь толщу воды. Теперь человек успел подойти вплотную.

— Так вот она, — произнёс Кэйтаро.

Хару накрыл рисунок ладонью.

— Оставь.

— Я только смотрю. Красивая?

— Да.

Ответ сорвался слишком быстро. Улыбка Кэйтаро стала осторожнее.

— Кто она?

Хару молчал.

— Дочь торговца? Чиновника? Учителя? — Он понизил голос. — Актриса?

— Она живёт в нашем доме.

— Служит?

— Её мать служит.

Хару убрал ладонь с рисунка.

Кэйтаро долго разглядывал лицо Акико.

— Понятно.

В одном слове выросла стена выше господского дома.

— Она человек, — тихо сказал Хару.

— Я вижу.

— Ты уже отвёл ей место.

Кэйтаро сел напротив. Впервые его лицо утратило насмешливость.

— Я пытаюсь уберечь тебя от того, что увидят остальные.

— Говори прямо.

— Для твоей семьи дочь служанки может остаться дорогим воспоминанием, привязанностью, человеком, которому ты благодарен. Но женой наследника её не примут.

Слово «жена» застало Хару врасплох.

Он хотел быть рядом с Акико, защищать её, приносить книги, дать ей дом, своё имя и возможность больше ни перед кем не склонять голову. Теперь у всего, чего он желал для неё, появилось одно человеческое название.

Кэйтаро продолжал наблюдать за ним.

— Ты уже думал об этом?

Хару не ответил.

— Вот зачем тебя отправили в Токио.

Его ладонь легла на бумагу сильнее, и лист смялся под пальцами.

— В доме давно видят, как ты на неё смотришь, — продолжил Кэйтаро. — Пока она была ребёнком, это списывали на жалость и привычку. Но она растёт, и скоро этим уже ничего не объяснишь.

— Она взрослеет.

— Да.

По воде в чашке прошла мелкая рябь.

Кэйтаро оборвал фразу. Хару отвёл глаза к чашке, и поверхность постепенно разгладилась. Среди людей ему приходилось следить за собой каждую минуту.

После этого разговора брак уже не выглядел обычным порядком вещей. Путь к нему преграждали род, деньги, чужие разговоры и правила, которые никто не записывал, потому что каждый и без того знал их наизусть.

У духов всё было суровее и понятнее: река текла вниз, снег уходил с приходом весны, смерть забирала своё в положенный срок.

Человеческий порядок подчинялся другим законам. Можно было любить человека и не иметь права коснуться его. Спасённая жизнь могла обернуться несчастьем для другого. Достаточно было произнести дорогое имя вслух, чтобы навлечь беду.

Хару перебирал доступные пути.

Если отказаться от наследства, Акико и её мать лишатся защиты. Просьба дать ей образование привлечёт внимание. Попытка устроить её в школу или лавку вызовет вопросы, а следом поползут сплетни.

Сохранить всё по-прежнему было опасно. Рано или поздно для Акико нашли бы подходящего мужа — садовника, приказчика, вдовца с детьми. Он принял бы её за подарок судьбы, провёл бы с ней долгие годы, так и не узнав, сколько раз умирала весна, которую он видел рядом с собой.

Одного желания Хару больше не хватало.

Теперь ему требовалось стать человеком, чьё слово способно решать чужую судьбу.

Юдзуру Такацуки предстояло получить власть среди людей ради девочки, для которой этот мир уже определил место.

* * *

Кицунэ нашла его возле книжной лавки в дождливый день.

Выглядела она теперь иначе. В Токио Кицунэ любила примерять человеческие лица, которые не выделялись среди прохожих. Сегодня она выбрала облик молодой женщины в модной накидке, с зонтиком и улыбкой, способной испортить любой приличный разговор.

— От тебя речной тоской несёт, — произнесла она вместо приветствия.

Хару не обернулся.

— Как она?

Кицунэ картинно вздохнула.

— Ни «здравствуй», ни «ты прекрасно выглядишь», ни «как тебе новый век, госпожа Лиса». Сразу она.

— Как она?

— Жива. Упряма. Читает всё, что ты ей оставил. Иногда плачет, когда уверена, что её никто не видит.

Хару прикрыл глаза.

— Её обижают? — спросил он глухо.

— Люди всегда обижают тех, кто не умеет быть удобно маленьким.

— Кицунэ. — злой взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Не смертельно, — сказала она уже мягче. — Но часто.

Он сжал книгу в руке.

— Я должен вернуться.

— Ты вернёшься, — сказала кицунэ. — Только не так, как думаешь.

Он посмотрел на неё. Она улыбнулась.

— Тебя позовут домой не за любовью, водяной. За браком.

Письмо от отца пришло в начале весны 1907 года.

Плотная дорогая бумага пахла сухими чернилами. Отец писал о семейных делах, требовал присутствия Юдзуру дома, напоминал о будущем, которое больше нельзя откладывать. В конце появилась дочь одного высокопоставленного человека — воспитанная, достойная, «подходящая».

Подходящая.

Хару задержался

В дом Такацуки он вернулся не сразу. Сперва отправился к воде. Канал возле храма мало изменился. Вода темнела у камней, уносила лепестки вместе с мусором и текла дальше, храня при себе всё, что происходило на её берегах.

Хару помнил это место. Здесь когда-то капля коснулась её души. Здесь он впервые узнал, что человеческому телу мало одного воздуха — ему требуется присутствие другого человека.

Дома его встретили как наследника. Мать обняла осторожно, по старой привычке опасаясь обнаружить под одеждой холод и влагу. Отец осмотрел сына с головы до ног, задерживаясь на плечах, осанке, лице, глазах.

— Ты стал мужчиной, — сказал он.

Хару принял эти слова поклоном. За прошедшие годы он лишь научился убедительнее изображать человека.

— Отец.

Акико он увидел на второй день.

#кицунэ #духводы #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #тайнаялюбовь #бракпорасчёту #новаяяпония #книжнаяэстетика

Глава 17. Бесполезный дракон

Токио 2020 год

Две недели спустя университет напомнил, что по части жестокости вполне способен соперничать с бывшими подругами.

Юто объявил о групповом проекте в конце лекции, когда я уже успела поверить, что хотя бы сегодня обойдусь без очередной эмоциональной катастрофы. Задание выглядело безобидно: разобрать политическую кампанию по медиаматериалам, публичной риторике и источникам. Для будущих журналистов — вполне полезная практика. Для меня — хороший повод зарыться в чужие речи и таблицы, где любое предательство хотя бы имело дату и ссылку.

Потом на экране появился список групп. Я поискала глазами свою фамилию, правда ледом шла фамилия Маю. Несколько секунд я смотрела на экран, надеясь, что буквы сами придут в порядок.

Ошибка. Другого разумного объяснения не находилось. Университетская система, видимо, решила устроить проверку моей психической устойчивости и записала меня в социальный эксперимент без согласия.

Я подняла руку, Юто оторвался от ноутбука и посмотрел на меня.

— Да, Сато-сан?

В аудитории он соблюдал профессиональную дистанцию с такой безупречностью, что рука сама потянулась к лежащей на столе ручке.

— Можно поговорить после пары?

Юто на мгновение оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

— Да.

Маю сидела двумя рядами дальше. Глаз от телефона она не подняла, только уголки губ слегка приподнялись. Мне немедленно захотелось продемонстрировать всю свою взрослость и по чистой случайности уронить на неё проектор.

Остаток лекции тянулся мучительно долго. Студенты убирали тетради, переговаривались о темах, назначали встречи в библиотеке. Я ждала, когда аудитория опустеет. Юто тем временем складывал распечатки возле преподавательского стола с таким усердием, что для меня в его занятиях места явно не находилось.

Меня это раздражало. Хотя стоило ему обратить на меня внимание, раздражение наверняка стало бы ещё сильнее. Последние студенты вышли, дверь за ними закрылась. Я подошла к преподавательскому столу и положила перед Юто лист.

— Переведите меня в другую группу.

Он поднял глаза.

— Сато-сан…

— Только не этим голосом.

Юто промолчал. Я прекрасно понимала, как звучит моя просьба. Юто временно вёл курс, я оставалась студенткой, а учебный план не обязан был учитывать наши личные драмы. С разумной точки зрения спорить было не о чем.

Только вся эта разумность рассыпалась, стоило вспомнить, с кем мне предлагали работать. Совсем недавно Маю улыбалась, рассказывая, как моя боль обернулась для неё победой.

— Я не справлюсь с ней, — сказала я тише.

Юто опустил взгляд к списку.

— Проект оценивается по результату работы, отношения между участниками на оценку не влияют.

— Прекрасно. Осталось вышить это на подушке и бросить ею в Маю.

— Акико. — он произнёс моё имя поспешно, с усталостью, которой в голосе преподавателя быть не полагалось.

От этого стало больнее.

— Я серьёзно. Поменяйте меня с кем-нибудь. Одна строчка в списке.

Его пальцы сильнее сжали край стола.

— Всё сложнее.

— Почему?

— Мне придётся объяснять, с какой академической целью я изменил состав одной-единственной группы.

— Цель вполне академическая: одна из студенток рассчитывает дожить до защиты проекта.

— Это личная причина.

— От этого она не становится менее важной.

— Я знаю.

Мне показалось, он уже готов уступить. Сейчас вздохнёт, поправит список, скажет несколько спокойных слов — и мир хотя бы ненадолго перестанет ощетиниваться на каждом шагу.

Юто опустил лист на стол.

— Я не могу.

Два ровных слова оборвали эту надежду и я отступила на шаг.

— Не можете или не хотите?

Он оставил вопрос без ответа. Из коридора донеслись чьи-то шаги, затем хлопнула дверь соседней аудитории. Я уже слышала, насколько несправедливо прозвучали мои слова, но злость помогала держать спину прямо, когда хотелось сжаться и исчезнуть.

— Ясно. — горло сжало от спазма, но остановиться было практически невозможно —Профессионализм, объективность, академическая дистанция.

Лицо Юто сохранило прежнее выражение.

— Я объясню всей группе правила взаимодействия. — как маленькой обьяснял он мне, от несправедливости хотелось спрятаться под стол, как в детсве — Если их нарушат, вмешаюсь.

— Какая щедрость. — произнесла я это прежде, чем успела прикусить язык, Юто продолжал смотртеь на меня ника не комментируя мою вспышку злости, это оказалось выше моих сил.

Я схватила лист и направилась к выходу. У двери рука легла на ручку, но я задержалась. Ждала, что Юто всё-таки окликнет меня. Предложит выход. Скажет хотя бы, что мне не придётся разбираться со всем одной.

За спиной никто не позвал.

Я вышла в коридор и захлопнула дверь с такой силой, что сама поморщилась. На улице уже лило. Несколько минут назад над кампусом висело серое небо, теперь дождь плотной стеной заливал дорожки и корпуса. Похоже, погода решила присоединиться к моему настроению единственным доступным ей способом.

Зонт, конечно, остался дома. Я стояла под козырьком и смотрела на залитый кампус. Свалить всю вину на Юто не получалось. Он поступил честно, профессионально, сделал ровно то, что полагалось преподавателю.

От этого я злилась ещё больше. Как он вообще посмел быть прав, когда мне было больно?

Я шагнула под дождь. Кампус расплылся за потоками воды. Студенты перебегали между корпусами, прикрывая головы сумками и прозрачными зонтами. Возле автомата с напитками кто-то смеялся, у ворот пищал светофор, ветви гинкго прогибались под дождём.

Через пару минут одежда промокла и прилипла к телу. Ещё немного — и в список ненавистных вещей окончательно вошли политология, групповые проекты, академическая этика и люди, умудряющиеся поступать правильно в самый неподходящий момент.

Дверь квартиры

— Акико? — осторожно позвала она.

— Потом.

Мама окинула меня взглядом.

— Ты промокла.

— Успела заметить.

— Дождь?

Я стянула обувь, избегая её глаз.

— Университет плюнул мне в лицо.

Она выдержала короткую паузу.

— Тогда чай.

— Обойдусь.

— Значит, чай покрепче.

Я прошла в комнату, оставляя на полу мокрые следы, и прикрыла дверь уже осторожно. Мама тут ни при чём.

Виноваты были Юто, я, Маю и этот дурацкий дождь, начавшийся именно тогда, когда мне отчаянно захотелось, чтобы хоть кто-нибудь однажды выбрал меня.

* * *

Юто стоял у окна пустой аудитории и смотрел на кампус, исчезающий за дождём. Прошло несколько минут, прежде чем он заметил собственное вмешательство в погоду.

Тяжёлые струи стекали по стеклу. Внизу студенты спешили к воротам, над дорожками один за другим раскрывались зонты. Вода растекалась по плитке, листья гинкго, прибитые ливнем к земле, становились тёмными.

Юто закрыл глаза.

— Хватит, — приказал он вполголоса.

В ответ дождь ударил по окнам ещё сильнее.

Перед глазами опять появилось лицо Акико. Сначала надежда, когда она обратилась к нему с просьбой. Затем короткое неверие и обида, которую она спрятала за колкостью. Акико понимала, почему он отказал. От этого легче не становилось.

Юто ухватился за край стола. Под ладонью хрустнул пластик.

Достаточно было исправить список. Перенести её фамилию в другую строку, освободив от совместной работы с женщиной, которая однажды её предала. Одна правка могла избавить Акико от этого.

В прежних жизнях он действовал так же. Туман прятал опасные дороги, письма пропадали раньше, чем могли разбить ей сердце, вода уходила в другое русло, а мосты обрушивались перед теми, кто следовал за ней. Годами Юто считал это защитой. Лишь позже признал, во что превращалась его забота: он оберегал её и одновременно лишал возможности решать самой.

Теперь он был рю — обессиленным после испытания, скованным правилами куда крепче, чем когда носил облик водяного змея.

Сегодня от всей его силы осталось одно слово: отказ.

Дверь аудитории закрылась сама.

— Наслаждаешься? — спросил Юто, не отрывая взгляда от окна.

У преподавательского стола полоса света пошла разрезом, проведённым невидимым когтем. Из него вышла Такахаси-сан в человеческом облике. В одной руке она держала сухой зонт, а по выражению её лица Юто сразу определил: разговор будет долгим.

— Твоим трагическим видом? — уточнила кицунэ. — Совсем немного.

— Уходи.

— Сначала прекрати дождь. Ещё немного — и половина района поплывёт.

Юто оглядел кампус, залитый водой.

— Я этого не планировал.

— Стихийные бедствия вообще редко планируют. Особенно драконы, которым не повезло в любви.

Такахаси-сан подошла к столу. Ей хватило одного взгляда на лежавший там список.

— Она попросила о переводе?

— Да.

— Ты отказал?

Юто оставил вопрос без ответа. Улыбка исчезла с лица кицунэ.

— Хорошо.

Он резко обернулся.

— Хорошо?

— Ты сделал правильно.

— Она ушла под дождём.

— Который устроил ты.

— Такахаси-сан…

— Тогда не заставляй меня изображать голос разума. Мне совершенно не идёт эта роль.

Кицунэ изящно провела ладонью возле лица. Юто уже смотрел в другую сторону.

Акико давно исчезла из виду, но его взгляд по-прежнему держался за дорожку, по которой она ушла без зонта. Капли, падавшие на её плечи, Юто ощущал собственной водой.

— Ей теперь работать с той, кто её предала. А мне смотреть на это?

Юто провёл пальцами по волосам и остался на месте.

— Тебе нужно преподавать. А ей — самой решать, как жить, даже если тебе больно принимать её решения.

Он коротко усмехнулся.

— Жестокость теперь так красиво называется?

Такахаси-сан остановилась рядом. В тёмном стекле за её спиной на мгновение раскрылся веер полупрозрачных рыжих хвостов.

— Жестокость начинается, когда любовь превращают в разрешение распоряжаться чужой жизнью. Сегодня ты дал ей уйти. За это я тебя хвалю.

Юто отвёл глаза.

Мир раз за разом находил у Акико самые уязвимые места. Боль семи жизней сделала его драконом, а перед обычной человеческой жестокостью его сила по-прежнему ничего не могла изменить.

— Тогда зачем мне всё это? Сила. Память. Испытание. Зачем становиться рю, если я не могу защитить её даже от группового проекта?

По запястью проступил серебристый рисунок чешуи.

— Я бы отдал ей весь мир, — продолжил Юто. — Убрал опасность с каждой дороги, отвёл любую беду, смыл всё, что может причинить ей боль.

— Вот поэтому решение должно оставаться за ней.

Юто поднял на неё глаза.

— Ты говоришь о моей любви как о преступлении.

— Я говорю о страхе. О том самом, из-за которого однажды ты уже лишил её свободы.

За окном дождь ослаб. По стеклу тянулись тонкие дорожки воды.

Такахаси-сан заговорила мягче:

— Акико выбрала журналистику. На её пути будут неприятные люди, чужая ложь и предательство. Безопасным садом эта дорога никогда не станет. Если убрать с неё всех, кто способен причинить ей боль, однажды от самой дороги ничего не останется.

— Она не должна идти одна.

— Сегодня ты остался рядом. — Юто горько усмехнулся. — И позволил ей справиться самой. Её решение оказалось для тебя важнее желания вмешаться и всё исправить. Быть рядом — значит идти вместе. Направление она выберет сама.

Юто опустил голову. Верные замечания раздражали его больше любых других, а кицунэ умела безошибочно выбирать самые неприятные.

— А теперь прекрати дождь, — добавила она. — Ещё немного твоей академической выдержки, и станцию затопит.

Юто выдохнул, и в усталом звуке мелькнул смех. Ладонь легла на холодное стекло.

Ливень пошёл на убыль. Тяжёлые струи разбились на мелкие капли, вода потекла с крыш, открывая за серой завесой здания кампуса.

Такахаси-сан одобрительно кивнула.

— Уже меньше напоминает эмоциональное наводнение.

— Ты ужасная мать.

— Я великолепная мать, — назидательно возразила она. — Несколько веков присматриваю за упрямыми мифологическими существами.

Она сунула ему папку.

— Домой. Тебе нужно отдохнуть.

— Я в порядке.

— Ты всегда в порядке до минуты, когда из-за девушки начинает меняться погода.

Юто оставил это без ответа.

Вечером он долго не мог уснуть.

За окном мерцал город. Растения шуршали за закрытыми створками, кодама копошились во мхе у порога и время от времени хихикали. В другой день Юто

Перед глазами снова возникала Акико под дождём: мокрые волосы, напряжённые плечи, быстрые шаги. Дома она наверняка хлопнула дверью, а её русская мать, услышав это, сразу поставила чайник.

Юто мог подарить ей целый мир. Поднять над водой мосты, вывести дороги к свету, вырастить сад под её окнами. Убрать с её пути каждого, кто заставит её сомневаться в себе, заслонить от чужой жестокости и боли, которая приходит без приглашения.

Но выбор принадлежал Акико. Юто прикрыл глаза. Под кожей постепенно остывала драконья чешуя. Семь жизней ожидания привели его к силе рю. Теперь приходилось учиться оставлять эту силу без применения. Он повернулся на бок. Несколькими этажами ниже жила Акико — обиженная, промокшая, драгоценная для его памяти. А собственную жизнь она по-прежнему выбирала сама. Юто предстояло научиться с этим жить.

Глава 18. Испачканное кимоно

Япония 1907 год

Он нашёл её в библиотеке. Судьба обошлась с ним насмешливо: перед отъездом он оставил ей книгу вместо обещания, а вернувшись, увидел её там, где право читать всегда принадлежало другим.

Дом встретил знакомым запахом старого дерева и благовоний. Коридоры сохранили прежнюю строгость, татами лежали всё так же ровно. В библиотеке не раздавалось ни звука.

Акико спала за низким столом, положив голову на согнутую руку. Под щекой была раскрыта книга, рядом лежал сточенный карандаш. Первые заметки на полях были осторожными, дальше строки становились увереннее. Вместе с ними креп голос, который когда-то ей приходилось прятать.

Хару остановился у порога. На несколько мгновений библиотека уступила место пруду. Перед ним снова была девочка с прижатой к груди книгой, спрашивающая, почему ей запрещено желать. Тогда он попросил её дождаться.

За столом спала уже девушка. Сердце Юдзуру ударило сильнее. Тело, которое Хару до сих пор воспринимал чужим, откликнулось на её присутствие раньше него.

Акико выросла. Черты её лица стали тоньше, в линии бровей осталось знакомое упрямство, а собранные наспех волосы открывали шею. Даже уснув над страницей, она продолжала хмуриться, словно книга всё ещё спорила с ней и явно проигрывала.

Он отвёл глаза, смутившись собственной реакции.

Одно дело любить её душу задолго до этого облика, искать ещё до рождения, ждать между жизнями, и совершенно друго последние пятнадцать лет провести рядом, наблюдая, как она растёт. Теперь человеческое тело изменило расстояние между ними. У её присутствия появились дыхание, тепло, кожа — всё, чего прежде он мог лишь касаться взглядом.

Из сада доносилась влажная свежесть, смешанная с едва уловимым запахом Акико. Он разжал пальцы, заметив, что успел смять край рукава. Собственное тело доставляло ему немало мучений, но благодаря ему Хару впервые мог находиться рядом с ней по-человечески.

Через приоткрытое окно вошла весенняя прохлада. Акико во сне повела плечами. Он снял пиджак и несколько секунд держал его перед собой.

Когда-то он мог лишь оставить ткань возле неё на холодном камне. Теперь между ними был один шаг. Хару подошёл и укрыл её пиджаком. Для человека в этом жесте не было ничего необычного. Хару ещё несколько мгновений смотрел на пиджак, лежавший на её плечах.

Он подошёл беззвучно, наклонился и накрыл Акико пиджаком. Она вздохнула глубже, повернулась лицом к ткани, узнавая знакомое тепло, и продолжила спать.

Хару на мгновение оставил ладонь возле её плеча. Когда-то от холода её берегли его туман, дождь и тень деревьев. Теперь хватило человеческого пиджака. За долгую жизнь он поднимал реки, менял их течение, а здесь требовалось гораздо меньше — укрыть её и дать поспать.

— Юдзуру-сама?

Оклик от двери заставил его выпрямиться. Акико вздрогнула во сне и пошевелилась.

На пороге стояла молодая женщина в светлом кимоно, расшитом мелкими цветами сливы. Дорогая ткань, безупречно уложенные волосы, сдержанное воспитанное выражение лица. Такую невесту родители представляют родственникам с нескрываемой гордостью.

Хару догадался, зачем она пришла, ещё до того, как услышал её имя.

Дочь человека, которого его семья сочла подходящим. Будущая жена, выбранная для него заранее. Женщина перевела взгляд с Хару на спящую Акико, заметила лежащий на ней пиджак и снова посмотрела на него. Учтивая улыбка осталась на месте.

— Простите. Кажется, я помешала.

Акико открыла глаза. Несколько секунд смотрела перед собой, потом заметила пиджак на своих плечах, Хару и девушку в дверях — и сразу поднялась.

Пиджак соскользнул на пол.

— Простите, господин! — Она резко поклонилась и едва не ударилась лбом о край стола. — Я читала и…

Хару сделал шаг к ней и остановился. Девушка у двери продолжала смотреть. В её безупречной вежливости угадывались все правила человеческого мира, которым Акико поспешила подчиниться.

— Я виноват, — сказал он.

Акико вскинула на него глаза. Брови незнакомки слегка приподнялись.

— Вы?

— Я оставил здесь книгу.

Правды в этих словах было немного, однако их хватало, чтобы избавить Акико от необходимости оправдываться. Она посмотрела на него. Испуг отступил, во взгляде появилось узнавание. На короткий миг Хару увидел ту девочку у пруда, которая когда-то спросила его: «Все так говорят?»

Ему хотелось сказать ей, что он вернулся.

— Можешь идти, Акико.

Услышав своё имя в присутствии незнакомой женщины, Акико вздрогнула. Поклонилась и торопливо направилась к двери, забыв пиджак на полу. Дыхание сбилось ещё сильнее.

Гостья проследила за ней взглядом.

— Она служанка?

— Да. — не глядя ответил Хару продолжая смотреть на дверь, за которой скрылась Акико.

— Для девушки её положения она хорошо читает.

По поверхности чернил прошла лёгкая рябь.

— Книгам безразлично положение человека.

Женщина улыбнулась теплее.

— Так рассуждает тот, кому никогда не приходилось спрашивать разрешения взять книгу.

Впервые в её голосе появилась интонация, принадлежавшая одной ей, свободная от семьи, воспитания и разговоров о будущем браке. Хару услышал её и на время забыл о своей неприязни.

Её звали Сайондзи Мичико.

Она приехала вместе с матерью и двумя служанками. Визит представляли обычным гостеванием, хотя его цель в доме ни для кого не была секретом: Мичико знакомилась с усадьбой, которая вскоре могла перейти под её управление.

С приездом Мичико привычный порядок усадьбы изменился. Слуги спешили больше обычного, госпожа Такацуки заметно приободрилась, отец принимал гостей и обсуждал с ними торговлю, службу и возможности, открывавшиеся перед старыми фамилиями.

Акико среди этой суеты старалась попадаться на глаза как можно реже. Она приносила подносы, кланялась и уходила прежде, чем Хару успевал её окликнуть. Мать не отходила далеко

С приездом будущей невесты за Акико стали наблюдать пристальнее. Ей достаточно было чуть дольше задержаться рядом с молодым господином, чтобы дать повод для очередных пересудов.

Хару видел: его возвращение снова привлекло к ней внимание, которого ей следовало избегать. К официальному ужину для Мичико приготовили белое кимоно с серебряной вышивкой и разложили его на низкой подставке в женском крыле. Рядом оставили тушь для подарочных карточек, чай и коробку со шпильками.

Акико отправили за горячей водой. Он вышел в коридор, когда до него донеслись её шаги. В последнее время он встречал её здесь с подозрительной частотой.

— Будь осторожна, — предупредила старшая служанка. — Вещь дорогая.

— Да, — ответила Акико.

Мичико сидела перед зеркалом, позволяя служанке поправлять причёску. Хару наблюдал за ней с удивлением. Её привезли сюда, чтобы присмотреться к будущему мужу, однако в её поведении не было ни растерянности, ни неловкости. Она принимала происходящее с привычной сдержанностью.

— Та девушка из библиотеки… — произнесла Мичико.

Пальцы Акико плотнее сомкнулись на ручке подноса.

— Акико, — отозвалась старшая служанка. — Дочь одной из наших женщин.

Мичико встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Она давно живёт здесь?

— С рождения.

— И Юдзуру-сама знает её с детства?

Служанка посмотрела на Акико.

— Молодой господин всегда проявлял великодушие к людям скромного положения. Порой чрезмерное.

Костяшки пальцев Акико побелели, Мичико выдержала паузу.

— Доброта украшает мужчину, когда он соблюдает меру.

— Разумеется, госпожа. — отступила Акико поклонившись.

Вода в кувшине качнулась, и Хару почувствовал боль, отозвавшуюся в каждой капле её души.

— Куда? — резко спросила старшая служанка.

— Поставлю воду.

— Сюда.

Акико шагнула вперёд. Младшая служанка возле подставки передвинула ногу.

Хару увидел это и вышел из-за ширмы. Акико зацепилась и потеряла равновесие. Поднос пошёл набок. Горячая вода ударила по чашке, чай выплеснулся на ткань, следом разлилась тушь.

Тёмное пятно растеклось по белому шёлку. Вода потянула его вдоль серебряных нитей, чай окрасил края мягким золотом. Клякса протянулась по подолу изогнутым гребнем.

На ткани проступила волна, Акико опустилась на колени.

— Простите… — только голос её оборвался прежде, чем она закончила.

Первой отозвалась старшая служанка.

— Несчастная девчонка!

На шум прибежала мать Акико. Увидев дочь на коленях возле испорченного кимоно, она побледнела. Мичико медленно поднялась. Взгляд скользнул по ткани и остановился на Хару у входа. Он появился сразу после падения подноса — этого хватило, чтобы его присутствие заметили.

Следом вошла госпожа Такацуки.

— Что здесь произошло?

Никто не ответил. Тушь стекала с края шёлка на татами. Акико стояла на коленях, сцепив руки на подоле. Голова была опущена, плечи подались вперёд. Она ждала, когда назовут её имя.

Хару успел увидеть ногу младшей служанки, выставленную на пути Акико. Видел и взгляд старшей. Видел лицо матери девушки — страх появился на нём ещё до того, как поднос коснулся пола.

Присутствующим объяснения уже не требовались. Вину возложат на Акико. Дочь прислуги подходила лучше всех: кимоно предназначалось будущей невесте, служанки находились под присмотром госпожи, а положение Акико не оставляло ей возможности спорить с чужой версией случившегося.

— Акико, — холодно произнесла госпожа Такацуки.

Девушка вздрогнула и больше не имея возможности молча терепеть и стоять в стороне Хару вышел вперёд.

— Это моя вина.

Мать повернула к нему голову.

— Юдзуру.

Он знал этот тон с детства. За одним словом стояло привычное требование: не вмешивайся, не нарушай порядок, помни о семье.

Хару остался на месте.

— Я сказал, что виноват.

Акико подняла лицо. Испуг в её глазах больно отозвался в Хару.

Учёба в Токио, отцовские планы, разговоры о будущем, женщина, которую семья выбрала ему в жёны, отступили перед одной знакомой душой. Ради неё он когда-то захотел стать человеком.

В дверях появился отец. Господин Такацуки вошёл без спешки, и все взгляды обратились к нему.

— Объяснись.

Хару посмотрел на кимоно. Белый шёлк приготовили к ужину, с которого должно было начаться обсуждение брака. Тушь испортила дорогую ткань, нанесла оскорбление гостям и нарушила заведённый порядок. Этого было достаточно, чтобы Акико больше не допустили в главный дом.

Одного признания Хару было недостаточно. Родители сочтут его слова попыткой прикрыть девушку своим положением, а отвечать заставят её семью. Мать лишится места, отца отправят на тяжёлую работу, Акико удалят из дома.

Упрямством здесь ничего нельзя было исправить. В этом доме решения зависели от выгоды, репутации и объяснения, которое семья могла принять.

Хару пришлось говорить на понятном им языке.

— Я попросил её принести воду, — сказал он.

Акико вскинула глаза, но осталась на коленях, Хару продолжал смотреть на отца. Один взгляд в её сторону мог выдать больше, чем следовало.

— Зачем? — спросил тот.

— Для туши.

Глава 19. Первыми по мосту пойдут сплетни

Мичико молчала. Она стояла рядом с зеркалом, светлая и неподвижная, как дорогая кукла, которую ещё не решили, куда поставить.

Хару повернулся к ней и поклонился.

— Сайондзи-сан, я хотел подготовить для вас знак к завтрашнему ужину.

Мать нахмурилась.

— Какой знак?

— Для нового дела семьи.

Отец чуть сузил глаза, вот теперь он слушал. Не сына, защищающего служанку, а наследника, говорящего о деле.

Хару продолжил:

— В Токио я изучал спрос на учебные книги, тетради, бумагу, карты и печатные материалы для школ. После войны таких заказов станет больше. Девочек тоже всё чаще учат читать. Семьи хотят, чтобы дочери умели вести письма, счета, хозяйственные записи. Это не прихоть. Это рынок.

Кто-то из служанок тихо втянул воздух.

Слова «рынок», «заказы», «после войны» сразу изменили комнату. Даже испорченное кимоно на мгновение стало не главным. Отец молчал. Хару знал этот взгляд. Господин Такацуки всегда так смотрел, когда прикидывал цену.

— Я хотел показать вам образец эмблемы, — сказал Хару. — Для будущей бумажной лавки и учебных поставок. Вода, тушь и серебряная линия.

Он посмотрел на кимоно.

— Но вышло не на бумаге.

Госпожа Такацуки побледнела от возмущения.

— Ты хочешь сказать, что это было сделано нарочно?

— Нет, матушка. Я хочу сказать, что приказал принести воду я. И поставил тушь слишком близко к ткани тоже я. Акико исполняла моё поручение.

Это была не вся правда, но достаточно. Акико не шевелилась. Старшая

— Разве не так? — впервые он задал вопрос не как странный мальчик и не как добрый господский сын, а как наследник.

И обратился он к ней напрямую. Старшая служанка тут же опустила глаза.

— Я… не знаю, Юдзуру-сама.

— Ты была в комнате. — его голос вымораживал — И видела, почему она упала?

В комнате стало ещё холоднее. Младшая служанка, та самая, чья нога появилась на пути Акико слишком вовремя, побелела. Отец перевёл взгляд на неё.

— Почему? — спросил он.

Служанка задрожала.

— Я не… я не хотела…

Акико резко всуинула взгдяд на господского сына, не ожидая того, что он заступиться за нее, Хару всё ещё не смотрел на неё, иначе не выдержал бы.

— Поднимись, — сказал он.

Сначала никто не понял, к кому он обращается. Потом Акико медленно подняла голову.

— Юдзуру-сама?

— Поднимись.

Она не двигалась, её мать тихо прошептала:

— Акико…

В этом шёпоте было всё: страх, просьба, приказ не выделяться, не принимать его защиту, не делать хуже. Но Хару не мог больше смотреть, как Акико стоит на коленях перед чужим молчанием.

— Ты не должна стоять на коленях за чужую ошибку, — сказал он.

Эти слова ударили по комнате сильнее, чем падение подноса. Госпожа Такацуки закрыла глаза. Отец медленно вдохнул.

Мичико впервые посмотрела на Хару иначе — не как на будущего жениха, странного и холодного, а как на человека, только что открывшего дверь туда, куда ей, возможно, не следовало заглядывать.

Акико поднялась, неловко и слишком быстро. Потом снова поклонилась, но уже не так низко. И почему-то это маленькое движение показалось ему победой, не большой, не окончательной, но настоящей.

Отец подошёл к испорченному кимоно и долго смотрел на пятно.

— Вода, тушь и серебряная линия, — повторил он и скептически добавил — Это ты называешь образцом?

— Нет. Случайностью, которую можно использовать.

На лице отца мелькнуло что-то похожее на раздражённое уважение. Вот этому Хару научился в Токио. Люди нового времени не выбрасывали каждую поломанную вещь. Они спрашивали, можно ли превратить её в выгоду.

— Кимоно Сайондзи-сан испорчено, — сказала мать сухо.

Хару поклонился Мичико.

— Я оплачу новое.

Отец усмехнулся.

— Из каких средств? — и задал настоящий коварный вопрос, каким обычно главы семей ставили на место отпрысков.

Хару поднял голову.

— Из прибыли будущей лавки.

— Которой ещё нет?

— Будет.

— Ты уверен?

— Да.

Он сказал это спокойно, но внутри вода поднялась.

Годы в Токио не прошли зря. Он действительно думал об этом. Сначала тайно, почти стыдясь самого себя: открыть дело не для семьи, а для Акико. Для девочки, которой приходилось сжигать страницы, потому что ей нельзя было читать. Для девушки, которой мир разрешал держать бельё, но не книгу.

Но потом план стал больше. Бумага. Учебники. Карты. Тетради. Переводы. Книги для девочек. Рабочие места для тех, кого не пускали в гостиную, но кому можно было дать стол, лампу и жалованье.

Официально это называлось бы новым направлением дома Такацуки. На деле это был мост. Мост из кухни к книге. Из прислуги — к имени. Из милости — к положению.

И первым человеком, который должен был пройти по этому мосту, была Акико.

— Я подготовил расчёты, — сказал Хару. — В Токио растёт спрос на учебные принадлежности. В Йокогаме есть порт, иностранная бумага, переводы, школы. Если семья Такацуки войдёт в это раньше других, мы получим не просто прибыль. Мы получим влияние.

Отец смотрел на него пристально.

— И какое отношение это имеет к испорченному кимоно?

— Прямое. Я беру ответственность за убыток. И предлагаю покрыть его не деньгами дома, а деньгами дела, которое открою под вашим именем.

— Под моим?

—Пока — да.

Это «пока» он не произнёс, но отец услышал. Господин Такацуки долго молчал, потом посмотрел на Мичико.

— Сайондзи-сан.

Она чуть склонила голову.

— Кимоно можно заменить, — сказала она спокойно.

Мать Хару резко повернулась к ней.

— Вы слишком великодушны.

— Нет, госпожа Такацуки. Просто Юдзуру-сама прав. Иногда случайность можно использовать.

Её взгляд скользнул к пятну.

— К тому же узор… странный, но красивый.

Старшая служанка побледнела сильнее. Ей хотелось наказания. Простого, понятного, привычного. Девочка виновата, мать плачет, отец кланяется, порядок восстановлен.

А порядок почему-то не восстанавливался. Он менялся, медленно, неохотно, но менялся.

Отец наконец сказал:

— Служанку, которая подставила ногу, перевести в прачечную. Без жалованья за месяц.

— Господин, я не… — всхлипнула девушка

— Молчать. — одного слова хватило, затем он посмотрел на Акико. — Ты.

Акико снова поклонилась.

— Да, господин.

— До ужина будешь помогать в библиотеке. Раз уж читаешь столько, что засыпаешь над книгами, найди этому применение.

Никто в комнате не заговорил. Хару впервые за всё это время перевёл взгляд на Акико. Она стояла, опустив глаза, и, похоже, ещё не верила услышанному. Уголки её губ на мгновение дёрнулись.

Мать Акико коротко охнула.

Госпожа Такацуки уже собиралась возразить, но отец остановил её поднятой рукой.

— Под присмотром, — добавил он. — И лишь до тех пор, пока Юдзуру готовит бумаги по новому делу.

Акико получила лишь небольшую лазейку. Но даже узкой трещины в камне воде хватало, чтобы найти путь. Хару поклонился.

— Благодарю, отец.

— Рано благодаришь, — холодно ответил тот. — Если твой проект окажется пустой прихотью, я закрою его вместе со всеми твоими… необычными идеями.

Он выдержал паузу.

— После этого женишься без возражений.

Мичико спокойно опустила взгляд. Акико побледнела, её следующий вдох вышел короче предыдущего. Отец назначил цену и срок. Ему требовались доказательства, выгода и результат — возможность проверить, чего стоит замысел сына.

А рядом стояла невеста, напоминая, чем закончится провал: брачным договором.

— Я понял, — сказал Хару.

Отец кивнул.

— Надеюсь.

Когда все начали расходиться, Акико направилась к выходу вместе с матерью.

— Акико, — позвал Хару.

Она остановилась и несколько мгновений продолжала смотреть на дверь. По напряжённой спине легко читалась просьба не усложнять её положение.

Хару всё же заговорил:

— Завтра утром — библиотека. После кухни.

Она медленно обернулась.

— Господин разрешил?

— Да.

Акико подняла на него глаза. Одно слово открыло перед ней возможность, на которую она ещё утром не рассчитывала.

— Я… постараюсь быть полезной.

— Начнём с каталогов.

Акико кивнула с такой серьёзностью, что Хару пришлось отвести взгляд.

Она ушла. Мичико задержалась возле двери.

— Вы действительно задумали лавку ради учебных книг? — спросила она.

— Да.

— И ради неё?

Хару оставил вопрос без ответа, на губах Мичико появилась слабая улыбка.

— Иногда отсутствие ответа говорит вполне достаточно.

— Вы расскажете своему отцу?

— О чём? О том, что Юдзуру Такацуки собирается продавать книги? Или о том, что ради дочери служанки он готов спорить со всем домом?

Хару встретил её взгляд.

— Если хотите отказаться от этого брака, я вас удерживать не стану.

Мичико негромко рассмеялась, без злости.

— Как великодушно. Значит, отказаться первой должна я, чтобы ваш дом счёл капризной меня, а вас не обвинил в неверности?

Хару не нашёл ответа. Мичико разобралась в его предложении быстрее, чем он рассчитывал.

— Я вам не враг, Юдзуру-сама, — сказала она. — И спасать вас тоже не собираюсь.

— Тогда кто вы?

Она посмотрела на испорченное кимоно, которое служанки осторожно сворачивали.

— Пока не знаю.

У самой двери Мичико остановилась.

— Если вы действительно хотите построить мост, будьте осторожны. Первыми по нему всегда идут не те, для кого он предназначен.

Хару вспомнил слова тэнгу:Первыми по мосту пойдут сплетни.

Мичико ушла. Хару остался среди запахов чая, туши и мокрого шёлка. Решения, которые прежде существовали лишь в его планах, сегодня были произнесены вслух. Замысел выдержал первую трещину и теперь уже не принадлежал одному Хару. Дальше ему предстояло самому поставить под ним подпись.

Глава 20. Ставлю три жёлудя, сейчас прорвёт трубу.

Токио 2020 год

Через три дня я сидела в университетской библиотеке и обнаруживала всё новые причины возненавидеть групповые проекты.

Наша презентация о политической кампании требовала больше терпения, чем вся моя личная жизнь за последние недели. Вечерний кампус темнел за высокими окнами, мокрые листья гинкго блестели вдоль дорожек, а автомат у входа каждые десять минут отзывался мелодичным сигналом, словно предлагал пережить очередной кризис при помощи кофе.

Мы заняли длинный стол у стены: я, двое однокурсников и Маю.

Она опоздала на десять минут, устроила рядом латте, открыла ноутбук и приняла сосредоточенный вид. Осенние пальто на экране слегка портили впечатление.

Я набрала воздуха.

Спокойно, Акико. Ты будущий журналист. Работа с неприятными источниками входит в профессию.

— Маю, где твоя часть по реакции медиа? Мы договорились загрузить её до встречи.

Она оторвалась от экрана с заметной неохотой.

— Я не успела.

— Презентация через два дня.

— Я помню.

— Когда будет текст?

Маю отпила латте и улыбнулась той самой мягкой улыбкой, после которой перед тобой обычно захлопывают дверь и винят сквозняк.

— Акико, ты драматизируешь. Там совсем немного. К тому же ты любишь всё доделывать.

Механический карандаш хрустнул у меня в пальцах и чудом сохранил целостность.

— Я люблю качественную работу. Чужие обязанности в неё не входят.

— Ты всегда так говоришь, а потом переписываешь всё за группой, потому что стремишься к идеалу. Я просто экономлю нам время.

Парень напротив уткнулся в ноутбук. Девушка рядом с внезапным усердием принялась изучать список источников.

У групповых проектов имелась поразительная особенность: при первых признаках конфликта живые люди превращались в мебель.

Я закрыла ноутбук.

— Ты сейчас серьёзно?

— Вполне. Ты ведь всё равно считаешь себя умнее остальных.

Жар поднялся от груди к лицу. Такой обычно толкает на слова, которые звучат как боль, переодетая в злость.

— Я считаю, что человек обязан выполнить взятую работу.

— А я считаю, что тебе снова хочется выставить меня плохой.

Смешок вырвался коротким и резким.

— Моя помощь тебе для этого не требуется. Ты прекрасно справляешься сама.

Глаза Маю сузились.

— Осторожнее, Акико. Устроишь сцену в библиотеке? Опять?

Последнее слово попало точно в прежнюю рану.

Аудитория. Юто возле преподавательского стола. Моё лицо, с которого тогда исчезло всякое подобие спокойствия.

Маю помнила, где болело, и умела туда бить.

Она наклонилась ближе.

— Иногда мне кажется, тебе нравится роль жертвы. Вокруг сразу появляются люди, которые жалеют, помогают, спасают. Очень удобно.

Я застыла. Тишина читального зала сгустилась вокруг нашего стола.

Ответ уже вертелся на языке, когда справа прозвучал спокойный мужской голос:

— Удобно здесь только одному человеку.

Мы повернулись.

За соседним столом сидел старшекурсник, которого я много раз видела в университете. Кажется, он учился на политической коммуникации. Высокий, темноволосый, уверенный, с ленивой манерой держаться, при которой окружающие сами начинали говорить тише.

Рэн Мори.

Его знали все. Он входил в студенческий совет, выигрывал дебаты, писал для университетского журнала и, по слухам, однажды заставил приглашённого политика признать ошибку во время открытой дискуссии.

Ещё кампус единодушно считал его красивым, хотя добрая половина студентов тщательно скрывала это убеждение.

Рэн закрыл книгу и посмотрел на Маю.

— Гораздо удобнее бросить свою часть, а затем обвинить человека, который спасёт проект.

Она выпрямилась.

— Простите, это вас не касается.

— Касается с той минуты, когда ваш разговор стал слышен всему залу. Я пытаюсь читать о партийных коалициях, а они и без вашего участия причиняют достаточно страданий.

За дальним столом кто-то фыркнул. Щёки у меня загорелись сразу от стыда и благодарности. Чужой человек произнёс вслух то, чего моя группа упорно избегала.

— Оставьте, — пробормотала я.

Рэн перевёл взгляд на меня. В нём читалось спокойное, почти деловое внимание.

— Тогда вы возьмёте её часть, доведёте презентацию до идеала, а после услышите, будто сами отняли у неё работу.

Маю вспыхнула.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Зато отлично знаю устройство групповых проектов. Обычно один работает, другой пропадает, третий называет себя координатором, а четвёртый молча страдает. Ваша команда ради эффективности совместила несколько ролей.

Парень напротив наконец вспомнил, что умеет говорить.

— Мы можем перераспределить задачи.

Я посмотрела на него, и он сразу покраснел. Мебель обрела голос после пожара.

Рэн поднялся, взял книгу и подошёл к нашему столу, остановившись на вежливом расстоянии.

— Сато-сан, верно?

* * *

Юто стоял один в преподавательской, упираясь ладонями в край раковины. Кран был закрыт. В стакане возле смесителя расходились круги. Первый коснулся стекла и пошёл обратно к центру, следом родился второй. Поверхность постепенно темнела. Белый кафель исчез,

За одним из столов сидела Акико. Разобрать разговор целиком не получалось. Вода плохо переносила человеческую речь: голоса приходили обломками, теряли окончания, смешивались с шелестом страниц. Лица она передавала куда точнее.

Акико ещё улыбалась — вежливо, по привычке. Так она делала, когда хотела закончить разговор, но воспитание заставляло досидеть.

Мужчина напротив продолжал говорить. Она отвела взгляд к раскрытой книге. Большой палец несколько раз прошёлся по краю страницы, так её и не перевернув. Затем прикусила щёку изнутри.

Эту привычку Юто знал. Уровень воды в стакане пополз вверх и вскоре намочил край. Собеседник наклонился через стол. Акико отодвинула локоть, увеличивая расстояние между ними. Следующую фразу течение проглотило.

Юто хватило её реакции. На запястьях показались серебристые пластинки. Они проступали от основания ладоней вверх, одна за другой, ловя холодный свет ламп.

Под правой рукой хрустнул фарфор. От края раковины к сливу протянулась тонкая трещина.

— Прекрасно, — произнёс Юто себе под нос.

Теперь придётся объяснять, откуда она взялась. Он отнял ладони от раковины. Чешуя осталась. Изображение в стакане приблизилось. Мужчину теперь было видно со спины: локти широко расставлены на столе, голова чуть склонена к Акико, на губах улыбка.

Юто узнал его. Трещина в фарфоре перестала его занимать.

Не вмешиваться.На это правило он согласился сам. Акико могла разговаривать с кем хотела, встречаться с кем хотела, а при желании послать его к чёрту.

Юто принимал её право распоряжаться собственной жизнью. Гораздо легче — когда не видел происходящего. Особенно когда рядом с ней не было этого человека. Он снял стакан со столешницы и опустил в раковину. Вода перелилась через край, растеклась по фарфору, и библиотека исчезла.

Остались белая плитка, лампы под потолком и его отражение в хромированном кране. Из слива показалась вода. Она медленно пошла вверх, заполняя раковину.

Юто прикрыл глаза.

— Я сказал: не вмешиваться. — пока он уговаривал сам себя уровень поднялся ещё на сантиметр.

Он провёл языком по зубам и только тогда понял, что клыки стали острее. Слишком близко тот стоял к Акико.

— О-о-о, — протянул кто-то у окна. — Вот теперь интересно.

Юто медленно повернул голову. В горшке с мхом, между гладким камнем и маленьким папоротником, торчали две крошечные древесные мордочки. Кодама сидели, обняв колени, как зрители на лучшем месте в театре.

— Молчать, — сказал Юто.

Один кодама тут же ткнул второго локтем.

— Слышал? Он сказал «молчать».

— Всегда говорит «молчать», когда хочет утопить кого-нибудь культурно. — захихикал второй — В прошлый раз тоже так сказал.

— В каком прошлый?

— В восьмидесятом. — листья в соседней кадке зашуршали — Или в восемьдесят первом?

— В семьдесят девятом.

— Нет, в восемьдесят первом. — протянул хихикая первый — Тогда ещё у людей были ужасные причёски.

Юто закрыл глаза.

— Я всё слышу.

— Мы знаем, — радостно отозвался первый кодама. — Поэтому и говорим громко.

Вода в стакане медленно поднялась и налилась тяжестью. Поверхность выгнулась над краями.

В отражении Рэн разговаривал с Акико. Держался на расстоянии, не касался её, не позволял себе ничего, к чему Юто мог бы придраться. Он помогал ей. Оставался рядом, пока она успокаивалась.

Юто смотрел на них и всё сильнее хотел убрать Рэна оттуда.

Он хотел, чтобы Акико перестала дрожать и больше всего видеть её спокойной. Только спокойствие, которое ей возвращал Рэн, вызывало у него желание вышвырнуть этого человека за ближайший стеллаж и сделать так, чтобы тот больше не нашёл дороги обратно.

Дракон внутри поднял голову. Человеческого тела для него снова не хватало.

— Не надо, — прошептал Юто себе.

— Уже надо, — деловито сказал кодама. — Я ставлю три жёлудя, что сейчас прорвёт трубу.

— А я ставлю на аквариум, — сказал второй. — Там рыбки ближе к месту драмы.

— Рыбок жалко.

— Зато эффектно.

Юто резко поднял руку над стаканом, вода замерла. Но в стенах всё равно что-то глухо откликнулось. Трубы старого корпуса протянули низкий, недовольный звук. Где-то за стеной капнуло. Потом ещё раз.

Кодама восторженно ахнули.

— Ой.

— Началось.

— Это уже почти как тогда.

Юто не успел велеть им замолчать. Акико улыбнулась Рэну — устало, осторожно. Этой улыбки хватило, чтобы Юто потерял кабинет из виду.

Под ногами снова были мокрые доски старого моста. Белые лампы уступили место серому небу над городком под Токио. Пыль и бумага исчезли за запахом влажного дерева, бензина, речной тины и летней грозы.

1981 год.

Тогда Юто тоже убеждал себя:я не причиню вреда.Правда ревность оказалось контролировать невозможно. Страх Акико с того дня никуда не делся из его памяти.

Перед глазами снова был кабинет. Юто посмотрел на свои дрожащие руки и заставил их слушаться.

— Я не сделаю этого снова, — хрипло сказал он.

Кодама переглянулись. Первый осторожно поднял маленькую ладошку.

— Это хорошо.

— Ненавижу правила, — сказал он тихо.

— Мы заметили, — сказал кодама.

Юто бросил на них взгляд.

— Хотите в кактус?

Кодама синхронно спрятались за камень. Но один всё равно высунулся.

— Ты правда не будешь мешать этому Рэну?

Юто вытер воду со стола полотенцем. Медленно. Тщательно. Как будто вместе с водой мог стереть ревность.

— Не буду.

Кодама прищурился с явным недоверием.

— Совсем?

Юто сел на край стола и провёл ладонью по лицу.

Усталость накопилась давно. После превращения тело никак не приходило в норму. Временами сквозь кожу проступала чешуя, холод добрался до костей, а силы хватало ненадолго: короткий прилив отступал, и Юто оставался опустошённым, как пересохшее русло.

Люди выбирают тех, с кем можно разделить обычный день. Того, кто первым напишет. Принесёт кофе, запомнив её привычки. Укроет от дождя, заварит любимый чай. Сядет рядом, выслушает, протянет руку и останется столько, сколько ей потребуется.

Юто поднялся.

— Я позволю ей выбрать самой, — сказал он.

Кодама высунулись из мха.

— Звучит хорошо.

— Зрело.

— Подозрительно.

Юто взял со стола телефон, открыл заметки и несколько секунд смотрел на пустой экран.

— Но я не обязан делать вид, что меня нет.

Кодама притихли и уставились на Юто.

— О?

— О-о?

— А вот и новая серия.

Юто набрал одну строку, перечитал и стёр. Попробовал ещё раз. Получилось сухо, официально — преподаватель пишет студентке.

Он раздражённо тряхнул головой и потер переносицу. Кодама тут же забрались на край горшка.

— Честно.

— Длинновато.

— Зато от сердца.

Юто посмотрел на них.

— Пересажу вас в кактус и поставлю табличку: «Колючие советники».

Кодама захихикали. Их смех немного отпустил натянувшееся в Юто раздражение.

Он снова перевёл взгляд на воду. Акико уже собирала вещи. Рэн сказал ей несколько слов на прощание, и она ответила коротким кивком. Улыбки, которую Юто видел раньше, больше не было.

Этого хватило. Напряжение отступило, и трубы перестали гудеть.

— Я буду ухаживать за ней, — наконец сказал Юто.

Кодама сначала молчали. Потом первый медленно захлопал крошечными ладонями.

— Наконец-то.

Второй вскинул руки.

— Семь жизней! Семь жизней, чтобы понять, что можно приносить кофе, а не устраивать сезон дождей!

— Рю освоил базовый уровень романтики.

— Следующий урок: приглашение на ужин без наводнения.

Юто посмотрел на них.

— Вы закончили?

— Нет.

— Но временно спрячемся.

Они юркнули в мох, и ещё некоторое время оттуда доносилось сдерживаемое хихиканье.

Юто подошёл к окну.

Внизу кампус заливал вечерний свет. Студенты выходили из корпусов, останавливались у автоматов за напитками, смеялись, спорили. Их жизнь складывалась из обычных вещей, где любовь не требовала помнить о древнем законе и бояться одного неверного движения воды.

Юто приложил ладонь к холодному стеклу.

Завтра утром Акико найдёт возле корпуса горячий кофе с молоком. Тот, который любит. Юто сам его купит и оставит рядом записку.

Для той, кто привыкла справляться одна.Подписи пока не будет. Но вместо ожидания в глубине он сделает шаг к её двери. По-человечески. С трудом. Сам.

Глава 21. Не топить конкурента

Утром Юто пришёл в университет раньше обычного и уже третью минуту стоял перед кофейным автоматом, разглядывая кнопку кафе латте. Выбор напитка неожиданно превратился для него в проверку того, насколько успешно он освоил человеческие способы заботы.

Корпус ещё не успел наполниться студентами. Стеклянные двери сохраняли ночную прохладу, а в холле пахло полированным полом, свежим кофе и влажной зеленью внутреннего двора. После вчерашнего дождя молодые листья гинкго потемнели и блестели под молочно-серым небом.

Автомат загудел, стаканчик с сухим щелчком встал на место. Пар затянул окошко, и через минуту Юто забрал горячий латте. На крышке держалась записка.

«Для той, кто привыкла справляться сама».

Юто перечитал написанное и нахмурился. Кодама наверняка объявили бы это литературным достижением для существа, которое семь жизней считало ухаживание разновидностью стихийного бедствия. К счастью, они остались дома.

По крайней мере, Юто на это рассчитывал.

Он встал у колонны возле входа. Здесь студенты перед первой парой проверяли расписание и останавливались за кофе. Кондиционер лениво прогонял по холлу прохладный воздух, но майская влажность уже пробиралась внутрь.

Акико обычно приходила минут за десять до лекции. Достаточно рано для собранной студентки, но без желания демонстрировать усердие. Она умела держаться ровно посередине, с привычной точностью редактируя собственную жизнь и отсекая всё лишнее.

Юто посмотрел на часы и набрал воздуха. Оставить кофе. Обычный человеческий жест.

Он уже направился к дверям, когда в холле появилась Акико. Белая блузка, тёмная юбка, сумка через плечо. Волосы она собрала наспех, и у виска выбилась тонкая прядь. Под глазами лежали следы бессонной ночи, но спину Акико держала прямо, всем своим видом отказываясь признавать поражение.

Она поправила ремешок сумки и повернула голову к автомату.

Юто шагнул навстречу.

Рэн успел раньше.

Студент из библиотеки шёл легко, без долгих приготовлений к поступку, на который Юто потратил половину утра. Влажный ветер растрепал ему волосы, рукава рубашки были закатаны, верхняя пуговица расстёгнута. В руках — два стаканчика.

Рэн подошёл к Акико, улыбнулся и протянул ей один.

— Вчера ты выглядела так, что утро без кофе могло стать угрозой обществу.

Юто уловил только часть фразы. Остальное прочитал по губам Рэна и реакции Акико. Она на мгновение растерялась, а затем улыбнулась. Смущение проступило на лице раньше, чем она успела его скрыть.

Акико взяла кофе. Пальцы Рэна скользнули по её руке — короткое случайное касание. Юто отвёл взгляд на стаканчик в собственной ладони.

Пластик хрустнул. Крышка треснула, горячий кофе пролился на пальцы и обжёг кожу. Юто даже не разжал руку. Он снова смотрел на Акико. Она держала подарок Рэна и слушала его с неловкой благодарностью — той самой, которую Юто с ночи надеялся увидеть обращённой к себе.

Все его утренние надежды уместились в смятом стаканчике.

Юто подошёл к ближайшей урне и бросил его внутрь. Крышка отлетела в сторону, кофе растёкся по металлическому дну. Записка зацепилась за край и намокла. Чернила начали расплываться.

Для той, кто привыкла справляться сама.

Юто смотрел, как вода размывает буквы, пока разобрать их стало невозможно. Потом убрал руку в карман.

Лампа над автоматом мигнула. В трубах внутри стен прокатился глухой звук. Стеклянные двери задребезжали от порыва ветра, хотя деревья во дворе не шелохнулись. Студенты подняли головы к потолку с привычным выражением людей, давно смирившихся с тем, что университетская проводка живёт по собственным законам.

Юто отвернулся и пошёл к коридору за актовым залом. Нужно было уйти из холла, пока человеческий облик ещё подчинялся ему.

За старыми шкафами находилась техническая лестница. Сквозь узкие окна виднелись азалии, густо разросшиеся вдоль мокрой дорожки. Юто толкнул дверь, вошёл и захлопнул её за спиной.

До второй ступени он не дошёл. Тело согнулось, рёбра изнутри раздвинула тяжёлая волна. Горло свело, воздух перестал проходить свободно. Серебристая чешуя выступила на запястьях, добралась до ключиц и пошла вдоль шеи.

Юто ухватился за перила. Под его ладонью металл быстро отсырел и похолодел.

— Хватит, — выдохнул он.

Ревность получила тело — древнее, чешуйчатое, голодное. Человеческие правила больше не могли удерживать её в отведённых границах.

На стенах проступили капли, собрались в тонкие струйки и потекли по бетону. Наверху хлопнула дверь. Юто слышал только нарастающий внутри шум воды.

Акико имела право выбирать сама. Мосты должны были остаться целыми, дороги — сухими.

Но взгляд Юто снова возвращался к стакану чужого кофе в её руках.

Из груди поднялся низкий гул и сорвался в рёв. Стёкла на лестничных окнах задребезжали. Полупрозрачный рю вырвался из тела Юто и метнулся вверх вдоль пролёта. Огромная пасть распахнулась в ярости, длинный хвост прошёл сквозь перила, и металл протяжно застонал.

Юто опустился на одно колено, с трудом набирая воздух.

— Убери себя, мальчик.

Сверху донёсся голос, сухая насмешка в нём

На площадке между этажами стоял мужчина в лёгком тёмном пиджаке. Седые волосы собраны на затылке, тонкие пальцы лежали на набалдашнике трости. Узкое лицо, острый нос, блестящие чёрные глаза. За спиной шевельнулись тени горных крыльев.

Тэнгу смотрел на рю с усталостью наставника, в очередной раз заставшего ученика за попыткой превратить собственную ошибку в стихийное бедствие.

— Ты, — выдохнул Юто.

— Я. К сожалению для нас обоих.

Рю развернул к нему голову, показав клыки.

Тэнгу приподнял бровь.

— Побереги этот рык до тех пор, пока не научишься с ним обращаться. А сейчас ты напоминаешь щенка, который обнаружил собственный хвост и решил, что перед ним противник.

— Уходи.

— С радостью. Как только ты перестанешь мучить сантехнику и пугать студентов.

Наверху раздались шаги. Этажом выше открылась дверь.

Тэнгу щёлкнул пальцами.

Звуки за дверями оборвались. Пропали университетский гул, голоса, работа автоматов. На лестнице остался лишь воздух гор перед грозой.

Юто встал, придерживаясь за перила.

— Тебя это не касается.

— Всё, из-за чего синигами могут явиться раньше положенного, касается меня напрямую.

Очертания полупрозрачного рю на миг пошли рябью.

Тэнгу спустился ещё на несколько ступеней.

— Я предупреждал тебя, мидзучи.

— Я рю.

— Тело другое. Нрав тот же.

Взгляд Юто потемнел.

— Следи за словами.

— Лучше следи за собой. Тебе досталось тело дракона, а ревность осталась от речного духа, которому в восемьдесят первом школьник на велосипеде посмел перейти дорогу.

Юто отвернулся. Кицунэ, кодама, теперь ещё и тэнгу — каждый видел его насквозь. Для Акико он по-прежнему оставался преподавателем, случайным знакомым, мужчиной из чужого дома.

— Он принёс ей кофе, — глухо произнёс Юто.

Тэнгу несколько секунд разглядывал его.

— Страшное преступление.

Рю метнулся вниз. Прозрачное тело заполнило лестничный пролёт, на стенах выступила влага.

Тэнгу ударил тростью по ступени.

Резкий звук прошёл по лестнице. Рю остановился перед ним, наткнувшись на силу, которая не позволила двинуться дальше.

— Довольно.

Одного слова хватило, чтобы вода вспомнила отведённые ей границы.

Юто дышал тяжело.

— Ты многого не понимаешь.

— Я понимаю достаточно. Веками ты оставался тенью у её воды, потом мальчиком возле её дома, прожил рядом с ней человеческую жизнь. А теперь рядом с ней мужчина, у которого есть голос, руки и расписание занятий. Он может подойти к ней сегодня, вместо того чтобы потратить семь жизней на сомнения. Придётся это принять.

— Он её заберёт.

Тэнгу перевёл на него взгляд.

— А она принадлежит тебе?

Юто промолчал.

— Вот и я о том же. — наставлял его древний дух — Хватит принимать каждого, кто оказывается рядом с ней, за вора.

Чешуя на руках проступала и снова бледнела. Рёв всё ещё скрёб горло изнутри.

Юто ненавидел лёгкость Рэна, его улыбку, умение появляться вовремя. Больше всего раздражало, что за одно утро тот сделал то, на что Юто потратил целую ночь, записку и несколько мучительных минут возле кофейного автомата.

Слова тэнгу только добавляли злости.

— Я собирался подойти первым.

— Люди видят поступки. О намерениях, которые так и остались при тебе, знаешь только ты.

Юто прикрыл глаза.

Судьбу винить было бессмысленно. Он сам простоял у автомата, перечитывая записку и пытаясь найти идеальную форму для простого жеста.

— Хочешь быть рядом с Акико — справься с ревностью и веди себя по-человечески, — продолжил тэнгу.

— И что это значит?

— Подойди. Скажи, чего хочешь. Пригласи её куда-нибудь. Выслушай ответ и прими его.

Полупрозрачный рю начал уменьшаться. Его очертания стянулись вокруг плеч Юто и постепенно ушли под кожу.

— Ты говоришь так, как если бы это было легко.

— Легко тебе никто не обещал. Другого пути всё равно нет.

Тэнгу поднял голову к потолку, словно за бетонными перекрытиями находилось серое майское небо.

— Синигами уже следит за вами.

По лестничной клетке потянуло могильным холодом.

Юто набрал воздуха.

— Уже?

— Седьмая жизнь. Последний круг. Времени на уроки её сердцу почти не осталось.

За пределами их разговора Акико, вероятно, всё ещё держала кофе, принесённый Рэном. Может, уже шла на лекцию или улыбалась его очередной шутке. Юто вполне мог вообще не появиться в её мыслях.

Решать могла только она.

— Я оставил его в живых, — произнёс Юто.

Тэнгу окинул взглядом мокрые стены и серебристый силуэт дракона за его спиной.

— Сегодня.

— Я не трону его.

— Приятно слышать. Мост в восемьдесят первом тоже рассчитывал простоять ещё долго.

Юто напряг челюсть.

— Я помню.

— Тогда вспоминай раньше, чем за тебя начнёт действовать вода.

Тэнгу повернулся к лестнице.

— Подожди.

Он остановился.

Юто искал подходящие слова. Когда-то ему хватало дождя, течения и присутствия рядом. Теперь ревность приходилось переводить на человеческий язык.

— Что мне делать?

Тэнгу оглянулся через плечо.

— Делай то, что собирался. Веди себя как мужчина, который хочет привлечь её внимание, а не как дух, пытающийся привязать женщину к своей реке.

— Рэн уже начал.

— Значит, покажи себя лучше.

— Это соревнование?

— Сделаешь из ухаживания состязание — проиграешь ещё до того, как Акико узнает, что её куда-то записали.

— А что тогда?

Тэнгу усмехнулся.

— Ухаживание, идиот.

Слово прозвучало оскорбительнее, чем Юто ожидал.

Он выдохнул. Ярость наконец ослабла настолько, что ему захотелось рассмеяться — горько и недовольно, но уже без желания затопить половину здания.

— Я не умею.

— Я заметил.

— Благодарю.

— Начни с малого. Пригласи её куда-нибудь нормальным голосом. Трагического духа оставь у реки.

Юто нахмурился.

— Я её преподаватель.

— Временный модуль закончится через шесть недель. Не нарушай границ и не лги ей.

Боль никуда не ушла, однако вода больше не отзывалась на неё. Теперь Юто предстояло справляться самому.

— Она может выбрать его.

— Может.

Юто мрачно посмотрел на тэнгу.

— Наставник из тебя отвратительный.

— Зато я не вру. Следующий гость потратит на объяснения гораздо меньше времени.

Тэнгу стукнул тростью по ступени. В лестничную клетку вернулись гул здания, голоса студентов и далёкое шипение кофейного автомата.

— Запомни, рю. С ревностью можно справиться, гордостью поступиться. Но если ещё раз заставишь её бояться твоей любви, придёт синигами. И заберёт то время, которое у вас осталось.

Юто склонил голову.

Тэнгу поднялся на несколько ступеней и исчез между пролётами. После него остался запах снега, старой бумаги и мокрой майской листвы.

Глава 22. Всё равно приходишь... потом долго дрожишь.

Япония 1907 год

Акико

Когда Юдзуру-сама впервые признал при всех свою вину, мне стало страшно. Я уже знала, что происходило после его попыток заслонить меня собой: стоило ему выступить вперёд, и вскоре все взгляды обращались ко мне.

На этот раз всё пошло по-другому.

После истории с испорченным кимоно дом Такацуки больше не мог притворяться, что ничего не происходит. Прежде наши жизни проходили рядом и постоянно соприкасались: локтями, страницами книг, мокрыми рукавами, затянувшимися взглядами. Теперь к этому прибавился выбор — опасный уже тем, что его можно было заметить.

Юдзуру-сама перестал прятать меня с прежней осторожностью.

Он по-прежнему не заговаривал со мной на каждом углу, не садился рядом в саду, не вёл себя так, словно порядки дома уже изменились. Однако после библиотеки и кимоно его план, о котором я тогда знала лишь часть, постепенно начал проступать наружу.

Сначала мне разрешили работать в библиотеке.

Разумеется, положение моё от этого не изменилось. По бумагам я помогала разбирать каталоги, протирала полки, переносила книги и подшивала документы для нового дела молодого господина. Но библиотека стала первой комнатой в доме, откуда меня не отправляли обратно на кухню сразу после поклона.

Юдзуру-сама приносил туда кипы бумаг из Токио, каталоги, образцы бумаги, списки учебников, расчёты и письма. Иногда он обсуждал со мной книги и ждал ответа. От этого мне становилось тревожно даже тогда, когда хотелось радоваться.

— Как ты думаешь, — спросил он однажды, раскладывая на столе тонкие тетради в серых обложках, — девочкам удобнее писать на такой бумаге или на более плотной?

Я вскинула голову и задела кисть.

— Мне?

— Здесь больше никого нет.

— Но…

— Акико.

Моё имя в его устах звучало спокойно, без привычной осторожности перед чужими ушами.

— Вы спрашиваете меня о деле, — сказала я.

— Да.

— Почему?

Юдзуру-сама задержался с ответом. За окном моросил дождь, капли медленно стекали по стеклу длинными прозрачными дорожками.

— Потому что ты умна, — сказал он. — И те, кто будет писать в этих тетрадях, во многом похожи на тебя. Я хочу знать твоё мнение.

Ответа у меня не нашлось. Я взяла обе тетради и принялась со всей серьёзностью сравнивать бумагу, стараясь занять себя этим как можно дольше.

Позже я узнала, что его «новое дело» было далеко от прихоти. Юдзуру-сама — хотя в мыслях я к тому времени всё чаще называла его Хару, всё ещё не решаясь произнести это имя вслух, — собирался открыть книжно-бумажную лавку и наладить поставки учебных материалов. Семье Такацуки предприятие сулило выгоду. Для меня сама возможность такого будущего казалась чудом.

В его расчётах, списках и разговорах о школах и книгах постепенно находилось место и для меня. Поначалу я лишь удивлялась тому, что мне позволяют брать в руки бумаги, пахнущие типографской краской, морем и будущим. Потом Хару начал оставлять мне всё больше работы: переписать список, разобрать книги, выбрать закладки, проверить карточки.

Однажды он сказал:

— Если лавка откроется, мне понадобится человек, который любит книги больше, чем боится людей.

Карандаш выпал у меня из рук, прокатился по столу и упал на пол. Хару успел поднять его первым.

— Я боюсь людей, — сказала я, разглядывая свои руки.

— Знаю.

— Тогда почему вы так говорите?

Он положил карандаш возле моей ладони.

— Потому что страх всё равно не мешает тебе приходить. А дрожать ты начинаешь уже потом.

Я рассмеялась, прикрывшись рукавом. Хару тоже улыбнулся — едва заметно, той улыбкой, которую я видела лишь наедине.

До сих пор я думала: «Юдзуру-сама добр ко мне». Теперь в голове появилась другая мысль: «Он меня видит». Я поспешила от неё отвернуться.

Дом видел достаточно.

Госпожа Такацуки стала обращаться со мной жёстче. Старшая служанка больше не понижала голос в моём присутствии и бросала слова прямо в лицо.

— Книги не меняют кровь, — сказала она однажды, когда я несла стопку каталогов. — Хоть залистайся.

Я прошла мимо, удерживая бумаги обеими руками. Края каталогов врезались в ладонь.

Мичико-сама, несостоявшаяся невеста Юдзуру-сама, оставалась в доме ещё несколько недель. Со мной она держалась вежливо и редко задерживала на мне взгляд. Я никак не могла решить, чего ждать от неё.

Однажды она нашла меня одну в библиотеке.

— Вы любите читать, — сказала она, остановившись возле полки.

Я сразу закрыла книгу и отложила её.

— Простите, госпожа.

— Я не просила прощения.

Я поклонилась. Она приблизилась. Светлое кимоно хранило слабый запах сливы.

— Юдзуру-сама возвращался из Токио не из-за меня, — произнесла она спокойно. — И дела здесь ни при чём.

Я подняла глаза. Мичико-сама разглядывала корешки книг.

— Я не понимаю, о чём вы, госпожа.

— Конечно, понимаете.

Я промолчала. Мичико-сама провела пальцем по переплёту одной из книг.

— Ваше несчастье, Акико, в том, что он привык брать вину на себя.

Лицо обдало жаром.

— Я его об этом не просила.

— Верю, — сказала она.

Насмешка из её голоса исчезла. Осталась одна усталость.

— Иногда просьба и не требуется, чтобы стать причиной.

Она ушла.

Я ещё долго стояла среди книг, злясь на неё за правду, от которой сама всё это время отворачивалась.

Весной Хару стал чаще приезжать в город по делам. Он ездил между Йокогамой и Токио, встречался с поставщиками, обсуждал печать, стоимость бумаги, аренду и счета. Отец по-прежнему держал его под надзором, хотя относиться к занятиям сына как к пустой прихоти уже не мог.

Иногда Хару брал меня с собой.

Разумеется, официально всё выглядело иначе. Я сопровождала коробки с образцами, списки, книги и подшивки. Так было положено объяснять другим. Для нас эти поездки значили больше: Хару показывал мне мир, который прежде я видела только со стороны.

Впервые город открылся мне не чередой поручений. Я могла идти и смотреть по сторонам, никуда не торопясь.

На перекрёстках звенели трамваи. Газетчики выкрикивали новости, стараясь перекрыть уличный гул. За витринами лежали иностранные ручки, блокноты, зонты и ткани непривычных оттенков. Женщины в хакама спешили на занятия, мужчины в костюмах шагали с деловым видом. Над улицами тянулись чёрные прямые провода — ещё один знак мира, который быстро учился жить по новым правилам.

В тот день дождь застал нас у выхода из маленькой типографии, где Хару долго спорил о цене на бумагу.

Первые капли

Вокруг один за другим раскрылись зонты. Люди бросились под навесы. Кто-то смеялся, кто-то ругался.

Я прижала к груди свёрток с образцами и собиралась добежать до ближайшей крыши, когда Хару остановил меня рукой.

— Стой.

Он снял пиджак.

Я сразу узнала этот жест и покачала головой.

— Нет. Вы промокнете.

— Уже.

— Хару…

По имени я обращалась к нему редко — когда нас никто не слышал или когда страх заставлял забыть о правилах.

Хару задержал на мне взгляд. Затем набросил пиджак мне на плечи. От ткани пахло дождём, бумагой, чернилами и им.

— Раньше я сам был дождём, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Неприятно признавать, но теперь он мне не нравится.

Я посмотрела на него. Вода стекала с волос на виски, дальше за воротник рубашки. Он промокал на глазах, продолжая держать пиджак над моими плечами.

— Почему? — спросила я.

Хару приподнял край ткани над моей головой.

— Потому что он касается тебя раньше меня.

Я забыла о людях вокруг.

Следовало отвернуться, спрятать лицо, сделать вид, что смысл его слов прошёл мимо. Вместо этого я продолжала смотреть на него. Дождь заполнил улицу, и между нами осталось лишь мокрое расстояние да тяжёлая ткань на моих плечах.

Мы вместе побежали к трамвайной остановке. Дождь бил по мостовой и крышам, пока мы бежали рядом.

В трамвае было тесно. Люди входили промокшие, раздражённые, шумные. От одежды тянуло дождевой водой, табаком, духами и пылью. Окна запотели. Дамы подбирали подолы, мужчины держались за ремни и перекрикивали стук колёс. Несколько взглядов задержались на мне дольше положенного, и я крепче прижала свёрток к груди.

Я старалась занимать как можно меньше места.

Трамвай дёрнулся. Чужое плечо ударило меня в бок.

Мужчина рядом наклонился, протискиваясь к выходу. Я отступила и упёрлась спиной в холодную стенку. Свободного места больше не осталось. Воздуха тоже начало не хватать.

Хару шагнул ко мне.

Он встал впереди, одной рукой взялся за поручень над моей головой, второй упёрся в край соседнего сиденья.

Теперь между толпой и мной были его плечи.

Вагон продолжал качаться, люди напирали со всех сторон, мужчины поглядывали в нашу сторону. Хару ничего не говорил. В этом не было необходимости.

За его спиной я наконец смогла выдохнуть и подняла голову.

Он смотрел вперёд, слегка нахмурившись, удерживая равновесие и оставляя мне небольшое пространство, куда никто больше не мог протиснуться.

— Вам неудобно, — прошептала я.

— Зато тебе спокойно.

— Вы всегда отвечаете так, как если бы это легко.

Трамвай снова качнуло. Мои пальцы задели его рукав.

Хару повернул голову.

— Акико, — произнёс он, — если хоть одна вещь в этом мире должна даваться тебе легко, пусть это будет дыхание.

Глаза защипало.

Такие слова казались несправедливыми здесь, среди чужих локтей, мокрой одежды и зонтов. Через несколько остановок нам предстояло выйти, и Хару снова станет господином, а я — дочерью служанки, которой позволили подойти к нему ближе, чем следовало.

В тот день сил поддерживать эту привычную границу у нас обоих оставалось всё меньше.

Когда мы вышли, дождь продолжался. Теперь его стук сопровождал нас по улице, не заглушая слов, уже сказанных в трамвае.

Через два месяца Хару отказался от наследства.

Без ссоры, крика и красивой сцены под цветущей сакурой. Однажды он вошёл в кабинет отца и положил перед ним бумаги.

План лавки. Договор об аренде маленького помещения. Расчёты. Список поставщиков. Письмо с просьбой исключить его из числа прямых наследников дома Такацуки.

Когда Хару рассказал мне об этом, мы стояли возле пустой полки в будущей лавке.

Помещение было маленьким. Пахло свежими досками, известью и сырой бумагой. За окном тянулась улица Йокогамы — обычная городская улица, где люди спешили по своим делам.

— Ваш отец согласился? — спросила я.

Хару усмехнулся.

— Нет.

— Тогда как…

— Он сказал, что я глуп.

— Это невежливо с его стороны.

Хару посмотрел на меня, и я смутилась.

— Потом он сказал: если я решил разрушить себе жизнь, делать это придётся без его денег.

— Это тоже невежливо.

— Да.

— И что вы ответили?

Хару провёл ладонью по пустой полке.

— Что у меня есть всё необходимое.

Следовало спросить о лавке. О книгах, бумаге, поставщиках, деньгах. О том, на что мы собираемся жить.

Я спросила другое:

— И что же?

Он повернулся ко мне.

Свет из окна ложился на его лицо, а глаза темнели до цвета глубокой воды перед дождём.

— Ты.

Я рассердилась раньше, чем успела подобрать ответ.

— Это нечестно.

— Что?

— Говорить такие вещи и ждать, что ими можно всё решить.

— Разве нельзя?

— Нет. После них невозможно отвечать спокойно.

Хару подошёл ближе.

— Тогда не отвечай спокойно.

Я смотрела на него. Пальцы выдавали меня мелкой дрожью.

Вокруг стояли пустые полки, стены ещё ничем не были закрыты, а будущее существовало пока лишь в бумагах, лежавших у Хару. Один ответ отделял меня от прежней жизни — кухни, привычной незаметности и любви, которую столько лет было удобнее принимать за благодарность.

— Я не хочу быть причиной, — сказала я.

— Ты не причина.

— Тогда кто я?

Хару помедлил.

— Мой выбор.

Возражения, которыми я столько времени прикрывалась, закончились.

— Тогда выбирайте меня бережно, Хару, — сказала я, опуская глаза. — Я очень долго боялась.

Хару улыбнулся. Он ждал этих слов давно.

#запретнаялюбовь #дочьслужанки #молодойгосподин #бракпорасчёту #социальноенеравенство #женскоеобразование #тайнаялюбовь #японскаяромантика

Глава 23. Сцена из корейской дорамы.

Токио 2020 год

Я шла в супермаркет за яйцами, молоком и сладким к чаю. Мама опять сказала: «Ничего не покупай, у нас всё есть». В переводе с маминого это означало: вернёшься без сладкого — будешь встречена взглядом, предназначенным предателям семьи.

Майский Токио после дневного дождя блестел и дышал влагой. К подошвам лип асфальт, вдоль обочины сбились мокрые листья, из маленькой лавки у станции тянуло тайяки с красной фасолью. Я шла привычной дорогой к Life, слышала писк пешеходного светофора и старательно занимала голову всем, кроме Рэна.

Рэн всё равно возвращался.

Сегодня после библиотеки Рэн Мори — последний курс, политическая коммуникация и врождённое выражение лица «уверенность досталась мне при рождении» — сказал:

— Сато-сан, если проект нас не уничтожит, может, выпьем кофе?

Несколько секунд я смотрела на него, пока мысли устроили давку. Смысл приглашения я уловила сразу, и от этого легче не стало. Свидание? Благодарность? Какая-нибудь ловушка? Зачем он улыбается? Почему меня эта улыбка совсем не раздражает? Что скажет мама?

И откуда среди всего этого взялся Юто?

Последняя мысль бесила больше остальных.

Юто к этому вообще не имел отношения. Я очень старалась в это верить.

У перехода я остановилась и вздохнула. Через дорогу уже светилась вывеска супермаркета, рядом мигал автомат с напитками, а возле входа женщина выбирала дайкон с такой сосредоточенностью, что овощ в её руках вполне мог сойти за оружие.

Светофор запищал. Я шагнула на дорогу. Слева взвизгнули тормоза.

Всё случилось за несколько секунд: чёрная машина вылетела из-за поворота, шины заскользили по мокрому асфальту, водитель вдавил клаксон, а я осталась посреди дороги с реакцией героини худшего обучающего ролика по безопасности.

Меня резко схватили за запястье и рванули назад.

Я спиной налетела на чужую грудь, из лёгких вышибло воздух. Машина промчалась рядом, обдав ноги потоком воздуха. Водитель успел выкрикнуть что-то из окна и уехал дальше, хотя секунду назад едва не обеспечил мне место в районных новостях.

— Ты вообще смотришь, куда идёшь?

Этот голос я узнала сразу. Медленно подняла голову.

Юто.

Сегодня преподавателя в нём было трудно узнать. Рубашку и аккуратно подвёрнутые рукава сменили серое худи и тёмные джинсы, волосы растрепались. Даже привычного «Сато-сан» я не услышала. По его лицу ещё можно было прочитать, что он успел представить, пока вытаскивал меня с дороги. Теперь испуг быстро превращался в злость — с ней Юто явно было легче справляться.

— Я смотрела, — слабым голосом сказала я.

— Внутрь себя? — он вскинул бровь. — Это было опасно.

Юто продолжал держать меня за запястье. От его пальцев на коже я окончательно растерялась и попыталась отступить. Правая нога сразу прострелила болью.

— Ай!

Лицо Юто мгновенно изменилось.

— Что?

— Ничего, — смущённо пробормотала я и отвернулась.

— Акико.

Вот теперь моё имя прозвучало совсем не по-преподавательски. Я попробовала сделать ещё шаг и едва не опустилась прямо на мокрый асфальт.

Юто успел поймать меня за локоть.

— Лодыжка? Можешь наступить?

Я даже ответить на первый вопрос не успела.

— Если очень постараюсь, могу героически умереть.

Он выдохнул через нос.

— Значит, не можешь.

В голосе появилась такая обречённость, что меня это задело. Я не собиралась напрашиваться на дополнительное внимание.

— Не делай такое лицо. Я всего лишь подвернула ногу.

— После того как тебя едва не сбила машина.

— Технически она меня не сбила, — возразила я.

— Поздравляю. Отпразднуем в травмпункте.

— Юто, не надо. Я сама дойду.

Он посмотрел на мою ногу, перевёл взгляд на меня и снова проверил лодыжку.

— Конечно. А по дороге ещё раз выяснишь, насколько сегодня к тебе благосклонна дорожная инфраструктура.

— Ты всегда такой драматичный?

— Только когда ты едва не погибаешь возле супермаркета.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но Юто присел передо мной, повернувшись спиной.

— Что ты делаешь?

Картина показалась мне знакомой.

— Садись.

— Нет.

— Акико.

— Абсолютно нет, — я энергично замотала головой.

Он обернулся.

— Ты не можешь идти.

— Я могу вызвать такси. Ну… логично же.

— До ближайшей клиники семь минут пешком.

— Тогда могу ползти. Очень достойно. По-японски сдержанно.

— Садись, — повторил он, глядя на меня с терпением, предназначенным для нерадивого ребёнка.

Я уставилась на его спину под серым худи, на широкие плечи, потом оглянулась на улицу. Прохожие старательно делали вид, что заняты своими делами, хотя косились в нашу сторону все до единого.

— Это неловко, — пробормотала я.

— Меня больше волнует твоя лодыжка.

— А меня — моя репутация.

— После фонтана?

Я ахнула.

— Низкий удар.

Я посмотрела на него, до конца не веря, что он действительно это произнёс.

— Зато эффективный.

Юто сохранял серьёзное лицо, но по голосу было понятно: своей репликой он доволен.

В конце концов я сдалась. Осторожно устроилась у него на спине, обхватила руками за плечи. Юто поднялся без видимого усилия, словно нёс пакет с мандаринами.

Это немного задевало самолюбие. И немного радовало. Совсем немного.

— Если уронишь меня, я всем расскажу, что ты плохой преподаватель, — сказала я ему в плечо.

— Сейчас я не твой преподаватель.

— Тогда кто?

Юто выдержал короткую паузу.

— Сосед.

От этого слова по необъяснимой причине стало теплее. Юто шёл быстро, но ступал осторожно. Майский вечер пах мокрой землёй, бензином, жареными якитори из крошечного киоска на углу и сладкой фасолью из лавки тайяки. Моя сумка покачивалась у него на локте, я держалась за его худи и всеми силами старалась не сравнивать происходящее со сценой из корейской дорамы.

Глупой и до неприличия романтичной.

Из тех, где героиня требует: «Отпусти меня», через минуту краснеет, разглядывает профиль героя и начинает подозревать, что её жизнь свернула куда-то совсем не туда.

Я уткнулась лбом ему в плечо и фыркнула.

— Что? — спросил Юто.

— Ничего.

— Ты смеёшься? — Он оглянулся.

— Нет! — возмутилась я. — На дорогу смотри!

— Акико.

— Я подумала: если сейчас ещё заиграет грустная песня, уважение к реальности можно считать окончательно потерянным.

Юто несколько шагов обдумывал мои слова.

— Корейская дорама? — протянул он.

Я уставилась на его затылок.

— Ты читаешь мысли?

— У тебя было лицо.

— Какое ещё лицо?

— Девушки, которую несут на спине, а она изо всех сил делает вид, что никакой романтики здесь нет.

Я открыла рот, передумала отвечать, закрыла. Через секунду возмущение победило.

— Поставь меня.

— Нет.

— Немедленно. — Я надавила ладонями ему на плечи.

— До клиники пять минут.

— Юто!

— Хочешь, я начну напевать грустную песню?

Я легонько стукнула его кулаком по плечу. Юто рассмеялся, и злиться сразу стало труднее. Хотя причин у меня хватало: он сам, я, Рэн, эта машина и особенно тот факт, что Юто опять появился рядом в момент, когда я выглядела наиболее нелепо.

И всё же на его спине мне было спокойно. До неприличия.

В маленькой клинике возле станции нас встретила медсестра в светло-розовой форме. Она оторвалась от бумаг на стойке, увидела Юто, меня у него на спине, моё раскрасневшееся

Разумеется.

— Ваша девушка подвернула ногу? — спросила она.

Я едва не поперхнулась воздухом.

— Я не…

— Да, — спокойно ответил Юто.

Мой кулак снова нашёл его плечо.

— Юто!

— Что? — Этот ирод даже не повернул головы. — Ты подвернула ногу.

— Она сказала «ваша девушка»!

Медсестра вежливо улыбнулась. Судя по её лицу, наши объяснения уже ничего не могли изменить.

— Понимаю. Проходите, пожалуйста. Молодой человек может подождать рядом, пока врач вас осмотрит.

— Он не…

— Я подожду, — сказал Юто.

Я повернула к нему голову. Он продолжал смотреть перед собой с невозмутимостью, которая начинала казаться подозрительной.

— Ты мог её поправить, — прошептала я.

— Мог.

— Почему не поправил?

Юто осторожно опустил меня на кушетку в ожидании приёма и придержал за талию, пока я устраивалась. Секунды его рук на мне хватило, чтобы подготовленная язвительная реплика куда-то пропала.

Он наклонился ко мне.

— Решил не спорить с медицинским персоналом.

— Трус.

— Практичный человек.

— Ты ужасен.

— Зато донёс.

Ответ уже вертелся на языке, но медсестра подкатила подставку для ноги. Юто помог уложить на неё мою лодыжку, бережно поддерживая щиколотку пальцами. Злость пришлось собирать заново.

Получалось плохо.

— Больно? — спросил он.

Я посмотрела на его волосы, влажные от майского воздуха, потом на лицо. Испуг ещё держался в нём, сколько бы Юто ни прятал его за раздражением.

— Терпимо, — сказала я.

Он кивнул и задержал взгляд на моей ноге.

— В следующий раз смотри на дорогу, — наставительно произнёс он и бесцеремонно ткнул указательным пальцем мне в лоб.

Приплыли. Теперь медсестра точно утвердится в своих заблуждениях.

Я немедленно растопорщила колючки:

— В следующий раз не появляйся так драматично.

— Я спас тебя от машины.

— Да. — Теперь настала моя очередь вскинуть бровь. — Очень драматично.

Медсестра снова улыбнулась.

— Молодой человек за вас волнуется.

— Он сосед, — выпалила я.

Юто кашлянул.

Медсестра посмотрела сперва на него, потом на меня.

— Конечно, — примирительно произнесла она и кивнула.

В её добром, совершенно неверящем «конечно» было достаточно, чтобы мне захотелось залезть под кушетку.

Врач сказал, что перелома нет: небольшое растяжение, покой, компресс и никаких нагрузок пару дней. Юто выслушал инструкции с такой сосредоточенностью, с какой изучают документы государственной важности. Он даже уточнил насчёт лестниц, окончательно закрепив за собой в глазах врача статус заботливого парня.

Я сидела рядом и думала, что где-то сейчас моя мама, наверное, икнула от будущего восторга.

Когда мы вышли из кабинета, Юто снова присел передо мной.

— Нет, — сразу сказала я.

— Да.

— Я могу идти. Врач сказал, перелома нет.

— Он ещё сказал не нагружать ногу.

Вот же упёртый баран.

— Я буду не нагружать её элегантно.

— На спину.

— Юто, люди смотрят.

— Пусть смотрят.

Возразить я не успела.

Я обхватила его за плечи, надеясь хотя бы больше не привлекать внимания. Люди вокруг старательно смотрели в пол, но от этого становилось только хуже. Особенно меня смущал дедушка с тростью в левой руке.

Юто поднялся легко и надёжно, без лишних слов. Медсестра проводила нас через холл взглядом женщины, которая мысленно уже поженила двух пациентов и пожелала им здоровых детей.

Я уткнулась лицом в капюшон его худи.

— Если моя мама узнает, что ты таскал меня на спине, она приготовит тебе ужин.

— Звучит не как угроза.

— Ты не понимаешь.— предупредила я его — Это первая стадия усыновления.

Юто тихо рассмеялся.

— Переживу.

Я хотела ответить, но вместо этого просто крепче держалась за него. За окном майский вечер становился мягче. На мокром асфальте отражались вывески, у станции спешили люди, над дорогой пахло дождём и цветущими азалиями.

И где-то между больной лодыжкой, чужим кофе Рэна, серым худи Юто и медсестрой, которая решила за нас слишком многое, я вдруг поняла ужасную вещь.

Мне больше не хотелось, чтобы он поставил меня на землю.

Глава 24. Неравный брак или Кусочек весны

Япония 1909 год

Мы поженились без суеты, чем успели возмутить многих. Большого дома, белых шёлков и толпы гостей не было. Нашему браку радовались немногие, остальные видели в нём позор. Среди слуг шептались: молодой господин сошёл с ума, его околдовали или после той истории у реки он так и остался странным.

Мне было всё равно.

На мне было простое кимоно. Мама помогала укладывать волосы, поправляла пряди и шпильки, а несколько раз отворачивалась, чтобы вытереть глаза.

Отец сказал Хару одну фразу:

— Если выбрал — не смей однажды пожалеть.

Хару поклонился с такой серьёзностью, что слова отца приняли вес клятвы.

— Не посмею.

Мы поселились в маленьком доме неподалёку от лавки. Несколько комнат, тонкие стены, скрипучий пол. Во время дождя капли барабанили по крыше с такой настойчивостью, что казалось, ещё немного — и им придётся открывать дверь.

Я ждала, что в новом доме мне станет страшно. Страха не было. Здесь впервые никто не решал за меня, имею ли я право остаться.

Хару учился быть мужем с тем же сосредоточенным выражением лица, с каким когда-то осваивал жизнь мальчика. За рис он неизменно платил больше положенного, а с рынка возвращался мрачнее обычного: торговки быстро распознали в нём покупателя, которого легко обсчитать.

— Они улыбаются, пока считают деньги, — сообщил он однажды, раскладывая покупки на столе. — Это нечестный обычай.

Я расхохоталась и чуть не уронила миску.

— Добро пожаловать в человеческую жизнь.

Хару посмотрел на меня с притворным упрёком.

— Ты должна была предупредить раньше.

— О чём именно?

— Что рис коварнее смерти.

Иногда я чинила ему воротник. Он читал мне вслух новые книги, пока я штопала носки. Мы вместе разбирали каталоги для лавки или сидели рядом под стук дождя, каждый занятый своим.

Постепенно счастье перестало требовать от меня чудес. Ему хватало мокрого зонта у двери, голоса Хару из соседней комнаты: «Акико, где ты спрятала счета?» Хватало того, как долго он выбирал бумагу, обращаясь с каждым листом как с драгоценностью, и чашки чая возле моей руки, поставленной туда раньше моей просьбы.

Однажды ночью я проснулась и долго смотрела на спящего Хару. В темноте с его лица исчезало всё, что напоминало о молодом господине

Я испугалась собственного счастья.

Когда я сказала, что у нас будет ребёнок, Хару долго не отвечал.

Он сидел напротив меня за низким столиком, отгородившись от моих слов мыслями, куда я не могла за ним последовать. От сквозняка колебалось пламя лампы. Чай остывал. За стеной рассмеялись, хлопнула дверь, и больше никто не мешал нам слышать друг друга.

Я смотрела на его руки. Обычно волнение никак на них не влияло — Хару умел держать себя под контролем. Теперь большой палец размеренно тёр костяшку другой руки. Он повторял движение, пока кожа не покраснела.

Каждая следующая секунда без ответа давалась мне тяжелее предыдущей.

Я и сама боялась. Собственное тело уже вело себя непривычно: грудь стала чувствительнее, от запаха утреннего риса тошнило, а под сердцем росла пока невидимая тайна, уже успевшая изменить мою жизнь.

Мне хотелось услышать его радость раньше, чем страх начнёт говорить за нас обоих. Хотелось увидеть улыбку, почувствовать его прикосновение, получить хотя бы несколько слов.

— Это так плохо? — спросила я.

Хару вскинул голову.

— Нет.

Ответ вышел резким.

По его лицу я увидела другое: он был напуган.

— Тогда почему ты молчишь?

Хару набрал воздуха, однако с ответом медлил. Потом поднялся, обошёл стол и опустился передо мной на колени.

— Я думаю.

— О чём?

Он протянул руки и остановил их в нескольких сун от моего тела, ожидая разрешения.

Я кивнула.

Хару положил ладони мне на живот — ещё плоский, привычный, мой. Его прохладные пальцы чувствовались даже через тонкую ткань. По коже прошла дрожь. Он сразу начал убирать руки, но я накрыла их своими.

— Не надо. Останься.

Хару медленно выдохнул и опустил плечи. Наклонился ниже, остановившись возле самого живота, и долго смотрел туда, где пока невозможно было ничего увидеть.

По его лицу проходила целая будущая жизнь нашего ребёнка: первый плач, маленькие пальцы, сонное дыхание у груди, шаги по коридору, смех, боль, судьба.

— Я никогда ничего не умел удерживать, — произнёс он наконец.

Голос стал ниже.

— Воду — да. Дождь. Туман. Течение. С жизнью всё иначе.

Сейчас его слова звучали для меня странно.

Большой палец Хару едва сдвинулся под моей ладонью.

— А теперь мне дали сразу двоих.

Я провела пальцами по его волосам. У корней они оставались мягкими и влажными; даже человеческое тело не избавило Хару от этой вечной близости с дождём.

Он закрыл глаза под моей рукой.

Его пугал ребёнок лишь потому, что ребёнка можно потерять. Меня — тоже. И тогда руки, которыми Хару столько лет умел управлять водой, останутся пустыми.

— Не двоих, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

Я улыбнулась и переплела наши пальцы поверх живота.

— Нас всегда было больше, чем двое.

Хару задержал дыхание, затем наклонился и коснулся лбом моего живота с осторожностью молитвы, обращённой к тому, кто ещё только собирался прийти в этот мир.

Сквозь ткань чувствовалось его неровное дыхание.

— Тогда я научусь, — прошептал он.

— Чему?

Хару закрыл глаза.

— Удерживать не силой. Руками. Голосом. Домом. Всем, что у меня есть.

Я собиралась сказать, что этого достаточно, но Хару повернул голову и медленно поцеловал мою ладонь. Глаза защипало.

— Только останьтесь, — сказал он.

Просьба была обращена дальше меня — туда, где никто из нас не распоряжался будущим.

Мне показалось, сейчас он заговорит о давнем, о том, для чего человеческих слов всегда не хватало.

Хару лишь прижался лбом к моей ладони и выдохнул.

— Тогда я хотя бы попробую.

* * *

Лето 1910 года выдалось тяжёлым. В Йокогаме влажный воздух всегда приносил запах моря, но в тот год море чувствовалось повсюду.

Дожди затянулись. Реки поднимались. На улицах всё чаще говорили о разливах, затопленных дорогах, воде, подобравшейся к домам. Новости переходили от одного человека к другому, и с каждым пересказом тревоги становилось больше.

Хару говорил всё меньше. Он прислушивался к воде с тем вниманием, с каким другие ловили слухи о войне.

Однажды ночью я проснулась и увидела его у открытого окна. Дождь падал ровными струями, ветра не было. Хару сидел с прямой спиной и смотрел наружу, не отрываясь.

— Хару, — позвала я.

Он обернулся.

— Всё хорошо, — ответил он сразу.

— Значит, всё плохо.

Хару подошёл, сел рядом и взял меня за руку. Его ладонь была холоднее обычного.

— Вода поднимается.

— Мы уедем?

— Если придётся.

— Вы говорите так, словно можете спросить у неё разрешения.

По его лицу прошла знакомая печаль — та, что всегда появлялась, когда речь заходила о воде.

— Иногда мне кажется, — сказал он, — она помнит меня лучше, чем люди.

Спросить, что он имеет в виду, я не успела. В ту же ночь начались боли. Сперва слабые, затем всё сильнее. Дождь продолжал идти.

К утру улицы превратились в мутные каналы. Наш маленький дом неподалёку от лавки стоял там, где обычно грохотали портовые телеги и перекрикивались торговцы. Теперь все привычные звуки терялись в шуме воды.

Лавку пришлось закрыть. Нашу книжно-бумажную лавку в Йокогаме, которую Хару упрямо построил из расчётов, ссор, долгов и невозможной веры в собственный дом. Соседи перекрикивались из дверей. Одни переносили вещи на верхние полки, другие молились, третьи ругались. Каждый занимал руки хоть чем-нибудь, пока вода продолжала прибывать.

Хару помог мне подняться.

— Мы едем к повитухе.

Она жила дальше по улице, возле старого канала. Вода там уже добралась до нижних ступеней домов.

— По такой воде?

— Да.

Я посмотрела на Хару и увидела его страх. Он следил за каждым моим движением, держался рядом, проверял дорогу перед каждым шагом.

Дальше всё смешалось: чужие руки, крики, горячая боль, тяжёлое дыхание, мокрые половицы, вёдра, полотенца, женские голоса. Надо терпеть. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

За окном бушевала вода. Боль накатывала такими же волнами.

Хару не полагалось всё время находиться в комнате, поэтому его выводили. Через некоторое время он возвращался. Потом снова уходил и опять появлялся возле меня. Лицо у него побелело до цвета бумаги перед первым прикосновением чернил.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

Я рассмеялась от боли, усталости и любви, потому что другого выхода для всего этого сразу не нашлось.

— Не говорите так, — прошептала я. — Это моя фраза.

Хару опустился рядом и взял меня за

Под половицами словно прошло течение. Вода в кувшине пошла мелкой рябью. Мокрые тряпки заметно похолодели. Лампа качнулась при закрытых окнах. Женщины переглянулись и продолжили заниматься своим делом.

Пальцы Хару сильнее обхватили мою ладонь.

— Не уходи, — прошептал он.

Я смотрела на него сквозь боль, пот, слёзы и свет лампы. Этот взгляд я уже знала.

Он принадлежал воспоминанию, до которого я никак не могла добраться.

— Хару, — выдохнула я. — Вы… опять…

Хару вздрогнул. По воде в тазу разбежались круги, и повитуха испуганно обернулась.

— Господин…

Он её не услышал. Его глаза потемнели.

И память наконец соединила всё, что годами приходило ко мне отдельными обрывками. Хару всегда приходил из воды. Сны, пруд, необъяснимое чувство чужого ожидания, начавшегося задолго до моего рождения, теперь вели к одному человеку.

— Это вы, — прошептала я.

Его губы дрогнули.

— Да.

Одно слово принесло с собой столько прожитых лет, что я перестала бояться. Даже боль ненадолго ослабила хватку.

Рядом закричал ребёнок — наш ребёнок, тонко и сердито.

Я улыбнулась. Хотела попросить, чтобы мне его показали. Хотела сказать Хару красивые слова, достойные всех прожитых жизней, долгого ожидания, дождей, книг, пиджаков, его бесконечных «не надо» и моих маленьких глупых обид.

Но силы уходили.

Хару держал мою руку обеими ладонями. Вода в комнате отзывалась на каждое его движение.

— Не смей, — хрипло сказал он. — Не смей сейчас.

Я покачала головой.

— У нас получилось, — прошептала я. — Слышите? У нас…

Он склонился ко мне, и его дыхание коснулось моего лица.

В этой жизни он не сможет последовать за мной сразу.

У нас оставался ребёнок. Кусочек весны. Кусочек нашего счастья, которому понадобится отец.

Я с трудом подняла руку и коснулась его щеки.

— Останьтесь, — сказала я. — На этот раз… останьтесь.

Хару крепко зажмурился.

— Акико…

— Для него, — прошептала я. — Или для неё… не знаю… но останьтесь.

Совсем рядом снова заплакал наш ребёнок.

Я улыбнулась, услышав его.

Потом посмотрела на Хару.

Последним в этой жизни я увидела его лицо — отчаяние и любовь, с которыми он смотрел на меня. Смерть больше не казалась концом. За ней оставалась ещё одна дверь, и когда-нибудь Хару снова должен был меня найти.

Потом остались дождь и свет и чувство, что меня снова берут на руки, чтобы однажды вернуть.

#историческаяромантика #романтическоефэнтези #книжнобумажнаялавка #маленькийдом #рождение ребёнка #дождь #наводнение #повитуха

Глава 25. Мучительно. Сладко. Невыносимо

Токио 2020 год

Теперь мы шли через небольшой сквер за станцией. Между домами здесь уместились детская площадка, две лавочки, автомат с холодным чаем и тонкие деревца, покрытые молодой майской листвой. Утренняя серость разошлась, выглянуло солнце, и Токио сразу переменился: влажный, тёплый, блестящий после дождя. Пятна на асфальте подсыхали, в кустах цвели азалии, неподалёку мальчишка звонил велосипедным колокольчиком.

Я держалась за плечи Юто и старалась не вспоминать, что уже второй раз за день изображаю героиню дорамы, сценаристы которой щедро потратились на медицинский эпизод.

— Ты тяжело дышишь, — сказала я, когда мы вошли под деревья.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Юто, я вообще-то нахожусь у тебя на спине.

Он ничего не ответил. Тогда я заметила влажное пятно, расползшееся по его худи между лопаток. Сперва списала всё на майское тепло, потом вспомнила, сколько времени он меня несёт, и почувствовала себя отвратительно.

— Поставь меня.

— Нет.

— Даже не начинай. У тебя спина насквозь мокрая.

На следующем шаге он немного потерял привычный ритм.

— Жарко, — сказал Юто.

— Тем более. Давай присядем.

— До дома недалеко.

— Юто.

Его имя прозвучало у меня мягче, чем я собиралась. Он остановился возле лавочки под клёном, выждал несколько секунд и осторожно опустил меня на деревянное сиденье. Обращался со мной так бережно, словно ему поручили пронести стеклянную вазу через землетрясение, а не доставить домой взрослую женщину с растяжением.

Юто сел рядом. Между нами осталась примерно ладонь — вполне приличная дистанция для окружающих и вполне достаточная, чтобы я ощущала тепло его плеча.

— Видишь? — сказала я. — Мир пережил пять минут без твоей работы героическим курьером.

— Курьерам обычно оставляют чаевые, — прозвучало с намёком.

— Могу предложить мандарин.

— Щедро.

Я фыркнула и вытянула больную ногу. Лодыжка ныла терпимо. Врач сказал, что ничего серьёзного. Мама скажет: «Я же говорила смотреть под ноги», хотя ноги сегодня вообще ни при чём. Виноваты машина, мокрая дорога и моя дурная привычка размышлять о свиданиях на пешеходном переходе.

О свиданиях.

Я немедленно уставилась на собственные колени.

— О чём задумалась? — тут же спросил бдительный сосед.

— О том, что моя жизнь приобрела подозрительную насыщенность. Очень неудобно жить, когда у тебя лицо с субтитрами.

— Ты уже это говорила.

— Значит, мысль важная.

Юто улыбнулся.

Некоторое время мы сидели без разговоров. Пожилая женщина кормила голубей рядом с табличкой, которая вежливо просила этого не делать. Двое школьников спорили у автомата, выбирая напиток. Солнечные пятна просачивались сквозь листья и скользили по рукавам Юто.

Я покосилась на него.

Сегодня преподавателя в нём снова было трудно узнать. В худи он казался ближе, привычнее. Передо мной сидел Юто из квартиры 804, а не Такахаси-сэнсэй у доски с маркером и ровным голосом. Только круглый мальчик, который когда-то носил в карманах пластыри, давно вырос в мужчину, рядом с которым мой мозг регулярно утрачивал профессиональную пригодность.

— В детстве ты был выносливее, — сказала я, спасаясь от собственных мыслей.

Он повернулся.

— В каком смысле?

— Ты таскал за мной рюкзак, пакет со сменкой, ведро для бабушкиных ирисов и ещё жаловался, что я недостаточно верю в твою силу.

— Мне было десять. Я хотел произвести впечатление.

— Рюкзаком?

— У каждого свои методы.

Я рассмеялась.

— Помню, однажды ты дотащил мой портфель до самого дома, а потом твоя мама сказала, что ты красный, как помидор.

— Был май.

— Был март.

— Значит, я очень старался.

Я улыбнулась уже спокойнее.

Старался.

Слово легло на воспоминание точнее, чем мне хотелось.

— А ещё ты постоянно приносил мне конфеты, — сказала я. — Я думала, ты сладкое не любишь.

— Любил.

— Зачем тогда отдавал?

Юто перевёл взгляд на дорожку.

— Тебе они нравились больше.

Фраза была обычной, без шутки, за которой

Я отвернулась к азалиям.

— Ты был странным ребёнком.

— Ты тоже.

— Я была прекрасным ребёнком.

— Ты пыталась похоронить сломанный зонт, потому что решила, что он «служил семье верой и правдой».

— Он заслуживал уважения.

— Ты заставила меня произнести речь.

— И ты произнёс.

— Потому что ты сказала: без речи его дух не найдёт покоя.

Я закрыла лицо рукой и рассмеялась.

— Господи, бедный ты.

— Мне нравилось.

Я опустила руку.

Юто продолжал смотреть на детскую площадку. Уголок его губ чуть приподнялся.

— Что именно? — спросила я.

— Быть рядом с твоими странностями.

Он опять оставил мне фразу, с которой я совершенно не знала, что делать. Пришлось срочно искать тему безопаснее.

— Кстати, как преподаватель можешь порадоваться. Групповой проект ещё не умер.

— Правда?

— Пока держится. Хотя активно сопротивляется.

Юто повернулся ко мне.

— Как продвигается?

— Подозрительный вопрос.

— Это моя работа.

— Конечно. Чисто академический интерес.

— Исключительно.

Я прищурилась.

— Проверяешь, не устроила ли я пожар в библиотеке?

— Рассматривал такую возможность.

— Пожара не было. Зато случился небольшой социальный коллапс.

— Маю?

Я вздохнула.

— Ага. Она не сделала свою часть и решила, что разбираться с этим, разумеется, должна я.

Выражение лица Юто стало собраннее.

— Ты сделала её часть за неё?

— Нет.

Его взгляд задержался на мне.

— Нет?

— Не смотри на меня с таким удивлением. — Почему небо в мае такое голубое? — Я расту как личность.

— Я не удивлён. Я рад.

От его слов стало теплее. Я посмотрела на него, сама не ожидая такой реакции.

— Рэн помог, — сказала я.

Юто чуть задержался с ответом.

— Помог?

Я повернулась к нему.

— Скинул пару источников. Ещё посоветовал сделать слайд с распределением задач, чтобы было видно, кто за что отвечал.

— Полезный совет.

— Да. Очень.

Юто кивнул и перевёл взгляд вперёд. Теперь уже я наблюдала за ним.

— Ты странно реагируешь.

— Нормально реагирую.

— У тебя лицо человека, которому только что сообщили о налоговой проверке.

— Думаю о проекте.

— О проекте?

— Да.

— Юто.

Он повернулся ко мне. Взгляд задержался на моём лице, потом ушёл в сторону. По тому, с каким усилием он сохранял спокойствие, я поняла: дело давно уже не в проекте.

— Что? — спросил он.

Вопрос о ревности вертелся на языке, но я его проглотила.

Юто был моим временным преподавателем. Рэн позвал меня на кофе. Я сидела на лавочке с подвёрнутой лодыжкой после того, как Юто нёс меня на спине, и его худи до сих пор промокло между лопатками.

Стоило спросить — и между нами пришлось бы назвать вслух то, чему я пока не хотела давать имени.

— Ничего, — сказала я. — Спасибо, что спросил.

Он кивнул.

— Если с группой будут проблемы, скажи.

— Угу...

Юто согласился сесть на лавочку ради нескольких минут расстояния.

До дома он донёс бы Акико без труда. До клиники тоже. При необходимости прошёл бы с ней через половину Токио. Её вес не мешал ему идти.

Мешало другое.

Её руки лежали на его плечах. Сначала осторожно, потом крепче, когда дорожка пошла неровно. Колени касались его боков. Сквозь худи Юто чувствовал её тепло и считал шаги, не позволяя мыслям задерживаться на том, как при каждом движении она прижималась к его спине.

Акико держалась из-за больной лодыжки. Юто это знал. Только память упрямо подсовывала ему другую жизнь.

Там его имя звучало на её губах свободно. Он возвращался домой через обычную дверь. По вечерам она засыпала рядом, положив ладонь ему на грудь, и ему не приходилось никуда уходить.

С ревностью он ещё мог спорить. С памятью — гораздо хуже.

Когда Акико заметила, что у него мокрая спина, Юто сбился с шага.

Каждое её прикосновение ощущалось до нелепого отчётливо. Тепло проходило через одежду, голос звучал у самого уха, и мысли быстро уходили туда, куда им сейчас лучше было не заходить.

Поэтому лавочка пришлась кстати. Он посадил Акико рядом и наконец получил несколько сантиметров пространства, которых ему не хватало всю дорогу. Майское солнце вполне годилось на роль виновника его состояния.

Он слушал, как она вспоминает детство, смеётся над историей с рюкзаком и сломанным зонтом. Обычный день складывался из лавочки, цветущих азалий и её смеха.

Юто хотелось одного: чтобы такие истории она рассказывала ему первому. О проекте он спросил небрежным тоном, заранее зная, чьё имя может услышать.

Рэн.

Насколько близко Акико его подпустила? Часто ли вспоминала? Улыбалась ли ему так же? Обращалась ли к нему за помощью?

Ответ пришёл сразу. Рэн помог. Вода отозвалась привычным подъёмом, но осталась под контролем. Рядом сидела Акико с больной лодыжкой, солнечный свет лежал на её волосах, и Юто не собирался отдавать этот день своей ревности.

А потом она сказала:

— Рэн позвал меня на кофе.

Детские голоса в сквере перестали доходить до Юто. Писк светофора остался где-то за пределами его внимания.

Он едва удержал просьбу, которая уже просилась наружу.

Не ходи.

Ему хотелось удержать для себя её взгляд, её улыбку, её время — всё то, встречи с чем он ждал семь жизней.

Юто заставил себя спросить:

— Ты пойдёшь?

— Не знаю.

Другого ответа у него не было права требовать.

Позже Акико уснула у него на плече, согревшись на солнце. Юто не шевелился и следил, чтобы её никто не потревожил. Сорок минут — он посчитал.

Когда она проснулась, всё ещё сонная, Юто сразу поднялся. Ещё немного — и удерживать при себе слова и желания стало бы куда труднее.

Акико снова легла ему на спину.

Её ладони обхватили его плечи. Тепло вернулось вместе со всеми мыслями, от которых лавочка дала короткую передышку.

Юто пошёл осторожнее, чувствуя её дыхание за спиной.

Рэн мог приносить ей кофе, присылать источники, помогать с проектом и находиться рядом без всей той тяжести, которую Юто тащил за собой через семь жизней.

Ждать в стороне Юто больше не собирался.

Если он хотел однажды услышать от Акико «да», ему придётся быть рядом сейчас, в её обычной жизни, а не рассчитывать на то, сколько лет уже её любит.

Глава 26. Он держал ладонь над моими

Токио 2020 год

В понедельник Маю ждала меня у входа в корпус. Другого слова для этого у меня не находилось — ждала специально.

Она устроилась возле автомата с напитками в светлой юбке и тонком кардигане, держа стаканчик айс-латте с привычной аккуратностью. Стоило мне войти в холл, как Маю подняла глаза и улыбнулась.

— Акико, — сказала она. — Хорошо отдохнула на выходных?

По её лицу я уже знала: ничего хорошего дальше не последует. Так, спокойно. Обычный вопрос. Люди иногда интересуются чужими выходными без намерения испортить понедельник. Где-то я о таких слышала.

— Нормально.

— Правда? — жаль, а я ведь почти уговорила себя не слушать внутреннюю сирену.— А со стороны всё выглядело очень мило.

Я остановилась. Маю приблизилась с таким видом, с каким обычно заводят разговор о погоде или расписании.

— Я видела тебя в субботу. В сквере у станции.

Сквер. Лавочка. Юто. Майское солнце припекало сильнее обычного. Больная лодыжка. Его худи. Тёплая спина под моими ладонями. Мы сели на лавочку «на пять минут», а потом разговор потёк лениво, по-домашнему. Я смотрела на яркие листья над головой. Юто вспомнил мой сломанный в детстве зонт, и я рассмеялась.

Потом я прикрыла глаза, уверенная, что всего на минуту.

— И что? — спросила я осторожно.

Маю слегка склонила голову.

— Ты спала у какого-то парня на плече.

Жар сразу добрался до ушей. Маю улыбнулась шире, с некоторых пор ненавижу ее улыбку.

— Не смущайся. Это даже трогательно. Он сидел с таким серьёзным лицом, охранял тебя. А когда солнце попало тебе на лицо, держал ладонь вот так…

Она подняла руку козырьком над глазами.

Юто?.. Что? Память вернула тепло сбоку, ткань худи под щекой, запах дождя и чистого хлопка. Потом на лицо легла тень. Я тогда решила, что солнце ушло за облако.

— Кажется, наша Акико нашла себе ухажёра, — рассмеялась Маю.

— Не говори глупостей. — как же раньше я не замечала за ней эту гадкую сторону.

— Почему? Очень подходит. Такой… простой. В худи, без машины и часов. — тут она прикрыла ладошкой рот, смех стал еще ехиднее, хотя куда уж больше — Сто процентов живёт с мамой.

Я едва не подавилась воздухом. Фраза одновременно задела и рассмешила меня: Юто действительно жил с мамой.

— Ты ничего о нём не знаешь, — сказала я.

— А ты знаешь?

Вопрос прозвучал лениво и всё же попал в больное место. Я знала его ребёнком. Помнила его плечо в автобусе, спину на дороге к клинике, руки, удерживавшие меня от падения. Знала его голос, когда страх заставлял его злиться. Рядом с ним паника отступала быстрее.

Но кем он был для меня теперь? Соседом? Другом детства? Временным преподавателем? Мужчиной, на плече которого я уснула посреди дня и даже не заметила, как он заслонил мне лицо от солнца?

— Это не твоё дело, — ответила я.

Маю отпила кофе.

— Конечно. Мне лишь интересно. Сначала преподаватель, потом какой-то парень из сквера… Ты быстро восстанавливаешься.

Глядя на бывшую подругу я с удивлением обнаружила, что она бы с удовольствием еще наблюда как я мучаюсь годами. Откуда в человеке столько гнили.

— Если пытаешься меня пристыдить, придумай что-нибудь новое. Этот номер я уже видела.

Её улыбка сузилась.

— Я беспокоюсь. Репутация в университете — вещь хрупкая. Особенно когда девушка постоянно оказывается рядом с мужчинами, которые её «спасают».

Ответ уже вертелся на языке, резкий и злой. В коридоре прибавилось студентов. Кто-то здоровался, другой прошел мимо в наушниках, а несколько человек стояли возле расписания. Шикраное количество зрителей для моего позора.

Если Маю ждала моей реакции, я больше не собиралась её этим обеспечивать. Пусть исходит на дермо самостоятельно. Я пас.

— Тогда начни с себя, — сказала я. — У тебя с репутацией тоже непростая история.

Я обошла её и направилась к аудитории, не меняя шага. Правда мысли остались возле той лавочки.

Юто заслонял мне лицо от солнца и я сладко спала у него на плече, а он не стал меня будить и продолжал сидеть рядом, держа ладонь над моими глазами.

Жест был маленьким, но нежности в нём хватило, чтобы он не выходил у меня из головы.

На лекции по политологии я села в третий ряд, хотя обычно устраивалась дальше. Так получилось. Этого объяснения мне хватило, пока я открывала ноутбук и старательно изображала интерес к будущему конспекту.

Юто вошёл через несколько минут.

Сегодня перед аудиторией снова стоял Такахаси-сэнсэй: светлая рубашка, тёмные брюки, аккуратно уложенные рукава, спокойное лицо.

Худи осталось в субботе. Там же остались мокрая спина, сквер, лавочка и ладонь, заслонявшая мне солнце.

Передо мной был преподаватель.

В университете субботняя сцена переставала выглядеть безобидной. Он временно вёл наш модуль. Между нами ничего не происходило. Он оставался моим соседом, другом детства и человеком, который с нелепым постоянством находился рядом всякий раз, когда я падала, плакала, промокала или теряла способность нормально перейти дорогу.

Но здесь Юто преподавал, а я сидела среди его студентов.

И если кто-нибудь увидит нас и решит понять всё по-своему, объяснения уже мало помогут. Люди не любят запутанных историй. Грязная версия куда удобнее: в неё успевают поверить раньше, чем ты начинаешь оправдываться.

Я заставила себя вернуться к лекции и записала тему:

«Политическое доверие и общественные институты».

Прекрасно. Доверие. Вселенная сегодня особенно остроумна.

Юто объяснял, что доверие редко начинается с громких заявлений. Оно складывается из небольших действий, которые повторяются снова и снова: предсказуемости, честности, умения обладать властью и не пускать её в ход.

Я подняла глаза.

Юто стоял у доски с маркером в руке и обращался ко всей аудитории ровным профессиональным тоном.

Умения обладать властью и не пускать её в ход.

Он продолжал лекцию, не обращаясь ко мне. Один раз его взгляд прошёл по моему ряду и задержался на мне лишь на мгновение. Этого хватило.

Я вспомнила ладонь над своим лицом. Тень на веках. Тёплое плечо под щекой.

Я поспешно уткнулась в ноутбук.

Вместо конспекта на экране красовалась строчка:

Он держал ладонь над моими глазами.

Я несколько секунд смотрела на неё, затем стёрла и напечатала:

Доверие = повторяющиеся маленькие действия.

Так было лучше. По крайней мере, теперь это напоминало конспект, а не признание, случайно затесавшееся между лекционными заметками.

Юто продолжал говорить, а я пыталась разобраться в собственных чувствах. Я смущалась. Была

Его жест не давал мне покоя своей бережностью. В нём не было попытки привлечь внимание или получить благодарность. Юто даже не рассказал мне о нём. Без Маю я до сих пор считала бы, что солнце тогда ушло за облако.

Я снова украдкой посмотрела на него.

Юто повернулся к доске и записывал очередной термин. Рубашка натянулась на плечах.

На этих плечах он нёс меня до клиники. За них я держалась, когда было больно. На одном из них я, оказывается, спала в сквере, пока его ладонь закрывала мне глаза от солнца.

Нельзя так смотреть на преподавателя.

Разумная мысль продержалась недолго.

Он для меня давно больше, чем преподаватель.

Вот поэтому и нельзя.

Я на секунду прикрыла глаза.

Господи. Мне нужен диплом, а я устроила в собственной голове моральную дискуссию.

— Сато-сан?

Я резко подняла голову.

Несколько студентов уже смотрели в мою сторону. Юто тоже.

— Как вы считаете, — спросил он, — может ли доверие существовать там, где позиции изначально неравны?

Маю, сидевшая сбоку, слегка улыбнулась.

Я выпрямилась.

Сердце колотилось, однако голос прозвучал ровно:

— Может. Если человек, у которого больше власти, признаёт её существование. И если второй понимает, где заканчивается его собственный выбор и начинается давление.

Юто задержал на мне взгляд на долю секунды дольше, чем требовал обычный ответ студента на семинаре.

— Хорошо, — произнёс он. — Очень точная формулировка.

Я опустила глаза. Щёки обдало жаром.

Маю уже не улыбалась.

Остаток лекции прошёл мимо меня.

Юто прекрасно говорил о власти, ответственности, доверии и этике. Темы, которым полагалось оставаться сухими и академическими, одна за другой превращались для меня в продолжение разговора, которого между нами быть не должно.

После окончания пары студенты начали собирать вещи.

Я медленно закрыла ноутбук, избегая смотреть на доску. Маю прошла мимо первой.

— Хороший ответ, — бросила она. — Очень личный.

Я посмотрела на неё.

— Завидуешь, что у меня хотя бы ответы хорошие?

Она дёрнулась, промолчала и вышла в коридор.

Я остановилась у окна.

Майское солнце заливало кампус мягким светом. В стекле отражалось моё лицо — растерянное, немного испуганное.

Я подняла ладонь к глазам, повторяя его жест. Тень легла на ресницы. Сердце сразу ускорилось. Романтика не всегда приходит с цветами. Иногда человек закрывает тебя ладонью от яркого солнца. Хуже всего было другое: Юто даже не рассчитывал, что я когда-нибудь об этом узнаю.

Глава 27. Сваха в лице матери

После лекции я почти подошла к Юто. Я уже закрыла ноутбук, убрала ручку в пенал, закинула сумку на плечо и даже сделала два шага к преподавательскому столу. Он стоял у доски, стирая маркер с пальцев влажной салфеткой, и выглядел так спокойно, будто весь последний час не говорил о доверии, власти и границах, пока я внутри себя медленно превращалась в плохо организованный пожар.

Я хотела спросить:Зачем ты держал ладонь над моими глазами?И тут же остановилась. Потому что вопрос, даже не произнесённый вслух, прозвучал глупо.

Что он должен был ответить?Потому что солнце светило тебе в лицо.Вот и всё, никакой скрытой клятвы, нормальный человеческий жест. А я уже успела превратить его в романтическую катастрофу с внутренним монологом и нравственным кризисом.

Прекрасно, Акико. Очень взросло.

Я резко развернулась и пошла к выходу раньше, чем успела снова передумать.

В коридоре было шумно. Студенты расходились по парам, кто-то смеялся у автомата, кто-то обсуждал дедлайн по проекту, у окна две девушки фотографировали расписание клубов на май. Всё было обычным, только я шла так быстро, будто за мной гнались собственные мысли.

К выходу из корпуса я почти сбежала и почти сразу услышала:

— Сато-сан?

Я обернулась, у стеклянных дверей стоял Рэн Мори. В светлой рубашке, сумкой через плечо и стаканчиком холодного кофе в руке. Выглядел он, как всегда, черезчур собранно для человека, который существовал в том же хаотичном мире, что и остальные.

— Ты уже уходишь? — спросил он.

— Да. Домой.

— Лодыжка как?

Я посмотрела на свою ногу. Она ныла, но терпимо.

— Нормально, немного драматизирует, но в пределах нормы.

Рэн улыбнулся.

— Провести тебя?

Я должна была подумать, так как он что недавно позвал меня на кофе. А Маю уже видела меня с Юто и наверняка ждала нового повода для язвительных комментариев. И по большему счету, мне вообще-то надо разобраться, почему вопрос про ладонь над глазами заставил меня почти подойти к преподавателю после пары.

Но я устала думать, поэтому сказала:

— Хорошо.

Рэн явно не ожидал, что я соглашусь так быстро. Его брови чуть поднялись, но он не стал комментировать. Просто открыл передо мной дверь, и мы вышли в мягкий майский вечер.

До дома было не очень далеко, но после клиники и растяжения я шла медленнее обычного. Рэн подстроился под мой темп без лишних слов. Это было удобно. Даже приятно. Он говорил о проекте, о том, какие источники лучше не брать, потому что преподаватели их сразу узнают как «студенческую панику в формате " PDF», потом рассказал какую-то историю про дебаты на первом курсе, где один парень перепутал премьер-министра с министром финансов и всё равно пытался выкрутиться.

Я слушала вполуха, иногда кивала и даже улыбалась там, где, кажется, нужно было улыбнуться. Но мысли всё равно возвращались к скверу. И почему тогда внутри от этого становилось так тепло и так страшно?

— Ты сегодня какая-то другая, — заметил Рэн, когда мы свернули на улицу к моему дому.

— Устала.

— Из-за проекта?

— Из-за жизни в целом. — хмыклула я — Проект просто удачно вписался.

Он усмехнулся.

— Справедливо. Но если Маю снова начнёт перекладывать на тебя работу, скажи. Я помогу составить нормальное распределение задач.

— Спасибо.

— Не за что. Ты не обязана всё вытягивать одна.

Эта фраза была хорошая. Правильная. Такая, за которую нормальная девушка, наверное, почувствовала бы благодарность и, возможно, интерес.

Я почувствовала благодарность. А потом зачем-то подумала:Юто сказал бы это иначе.

И тут же мысленно ударила себя сумкой. Рэн проводил меня до подъезда, остановился у входа и посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Тогда до завтра?

— До завтра.

— И подумай насчёт кофе.

Я задержала дыхание, вот, снова.

— Я подумаю, — сказала я.

Рэн кивнул.

Он ушёл к станции, а я ещё несколько секунд стояла у подъезда, чувствуя себя человеком, которому предложили абсолютно нормальную, безопасную, логичную симпатию и который почему-то всё равно думает о чужой ладони над глазами.

Дома мама сразу посмотрела на меня так, будто уже знала половину событий, а вторую собиралась вытянуть ложкой из чая.

— Кто провожал? — спросила она из кухни.

Я замерла в прихожей.

— Почему сразу кто-то?

— Потому что у тебя лицо девушки, которую провожал кто-то симпатичный, но не тот, о ком она думает.

— Мам.

— Что? Я режу огурцы, а не вмешиваюсь.

Я сняла обувь и прошла на кухню, стараясь не хромать слишком заметно.

— Рэн. Парень с университета. Помогает с проектом.

— Хороший?

— Нормальный.

— «Нормальный» — это опасное слово. Им обычно называют мужчин, которые хорошие, но сердце не торопится.

Я открыла холодильник, просто чтобы спрятать лицо.

— У тебя огурцы слишком философские.

— Это не огурцы, это жизненный опыт.

Я уже собиралась ответить, когда в дверь постучали. Три спокойных удара. Мама подняла глаза на меня. Я — на неё.

— Я не открываю, — прошептала я.

— Конечно, открываю я, — сказала мама и вытерла руки полотенцем с таким видом, будто ждала этого момента с утра.

— Мам, не надо делать лицо.

— Какое лицо?

— Заговорщическое.

Мама невозмутимо меня поправила:

— У меня лицо гостеприимной женщины.

— У тебя лицо человека, который уже мысленно поставил самовар. — несогласилась я.

— У нас нет самовара.

— Вот именно. А лицо есть.

Мама улыбнулась и пошла открывать. Я осталась у кухни, чувствуя, как сердце начинает вести себя неприлично.

Дверь открылась.

— Добрый вечер, Юто-кун, — пропела мама таким голосом, что мне захотелось немедленно уехать учиться в Осаку.

— Добрый вечер, — ответил Юто.

Его голос как обычно был спокойный и низкий. Совсем рядом, я зачем-то поправила волосы. Потом разозлилась на себя и перестала.Просто великолепно, я стою посреди кухни с огурцом в руке, как женщина, готовая к серьёзным отношениям с салатом.

Юто появился в проёме.

Сегодня он снова был в худи. Тёмном, простом, мягком на вид. Волосы чуть влажные после душа или вечернего воздуха. Он совсем не походил на преподавателя. И это было плохо. Потому что с преподавателем у меня хотя бы были правила. С Юто в худи правил становилось подозрительно меньше.

— Акико, — сказал он.

— Юто.

Мы посмотрели друг на друга. Слишком долго для соседей и слишком коротко для всего остального. Мама за его спиной сделала вид, что внезапно очень заинтересовалась полотенцем. Но я видела. Видела, как она мне подмигнула.

Подмигнула. Родная мать. Предательница.

— Я хотел спросить, — сказал Юто, и на секунду его взгляд скользнул к моей ноге, — как лодыжка?

— Нормально.

— Она хромала, — тут же сообщила мама.

— Мам!

— Что? Медицинская информация.

Юто посмотрел на меня строже.

— Болела?

— Немного. Я не умираю.

— Она всегда так говорит, когда умирает, — добавила мама.

— Я стою здесь!

— Вот и хорошо. Значит, не умираешь.

Юто едва заметно улыбнулся. Я почувствовала, что начинаю краснеть. Сначала щеки. Потом уши. Потом, кажется, вся голова. Спасибо хотя бы за то, что вечер уже опустился, и в прихожей было темновато. Я очень надеялась, что Юто не заметит, как стремительно я превращаюсь в варёную свеклу.

— Я подумал, — сказал он, — может, пройдёмся немного? Недалеко. Медленно. Если тебе не больно.

Мама за его спиной подняла брови так выразительно, что это можно было считать отдельным видом фейерверка.

Я вцепилась пальцами в огурец.

— Сейчас?

— Если ты не занята.

— Она не занята, — сказала мама.

— Мам.

— Что? Ты сама сказала, что устала от университета. Свежий воздух полезен.

— Я только что пришла со свежего воздуха.

— Значит, организм уже привык. Продолжай курс.

Юто опустил взгляд, явно пытаясь не рассмеяться. Мне хотелось провалиться сквозь пол. И одновременно почему-то улыбнуться.

— Ладно, — сказала я, стараясь звучать спокойно. — Только недолго.

— Недолго, — согласился Юто.

Мама тут же протянула мне лёгкий кардиган. Конечно, он уже был у неё в руках. Конечно, она всё подготовила.

— Накинь, вечером прохладно.

Я взяла кардиган и прошипела:

— Ты ужасна.

Она наклонилась ко мне и шепнула почти беззвучно:

— Зато он пришёл сам.

Я вспыхнула ещё сильнее.

— Мам!

— Иди уже.

Юто сделал шаг назад, пропуская меня к двери. Я прошла мимо него, стараясь не задеть плечом. Разумеется, задела, внутри всё снова глупо дрогнуло. Лифт где-то ехал вниз, за окном в конце коридора темнело майское небо, пахло чужим ужином, влажным бетоном и чем-то зелёным из квартиры Такахаси.

Юто закрыл дверь за нами. Не сразу заговорил. Я тоже молчала. И почему-то это молчание было не неловким, а густым. Полным того, что мы оба не называли.

— Ты красная, — сказал он вдруг.

Я резко повернулась к нему.

— Неправда.

— Правда.

— Это свет.

Он посмотрел на тусклую лампу над лифтом.

— Очень старательный свет.

— Юто.

— Что?

— Не начинай.

Он улыбнулся, почти мальчишески. И вот тогда я поняла, что темнота меня не спасла. Он всё заметил. Лифт звякнул, двери открылись.

Юто придержал их рукой и посмотрел на меня.

— Пойдём?

Я кивнула и, входя в лифт, всё ещё чувствовала на лице жар.

Глава 28. Почти свидание.

Из подъезда мы вышли, обменявшись всего парой слов. Майский вечер уже потемнел, но нагретый за день воздух ещё не успел остыть. От влажного асфальта тянуло пылью и зеленью, из маленькой изакая за углом — жареной едой. Вдоль тротуара теснились велосипеды, в автомате с напитками светились ряды банок, а над проводами надрывалась ворона, явно недовольная нашей неловкостью.

Юто шёл в моём темпе, старательно соразмеряя каждый шаг с моей больной лодыжкой.

— Я могу идти нормально, — сказала я.

— Вижу.

Меня это раздражило. Наверное, от нервов.

— Тогда зачем ты идёшь так, словно сопровождаешь хрупкий антиквариат?

— Потому что этот антиквариат недавно чуть не сбила машина.

— Один раз подвернула лодыжку — и всё, теперь я антиквариат. — Я закатила глаза.

— Не один раз.

Я покосилась на него.

— Только не начинай

— Фонтан учитывать?

— Юто.

Уголок его рта приподнялся. В аудитории он редко позволял себе улыбаться, а если позволял, то скупо — преподаватель, который не собирается давать студентам надежду на снисхождение. Здесь, в худи и под майскими фонарями, от Такахаси-сэнсэя оставалось гораздо меньше. Улыбался сейчас парень, которого я знала совсем с другой стороны.

От этого хотелось немедленно сказать какую-нибудь глупость. Я предпочла смотреть на дорогу.

— Куда мы вообще идём?

— Недалеко. До сквера.

— Опять?

— Там есть лавочки.

— У меня складывается впечатление, что ты специально ищешь места, где можно меня усадить и читать лекции о безопасности.

— Хорошая идея. Начнём с переходов.

— Я возвращаюсь домой. — Для убедительности я начала разворачиваться.

Юто рассмеялся, взял меня за плечи и аккуратно направил обратно. Руки убрал сразу, и я даже не успела толком отреагировать на прикосновение.

Мы дошли до небольшого сквера между домами. Днём здесь играли дети, по вечерам собирались пожилые соседи и студенты с напитками из комбини. Сейчас людей осталось мало: мужчина выгуливал маленькую собаку в жёлтой шлейке, а возле автомата двое школьников с полной серьёзностью выбирали между холодным чаем и газировкой, решая вопрос государственного масштаба.

Юто остановился.

— Чай?

— В мае?

— Холодный.

— Уже лучше.

Мне он купил бутылку муги-тя, себе взял обычную воду. Открыл мою бутылку и только после этого протянул мне. Ничего особенного в таком жесте не было, и нормальный человек наверняка оставил бы его без внимания. Я, похоже, давно утратила эту способность.

— Спасибо, — сказала я и села на лавочку.

Юто устроился рядом, сохранив между нами приличное расстояние. Несколько минут мы сидели без разговора. Листья над головой шевелились от ветра, сквозь них пробивался жёлтый свет фонаря. Рядом щёлкнул автомат. Собака в жёлтой шлейке обстоятельно обнюхала траву и ушла дальше, потеряв к нам всякий интерес.

— Болит? — спросил Юто.

— Нога?

— Нет, гордость после того, как медсестра приняла меня за твоего парня, — с невозмутимым видом сказал он.

Я поперхнулась чаем.

— Ты сейчас шутишь?

— Пытаюсь.

Я сощурилась.

— Смело для человека, который тогда даже не стал её исправлять.

— Я не хотел спорить с медицинским персоналом. — Он расправил плечи и поднял глаза к звёздному небу.

— Конечно. Очень уважительная позиция.

— И ты покраснела. — Он лукаво скосил на меня глаза.

— Я была травмирована, — возмутилась я.

— В основном морально. — Он кивнул.

Я наградила его угрожающим взглядом, продержалась несколько секунд и всё-таки фыркнула.

С Реном разговаривать было легко. Он был умным, внимательным, умел поддержать разговор. Рядом с ним всё складывалось логично: последний курс, перспективный, приятный в общении, способный помочь и не уронить заодно в фонтан всю твою биографию.

Рядом с Юто логика быстро переставала работать. Его присутствие возвращало странное чувство узнавания — входишь в знакомую комнату и никак не можешь вспомнить, когда уже бывала здесь.

— Ты сегодня после пары быстро ушла, — сказал он.

Я крепче обхватила бутылку.

— Была причина.

— Маю?

— Частично.

Юто ждал продолжения, не подгоняя меня. С такими людьми опасно разговаривать: оставь тебе достаточно места для ответа — и скажешь больше, чем собиралась.

— Она сказала, что видела нас в сквере, — призналась я.

Юто повернулся ко мне.

— В субботу?

— Да.

— И?

Я посмотрела на него.

— И сказала, что я спала у тебя на плече.

Выражение его лица сохранилось, но взгляд задержался на мне.

— Ты устала.

— Это всё?

— А что ещё?

Вот и я хотела бы знать. Я отвернулась к дорожке.

— Она сказала, что ты держал ладонь над моими глазами. Чтобы солнце не светило.

Юто некоторое время смотрел перед собой, подбирая ответ.

— Светило сильно, — сказал он наконец.

Я рассмеялась, слегка задетая его ответом.

— Я так и знала, что ты скажешь какую-нибудь ужасно практичную вещь.

— Это правда.

— В этом и проблема.

Он снова посмотрел на меня.

— Почему?

Я покрутила бутылку. Холодные капли стекали по пластику к пальцам.

— Если бы ты говорил красивые вещи, я могла бы списать всё на то, что ты умеешь красиво говорить. Но ты делаешь такие мелочи. Обычные. А потом даже не упоминаешь о них. С этим сложнее.

Юто не торопился отвечать. Ветер растрепал ему волосы. В худи он совсем не походил на Такахаси-сэнсэя, и рядом сидел человек, которому хотелось задавать вопросы, не имевшие никакого отношения к учёбе.

— Я не хотел тебя будить, — сказал он.

— Почему?

— Ты впервые за несколько дней выглядела спокойно.

Щёки снова начали гореть. На этот раз тепло поднималось медленно.

— Юто…

— Да?

— Ты понимаешь, что всё это странно?

Он понял, о чём я.

— Понимаю.

— Ты временно ведёшь у меня модуль. Я твоя студентка. — перечисляла я, на что он кивал головой соглашаясь — И мы ещё соседи!

— Да. — я все больше поражалась его невозмутимости.

— А моя мама уже ведёт себя так, словно ты прошёл первый этап собеседования в нашу семью.

Он улыбнулся.

— Твоя мама — строгая комиссия.

— Ты даже не представляешь.

— Представляю.

Я посмотрела на него.

— И что мы делаем?

Голос вышел тише, чем я рассчитывала. Юто опустил глаза к бутылке воды и медленно провёл большим пальцем по крышке. Со стороны он выглядел спокойным. Я уже знала цену этому спокойствию: так он удерживал эмоции при себе, пока они не добрались до всего вокруг.

— Гуляем, — сказал он.

— Юто.

— Я серьёзно. Сегодня мы гуляем. Медленно, потому что у тебя болит нога. Я хотел убедиться, что до вечера ты доживёшь без очередной травмы. И хотел тебя увидеть.

Последнюю фразу он произнёс без нажима, без попытки смягчить её улыбкой.

— Ты не должен такое говорить.— отвернулась я.

— Почему?

— Потому что нормальной девушке после этого полагается какая-нибудь реакция.

— А тебе?

— А я сейчас пытаюсь решить, получится ли свалить покраснение на майскую жару.

Юто рассмеялся. Я тоже не удержалась от улыбки. А потом вспомнила Рэна. Его кофе и приглашение. Мысли тут же перепутались.

— Рэн предложил сходить на кофе, — сказала я.

Юто продолжал стоять в прежней позе. Лицо, плечи, руки — ни одного движения. Только вода в бутылке

— Ты уже говорила.

— Я ещё не ответила.

— Знаю.

— И ничего не скажешь?

Он перевёл взгляд на меня.

— А что ты хочешь услышать? — в темноте глаза казались глубже.

Нечестный вопрос. Я сама понятия не имела. Мне хотелось услышать «не ходи» и одновременно — «сходи, если хочешь». А где-то между этими двумя ответами прятался третий, безнадёжно романтический:я хотел пригласить тебя первым.

Я затянула с ответом. Юто ждать не стал.

— Я не буду просить тебя отказаться.

Мне это не понравилось.

— Почему?

— Так будет нечестно.

— По отношению к Рэну?

— К тебе.

Я повернулась к нему. Юто смотрел вперёд, на дорожку, где фонарь выхватывал из темноты жёлтый круг асфальта.

— Пока я веду у тебя модуль, моё положение может превратить любой шаг с моей стороны в давление, — продолжил он. — Даже без такого намерения. Я не хочу ставить тебя перед необходимостью разбираться, кому ты отвечаешь: преподавателю, соседу или…

Он оборвал фразу, я же ждала продолжения.

— Или? — спросила я.

Юто посмотрел мне в глаза.

— Или Акико.

Я забыла про заготовленные ответы. Шутка не находилась. Колкость тоже. Изобразить взрослую, академически зрелую женщину сейчас вообще не представлялось возможным.

— Ты говоришь чересчур правильно, — выдала я наконец.

Юто моргнул.

— Это плохо?

— Ужасно. С неправильными мужчинами легче. Они совершают глупость, и сразу понятно, куда ставить запятую.

— А со мной?

— А с тобой весь текст без пунктуации.

На его губах появилась улыбка.

— Профессиональная проблема журналиста.

— Не издевайся.

— Я стараюсь.

Некоторое время мы шли без разговора. Под ногами шуршал асфальт, впереди тянулась дорожка.

— А если я пойду с ним? — спросила я.

Юто выдержал мой взгляд.

— Тогда пойдёшь.

— И всё?

— Нет.

— Что ещё?

Он набрал воздуха.

— Я буду ревновать.

Я уставилась на него. Фраза прозвучала буднично, без попытки придать признанию вес, и от этого я растерялась окончательно.

— Ты… что?

— Буду ревновать, — повторил Юто. — Но разбираться с этим мне. Ты ничего мне не должна.

Я открыла рот и снова закрыла. Рядом собака в жёлтой шлейке тявкнула на голубя, вернув в этот разговор кусочек обычного вечера.

— Ты сейчас ведёшь себя очень по-взрослому, — сказала я.

— Это плохо?

— Подозрительно.

— Могу сказать глупость.

— Попробуй.

Юто задумался.

— Мне не нравится его кофе.

Я прыснула.

— Его кофе?

— Да.

— Ты его даже не пробовал.

— Мне достаточно.

— Вот теперь верю.

Юто улыбнулся, хотя взгляд остался серьёзным. Он действительно оставлял решение за мной, даже зная, что оно может ему не понравиться.

После бывшего, после Маю, после людей, привыкших решать за меня, я не знала, что делать с мужчиной, который отказывался выбирать вместо меня.

— А если ты… — я запнулась. — Если бы ты хотел куда-нибудь меня позвать?

Юто на секунду задержал ответ.

— Я подожду, пока закончу вести модуль.

Разумно. Этично. Правильно.

Невыносимо.

— А потом?

— Потом спрошу.

Я несколько секунд смотрела на него.

— А если я откажусь?

— Значит, откажешься.

— И ты?

— Переживу.

Я оглядела его с сомнением.

— Выглядишь не очень уверенно.

— Я соврал из вежливости.

Я рассмеялась. На этот раз без всякой сдержанности. Юто подхватил мой смех, и прежняя неловкость между нами отступила. Разговор от этого легче не стал, зато прятаться за недосказанностью уже не получалось.

Майский вечер жил своим чередом: горели фонари, поблёскивали влажные листья, издалека доносился грохот поездов, от изакая тянуло жареной рыбой и сладким соусом. Школьники у автомата наконец определились с напитками и ушли, по дороге затеяв новый спор.

Юто первым встал.

— Пойдём? Тебе пора домой.

— Ты опять изображаешь ответственного взрослого.

— У тебя лодыжка.

— У меня ещё сердце есть. С ним у тебя почему-то получается хуже.

Слова вырвались раньше, чем я успела оценить их смысл. Юто задержал на мне взгляд, и отступать от сказанного уже не хотелось, хотя желание провалиться куда-нибудь никуда не делось.

— Я стараюсь тебе не навредить, — сказал он.

— А если уже поздно?

Ответа не последовало. Юто протянул ладонь, оставив решение за мной.

Несколько секунд я смотрела на его руку, затем вложила в неё свою. Он помог мне встать и отпустил, едва я уверенно удержалась на ногах.

Очень правильно, бережно и слишком раздражающе.

— Знаешь, — сказала я, делая первый осторожный шаг, — Иногда мне кажется, ты слишком хорошо умеешь держать дистанцию.

Он пошёл рядом, медленно, под мой темп.

— Нет, — сказал он. — Просто слишком плохо умею подходить ближе.

Я посмотрела на него. Он смотрел вперёд. И в этом было что-то такое честное, что все мои романтические бредни внезапно перестали казаться бреднями.

Может быть, это и не было свиданием.

Неофициально. Не вслух. Не по правилам. Но когда мы шли домой по майскому Токио, медленно, почти плечом к плечу, а Юто подстраивал шаг под мою больную лодыжку и молчал так, будто оставлял мне место подумать, я вдруг поняла:иногда свидание начинается не тогда, когда тебя приглашают.А тогда, когда рядом с человеком впервые не хочется защищаться.

Глава 29. Тот, кто позволил себе улыбнуться.

На следующий день я проснулась с твёрдым намерением вести себя нормально.

Для начала следовало выкинуть из головы вчерашнюю прогулку и слова Юто: «Я буду ревновать». Заодно прекратить вспоминать его руку в свете фонаря, когда он помог мне подняться с лавочки, и оставить в покое фразу «потом спрошу», которую мой мозг с утра разбирал с усердием археолога, обнаружившего послание древней цивилизации.

Меня хватило на двенадцать минут.

Потом я сдалась, уткнулась лицом в подушку и застонала. Перевернулась на спину и уставилась в потолок.

— Ненавижу взрослых мужчин, которые умеют держать границы, — пробормотала я.

Из кухни донёсся мамин голос:

— Что?

— Ничего!

— Если ничего, то вставай. У тебя пары.

Университету было совершенно безразлично, что у меня проходило срочное внутреннее заседание по вопросу: «Что происходит между мной и соседом в худи, который временно преподаёт мне политологию?»

К обеду мне удалось убедить себя, что ситуация находится под контролем. Я шла по коридору главного корпуса с конспектами в руках и мысленно повторяла: Юто — преподаватель. Юто —

На этом месте судьба решила проверить мою теорию.

Юто стоял у входа в преподавательскую. Светлая рубашка, тёмная папка под рукой, собранный вид — образцовый Такахаси-сэнсэй.

Рядом с ним была женщина.

Я невольно сбавила шаг.

Она была настолько красива, что это раздражало. «Симпатичная» здесь не годилось. «Ухоженная» тоже. Роскошная — вот подходящее слово.

Длинные тёмные волосы лежали идеально гладко; токийская влажность, судя по всему, заключила с ней отдельное соглашение. Кремовое платье, тонкий жакет, жемчужные серьги, красная помада — яркая ровно настолько, чтобы взгляд всё равно к ней возвращался. Она явно прекрасно знала, какое производит впечатление.

Женщина смеялась и держала Юто за локоть легко и уверенно, с привычностью человека, которому не требуется разрешение на прикосновение.

Вчера он сообщил, что будет ревновать, если я пойду пить кофе с Рэном. Сегодня незнакомая дорогая японка распоряжалась его локтем с таким видом, словно много лет держала соответствующую строчку в личном расписании.

Я остановилась возле автомата и принялась выбирать чай.

Очень убедительно.

Особенно с учётом того, что автомат продавал кофе.

Женщина сказала Юто несколько слов и наклонилась к нему. Он посмотрел на неё, и один уголок его губ приподнялся.

Вот же гадство.

Край верхнего листа под моими пальцами смялся.

Спокойно, Акико. Прав на ревность у тебя нет. Он ничего тебе не обещал. Более того, этот мужчина ведёт у тебя модуль.

Женщина повернула голову и встретилась со мной взглядом.

Я немедленно сосредоточилась на автомате.

На экране мигало: «Выберите напиток».

Да, спасибо. Прекрасный совет. Может, заодно выбрать достоинство?

— Сато-сан?

Я дёрнулась и обернулась.

Юто уже стоял рядом. Один. Роскошная женщина осталась позади, и от этого легче не стало: теперь требовалось изображать человека, который последние несколько минут вовсе не следил за ними с конспектами в руках.

— Такахаси-сэнсэй, — произнесла я ровным голосом.

Он опустил взгляд на мои руки.

— Вы сейчас порвёте листы.

Я ослабила пальцы.

— Новая техника запоминания материала.

— Радикальная.

— Эффективная.

Женщина подошла к нам.

Вблизи она выглядела ещё красивее. И опаснее. В улыбке читалась лисья насмешка, однако разбираться с этим мне было некогда. Все силы уходили на попытку не выглядеть девушкой, которая только что приревновала собственного преподавателя к незнакомке.

— Так это Акико? — мягко спросила она.

Я подняла глаза.

Юто слегка подобрался.

— Да, — ответил он. — Сато Акико. Моя студентка.

Моя студентка.

Формулировка была абсолютно правильной и оттого раздражала ещё больше.

Женщина улыбнулась шире.

— Очень приятно. Я много о вас слышала.

Много?

От кого?

От него?

Я недоверчиво посмотрела на Юто. По его лицу можно было предположить, что одновременно предотвращать несколько природных катастроф ему сейчас было бы легче.

— Надеюсь, только хорошее, — сказала я.

Женщина склонила голову.

— Самое интересное редко бывает только хорошим.

Я так и не решила, комплимент это или угроза. Подходили оба варианта.

— Вам на пару, Сато-сан? — спросил Юто.

— Да.

— Тогда не опаздывайте.

Официальный тон. Дистанция соблюдена безупречно.

Я кивнула.

— Конечно, сэнсэй.

И ушла.

Не быстро. Вполне достойно.

По крайней мере, до поворота.

За углом я остановилась и прижала конспекты к груди.

Увиденное напомнило о реальности куда убедительнее любых рассуждений. Изменой это назвать было невозможно — для измены требуются отношения, а у нас их не было.

Юто мог ревновать. Я могла краснеть. Мама могла подмигивать.

Однако между нашим «почти свиданием» и правом предъявлять друг другу претензии оставались правила, статусы и красивые незнакомки, способные взять его под руку с уверенностью человека, который знает о нём больше меня.

Мне это совсем не понравилось.

Юто распознал дурные намерения кицунэ, едва увидел её в университетском коридоре — в кремовом платье и жемчужных серьгах.

Она выбрала для появления преподавательскую. Середина учебного дня, полный коридор людей и ни единого удобного места, куда её можно было бы немедленно вытолкать обратно — куда-нибудь между здравым смыслом и хаосом.

По её виду Юто уже знал: вмешательство запланировано и оформлено со вкусом.

— Нет, — сказал он.

Кицунэ улыбнулась.

— Ты даже не знаешь, что я собираюсь сказать.

— Знаю.

— Как скучно. Раньше ты был менее проницательным и намного более затопленным.

— Уходи.

— Неблагодарный мальчик.

Она подошла и положила ладонь ему на локоть.

Юто посмотрел сначала на её пальцы, затем ей в лицо.

— Убери руку.

— Нет.

— Кицунэ.

— Такахаси-сан, — нежно поправила она. — Мы в университете. У тебя имидж.

Он снова посмотрел на её руку.

— Ты его сейчас уничтожаешь.

— Наоборот. Я его улучшаю.

Юто отвёл её ладонь со своего локтя.

— Что ты задумала?

— Помогаю.

— После твоей прошлой «помощи» кодама неделю спорили, считается ли случившееся моральным поджогом.

— Зато все стали честнее.

Юто собирался ответить, когда ощутил присутствие Акико.

Он повернул голову.

Она стояла возле автомата с конспектами в руках и с большим старанием изображала человека, которого занимал исключительно выбор напитка.

Кицунэ тоже её заметила.

Улыбка на её лице стала довольной.

— О, — произнесла она. — Смотри-ка.

— Не смей.

— Поздно.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Ты же хотел почувствовать себя желанным?

Юто резко повернулся к ней. На лице ясно читалось: он надеялся, что ослышался.

— Что?

— Ну как же. Бедный древний дракон страдал у автомата из-за чужого кофе, рычал на лестнице, едва не привлёк синигами, а теперь изображает существо, которому вполне хватает этики и терпения.

— Мне хватает.

— Врать ты так и не научился.

Она крепче взяла его под локоть.

— Ты хочешь, чтобы она видела в тебе больше, чем соседа, преподавателя и вечного спасателя в худи. Хочешь, чтобы она наконец посмотрела на тебя как на мужчину, которого можно однажды упустить, пока сомневаешься.

— Это манипуляция.

— Это педагогика.

— Это ревность.

— Да. В малых дозах и при наружном применении бывает весьма полезна.

Юто прикрыл глаза.

— Ты невозможна.

— Я кицунэ. Можно считать это должностной инструкцией.

Акико тем временем изучала автомат с кофе с таким усердием, какого тот явно не заслуживал. Конспекты в её руках уже начали сминаться.

Юто задержал на них взгляд.

Она заметила.

Ей было небезразлично.

От этого открытия стало легче, и Юто немедленно почувствовал себя за это

Кицунэ придвинулась и прошептала:

— Видишь? На месте. Не сбежала. Зато уже прожигает нас глазами и старательно изображает полное спокойствие. Прелесть.

— Не называй её прелестью.

— Вот. Уже гораздо лучше.

— Отпусти мой локоть.

— Через секунду. Сначала подойди к ней.

— Это неуместно.

— Тогда сделай это уместно. Ты преподаватель. Скажи какую-нибудь скучную преподавательскую вещь.

— Ты чудовище.

— Многовековое, да.

Юто всё же направился к Акико.

Кицунэ, разумеется, последовала за ним — с безупречной вежливостью на лице и плохо скрываемым удовольствием от собственного замысла.

— Такахаси-сэнсэй, — произнесла Акико ровным голосом.

Юто едва удержался от гримасы.

За одну секунду между ними вернулось всё официальное: фамилия, обращение, дистанция. Акико держалась за них крепче, чем за уже помятые конспекты.

Юто заметил смятые листы. Увидел напряжённые пальцы. За всё время она ни разу не посмотрела на руку кицунэ, державшую его под локоть, хотя взгляд раз за разом останавливался рядом.

Вчера он учился справляться с собственной ревностью. Сегодня кицунэ взялась за Акико.

У мира явно было своеобразное чувство юмора.

— Вы сейчас порвёте листы, — сказал Юто, потому что разговор надо было с чего-нибудь начать.

Акико ответила колкостью.

Значит, держалась.

Кицунэ тут же включилась в разговор и с видом дорогой японской женщины сообщила, что «много слышала» об Акико.

Юто захотел наступить ей на ногу.

Не сильно.

В воспитательных целях.

Когда Акико ушла, бросив на прощание очередное холодное «сэнсэй», Юто продолжал смотреть ей вслед.

Кицунэ вздохнула рядом:

— Ах, молодость. Ревность. Смятые конспекты. Всё как в старые времена, только мосты пока никто не затопил.

— Ты довольна?

— Очень.

— Она расстроилась.

— Да.

— Это не помощь.

— Это движение, дорогой мой рю. До сих пор она только думала. Теперь ещё и почувствовала. Иногда человеку приходится уколоться, прежде чем он найдёт больное место.

Юто повернулся к ней.

— Не причиняй ей боль ради моих шансов.

Насмешка ушла с лица кицунэ. На несколько секунд перед ним снова была древняя лиса, веками наблюдавшая за его ошибками.

— Я делаю это не ради твоих шансов, — ответила она. — Я напоминаю ей, что при выборе одной безопасности мало. Иногда достаточно спросить себя: почему мне неприятно видеть его рядом с другой?

Юто ничего не сказал.

— И тебе тоже напоминаю, — продолжила она.

— О чём?

— Желание другого человека быть с тобой не преступление. Ты постоянно следишь за собой: где остановиться, где отступить, где оставить ей пространство. И правильно делаешь. Но если отступишь так далеко, что тебя перестанет быть видно, она решит, что ты сам ничего не хочешь.

Юто отвернулся к окну в конце коридора.

За стеклом майское солнце освещало университетский двор, мокрые после полива клумбы и студентов, спешивших по своим обычным делам.

— Я хочу, — сказал он.

— Вот. Иногда ей тоже нужно это видеть.

— Только не через тебя.

Кицунэ улыбнулась.

— Ревнуешь?

Юто посмотрел на неё.

У обычного человека после такого взгляда закончились бы все вопросы.

— Ты моя мать.

— Формально.

— Это было отвратительно.

— Зато сработало.

— Кицунэ.

— Всё-всё. Больше никаких рук на твоём локте в общественных местах. — Она выдержала паузу и протянула: — Без крайней необходимости.

— Никакой крайней необходимости, — отрезал мидзучи.

Она рассмеялась.

— Какой же ты скучный стал после превращения в дракона. Раньше хоть мосты ломались.

— Я пытаюсь стать человеком.

— Нет. Ты пытаешься стать мужчиной, которого она сможет выбрать. С этим труднее.

Юто оставил её слова без ответа.

Где-то за стеной, в аудитории, Акико наверняка уже открыла ноутбук и старательно слушала другого преподавателя. А в мыслях у неё всё ещё стояла роскошная японка, державшая Юто под локоть.

Вина никуда не делась.

Но рядом с ней поселилось другое чувство, от которого хотелось улыбнуться: Акико ревновала. Она могла сколько угодно отрицать это перед собой, сердиться на себя и прятаться за безупречным «Такахаси-сэнсэй». Смятые конспекты уже сказали достаточно.

Кицунэ поймала выражение его лица и довольно прищурилась.

— Видишь? Уже лучше.

— Уходи.

— Иду. У меня, между прочим, дела.

— Какие?

— Купить пирожные. Русская мать Акико кормит твою романтическую линию с таким усердием, что приходится соответствовать.

— Не приближайся к её матери.

— Поздно. Она мне нравится.

Юто прикрыл глаза.

— Небеса.

— Они тебе не помогут. У меня с ними плохие отношения.

Кицунэ отступила на шаг. Её очертания поплыли, воздух вокруг потерял привычную плотность. За спиной на мгновение показались золотистые полупрозрачные хвосты, совершенно не подходящие университетскому коридору.

— Не испорти всё, рю, — сказала она уже без смеха. — Она начала смотреть. Теперь постарайся быть тем, на кого ей не страшно смотреть дальше.

И исчезла. Юто остался у преподавательской с папкой под рукой и полосой майского солнца на полу. Кицунэ со свойственной ей деликатностью вытолкнула его вперёд лисьими лапами. Он посмотрел в сторону аудитории, куда ушла Акико, и улыбнулся. Совсем немного. Она ревновала. Значит, их почти свидание существовало уже для двоих.

Глава 30. Если это не ревность, почему так неприятно?

До аудитории я добралась с лицом человека, который торопится на пару. Хотя бежала я скорее от мыслей, которые увязались за мной ещё в коридоре.

Всё это было глупо. До неприличия глупо. Я увидела красивую женщину рядом с Юто, заметила её руку на его локте, услышала, как она говорит обо мне с уверенностью человека, посвящённого в чужие дела, — и теперь один вопрос никак не желал уходить: а если у него кто-нибудь есть?

Следом пришёл вполне разумный ответ: Акико, с чего ты вообще решила, что у него никого быть не может?

Вот и я о том же. С чего?

Юто — взрослый мужчина. Красивый, умный, бережный в обращении с людьми, внимательный к мелочам. Женщины рядом с ним наверняка появлялись. Возможно, появлялись и сейчас. Женщины, рядом с которыми моя мятая сумка, больная лодыжка, бесконечные разговоры с самой собой и выдающаяся способность падать в фонтаны в неподходящий момент выглядели особенно убедительным набором жизненных достижений.

Та женщина производила впечатление человека, который в фонтан не падал ни разу. В худшем случае — в объятия наследника крупной корпорации.

Я села за парту и открыла ноутбук за десять минут до начала пары. Чёрный экран вернул мне отражение. Лицо выглядело подозрительно

Мне уже удавалось убедить себя, что ничего не произошло, когда в аудиторию вошла Маю.

Разумеется.

Она появилась в дверях в дорогом кардигане, аккуратная, светлая, с безупречной укладкой и выражением лица человека, который принёс с собой новость и заранее получил от неё удовольствие.

Я сразу поняла: она видела.

Маю обладала особым талантом попадать туда, где происходило событие, пригодное для дальнейшего использования против кого-нибудь.

Она прошла между рядами и выбрала место рядом со мной, хотя половина аудитории оставалась свободной. Положила сумку на стол, неторопливо достала телефон и повернулась ко мне.

— Ну что, Акико, — произнесла она негромко, с лаской, которой я давно перестала верить. — Тебя и тут отшили?

Я дала себе несколько секунд перед ответом. Подходящих реплик хватало, причём некоторые могли заметно обогатить её словарный запас. Только радовать Маю реакцией мне уже надоело.

— Ты о чём? — спросила я, продолжая смотреть в ноутбук.

Маю улыбнулась.

— О дорогой японке возле Такахаси-сэнсэя.

Моя рука задержалась на краю ноутбука.

— Очень красивая, правда? Элегантная. Ухоженная, — протянула бывшая подруга, явно смакуя каждое слово. — Из тех женщин, рядом с которыми мужчины вспоминают, что им самим пора выглядеть достойно.

Я подняла глаза.

— Ты теперь комментируешь чужие знакомства? Новое хобби?

— Мне интересно, — ответила Маю. — После расставания ты так быстро начала крутиться возле преподавателя, что я даже восхитилась твоей смелостью. А там, похоже, уже очередь.

Во рту стало сухо.

Я могла начать объяснять, что ни возле кого не крутилась. Между нами ничего нет. Юто мой сосед. В университете он временно. Вся ситуация гораздо сложнее, чем выглядит со стороны.

Каждое такое объяснение только подарило бы Маю ещё несколько поводов продолжить.

— Тебе кажется, что ты знаешь больше, чем знаешь на самом деле, — сказала я.

— Возможно. Хотя со стороны всё выглядело вполне понятно.

Она придвинулась ближе.

— Она держала его под руку. Он её руку не убрал. Потом ты ушла, а они остались. Очень мило разговаривали. Прямо парочка.

Я перестала смотреть на неё.

Потом ты ушла, а они остались.

Эта часть мне не понравилась.

Что происходило после моего ухода, я не видела. Я не слышала, что Юто ей ответил. Не знала, улыбался ли он, убрал ли потом её руку, сколько они вообще разговаривали.

Память услужливо вернула мне преподавательскую. Юто рядом с этой женщиной. Она смеётся, а он смотрит на неё своим спокойным взглядом — усталым, тёплым, тем, которым вчера смотрел на меня в сквере.

Нет. Стоп.

Я поджала губы.

— Маю, тебе правда настолько скучно жить своей жизнью?

Её улыбка стала уже.

— Мне сложно решить, что в твоём положении хуже.

Я промолчала, и она продолжила:

— Роман с преподавателем — рискованная история. Пусть даже с временным. Слухи, кафедра, оценки, этика… Представляешь, как всё это выглядело бы со стороны? Особенно после того, как тебя уже бросили.

Маю выдержала паузу.

— Но если этот преподаватель ещё и предпочёл тебе женщину своего уровня… даже не знаю. Наверное, это больнее.

Лицо обдало жаром. Злость пришла первой, следом — раздражающее узнавание: Маю попала точно в тот страх, которому я сама ещё не успела подобрать слова.

Я даже накрутить себя не успела. Она прекрасно справилась за меня. Быстро, чисто, профессионально.

— Ты не знаешь ни его, ни её, ни меня, — сказала я.

— Тебя-то я знаю.

Я закрыла ноутбук. Крышка хлопнула громче, чем хотелось, и несколько студентов обернулись.

— Ты знаешь версию меня, которую тебе удобно ненавидеть.

Маю задержала ответ на секунду. Мне хватило времени набрать воздуха.

— И знаешь, если тебе так нравится обсуждать чужую репутацию, начни с истории о том, как ты спала с парнем своей подруги, а потом пришла в аудиторию читать лекции о морали.

Улыбка на её лице удержалась лишь краешком губ.

— Ты стала смелее.

— У меня кончилось терпение.

На первом ряду кто-то с необыкновенным усердием перебирал содержимое пенала. Парень у окна смотрел в телефон с погасшим экраном.

Все слышали. Прекрасно. Очередная сцена. Только на этот раз мне не хотелось исчезнуть из комнаты. Руки дрожали, но я оставалась на месте.

Маю медленно откинулась на спинку стула.

— Посмотрим, как долго это продлится.

— Обязательно посмотри. Только с другого места.

Она прищурилась.

— Что?

— Ты села рядом со мной. Я тебя не приглашала.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Потом Маю взяла сумку и пересела через ряд.

Маленькая победа. Глупая, детская, незаметная для всех, кроме меня.

Я снова открыла ноутбук. Пальцы всё ещё подрагивали. На экране мигал пустой документ. Мне следовало записывать лекцию.

Думать о проекте. О политических институтах. О чём угодно, кроме роскошной японки рядом с Юто.

Но слова Маю уже засели в голове.

Женщина своего уровня.

Мерзкая фраза. Липкая. Уровень. Класс. Статус. Правильность. Знакомый набор. В памяти всплыл бывший со своей «подходящей женой». Его родители. Их невидимая линейка, которой меня когда-то измерили и сочли недостаточно правильной.

Теперь я сама взялась за эту линейку. Смотрела на пустой документ и пыталась понять, не попала ли Маю в цель хотя бы своим ощущением.

Может, рядом с Юто действительно должна быть такая женщина? Красивая, взрослая, спокойная, без университетских драм, бывших подруг, растяжений, неловких почти-свиданий и русской мамы, подмигивающей из-за двери.

Та, которая не перепутает заботу с романтикой. Не покраснеет от одной ладони, заслонившей ей глаза.

Дверь аудитории открылась. Разговоры оборвались. Я подняла голову. Вошёл преподаватель другой дисциплины. Не Юто. Я выдохнула и тут же поймала себя на том, что продолжаю смотреть на дверь.

Увидеть Юто сейчас я не хотела. И всё равно ждала его. Я уставилась в ноутбук и напечатала первую фразу лекции. Стерла её. Потом написала совсем другое:Если это не ревность, почему так неприятно?

Я перечитала строку и сразу удалила. До такой честности я ещё не доросла.

Глава 31. Злость за то, что ждешь.

После последней пары я вышла из аудитории с лицом человека, у которого всё в полном порядке. Получалось убедительно, пока никто не спрашивал, что творится у меня в голове.

Там по-прежнему сидела Маю. Её голос, улыбка и мерзкая фраза про «женщину его уровня». Меня раздражала она, раздражал Юто, раздражала я сама. Даже та роскошная японка, державшая его под руку с привычной естественностью, успела попасть под раздачу.

Хуже всего

Прогулка, которая вроде бы и прогулкой не была. Лавочка. Его ладонь, заслонившая мне солнце. И даже «я буду ревновать» мало что проясняло, когда мужчина следом объявлял ревность своей проблемой и освобождал тебя от всякой ответственности.

Благородство высшей категории. Удобное до невозможности. Хотелось взять учебник и применить его к кому-нибудь не по назначению.

Я спустилась в холл. У автоматов толпились студенты, кто-то спешил к выходу, рядом обсуждали майский фестиваль в кампусе. За стеклянными дверями стоял солнечный день, а деревья во дворе уже трепал порывистый ветер. Погода явно собиралась испортить хорошее впечатление о себе.

— Сато-сан?

Я обернулась.

У колонны стоял Рэн Мори — белая рубашка, тёмная сумка через плечо, спокойное лицо. С его умением появляться в нужном месте можно было начинать подозревать заранее составленное расписание.

— Ты домой? — спросил он.

— Собиралась.

— Лодыжка?

— Жива. Драматизирует уже меньше.

Он улыбнулся.

— Тогда у меня есть предложение. К проекту отношения не имеет.

Я догадалась раньше, чем он продолжил.

— Кофе? — спросила я.

— Можно и кофе. Но после нашего проекта это звучит чересчур академично. Тут рядом есть караоке. Один час. Без обязательств, серьёзных разговоров, Маю и политических институтов.

Я посмотрела на него.

Караоке.

До смешного обычное студенческое предложение. Никаких древних взглядов и скрытых драм. Никаких преподавательских границ. Парень приглашает девушку провести с ним вечер — пошуметь, посмеяться, спеть пару песен.

Лёгкость сейчас мне бы не помешала.

— Я плохо пою, — предупредила я.

— Отлично. У меня появится шанс выглядеть лучше.

— Реклама у тебя слабая.

— Хорошо. Я покупаю напитки, ты выбираешь первую песню.

Разумнее было попросить время на раздумья. Мама ждала дома, лодыжка ещё напоминала о себе, да и разобраться, действительно ли я хочу пойти с Рэном или мне требуется вечер без мыслей о Юто, не мешало бы.

— Хорошо, — сказала я.

Рэн на мгновение удивился, затем улыбнулся тепло, без торжества.

— Тогда пойдём?

Мы вышли из корпуса. Майский ветер сразу полез в волосы. Солнце опускалось к крышам, растягивая золотистые полосы по стеклянным стенам университета. Вдоль дорожки шумели деревья, и с каждым новым порывом кроны отзывались всё громче.

Я подняла голову.

Листья гинкго мелко тряслись. Для тёплого дня выглядело странно.

— Ветер поднялся, — заметил Рэн.

— Угу.

Мы направились к воротам кампуса. Рэн рассказывал о караоке: на первом этаже отвратительный автомат с напитками, зато на третьем комнаты с приличным звуком. Я слушала, кивала, иногда улыбалась.

Часть внимания всё равно оставалась на деревьях.

Слева над дорожкой резко качнулась ветка сакуры. Остальные кроны в тот миг почти не шевелились. Следующий порыв подхватил с земли сухие лепестки, прокрутил возле моих ног и унёс к дороге.

Я остановилась.

— Всё нормально? — спросил Рэн.

— Да. Показалось.

— Что?

Деревья меня осуждают. Прекрасная тема для первого почти-свидания. Можно сразу проверить человека на терпимость к психическим странностям.

— Ничего. Пойдём.

За воротами начиналась обычная токийская улица: велосипеды вдоль ограждения, маленький комбини на углу, запах жареной курицы из FamilyMart, школьники возле автомата с мороженым, женщина с прозрачным зонтом в руке при совершенно сухом небе.

Новый порыв выбил волосы из заколки, прядь хлестнула меня по щеке.

Рэн остановился.

— Подожди.

Он поймал выбившуюся прядь и убрал её с моего лица. Быстрый, естественный жест. Из тех, которыми романтическое кино обычно избавляет героев от необходимости объясняться словами.

По сценарию мне полагалось смутиться.

Вместо этого я вспомнила ладонь Юто, закрывавшую мои глаза от солнца. Я тогда даже не сразу заметила, что он держит её там ради меня.

Я отступила на шаг.

— Спасибо.

Рэн уловил эту паузу. Что он о ней подумал, осталось при нём.

— Не за что.

Мы пошли дальше. Над дорогой снова зашелестели листья. На этот раз с явным усердием. Я покосилась на кроны.

Что?— мысленно возмутилась я. —Я ничего не делаю.

С куста возле ограды сорвало несколько белых лепестков. Все они полетели прямо мне в лицо. Я чихнула, Рэн рассмеялся.

— Тебя атакует весна.

— Похоже, весна сегодня на чьей-то стороне.

— На чьей?

Я посмотрела вперёд.

— Пока не решила.

Это не свидание, — напомнила я себе.

Караоке и один вечер. Возможность несколько часов побыть обычной двадцатичетырёхлетней девушкой, которой позволено ошибаться, злиться, принимать приглашения и разбираться в собственных чувствах не бесконечными размышлениями, а поступками.

Юто сам сказал, что просить меня остаться не станет. Значит, я вправе пойти. Разве нет?

Ветер снова набрал силу. Вывеска над маленькой рамэнной звякнула, на одном из балконов захлопала ткань, деревья вдоль улицы дружно зашелестели.

Рэн поднял голову.

— На прогноз не похоже.

— В Токио даже прогноз погоды иногда не успевает за моими решениями.

Он заинтересованно посмотрел на меня.

— Хорошее начало для статьи.

— Или для неудачной жизни.

— Ты часто об этом думаешь?

— В последнее время чаще, чем мне хотелось бы.

Рэн сбавил шаг, чтобы мне не приходилось торопиться из-за лодыжки.

— Сато-сан, можно задать личный вопрос?

— Смотря какой.

— Ты согласилась пойти со мной, потому что сама этого хочешь? Или сейчас злишься на другого человека?

Я остановилась.

Такого вопроса я не ожидала.

Рэн смотрел серьёзно. Его привычная уверенность впервые не действовала мне на нервы. Он оставил мне достаточно пространства для ответа и ждал, не пытаясь превратить неудобный разговор в шутку.

Соврать было легко. Ответить: «Конечно, хочу» — и закрыть тему. Но за последнее время ложь успела утомить меня сильнее правды.

— Не знаю, — призналась я.

Он кивнул.

— Хороший ответ.

— Серьёзно?

— Честный. Это важнее.

Я отвела взгляд. Над головой перестали шелестеть листья.

— Я не хочу тебя использовать.

— Тогда и не используй. Сходим в караоке, споём какую-нибудь ужасную песню, выпьем чаю и разойдёмся. Никаких обязательств.

— Ты всегда такой разумный?

— Нет. Сегодня стараюсь произвести достойное впечатление.

Я улыбнулась.

— Пока получается.

— Рад слышать.

Мы пошли дальше.

Ветер налетел с новой силой. Дверь ближайшего магазина хлопнула, пластиковая табличка на рекламном штендере перевернулась. Пустой чек покатился по тротуару, взлетел, завертелся и прилепился к ноге Рэна.

Он остановился, посмотрел сначала на чек, потом на меня.

— Кажется, кто-то против.

Я задержала на нём взгляд.

Первая мысль была о Юто.

Ну конечно.

Рэн наклонился, снял чек с брючины и выбросил в урну.

— У тебя такое выражение лица, словно ты подозреваешь ветер в наличии характера.

— Наверное, сегодня я легко поддаюсь впечатлениям.

— Бывает.

Расспрашивать он не стал, и я была ему за это благодарна.

Караоке занимало второй этаж узкого здания возле станции. Внизу работала аптека, по соседству теснилась маленькая лавка с такояки, откуда тянуло горячим тестом, соусом и майонезом. Над входом мигала вывеска, в окне отражался вечерний город, а лифт гремел так, что лестница сразу казалась более надёжным выбором.

У двери я остановилась.

Рэн остановился рядом.

— Передумала?

Я посмотрела на вывеску, потом на улицу. Ветер оборвался. После недавних порывов неподвижные ветви выглядели непривычно. Мне стало смешно. Следом пришла грусть.

— Нет, — сказала я. — Не передумала.

Рэн потянул дверь на себя.

— Тогда первую песню выбираешь ты.

Я вошла. Поднимаясь по узкой лестнице, я всё равно прислушивалась к улице, ожидая нового шелеста листьев. Какая-то часть меня до сих пор ждала, что Юто попытается меня остановить. За это ожидание я злилась на себя сильнее всего.

Глава 32. Раньше пришлось бы покупать новый мост.

Юто узнал об этом раньше, чем ему хотелось. Хотя, если честно, он предпочёл бы не узнавать вовсе.

После разговора с тэнгу он весь день держался образцово: провёл лекцию, отвечал на вопросы студентов и следил, чтобы взгляд не задерживался на Акико дольше необходимого.

Он даже отказался от соблазна превратить воду в стакане в окно для слежки или послать ветер проверить, с кем она выйдет из корпуса.

Для древнего рю, который ещё утром едва не устроил стихийное бедствие из-за кофе, день проходил на удивление достойно.

Вечером Юто вернулся домой, оставил обувь в прихожей, прошёл в комнату и поставил сумку возле стола. В квартире пахло влажной землёй, зелёным чаем и апельсиновой кожурой. Майский воздух проникал через открытое окно и шевелил листья растений.

Юто сел за низкий столик и прикрыл глаза. Всего на три секунды.

Из горшка со мхом у двери донеслось восторженное:

— Он сел.

— Значит, уже можно говорить?

— Конечно, — бодро отозвался второй. — Он уже выглядит несчастным.

Юто глаз не открыл.

— Если речь об университетском водопроводе, я всё исправил.

— Не о водопроводе, — радостно сообщил первый кодама.

— Хуже, — добавил второй.

Юто открыл глаза и посмотрел на горшок. Из мха торчали две маленькие древесные мордочки. Обе сияли от удовольствия, с которым обычно приносят хорошие новости.

— Нет, — сказал Юто.

— Ты ещё не знаешь, что мы собираемся сказать.

— Зато я знаю этот тон.

— У нас прекрасный тон.

— Тон бедствия.

Кодама переглянулись. Первый выдержал паузу, явно наслаждаясь предстоящим эффектом.

— Акико пошла в караоке.

Юто продолжал смотреть на него.

Прошла секунда. Потом ещё одна.

— С кем?

Кодама вытянулись из мха повыше.

— Вот теперь ты задаёшь правильные вопросы.

— С тем самым.

— С кофейным.

Юто перевёл взгляд на горшок.

— Вы уверены?

— Мы не разносим непроверенные сплетни, — оскорбился первый.

Второй согласно закивал, внимательно наблюдая за Юто.

— Мы ответственные духи дерева.

— Мы следили через листья, — подтвердили они хором. — Листья всё видели.

— И ветер видел.

— Ветер был очень драматичен, — восторженно добавил второй.

Юто положил ладонь на стол. Под пальцами выступила влага. Он сразу отнял руку.

— Она имеет право.

Фраза прозвучала безукоризненно и ничем ему не помогла.

Кодама притихли. Даже они сообразили, что сейчас лучше не обсуждать вероятность подтопления района.

Юто поднялся и подошёл к окну. За стеклом темнел Токио. В соседних домах горели окна, возле входа мигал автомат с напитками. По улице проехал велосипедист. Вдалеке прошёл поезд, и металлический гул протянулся над городом.

Где-то среди этих огней Акико сидела в комнате караоке с другим мужчиной. Могла смеяться, листая список песен. Рэн мог подавать ей микрофон, наклоняться к ней. Она могла краснеть.

Юто прикрыл глаза и вспомнил утро у автомата. Смятые конспекты. Взгляд Акико, когда рядом с ним появилась другая женщина. Она прятала ревность неумело, и тогда ему одновременно хотелось рассмеяться и уберечь её от собственного смущения.

Он позволил себе обрадоваться. Совсем немного — достаточно, чтобы решить: её ревность имеет значение. Из неприятного чувства он успел сделать надежду, а из надежды — обещание, которого Акико ему никогда не давала.

Юто коротко рассмеялся. Смех вышел хриплым, злым.

— Идиот.

Кодама осторожно показались из мха.

— Это ты нам?

— Себе.

— Тогда справедливо.

— Очень справедливо, — поддержал второй.

Юто резко повернул голову. Оба тут же нырнули обратно, однако первый через секунду снова высунулся.

— Но ты ведь правда обрадовался.

По воде в стакане разошлись круги.

Юто смотрел, как они доходят до стекла и возвращаются к центру. Останавливать их он не стал.

— Да, — произнёс он. — Обрадовался.

Признание потянуло за собой стыд, злость и знакомую усталость от самого себя. Века ушли на то, чтобы научиться не искать приглашения в её боли, не считать слабость разрешением приблизиться, не превращать слёзы в обещание.

Сегодня ему хватило одного ревнивого взгляда, чтобы снова ошибиться.

— Она ревновала, — сказал Юто, глядя в окно. — И всё равно пошла с ним.

— Люди сложные, — заметил кодама.

— Ужасно сложные.

— Иногда ревнуют одного, а идут с другим.

— Иногда идут с другим, чтобы разобраться, почему ревнуют первого.

— Иногда хотят попеть.

Первый кодама толкнул второго.

— Что? Такое тоже бывает.

Юто провёл ладонью по лицу.

В этом и заключалась пытка: он не знал.

Когда-то вода приносила ему отголоски её шагов. Он чувствовал её слёзы, смех, мог найти среди дождя, среди прожитых жизней, под чужим именем.

Теперь её сердце принадлежало только ей, а ему оставалось обходиться без ответов.

Ждать в стороне тоже не выход. Слова тэнгу за день никуда не делись. Можно сколько угодно называть своё бездействие благородством, если за ним прячется страх сделать шаг.

Юто опустил руку.

— Я сам виноват.

Кодама слушали.

— Стоял у автомата и сомневался из-за записки. Потом разозлился, когда другой сделал шаг раньше. А после обрадовался её ревности. Как мальчишка.

— Ты и был мальчишкой, — сказал второй кодама. — Иногда.

— Очень большим

— Но всё равно.

Юто ничего не ответил. Перед глазами снова возник сквер и Акико напротив.

А если ты хотел бы позвать меня куда-то?

И его собственный ответ:

Тогда я подожду, пока закончу вести модуль.

Ответ был правильным. Этика требовала держать границу. Только сейчас собственные слова напоминали верёвку, которой он привязал себя к берегу, пока другой мужчина спокойно сел в лодку.

Юто напряг челюсть и сразу оборвал эту мысль. Акико не была ни лодкой, ни берегом. Её нельзя было увезти только потому, что он соблюдал правила.

Она была человеком. Девушкой двадцати четырёх лет, которой бывает больно, которая злится, путается, проверяет собственные чувства, ошибается и идёт в караоке с мужчиной, сумевшим позвать её прямо.

Юто сходил с ума от её решения, хотя она ничего ему не нарушила. Она распорядилась своим вечером сама.

— Она имеет право, — повторил он.

Теперь эти слова предназначались дракону внутри него.

— А ты? — спросил первый кодама.

Юто посмотрел на него.

— Что я?

— Ты тоже имеешь право.

— На что?

Кодама явно решили подтолкнуть его к шагу, о котором потом пришлось бы пожалеть. И делали это с большим удовольствием.

— Хотя бы перестать мучиться у окна с таким красивым лицом, — пробурчал первый.

— Да, надоело уже, — поддержал второй.

— Семь жизней, а жанр не меняется.

— «Страдания у воды». Том первый, второй, третий… — начал перечислять самый разговорчивый.

— Пересажу в кактус, — предупредил Юто.

— Но мы правы.

Кодама целиком выбрались из мха. Маленькие, тонкие, с круглыми головами и глазами, отражавшими свет комнаты.

— Запретить ей идти с ним ты не можешь, — сказал первый.

— И топить караоке тоже, — добавил второй.

— Даже немного? — вырвалось у Юто.

— Даже немного.

— Зато завтра можно дать ей повод вспомнить и о тебе.

Юто повернулся к ним.

— Как?

Кодама переглянулись.

— Ой.

— Он просит у нас романтический совет! — воскликнул третий.

— Исторический день.

— Позвать кицунэ? — предложил первый.

— Нет, она опять придёт в жемчуге, — заметил второй.

— Никакой кицунэ, — отрезал Юто.

Кодама захихикали. Первому, однако, быстро надоело веселиться.

— Будь собой.

— Акико любит честность, — добавил второй. — Даже когда делает вид, что ей всё равно.

Юто усмехнулся.

— Вы теперь разбираетесь в человеческих сердцах?

— Мы жили на деревьях возле её домов пять жизней.

— Свиданий видели больше твоего.

— И статистика у тебя, кстати, ужасная.

— Ни одного удачного караоке.

Юто рассмеялся. Смех вышел коротким, резким, зато напряжение немного отпустило. Он подошёл к столу, взял телефон и открыл новое сообщение.

Кому? Акико?

Нет.

Сейчас она была с Рэном. Сообщение вмешалось бы в её вечер, напомнило о нём в тот момент, когда решение должно было принадлежать ей.

Юто закрыл чат и открыл календарь.

Шесть недель модуля. Четыре уже остались впереди. Четыре недели границ, выдержки и тщательно подобранных формулировок.

Он ненавидел каждую из них. Проигрывать из-за того, что другой мужчина раньше догадался принести кофе и предложить караоке, Юто тоже не собирался.

— Сегодня я мешать не буду, — сказал он.

Кодама перестали хихикать.

— Правда? — недоверчиво спросил первый. — Даже если они споют дуэтом?

Стакан на столе треснул.

Кодама уставились на него.

Юто посмотрел на тонкую трещину и прикрыл глаза.

— Я куплю новый стакан.

— Прогресс, — прошептал первый.

— Раньше пришлось бы покупать новый мост.

Юто сел за стол. Вода в треснувшем стакане постепенно выровнялась. За окном шумел майский город. Где-то среди этого шума Акико могла смеяться в микрофон, выбирать песню, поправлять волосы, принимать чужое внимание.

Юто оставался дома.

Впервые за долгое время он не искал её через воду, не посылал ветер и не просил листья принести ему чужой разговор.

Выдерживать это было мучительно. Но сегодня он оставил её вечер ей.

— Завтра, — сказал Юто.

Кодама подняли головы.

— Что завтра?

— Завтра я начну нормально.

— Кофе больше не отправится в мусорку?

— Не отправится.

— Анонимных записок тоже не будет?

Юто выдержал паузу.

— Не будет.

Кодама с восторгом переглянулись.

— Он эволюционирует.

— Рю второго уровня.

— Уже близко к мужчине.

Юто посмотрел на них.

— Ещё слово.

Кодама нырнули обратно в мох, откуда сразу донеслось довольное хихиканье.

Юто откинулся на спинку стула и поднял взгляд к потолку.

Акико ревновала. После этого она пошла в караоке с другим мужчиной.

Одно не уничтожало другое. Её вечер с Рэном ничего не говорил о выборе. Ревность к Юто тоже ничего ему не обещала.

Человеческие чувства плохо поддавались тем знакам, которыми привыкли пользоваться духи. Один взгляд не давал ответа. Улыбка не становилась обещанием. Даже ревность не давала права считать человека своим.

Юто прикрыл глаза.

Дракон продолжал требовать своего, однако Юто больше не собирался ждать, пока Акико сама догадается, чего он от неё хочет.

Он покажет ей. Скажет прямо. Даст ей пространство ответить. А если она выберет другого, придётся это принять. Наверное. Стакан снова треснул. Из мха донеслось:

— «Наверное» звучит слабо.

— Ужасно слабо.

Юто глаз не открыл.

— Я вас слышу.

— Мы знаем.

— Поэтому переживаем.

Уголок его рта приподнялся и вскоре опустился.

Где-то в городе начинался чужой вечер. Юто предстояло провести ночь дома, не заглядывая в воду, не вмешиваясь и не превращая свободу Акико в обвинение.

Она ещё никого не выбрала. Юто оставалось сделать свою часть — стать человеком, рядом с которым ей не придётся бояться собственного выбора.

Глава 33. Передать новости дальше.

Караоке встретило нас ярким светом, теплом и той обыкновенностью, которой я уже успела отвыкнуть. Комната была маленькой: диван с потрескавшейся кожей, липкий столик, два микрофона и экран. Клипы к песням снимали, похоже, люди, знавшие о любви в основном по чужим рассказам, зато старавшиеся изо всех сил. Рэн пел лучше, чем обещал. Иногда промахивался мимо нот, но держался уверенно и умел посмеяться над собой, поэтому даже фальшь ему прощалась.

Я смеялась. По-настоящему.

Поначалу от неловкости. Потом Рэн выбрал старую песню из дорамы, где герой страдал под дождём с такой серьёзностью, что его мокрую трагедию уже невозможно было не уважать. Следом микрофон перекочевал ко мне. Я отказалась, но Рэн заявил, что журналист не имеет права бояться

С Рэном всё давалось легко. От этого Юто вспоминался ещё чаще. Рядом с одним человеком я могла смеяться над фальшивыми нотами и плохими клипами, рядом с другим любое чувство требовало усилий.

Когда мы вышли из караоке, вечер уже потемнел до густой синевы. Над улицей горели вывески, возле станции шумела толпа, из лавки с такояки тянуло горячим тестом и соусом. Майский ветер гонял по тротуару рекламные листовки.

— Я провожу тебя до дома, — сказал Рэн.

— Не надо. Станция рядом.

— У тебя лодыжка.

— Она уже практически здорова.

— Значит, провожу практически здоровую лодыжку.

Я собиралась возразить, но он ничего от меня не требовал и не настаивал. Спор потерял смысл. Мы пошли вдоль улицы, миновали комбини, ряд велосипедов у ограждения и маленький цветочный магазин. В ведре у входа стояли ирисы и белые лилии.

Рэн рассказывал историю про студенческий совет. Кажется, они однажды устроили дебаты, а проектор вместо нужных материалов упорно выводил меню караоке, оставшееся после предыдущего мероприятия. Я слушала, кивала и то и дело отвлекалась.

Листья опять шуршали.

Вдоль улицы росли тонкие городские деревья, зажатые асфальтом и проводами. Ветер перебирал кроны, и обычного шелеста я уже не слышала. Наверху спорили приглушённые голоса.

Я подняла голову.

— Ты опять это слышишь? — спросил Рэн.

— Что?

— Ветер. Ты уже третий раз смотришь на деревья с таким лицом, словно они пишут на тебя рецензию.

Я заставила себя улыбнуться.

— Возможно, пишут. И снижают оценку за поведение персонажа.

— Не доверяй им. Деревья консервативны.

Я фыркнула. Шутка помогла, хотя ненадолго.

На перекрёстке загорелся зелёный. Мы остановились у края тротуара. Рэн заговорил, я повернулась к нему — и перед глазами возник Юто в коридоре. Рядом с ним стояла та женщина. Её рука лежала на его локте. Он смотрел спокойно, по-взрослому, отстранённо.

Между нами ничего нет, — напомнила я себе.

Вчера он говорил, что будет ревновать.

Эта мысль не отступала.

Я шагнула на переход, не посмотрев налево.

Рэн заметил машину раньше.

— Акико!

Сбоку ударил свет фар. Завизжали тормоза. Кто-то закричал. Я успела увидеть белый капот, блеск асфальта, раскрытый рот водителя и руку Рэна, рванувшуюся ко мне.

Он толкнул меня назад. Сильно. Я упала на тротуар, ударилась локтем. Воздух вышибло из лёгких. Скрежет тормозов заглушил всё вокруг.

Потом раздался удар. Глухой и страшный. Рэн лежал на дороге. Машина остановилась в нескольких метрах. Распахнулась дверь, водитель выскочил наружу. Кто-то кричал, кто-то уже звонил в скорую. Люди побежали к Рэну.

Я сидела на тротуаре и не могла подняться. Ладони дрожали, в ушах звенело. Рэн лежал на боку и не двигался.

— Рэн, — позвала я.

Голос едва вышел.

Я заставила себя встать, споткнулась, едва удержалась на ногах и добралась до него. Последние метры опустилась на колени. Меня пытались отвести назад. Говорили, что пострадавшего нельзя трогать, что скорая уже едет, что ему нужен воздух.

Слова доходили до меня обрывками.

— Рэн. Рэн, пожалуйста.

Глаза у него были закрыты. На виске темнела кровь. Пять минут назад мы смеялись над плохой песней. Теперь он лежал на асфальте. По улице прошёл резкий порыв ветра. Кроны над нами загремели листьями, и среди этого шума в голове возникло одно имя.

Юто. Следом пришла вина. Я шла рядом с Рэном, а смотрела в коридор, которого здесь не было. Видела чужую руку на локте Юто. Злилась, ревновала, спорила сама с собой, доказывала себе право идти куда захочу и с кем захочу.

Дорогу я не видела. Теперь Рэн лежал передо мной. Он спас меня. Снова другой человек расплачивался за мою невнимательность, путаницу в голове и привычку разбираться в себе тогда, когда уже поздно.

Сирена скорой перекрыла шум улицы. Дальше память сохранила отдельные куски. Приехали врачи. Мне задавали вопросы. Я повторяла одно и то же:

— Он толкнул меня. Он спас меня. Это из-за меня.

Кто-то набросил мне на плечи тонкий аварийный плед. Я не могла понять, холодно мне или нет.

В больнице пахло антисептиком и пластиком. Свет бил в глаза. Меня посадили в коридоре у стены. Обработали локоть. Спросили, болит ли голова. Потом спросили о родственниках Рэна.

Я не знала. О нём я вообще знала мало. Имя. Факультет. Его привычку держаться так, словно всё находится под контролем. И ещё — он пел хуже, чем обещал, но лучше меня.

Телефон дрожал у меня в руке. Нужно было кому-нибудь позвонить. Маме.

Полиции уже сообщили. За дверями торопились врачи, по коридору прокатили каталку. На ресепшене женщина в маске негромко разговаривала по телефону.

Я открыла контакты и остановилась на имени Юто. Палец задержался над экраном. Позвонить ему я не могла. Весь вечер я пыталась убедить себя, что способна хотя бы несколько часов о нём не думать.

Вместо этого набрала маму. Она ответила сразу.

— Акико?

Я продержалась до её голоса.

— Мам, — выдохнула я. — Рэн… машина… он меня толкнул… он…

Продолжить не получилось. Мама выслушала мои обрывки и спросила:

— Где ты?

Я назвала больницу.

— Сиди там. Я еду.

После звонка мысли снова полезли одна за другой.

Надо было смотреть на дорогу. Не соглашаться идти с ним. Не думать о Юто. Не пытаться изображать обычную девушку, которая ходит в караоке и позволяет другому мужчине за ней ухаживать.

Я закрыла лицо ладонями. Перед глазами опять вспыхнули фары, рука Рэна, удар. Хотелось добраться до той секунды и вырвать её из случившегося. Вернуть всё назад. Переиграть.

Сказать ему: не надо. Не трогай меня. Пусть машина ударит меня, только не лежи потом вот так.

В конце коридора открылась дверь. Вышел врач.

Я вскочила, и коридор качнулся перед глазами.

— Мори Рэн? — спросила я. — Как он?

Врач посмотрел на меня усталым взглядом человека, которому подобные разговоры приходится вести постоянно.

— Вы родственница?

— Нет. Я… я была с ним. Он меня спас.

Врач опустил глаза к планшету.

— У него тяжёлая черепно-мозговая травма. Есть внутренние повреждения. Сейчас состояние удалось стабилизировать, но он без сознания.

Слова доходили до меня по отдельности и никак не складывались вместе.

— Без сознания… это значит…

Врач выдержал паузу.

— Он в коме.

Белые стены коридора расплылись перед глазами.

— Нет,

Врач продолжал говорить. Наблюдение. Ближайшие часы.

Час назад он шутил про караоке. Спрашивал, иду ли я с ним, потому что хочу этого сама или потому что злюсь на другого. Он сумел увидеть то, в чём я сама не хотела себе признаваться. А потом вытолкнул меня с дороги.

Теперь Рэн лежал за одной из этих белых дверей, а я сидела в коридоре, закутавшись в аварийный плед.

В голове снова появилось имя Юто. Сначала достаётся мне. Потом рядом со мной начинают страдать другие. Я зажала рот ладонью, но всхлип всё равно прорвался — короткий, надломленный, чужой моему собственному слуху.

За больничным окном майский ветер ударил по деревьям. Листья зашелестели неровно, перебрасывая шорох с ветки на ветку. Дальше. Туда, где вода могла услышать эту новость раньше людей.

Глава 34. Жизнь, когда все изменилось

Япония, 1971 год

Сакура в тот год зацвела рано.

Позже взрослые объясняли это мягкой зимой и весной, которая пришла на юг страны раньше обычного. Вспоминали тёплые ветры с моря, переменчивую погоду и ясное начало апреля, какого, по словам стариков, давно не случалось.

В семь лет взрослые объяснения меня не убеждали. Я знала свою причину.

Сакура распускалась раньше срока, когда кто-нибудь должен был прийти.

В первый школьный день мать разбудила меня ещё до рассвета.

На кухне уже потрескивал огонь под чайником, из маленького радиоприёмника доносился ровный голос диктора. Он сообщал о погоде, движении поездов и событиях, смысла которых я тогда не понимала. Каждое утро взрослые слушали новости с таким вниманием, словно за ночь мир мог успеть измениться.

Я сделала вид, что сплю. Этому я научилась у взрослых кошек на соседских крышах. Они лежали, поджав лапы, и всем своим видом показывали полное безразличие к окружающему миру, хотя ни один шорох от них не ускользал.

Мать села рядом на футон и убрала волосы с моего лица.

— Саюри, если ты продолжишь лежать с таким достоинством, школа решит, что ей досталась принцесса.

Я приоткрыла один глаз.

— А если я не пойду, школа расстроится?

— Очень.

— Тогда пусть расстраивается.

Мать рассмеялась. Её смех напоминал тёплую воду в чашке — мягкий, негромкий, и просыпаться под него было легче.

— Вставай, — сказала она. — Твой отец уже два раза спрашивал, готова ли ты.

— А ты что ответила?

— Что наша дочь ведёт тяжёлые переговоры со своим одеялом.

Я приподняла его край.

— Оно не хочет меня отпускать.

— Передай ему, что после школы ты вернёшься.

Такое условие меня устроило.

Мать помогла мне одеться. Новая белая блузка немного кололась у воротника. Тёмная юбка, которую она накануне тщательно выгладила, легла ровными складками. На стуле ждали белые носки, возле входа — начищенные до блеска туфли.

У двери стоял мой новый красный рандосэру. От него пахло кожей, бумагой и важностью предстоящего дня. Всё утро я поглядывала на него с опаской.

Ещё вчера это была школьная сумка, которую отец торжественно принёс из магазина. Сегодня она уже доказывала, что детство вполне можно сложить в прямоугольный кожаный ранец и отправить учиться.

Отец ждал нас у входа.

Он уже надел рабочую рубашку и аккуратно зачесал волосы назад. Присев передо мной, отец поправил ремни рандосэру и несколько раз проверил застёжку, хотя мать успела сделать это раньше.

— Слушай учительницу, — сказал он. — Во время урока не разговаривай. И главное — не спорь с мальчиками.

Я задумалась.

— А если они начнут первыми?

Мать кашлянула. Отец посмотрел на неё, затем снова на меня.

— Тогда спорь... негромко.

Я серьёзно кивнула. Совет мне понравился.

Он проводил нас до калитки и остался там, пока мы шли по улице. Я обернулась — отец всё ещё смотрел нам вслед, хотя старательно изображал интерес к почтовому ящику.

До школы было недалеко, но в тот день дорога растянулась передо мной длинной новой нитью.

Мы миновали дома с тёмными черепичными крышами и торговую лавку, где пожилой хозяин поднимал металлические ставни. Возле обочины стояли велосипеды, у молочной лавки позвякивали стеклянные бутылки, по узкой улице изредка проезжали маленькие автомобили.

Город менялся — взрослые часто об этом говорили. Машин становилось больше, появлялись новые бетонные дома и вывески. По вечерам в соседских окнах мерцали телевизоры, возле которых собирались смотреть бейсбол, музыкальные передачи и новости о далёких странах.

Вдоль дороги по-прежнему тянулась старая канава с прозрачной водой. По ней плыли лепестки сакуры.

Они собирались у края, цеплялись за камни, течение подхватывало их и уносило дальше.

Я остановилась.

— Мы опоздаем, — сказала мать.

— Они тоже идут в школу?

Она посмотрела туда же.

— Лепестки?

— Да.

Мать немного подумала.

— Возможно. Только их уроки проходят у реки.

Ответ мне понравился. Я решила его запомнить на случай, если учительница с первого дня задаст какой-нибудь сложный вопрос.

У школьных ворот было шумно. Дети цеплялись за матерей, отцы старательно изображали спокойствие, учителя кланялись родителям и столько раз повторяли одинаковые вежливые приветствия, что слова постепенно складывались в одну бесконечную песню.

Один ребёнок плакал, другой гордо держался за ремни нового ранца. Какой-то мальчик громко объявил, что ему совсем не страшно, а через мгновение уронил пенал и рассыпал по земле карандаши.

Мне тоже было страшно. Плакать я не собиралась: незнакомым детям незачем было с первого дня узнавать обо мне важные вещи.

Мать проводила меня до входа.

— После занятий я буду ждать у ворот, — сказала она.

Я кивнула и с сомнением спросила:

— Даже если школа решит оставить меня себе?

— Я об этом позабочусь.

Она поправила мне воротник, улыбнулась и отпустила мою руку.

Школьный коридор пах пылью, воском для пола и мокрой обувью. На стенах висели плакаты, расписание дежурств и портреты людей, которых нам полагалось считать важными. Из открытых классов доносились голоса учителей и скрип передвигаемых стульев.

В нашем классе пахло мелом, деревом и новыми тетрадями.

Парты выстроились ровными рядами. Над доской висели часы, и их стрелки двигались подозрительно медленно. За окном покачивались ветви сакуры в бело-розовом свете.

Мне досталось место возле окна. Я сразу сочла это хорошим знаком. Если уроки станут невыносимыми, всегда можно смотреть на лепестки и думать, что у них всё устроено честнее: сорвался с ветки, полетел и упал туда, куда отнёс ветер.

Учительница называла имена. Дети по очереди вставали, кланялись

— Сато Саюри.

Я вскочила так резко, что ударилась коленом о парту и едва не вскрикнула на весь класс. Несколько детей засмеялись. Я поспешно поклонилась, села и уставилась на чистую страницу.

Школа окончательно перестала мне нравиться.

А потом открылась дверь.

По крайней мере, так мне помнилось сначала. Много лет спустя я возвращалась к этому мгновению, стараясь восстановить его точнее.

Скрипнула ли дверь? Сказала ли учительница: «Входи»? Были ли слышны шаги в коридоре? Память сохраняет события по собственным правилам и со временем оставляет лишь то, за что мы продолжаем держаться.

В моей памяти дверь никто не открывал.

Он появился на пороге.

Мальчик нашего возраста. Худой, бледный, в белой рубашке, аккуратной до последней складки и мокрой на плечах. Тёмные волосы прилипли ко лбу — такие бывают после долгой дороги под дождём.

Только дождя в тот день не было.

За окном светило солнце. Лепестки сакуры медленно опускались мимо стекла. Разговоры в классе оборвались. Даже мальчик, недавно смеявшийся над моим ушибленным коленом, больше не улыбался.

Учительница несколько секунд смотрела на незнакомца, так и не вернувшись к перекличке.

— Ты опоздал, — произнесла она наконец.

Строгости в её голосе не было; растерянность слышалась куда яснее. Мальчик разглядывал её с непониманием, пытаясь разобраться, кто перед ним и зачем эта женщина к нему обращается.

— Как тебя зовут? — спросила учительница.

Он не ответил. Пока она ждала, мальчик в первом ряду нервно хихикнул, а девочка рядом со мной втянула голову в плечи.

Я не отводила глаз от незнакомца. Ожидание удерживало меня на месте, и происходящее уже казалось важнее обычной школьной переклички. Я ещё не знала почему.

Учительница повторила:

— Назови своё имя.

Мальчик опустил взгляд на руки и долго рассматривал ладони. Тонкие пальцы лежали неподвижно, на костяшках поблёскивала влага.

Затем он медленно поднял голову и нашёл меня глазами. Учительница ждала ответа, весь класс смотрел на него, а он смотрел на меня.

Во рту пересохло.

Мальчик прошёл между партами; шаги утонули в обычных звуках класса. Возле меня оставалось свободное место. Он дошёл до него и сел. Учительница не остановила его и к перекличке пока не вернулась.

Хару держал спину прямо и почти не двигался. В этой неподвижности было речное упрямство: вода выбрала русло и шла по нему без колебаний.

От него пахло холодными камнями и летней грозой. Он наклонился ко мне.

— Назови меня сама, — прошептал он.

Его просьба должна была озадачить меня сильнее. Вместо этого ответ пришёл легко, и собственная готовность дать незнакомцу имя напугала меня. Оно уже ждало где-то в памяти, хотя я не могла вспомнить, откуда его знала.

Я посмотрела в окно.

За стеклом падали лепестки сакуры. Белые и розовые, они кружили в воздухе маленькими рыбами в невидимой воде. Один лепесток коснулся стекла, задержался на мгновение и медленно соскользнул вниз.

Весна, подумала я.

— Хару, — сказала я.

С этого дня его называли Хару. Я не знаю, появилось ли это имя в школьных документах и стал ли кто-нибудь всерьёз выяснять, откуда пришёл мальчик и где его родители.

В детстве взрослые совершают много непонятных поступков, полагая, что дети ничего не замечают. Мы замечаем, хотя смысл увиденного часто приходит гораздо позже. После занятий за Хару никто не пришёл.

Учительница долго разговаривала с директором в коридоре. Тот несколько раз поправил очки и всё поглядывал на Хару с выражением человека, который безуспешно перебирает старые воспоминания.

Ещё я замечала, как при появлении Хару у школьного пруда по воде расходилась мелкая рябь даже в безветренные дни. В семь лет меня это не пугало.

Мир ребёнка и без того наполнен чудесами, которым взрослые успели придумать обычные названия. Вода могла узнать Хару. Я ведь тоже его узнала.

На первом уроке нам раздали тетради и карандаши. Хару изучал карандаш с такой серьёзностью, с какой разглядывают маленький меч перед первым боем.

Я терпела целых полминуты, а потом наклонилась к нему.

— Ты что, никогда раньше не писал?

Он перевёл взгляд на меня.

— Писал?

— Ну да. Карандашом.

Я показала на своём, как правильно держать. Хару попытался повторить и обхватил карандаш всей ладонью.

— Нет, не так.

Я подвинулась ближе и поправила ему пальцы. Его кожа хранила холод горного ручья ранним утром — тот самый холод, от которого человек сразу отдёргивает руку и ещё долго чувствует воду на пальцах.

Хару вздрогнул. Я убрала руку.

— Больно?

Он покачал головой.

— Люди редко касаются того, чего не понимают.

Я нахмурилась.

— Ты странный.

— Да.

Ответ прозвучал спокойно, и мне стало неловко. Другие дети на его месте обиделись бы, начали спорить или полезли драться. Хару принял мои слова без возражений, как имя, которое ему подошло.

— Я тоже иногда странная, — сказала я.

Теперь он разглядывал меня с интересом.

— Почему?

— Сегодня утром я решила, что лепестки идут в школу.

Хару повернулся к окну.

— Они идут к воде.

— Все?

— Не все. Некоторые теряются по дороге.

— А это плохо?

Он не спешил отвечать и продолжал смотреть на падающие лепестки.

— Плохо, если их никто не ждёт.

Я не поняла его ответа. Но оставить его без своих слов почему-то не смогла.

— Тогда я буду ждать.

Хару повернулся ко мне. После этой фразы он смотрел на меня уже иначе — как человек, которому впервые показали место, где можно пристать к берегу.

Глава 35. В прошлый раз я не остановился

Токио, 2020 год

Не знаю, сколько прошло времени, но, когда я подняла голову, Юто уже стоял в конце коридора. В другой день я бы наверняка удивилась, спросила, кто ему позвонил, откуда он узнал, в какую больницу меня привезли и как сумел приехать так быстро.

Сейчас сил на вопросы не было.

Я смотрела, как он приближается.

Юто остановился возле пластиковых кресел и перевёл взгляд на дверь отделения интенсивной терапии. Над входом горела красная лампа, на электронном табло рядом медленно менялись номера палат. Медсёстры проходили по коридору в мягкой обуви, обменивались короткими фразами. В дальнем конце звякнул лифт, двери разъехались, пропуская каталку.

Больница продолжала работать по своему распорядку. Остановилась только моя жизнь.

— Он там? — спросил Юто.

Я кивнула. Больше он ничего не спросил и сел рядом. Между нашими

Напротив висел телевизор с выключенным звуком. Дикторы вечерних новостей беззвучно шевелили губами. В автомате у стены ровными рядами стояли бутылки зелёного чая, воды и кофе под холодным белым светом. Кто-то из родственников пациентов дремал, подложив под голову сложенную куртку. Молодой мужчина в деловом костюме снова и снова смотрел на телефон, однако звонить так и не решался.

Здесь все ждали. Я тоже ждала, пока ожидание не стало невыносимым.

— Юто...

Он повернулся ко мне. Я продолжала смотреть на сцепленные пальцы. Руки дрожали, ногти побелели от нажима.

— Сделай что-нибудь.

Юто посмотрел на дверь реанимации, потом снова на меня.

— Что?

Хороший вопрос. Особенно если учесть, что я сама понятия не имела, чего от него требую. Врачи там делали всё возможное, а я сидела в коридоре и предлагала Юто сделать ещё что-нибудь. Очень содержательная просьба.

Я покачала головой.

— Не знаю. Всё равно... хоть что-нибудь.

Голос всё-таки сорвался. Прекрасно. Ещё немного — и окончательно разревусь посреди коридора.

Я закрыла глаза.

Нет, думать сейчас не получалось. Зато прекрасно получалось цепляться за единственного человека, который всю мою жизнь каким-то образом умудрялся оказываться рядом в тот момент, когда всё шло наперекосяк.

— Ты всегда находишь выход.

Вот теперь прозвучало совсем по-детски. Но попробуй объясни себе обратное, если годами привыкала к одной простой вещи: сломался зонтик — появился Юто. Подвернула ногу — Юто уже рядом. Страшно — достаточно было увидеть его, и становилось легче.

Реанимация несколько отличалась от сломанного зонтика. Только мне сейчас было всё равно. Если существовал хоть один человек, которому я могла сказать «сделай что-нибудь» и всерьёз ждать, что он сделает, — это был Юто.

Теперь мне отчаянно требовался ещё один такой выход. Любой. Даже невозможный.

— Пожалуйста...

Юто отвёл взгляд. Усталость проступила на его лице.

— Акико...

— Он спас меня. — свозь сопли и слезы я посмотрела на него — Если бы не он...

Продолжить я не смогла. Перед глазами вспыхнули фары, рука Рэна, удар. Я все же шморкнула.

— Если есть хоть малейший шанс... Хоть какой-нибудь...

Юто смотрел на дверь реанимации. Я уже ждала обычного человеческого «мне жаль», когда он спросил:

— Даже если потом ты пожалеешь, что попросила? Если он будет жить... — голос Юто понизился пока он неотрывно смотрел на стену — Ты сможешь смотреть на него так же?

Я не понимала, чего он добивается.

— Конечно.

Юто коротко усмехнулся. Радости в этом звуке не было и поднялся.

— Подожди здесь.

— Куда ты?

— Решать, останусь ли человеком. — его комментрий был странным, но плакать почему-то ресхотелось

* * *

На лестничной площадке никого не было. Юто упёрся ладонями в холодный подоконник. Другой мужчина. Опять. Знакомое желание уже подсказывало самый лёгкий выход: не вмешиваться. Остаться здесь. Предоставить Рэна врачам.

Если он умрёт, его, преподавателя никто не обвинит. Кроме него самого. Перед глазами возник мокрый мост. Крик. Чужое лицо. Его собственная рука, не остановившая случившееся.

Этого воспоминания хватало, чтобы годами просыпаться до рассвета.

— Нет...

Пальцы крепче обхватили край подоконника.

— Не снова.

Однажды он уже поставил своё желание выше чужой жизни. Тот человек домой не вернулся. Прошли годы, а вода сохранила каждую подробность.

Он оттолкнулся от подоконника и выпрямился.

— Я больше этого не сделаю.

По запястью проступила холодная тёмная чешуя. Скрывать её он не стал.

— Ты будешь жить. — произнёс это для себя бывший древний дух воды.

* * *

Когда Юто вернулся, я сидела возле автомата с напитками. Ноги больше не держали. На коленях лежала бутылка воды, которую удалось купить лишь с третьей попытки. Монеты выскальзывали из пальцев, надписи на кнопках расплывались перед глазами, а когда бутылка наконец упала в лоток, я обнаружила, что не могу справиться с крышкой.

Я крутила её снова и снова, упрямо, до боли в пальцах. Мне казалось: стоит открыть бутылку — станет хоть немного легче. Мысль была глупая, но другой опоры у меня сейчас не было.

— Акико.

Я подняла голову. За те несколько минут Юто осунулся так, что выглядел старше своих лет. Он осторожно забрал у меня бутылку.

Крышка щёлкнула. Юто протянул воду обратно.

— Спасибо...

Я даже не посмотрела на бутылку.

Она лежала между моими ладонями, а Юто всё ещё придерживал её. Холодный пластик разделял наши пальцы. Он не говорил, и ожидание быстро возвращало меня туда, откуда я с таким трудом пыталась выбраться.

— Юто...

Он набрал воздуха.

— Если я вмешаюсь... — продолжения не последовало, он отвёл взгляд, подбирая слова. — После этого вернуть всё обратно уже не получится.

Я посмотрела на него, не понимая.

— Что вернуть?

Он покачал головой.

— Ты увидишь то, что я очень долго от тебя скрывал.

Я провела ладонью по лицу.

— Мне сейчас всё равно.

— Нет.

В его голосе появилась твёрдость. Юто наконец встретился со мной взглядом.

— Тебе сейчас кажется, что всё равно.

Раздражение вспыхнуло сразу. Сил не осталось, Рэн лежал за дверью реанимации, а Юто продолжал говорить загадками.

— Юто...

— Потом ты уже не сможешь притвориться, что ничего не видела.

— Я и не собираюсь притворяться. — голос сорвался. — Мне нужен Рэн.

Он должен выжить. Больше мне сейчас ничего не было нужно.

Юто опустил взгляд.

— Ты уверена?

Мне не понадобилось времени на ответ.

— Да.

Он закрыл глаза. По коридору прошла медсестра с планшетом. У поста кто-то поклонился врачу. Рядом загудел холодильник внутри автомата.

Юто открыл глаза.

— Тогда... — он задержал на мне взгляд, запоминая моё лицо, странно — Попроси меня ещё раз.

Я нахмурилась.

— Зачем?

— Попроси.

Если ему требовались эти слова, я могла их сказать.

— Помоги ему. — все же попросила, хотя совершенно перестала понимать происходящее.

Юто коротко кивнул.

— Хорошо.

Я собиралась сказать ещё что-нибудь, когда заметила воду в бутылке. Она двигалась. Сначала я решила, что дрожь моих рук передаётся пластику. Но бутылка уже стояла на коленях без моей поддержки. Вода внутри поползла вверх. Прозрачная полоса медленно тянулась к горлышку, подчиняясь закону, которого я не знала.

Я перестала дышать.

— ...Юто?

Я хотела спросить, видит ли он это тоже, но Юто убрал руку. Вода опустилась на прежний уровень.

— Что... — голос вышел слабым, у меня определенно галюционации

Юто улыбнулся устало и печально.

— Поэтому я так долго не хотел, чтобы ты меня об этом просила.

Его взгляд опустился к бутылке, затем вернулся ко мне. Только теперь я заметила его руку. Из-под манжеты худи проступали тёмные гладкие пластинки. Они выходили прямо из кожи одна за другой. Свет здесь ни при чём. Передо мной была чешуя.

Я смотрела и не могла заставить себя отвернуться. Мир снова переставал укладываться в привычные правила. Несколько минут назад причиной был Рэн, лежащий в коме. Теперь — человек, которого я считала знакомым всю свою жизнь.

— Что... — собственный голос доносился до меня глухо. — Что ты такое?

Юто посмотрел на свою руку.

— Сейчас меня называют рю, — произнёс он без охоты.

Это слово я знала, его знает каждый японец. Только легенды полагалось встречать в книгах и старых историях, а не в больничном коридоре.

— Дракон?..

— Если очень упростить.

Я продолжала смотреть на него. Разум искал объяснение и не находил. Перед глазами оставались чешуя и вода, которая только что поднялась внутри закрытой бутылки. Прощай реальность.

Из реанимации раздался резкий сигнал. Я дёрнулась.

— Юто...

Он уже направился к двери. Я схватила его за рукав, он остановился и повернулся ко мне.

— Ты сможешь? — нет не так, не справедливо требовать от чело.., пусть даже у древнего существа невозможного, правда закрыть преждевременно рот я так и не смогла, из него вырвалось — Но попробуешь?

— Да.

Несколько секунд я смотрела ему в лицо.

— Спасибо... — произнесла я шёпотом.

Юто покачал головой.

— Не благодари.

— Почему?

Его взгляд изменился. На секунду передо мной оказался тот Юто, о котором я ничего не знала, проживший гораздо больше лет, чем позволяла его внешность.

— За это не благодарят — и улыбка, такая устало-саркастичная исказила его лицо, яне успела спросить, о чём он, как он осторожно высвободил рукав из моих пальцев. — Жди здесь.

Дверь закрылась за ним. Я осталась возле автомата одна. За стеклом продолжали работать врачи. За дверью реанимации Рэн боролся за жизнь. А тот, кого я всю жизнь знала как соседа, друга детства и преподавателя, несколько минут назад признался мне, что он дракон.

Но в голове снова прозвучали его слова:Однажды я уже выбрал иначе.Теперь меня пугало то, о чём Юто умолчал.

Глава 36. Кто тебя кормит?

Япония, 1971 год

Хару

Когда Саюри поправила его пальцы на карандаше, Хару позволил им немного соскользнуть. Держать кисть он умел прекрасно. За долгие годы руки успели запомнить многое.

Вода сохраняла каждую прожитую жизнь. Время уводило воспоминания глубже, пока слова не растворялись и прошлое не становилось частью течения.

Перед ним была шестая жизнь её души. С прошлой встречи успела пройти целая человеческая судьба. Никогда прежде они не расставались так надолго.

Хару прожил эти годы, выполняя обещание, которое когда-то дал себе и ей. Издалека узнавал, как растёт девочка, в которой снова родилась знакомая душа. Порой видел её мельком, порой довольствовался случайными разговорами о ней.

Стоило появиться желанию подойти ближе, он останавливался. Эта жизнь принадлежала ей. Её счастью больше не требовалось его присутствие. С этой мыслью Хару прожил долгие годы.

За это время он успел состариться. Узнал семейные вечера, усталость после долгого дня, тревогу за близких и радость, которая находилась в самых обыкновенных вещах.

Он просыпался под детский смех, перевязывал разбитые колени, учил дочь первым иероглифам, терпеливо слушал её бесконечные рассказы. Больше всего ему нравились минуты, когда она прибегала поделиться очередной маленькой победой.

Потом настал день отпустить её. Человеческая жизнь научила Хару тому, чего за века не смогла объяснить вечность. Он верил, что теперь сумеет отличить любовь от страха потерять.

С последним ударом сердца Юдзуру эта жизнь закончилась. Хару сразу пришёл сюда. Вода после долгого пути тоже находит знакомое русло. Теперь перед ним стояла Саюри — сосредоточенная, серьёзная, старательная.

Она осторожно накрыла его пальцы маленькими ладонями.

— Нет... вот так.

Когда-то Акико теми же движениями учила его держать кисть. Теперь её душа повторяла их, ничего не помня о прошлом. Хару послушно переставил пальцы.

Саюри просияла. Эту улыбку он знал хорошо. Так радовался ребёнок, обнаруживший, что от его стараний кому-то стало легче.

Когда-то Хару считал, что человеку прежде всего необходимо чувствовать чужую любовь. Прожитые человеческие годы показали ему другую сторону: человеку хотелось и самому заботиться. Учить. Защищать. Приносить пользу.

Он видел это в дочери, когда она бралась нести тяжёлые покупки, поправляла ворот его кимоно или с восторгом показывала то, чему наконец научилась.

Тогда Хару научился принимать её помощь, даже когда мог справиться сам. Ребёнку тоже нужно знать собственную силу.

Поэтому теперь он позволял Саюри исправлять его ошибки и объяснять вещи, известные ему задолго до её рождения. Слушал её с тем же вниманием, с каким когда-то слушал дочь.

Дети тянулись к взрослым, рядом с которыми могли сами учить, помогать и справляться. Хару хотел оставить Саюри это право.

Пусть поправляет его пальцы, сердится на неправильно зажатый карандаш и радуется каждой маленькой победе.

Остальному жизнь научит её сама. Пока же Хару принимал её заботу с благодарностью.

Одну жизнь назад он закрывал Акико от целого мира. Теперь маленькая Саюри сосредоточенно поправляла его ладонь, не зная, что понемногу возвращает силы тому, кто искал её через века.

Она улыбалась, довольная результатом своего урока.

Хару не стал отнимать у неё эту радость.

Из коридора донёсся звонок. Дети разом поднялись с мест, класс наполнили голоса, смех и торопливые шаги. Хару медленно закрыл тетрадь.

Он знал, что последует дальше, и всё равно ждал этих нескольких обычных человеческих минут.

— Ты домой не идёшь? — раздался рядом голос Саюри.

Саюри

После занятий дети выбежали во двор, торопясь поскорее оказаться за школьными воротами. Я тоже собиралась бежать, но заметила Хару. Он остался возле парты и аккуратно складывал тетрадь.

Сумки у него не было. Только тетрадь и карандаш, который он по-прежнему держал двумя пальцами с осторожностью человека, ещё не привыкшего к этой вещи.

— Ты домой не идёшь? — спросила я.

— Домой?

— Ну да. Все идут домой.

— А ты куда идёшь?

Я растерялась.

— Домой.

— Тогда я пойду туда же.

— Нельзя. Это мой дом.

Хару задумался с такой серьёзностью, что мне пришлось взять на себя объяснение очевидных вещей. В

— У тебя есть мама? — начала перечислять я. — Отец? Бабушка или дедушка?

На каждый вопрос он отвечал одинаково:

— Нет.

— Тогда кто тебя кормит?

Хару посмотрел за окно, на школьный пруд.

— Вода.

Я решила, что он врёт. Или очень бедный. Оба объяснения мне одинаково не понравились.

— Пойдём, — сказала я.

— Куда?

— Сначала до ворот. Потом разберёмся.

Он поднялся. Мы вместе пошли через школьный двор. Остальные дети провожали нас взглядами и держались в стороне. Один мальчик указал на мокрые плечи Хару и прошептал пару слов своему приятелю.

Я отвернулась и пошла дальше.

У ворот ждала мама. Хару она заметила сразу. Мама была доброй, но странности от неё не ускользали. Сначала она посмотрела на него с привычной мягкостью, затем задержала взгляд: рядом с мальчиком не было ни одного взрослого.

— Саюри, кто это?

— Хару.

— Он учится с тобой?

— Да.

Мама перевела взгляд на него.

— Где твои родители, Хару-кун?

Ответить он не успел.

— Их нет, — быстро сказала я.

Мать перевела взгляд на меня.

— Ты только сегодня пошла в школу, а уже всё знаешь?

— Он сам сказал.

— Только тебе?

— Да.

Хару стоял рядом. Рубашка на плечах промокла, но ни одна капля не скатилась вниз. Мать посмотрела на его обувь, задержалась на ней на секунду и снова подняла глаза к его лицу. Улыбнулась осторожно, без той широкой взрослой улыбки, которой часто пытаются расположить к себе незнакомого ребёнка.

— Хару-кун, ты голоден?

Он помедлил.

— Это важно?

Мать явно не ожидала такого вопроса. Она присела перед ним, чтобы смотреть с одного уровня.

— Для детей — очень важно.

Хару повернулся ко мне, ожидая подтверждения. Я кивнула со всей серьёзностью семилетнего человека, который уже прекрасно понимал: без ужина нормальная жизнь невозможна.

Так Хару впервые пришёл в наш дом.

У входа он снял обувь и надолго задержался перед домашними тапочками, не зная, что с ними делать.

Я показала:

— Надень их.

За обедом Хару сидел у низкого столика и разглядывал чашку с рисом. Я показала ему, как держать палочки: он управлялся с ними настолько плохо, что зёрна одно за другим падали обратно в чашку.

Я рассмеялась.

Мать произнесла моё имя с предупреждением:

— Саюри.

Хару не обиделся. Он продолжал смотреть на меня, запоминая, как я смеюсь.

— Рис нужно есть, — объяснила я.

— Я знаю.

— Тогда ешь.

— Он тёплый.

— Конечно. Холодный рис невкусный.

Хару ещё раз посмотрел в чашку и осторожно попробовал. Жевал медленно, привыкая к незнакомому ощущению еды во рту.

— Ну как? — спросила я.

Он подумал.

— По-человечески.

Я приняла это за похвалу.

После обеда мать долго разговаривала с кем-то у входа. Сначала пришёл директор школы, за ним пожилой служитель из соседнего храма, а затем мужчина из муниципальной службы в сером костюме. Он принёс папку с бумагами и всё время хмурился, словно само появление Хару нарушило установленный порядок.

До веранды долетали отдельные слова взрослых: «сирота», «нет регистрации», «никаких документов» и прочее.

Хару сидел на краю веранды и смотрел на садовый камень. Возле него собралась небольшая лужица, хотя день стоял сухой.

— Ты правда не знаешь, откуда пришёл? — спросила я.

— Знаю.

— Тогда откуда?

— Из воды.

— Люди не приходят из воды.

Хару посмотрел на меня.

— Тогда я, наверное, пока не совсем человек.

Мне стало его жалко, и жалость сразу перешла в раздражение.

— Ты ходишь в школу, — продолжила я. — У тебя есть тетрадь. Ты ешь рис. У тебя теперь есть имя. Значит, ты человек.

Хару немного помедлил.

— Если ты снова назвала меня тем же именем — можно ли мне снова быть рядом?

Снова?!

Я не знала, у кого он просит разрешения. Мне было семь лет, и ответ казался очевидным.

— Можешь, — сказала я, решив, что неправильно его поняла. — Только не пей воду вместо еды. Мама будет ругаться.

Хару впервые рассмеялся. Его смех напомнил мне ручей, который огибает встретившийся на пути камень, сохраняя его на своём месте.

В тот вечер отец вернулся раньше обычного. Они с матерью долго разговаривали на кухне. Потом отец вышел на веранду и сел напротив Хару.

— Ты понимаешь, где находишься? — спросил он.

— В доме Саюри.

Отец посмотрел на меня.

— А до этого где ты был?

— В воде.

Отец нахмурился.

— В какой именно воде?

Хару повернул голову к реке.

— В той, которая помнит дорогу.

Отец не ответил. Несколько секунд он изучал лицо Хару, затем отвёл взгляд. Поверить мальчику он не мог, смеяться над его словами тоже не стал.

На ночь Хару постелили в комнате возле кухни. Я долго не могла уснуть и прислушивалась к дому. Скрипели доски, за стеной шептались родители, по дороге время от времени проезжала машина.

Мне приснилось, что наш дом плывёт по реке, а ветви сакуры растут прямо из воды.

С того дня Хару ходил в школу вместе со мной. Как взрослые решили вопрос с документами, я не знала. Мать говорила, что директор договорился с муниципальными служащими. Отец возражал: одной договорённостью такие дела не решаются. Стоило им заметить меня в дверях, разговор прекращался.

Хару поселился у нас. Если бы тогда я знала, насколько изменится моя жизнь после его появления, не уверена, что снова привела бы его домой.

Глава 37. Слово, которого оказалось недостаточно.

Саюри

Наверное, тогда я ещё не знала, что жизнь редко меняется за один день. Новое входит в неё понемногу, пока однажды ты не обнаруживаешь, что давно считаешь его привычным.

Сначала в прихожей появляется ещё одна пара обуви. Потом за завтраком рядом с твоей чашкой ставят вторую. Мама начинает покупать лишний кусок рыбы, отец теперь ворчит на двоих, а через некоторое время ты уже с трудом вспоминаешь, как выглядел дом до появления этого человека.

С Хару всё произошло так же.

Поначалу я ежедневно проверяла, правильно ли он держит палочки. Потом следила, взял ли он сменную обувь перед школой. А через несколько месяцев поймала себя на том, что отчитываю его с маминым выражением лица.

Особенно после его долгих прогулок к реке.

— Простудишься, — говорила я, стоя над

Хару отрывал взгляд от воды.

— Не простужусь.

— Все так говорят.

— Кто все?

На этом месте я неизменно терялась.

— Люди.

— Понятно, — протягивал он.

По его лицу невозможно было определить, понял он хоть слово или решил оставить этот вопрос на потом.

Порой я подозревала, что Хару нарочно задаёт глупые вопросы. Однако в семь лет трудно приписать другому ребёнку настолько продуманное коварство, поэтому я вздыхала и тащила его домой.

Первые месяцы за ним вообще требовался постоянный присмотр. Во всяком случае, я в этом не сомневалась.

По утрам мама раздвигала сёдзи и говорила:

— Подъём. Иначе опять убежите без завтрака.

В комнату сразу пробирался холод, особенно зимой, и я глубже зарывалась под одеяло. Хару к этому времени обычно уже сидел на футоне и разглядывал полоску света на татами с таким интересом, с каким другие дети смотрели на новую игрушку.

— Ты давно проснулся?

— Немного.

— Это сколько?

Он задумывался.

— До птиц.

Я понятия не имела, сколько времени помещается в «до птиц», но подозревала, что немало.

По утрам наш дом пах мисо, горячим рисом и жареной рыбой. Отец сидел за столом с газетой и время от времени недовольно цокал языком, принимая происходящее в стране на свой счёт.

Мама собирала бэнто и дважды проверяла крышки коробочек. Я же постоянно куда-нибудь опаздывала. Однажды вышла из дома без рандосэру и обнаружила пропажу только у калитки.

Отец проводил меня взглядом.

— Саюри.

— Что?

Он молча указал на мою спину.

Я остановилась и побежала обратно. У двери уже ждал Хару с моей сумкой в руках.

— Ты забыла.

— Я знала.

— Поэтому ушла без неё?

— Я проверяла, заметишь ли ты.

Хару серьёзно кивнул, принимая объяснение. За его спиной рассмеялся отец.

— Она и взрослой будет по три раза возвращаться домой перед выходом.

— Неправда!

Мама даже головы от бэнто не подняла.

— Правда.

Они оба угадали.

Хару подобных вещей не забывал, и меня это раздражало. Иногда возникало подозрение, что забывать он вообще не умеет. Если мама просила вечером принести редьку, Хару приносил. Если учитель объявлял контрольную через две недели, дата оставалась у него в голове.

Стоило мне однажды пожаловаться на умэбоси в бэнто, и через месяц Хару всё ещё помнил об этом. Когда мама по привычке положила маринованную сливу в мою коробочку, он молча поменял наши порции.

— Ты любишь умэбоси? — спросила я.

Хару посмотрел на сливу.

— Теперь люблю.

Странный человек, зато удобный.

Через несколько месяцев случилось ещё одно безобразие: Хару стал выше меня.

Сначала я решила, что ошиблась. Поставила его к стене, встала рядом и снова не поверила. Пришлось звать маму с линейкой.

— Саюри, я готовлю ужин.

— Это важно.

Мама посмотрела на нас и улыбнулась.

Измерили.

Хару действительно меня перерос.

Я обошла его кругом, пытаясь обнаружить подвох.

— Это нечестно.

— Что?

— Ты младше, — назидательно ткнула я его пальцем в плечо.

— Я и сейчас младше.

— Тогда почему ты выше?

Он немного подумал.

— Наверное, вода хорошо помогает расти.

Я закатила глаза.

— Опять твоя вода.

Хару улыбнулся.

Я вспомнила наш первый школьный день и его мокрые плечи посреди сухого двора. За прошедшие месяцы подобные странности успели стать частью повседневности.

Дом тоже быстро к нему привык.

Поначалу мама постоянно спрашивала Хару, удобно ли ему спать, хватает ли одеяла, нравится ли еда. Со временем вопросы исчезли.

Однажды она вернулась с рынка, распахнула дверь и крикнула:

— Хару! Помоги пакеты занести!

Он сразу вышел из комнаты. Мама вручила ему две тяжёлые сумки и на несколько секунд задержала на нём взгляд.

— И картофель в кладовую поставь, — добавила она обычным домашним голосом.

— Хорошо, — кивнул Хару и унёс покупки.

Мама постояла в прихожей, провожая его глазами, затем улыбнулась и занялась своими делами.

Я промолчала. К тому времени Хару уже был одним из нас.

Отец признал его по-своему.

Поначалу он разрешал Хару сидеть рядом в мастерской и наблюдать. Однажды протянул ему кусок дерева.

— Держи.

— Зачем?

— Будешь только смотреть — никогда не научишься.

Отец показывал, как выбирать древесину, вести инструмент вдоль волокон и ладонью проверять гладкость поверхности.

— Хороший мастер сначала думает, — говорил он. — Потом режет.

Хару слушал внимательно. Взрослых он вообще умел слушать так, что даже самая обычная вещь в их устах получала вес.

Отцу это нравилось.

— Вот молодец. Смотри, Саюри. Учись.

— Я вообще-то тоже смотрю, — обиженно надула я губы.

— Ты смотришь в окно.

Я немедленно уставилась на дерево.

Хару рассмеялся. Я показала ему язык.

Он подумал и показал язык мне.

Отец от неожиданности едва не выронил инструмент.

После этого я решила, что воспитание Хару идёт успешно.

Летом мы ходили к реке практически каждый день. Я пыталась научить его ловить стрекоз, но здесь мои педагогические способности терпели поражение.

— Быстрее! — шептала я. — Сейчас улетит.

Хару держал сачок.

Стрекоза сидела на высокой травинке прямо перед ним. Ему достаточно было поднять руку.

Стрекоза сорвалась с травинки и полетела над водой.

— Хару!

— Что?

— Ты опять её отпустил.

— Она хотела улететь.

— Откуда ты знаешь?

Он проводил её взглядом.

— Она улетела.

Спорить с такой логикой не получалось. Я сердито отбирала сачок и бежала искать следующую. Хару неизменно отправлялся за мной. Иногда мне кажется, из этого и состояло всё наше детство.

Я бежала куда вздумается, а Хару следовал за мной. Когда я падала, он протягивал руку. Забывала бэнто — приносил. Ссорилась с девочкой из соседнего класса — садился рядом и полчаса слушал мои объяснения, почему она ужасный человек.

При этом соглашаться со мной ради моего спокойствия он не собирался.

— Она сказала, что мой рисунок похож на картошку.

Хару изучил рисунок.

— Немного похож.

— Хару!

— Зато картошка красивая.

Я запустила в него подушкой. Он увернулся.

Так мы и жили.

По вечерам мама иногда посылала нас в маленький магазин возле станции. Я несла молоко, Хару забирал овощи, соевый соус и всё тяжёлое. К девяти годам он окончательно решил, что пакеты мне носить не положено.

Иногда на сдачу нам разрешали купить одну бутылку рамунэ на двоих. Мы садились возле автомата и пили по очереди. Поначалу я учила Хару проталкивать

Через год он справлялся с рамунэ быстрее меня.

— Ты тренировался.

— Нет.

— Врёшь.

Хару невозмутимо возражал:

— Я разобрался, как устроена бутылка.

— Это и называется тренировался.

— Кажется, нет.

— Хару.

Он первым протягивал бутылку мне, и продолжать спор уже не хотелось.

В июле вся улица готовилась к Танабате. Перед магазинами выставили бамбуковые ветви, дети развешивали разноцветные танзаку, а взрослые уверяли, что давно выросли из подобных вещей, после чего всё равно писали желания и старались привязать свои полоски повыше.

Я просидела за столом минут десять, выбирая одно желание.

— У тебя уже есть? — спросила я Хару.

— Наверное.

— Какое?

— Если расскажу, оно не исполнится.

Я подозрительно посмотрела на него.

— Это я тебе сказала.

— Значит, правило хорошее.

Я прикрыла свою полоску ладонью.

— Не подсматривай.

— Хорошо.

— Даже когда я уйду.

— Хорошо.

— И ночью тоже.

Хару посмотрел на меня.

— Саюри.

— Что?

— Я понял с первого раза.

Я всё равно привязала танзаку к самой высокой ветке, до которой сумела дотянуться. На следующее утро сразу пошла проверять. Бумажка оставалась на месте. Хару сдержал слово и читать её не стал.

Тогда я не придала этому значения. Лишь много позже заметила, насколько серьёзно Хару обращался с чужими тайнами.

Зимой мы лепили снеговиков. Весной спорили, где красивее сакура — возле школы или у храма. Осенью набивали карманы каштанами и кленовыми листьями, пока мама не начинала ругаться из-за принесённой в дом земли.

По воскресеньям мы смотрели телевизор. Сначала у соседей, потом отец наконец купил собственный в рассрочку. Устанавливал он его с таким видом, словно лично обеспечил электричеством всю Японию.

В первый вечер перед экраном собралась вся семья. Я уселась близко, и мама трижды велела мне отодвинуться. Хару сидел рядом.

— Правда люди помещаются туда? — спросила я.

Он посмотрел на экран.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Тогда они были бы очень маленькими.

Я рассмеялась. Мама назвала это глупостью, а потом рассмеялась вместе со мной.

Наш дом постепенно заполнялся привычными вещами: запахом сохнущей школьной формы, стопкой отцовских газет, мамиными банками со специями. У двери стояли два рандосэру, рядом — две пары школьной обуви. И на мамино появление в прихожей отвечали уже два голоса:

— Мы дома!

Хотя Хару начал говорить эти слова далеко не сразу.

В первый раз они вырвались у него сами. Мы возвращались из школы под сильным дождём. Я промокла до колен и всю дорогу ворчала на бесполезный зонт. Мама открыла нам дверь.

— Наконец-то! Быстро переодевайтесь.

Я первой шагнула через порог.

— Я дома!

Хару вошёл следом, снял обувь и машинально повторил:

— Я дома.

После этих слов он на мгновение задержался у входа. Мама ничего не заметила.

— Хорошо, хорошо. Берите полотенца.

Я заметила.

— Что?

— Ничего.

— Ты странный.

— Знаю.

С того дня он всегда говорил: «Я дома».

К десяти годам никто на нашей улице уже не спрашивал, кто такой Хару. Новому соседу объясняли коротко:

— Это сын Сато.

Или:

— Приёмный.

А следом обязательно добавляли:

— Они с Саюри как брат с сестрой.

Мне нравилось это объяснение. Оно избавляло от длинных историй.

Если меня кто-нибудь толкал в школе, Хару вскоре появлялся рядом. Если он надолго уходил в себя, я заставляла его разговаривать.

После маминой ругани он приносил мне мандарин. В те редкие дни, когда отец сердился на Хару, я садилась возле его комнаты и ждала, пока он выйдет.

Я брала его вещи без разрешения. Он доедал мой рис. Я знала, что Хару не любит очень сладкую пасту из красной фасоли. Он знал, что я терпеть не могу умэбоси.

Мы спорили, дразнились, иногда целый час не разговаривали друг с другом. В детстве такой час казался семейной катастрофой. Потом один из нас спрашивал:

— Есть будешь?

На этом война заканчивалась.

Когда я впервые принесла домой плохую оценку, мне казалось, что жизнь закончилась. Весь вечер я просидела на веранде, глядя во двор.

Хару вышел позже и сел рядом. Он не торопил меня с разговором. Другие обычно старались сразу подобрать нужные слова, а Хару мог дождаться, пока я заговорю сама.

— Я глупая, — сказала я.

— Нет.

— Тогда почему четыре?

Он задумался с такой серьёзностью, словно решал вопрос государственной важности.

— Наверное, сегодня пятёрка понадобилась кому-нибудь другому.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Их же не может быть бесконечно много.

Несколько секунд я смотрела на него, а потом рассмеялась.

— Очень странное утешение.

— Помогло?

Я подумала.

— Немного.

Хару кивнул, удовлетворённый ответом.

Тогда я ещё не замечала, насколько привыкла к его постоянному присутствию. Хару был рядом каждый день, и воспоминание о мальчике, который когда-то сидел в классе без сумки, родителей и дома, куда можно вернуться после уроков, постепенно отдалялось.

Теперь ему было куда возвращаться. В наш дом. Хару был моим братом. Так я отвечала каждому, кто спрашивал о нём, и долгие годы мне не приходило в голову, что однажды этого слова нам не хватит.

Глава 38. Старшие братья именно так и поступают.

Япония, 1971 - 1979 годы

Хару

Годы прибавлялись один за другим незаметно, и порой Хару не мог вспомнить, когда закончилось очередное лето.

Дом Сато уже давно стал его домом.

Хару знал, куда мать убирает хорошие чашки, предназначенные для гостей, какую половицу ночью лучше обойти и в каком ящике отец хранит инструменты, каждый раз уверяя окружающих, что там «полный порядок».

По утрам дом наполнялся запахом мисо, горячего риса и свежей газеты. Отец первым занимал место за столом, раскрывал её и через несколько минут неизменно находил причину для возмущения: политики, цены, бейсбол или прогноз погоды.

Мать ставила перед ним чай.

— Опять всё плохо?

— Хуже.

— Тогда ешь, пока не остыло.

Саюри приходила последней — растрёпанная, с одним застёгнутым носком и лицом человека, которому утро нанесло личное оскорбление.

— Молоко, — напоминала мать.

Саюри садилась за стол.

— Помню.

Через несколько секунд Хару ставил стакан возле её руки. Саюри переводила взгляд с молока на него.

— Я сама собиралась.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— То и значит.

Она прищуривалась. Хару продолжал есть. За несколько лет он освоил одно вполне человеческое удовольствие:

Эту границу он обычно чувствовал безошибочно. Однажды всё же просчитался и получил по голове свёрнутым полотенцем. Отец смеялся минут пять. Мать сказала, что оба ведут себя как дети.

Хару не уточнил, что технически от него столько лет добивались ровно этого.

Дни, проведённые в семье Сато, он давно перестал считать. Поначалу мать спрашивала, понравился ли ему ужин и достаточно ли тёплое одеяло. Со временем вместо вопросов появились замечания за мокрые носки.

Однажды отец наблюдал, как Хару чинит расшатавшуюся створку ворот, и бросил матери:

— Наш сын хорошо работает руками.

Слово прозвучало буднично. Мужчина продолжил заниматься своими делами, даже не заметив, как назвал Хару.

Мать лишь кивнула.

Хару затянул крепление и закончил работу. Поздно ночью сон долго не приходил.

Сын.

Когда-то это слово принадлежало другому дому. Другой семье. Его дочери, которая маленькой любила засыпать, положив ноги ему на живот, а утром с полной уверенностью отрицала, что делала это.

Потом она выросла. Научилась спорить. Однажды после ссоры впервые ушла из дома и вернулась через двадцать минут, потому что забыла деньги. Хару тогда с трудом удержался от смеха.

Он видел, как она взрослела. Как перестала спрашивать разрешения и однажды начала ставить его перед фактом своих решений. Как привела в дом человека, которого любила. Рядом с дочерью Хару постепенно привыкал к тому, что отец однажды должен признать за ребёнком право самому решать, чью защиту принимать.

Дочь дала ему время научиться отпускать.

С Акико времени не было.

Она ушла, оставив ему ребёнка и одно слово, которое весило больше любого приказа.

Останься.

Хару остался.

Даже почувствовав её следующую жизнь, когда вода снова нашла к ней дорогу. Даже зная, что одного желания хватило бы, чтобы сократить расстояние между ними. Он продолжал растить их дочь. Иногда издали видел пятую жизнь Акико.

Ему этого хватало.

Он считал, что усвоил урок.

Теперь рядом росла Саюри, и долгое время с ней всё складывалось легко. Она была его родной душой, человеком, присутствие которого вода распознавала раньше, чем Хару успевал о нём подумать.

Её смех он различал среди сотни голосов. Саюри стала частью мира, которую Хару больше не пытался оградить от самой жизни. Он помогал ей взрослеть и гордился тем, что научился оставаться рядом без постоянного желания вмешаться.

Когда Саюри исполнилось двенадцать, она начала приносить ему свои сочинения.

— Только честно.

— Ты уверена?

— Да.

— Последний абзац слабый.

— Хару!

— Ты просила честно.

— Но можно было честно и мягко.

— Как?

Она забрала тетрадь.

— Сам придумай.

На следующий день Саюри вернулась. Последний абзац был переписан и стал лучше. Хару ничего не сказал, лишь поставил карандашом маленький кружок возле строчки.

Саюри увидела его и улыбнулась.

Этого ему хватило.

С каждым годом она всё реже просила сделать что-нибудь за неё. Теперь чаще приносила сделанное и просила посмотреть. Проверить. Выслушать. Порой решение уже было принято, Саюри требовалось лишь произнести его рядом с человеком, который даст ей договорить.

Этому Хару научила ещё дочь. Совет требовался далеко не всегда. Иногда человеку нужен свидетель решения, которое он уже принял.

Поэтому Хару слушал, а потом говорил:

— Ты уже решила.

Саюри хмурилась.

— Тогда зачем я вообще тебе рассказываю?

— Чтобы услышать это вслух.

Она некоторое время смотрела на него.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Я знаю.

— И это тоже раздражает.

Летом они по-прежнему ходили к реке. Саюри больше не убегала вперёд с сачком. Теперь она садилась на прогретый солнцем камень, снимала сандалии и опускала ноги в воду.

Рассказывала о школе, девочках и учителях. О ссорах и примирениях. Хару слушал. Иногда вода возле её ступней теплела на несколько градусов. Саюри не замечала.

К четырнадцати годам появилось ещё одно изменение.

Поначалу Хару не придал ему значения. Мальчик из соседнего класса задержал Саюри возле школьных ворот. Он спросил о домашней работе. Саюри объяснила, после чего они разошлись. Хару ждал её чуть дальше.

Когда она подошла, он спросил:

— Кто это?

— Накамура.

— Зачем он тебя остановил?

Саюри посмотрела на него.

— Я же сказала. Математика.

— У него своего учебника нет? — недовольно спросил Хару.

— Есть.

— Тогда почему он спрашивает у тебя?

Саюри нахмурилась.

— Потому что я умнее.

Она произнесла это с такой уверенностью, что возражать было бессмысленно. Хару принял объяснение. Через неделю Накамура снова ждал у ворот. Потом появился ещё раз. А однажды протянул Саюри новую механическую ручку и сообщил, что случайно купил две.

Хару стоял неподалёку. Вода в придорожной канаве поднялась на толщину пальца. Он опустил взгляд, и уровень сразу вернулся к прежнему.

Глупость. Накамуре четырнадцать. Саюри тоже. Они разговаривают — люди постоянно так делают. Да и сам Накамура никакой угрозы не представлял. Хару долго подбирал подходящее определение и остановился на одном: безопасный.

Даже маленький. Рост здесь ни при чём — дело было в масштабе.

Для существа, помнившего русла рек ещё до того, как на месте половины городских дорог появился асфальт, обычный школьник выглядел трогательно. Ревновать к нему было смешно.

Хару вполне устраивало это объяснение до того дня, когда он увидел, как Саюри смеётся над словами Накамуры.

После этого школьник уже не казался ему таким забавным.

— Ты сегодня странный, — сказала Саюри по дороге домой.

— Почему? — невозмутимо спросил Хару.

Солнце падало слева, нагревая плечо и спрятанный в кармане кулак.

— Молчишь.

— Я часто молчу, — он пожал плечами.

— Сегодня иначе.

— Как?

Саюри задумалась.

— Сердито.

— Сердито молчать невозможно, — хмыкнул он.

— У тебя получается.

Хару удержал улыбку.

— Тебе показалось.

— Конечно.

По её тону он понял: она ему не поверила. Вечером Хару долго смотрел на своё отражение в воде.

Ревность.

Само слово раздражало. После всего, через что он прошёл, признать её причиной собственного поведения было унизительно. За его спиной остались века, человеческая жизнь, отцовство, смерть, разлука. Он научился отпускать. Теперь же ему мешал мальчишка с механической ручкой.

Хару усмехнулся. Накамура не мог быть ему соперником. Саюри ещё ребёнок, а Хару — рю, древний дух, проживший столько человеческих лет, сколько этому школьнику не хватило бы воображения сосчитать.

Сравнивать себя с ним Хару не собирался.

На следующий день он совершенно спокойно поздоровался с Накамурой. Тот побледнел.

— Ты посмотрел на него так, как смотрят, когда выбирают место для могилы.

— Неправда.

— Правда.

— Я улыбался.

— В этом и проблема.

Саюри рассмеялась. Следом рассмеялся и Хару. На этом вопрос можно было считать закрытым. Во всяком случае, Хару так решил. В четырнадцать лет мальчики появлялись рядом с Саюри и быстро исчезали. Один предлагал вместе идти после школы, другой давал послушать пластинку, третий оставлял записку в её шкафчике.

Саюри либо не замечала их намерений, либо предпочитала делать вид, что не замечает. Хару следил за происходящим с раздражением старшего брата. Такое определение его вполне устраивало.

Ему не нравилось, когда Саюри отвлекали перед контрольной или заставляли ждать. Ещё сильнее раздражали разговоры мальчишек, рассуждавших о её внешности с такой свободой, на которую никто им права не давал.

Однажды Хару услышал подобный разговор возле школы. Остановился и посмотрел на говоривших. Оба сразу закрыли рты. Хару продолжил путь.

Объяснение у него имелось простое: старшие братья так и поступают. Защищают сестёр от идиотов. Отец наверняка одобрил бы.

Кицунэ, услышь она эту логику, смеялась бы несколько дней. Однако рядом её не было, и Хару продолжал находить собственные доводы вполне убедительными.

К пятнадцати Саюри уже не таскала его повсюду за собой. Теперь чаще выходило наоборот. Хару ждал её возле школы, а она опаздывала. После особенно долгих дней он забирал у неё тяжёлую сумку.

Саюри неизменно возмущалась:

— Я сама могу.

— Знаю.

— Тогда отдай.

— Нет.

— Почему?

— Мочь самой и быть обязанной всё делать самой — разные вещи.

Она посмотрела на него с подозрением.

— Иногда ты разговариваешь как дедушка.

Хару едва удержался от замечания, что она сильно недооценивает масштаб проблемы, и ограничился пожатием плеч. Всё по-прежнему было хорошо. Брат и сестра. Дом. Родители. Обычная человеческая жизнь, которую когда-то Хару считал величайшим чудом.

Проблемы начались в шестнадцать.

Глава 39. Что если он сделает её счастливой?

Япония, 1980 год

В тот день не произошло ничего, что стоило бы запомнить. Утром Саюри вышла на завтрак, собрав волосы выше, чем обычно. Мать подняла голову.

— Как пройти.

Саюри машинально коснулась причёски.

— Вера?

— Очень.

Отец выглянул из-за газеты.

— Совсем взрослая стала.

Саюри поморщилась.

— Папа.

— Что?

— Не говори так.

— Через пару лет ещё поблагодаришь.

— За что?

— За то, что я заранее научусь отгонять женихов.

— Папа!

Мать рассмеялась. Саюри свернула. Хару продолжал смотреть в чашку. Смеяться ему не хотелось. Глаза он поднял, когда Саюри потянулась за соевым соусом.

Знакомое движение поймало его раньше, чем он успел отвести взгляд. Лёгкий поворот запястья. Саюри держала руку и заправила за ухо выбившуюся прядь.

На ее месте появилась Акико. Домашний стол. Утро. Та же самая рука в другом веке. Жена просит передать ей чай.

Хару морглу.

Напротив сиделки Саюри — шестнадцатилетняя девочка, возмущённая отцовской шуткой. Его сестра. Он опустил глаза. Память могла ошибаться.

Через несколько дней это повторилось.

Саюри уснула над книгой на веранде. Хару подошел разбудить ее и задержался рядом. Волосы упали ей на лицо, а перед глазами уже была другая веранда.

Акико спала рядом после долгого дня. Ее родители давно ушли в свою комнату. Он убирал волосы с лица жены, когда она сонно спросила:

— Не уходи пока.

Воспоминание длилось несколько секунд и не прозвучало ничего, что можно было бы себя осудить. От этого Хару оказался лишь труднее.

Он отступил.

Саюри проснулась сама.

— Ты чего стоишь?

— Я уверен, что скажу, что поздно.

— Мог разбудить.

— Ты устала.

Она потянулась.

— Какой заботливый брат.

Хару отвёл взгляд.

инка.

Эту роль он выбрал сам. Ради нее. Эта жизнь должна была быть единственной Саюри. Он собирался оставаться рядом без притяжаний, без судьбы, без прежнего права занимать весь свой мир.

Для Саюри вопрос давно был решен. Хару был ее братом. А он впервые задумался, сумеет ли сам однажды оказаться на границе этих слов. Мысль ему не понравился. Он отбросил ее. Хару верил, что достаточно соблюдает собственную форму.

Несколько месяцев этого действительно необходимы. Потом воспоминания участились. Они не принесли с собой ничего запретного, и справиться с ними от этого легче не становилось.

Акико смеётся, положив голову ему на плечо. Засыпает рядом. Ждёт его вечером. Снимает шпильки перед зеркалом. Недовольно отбирает половину одеяла. Зимой прижимает холодные ноги к его ногам и категорически отказывается признавать себя нормой.

Их кровать. Утро. Разговоры, понятные лишь двоим, живущим рядом достаточно долго.

Память вернулась ему в их жизнь. Привычку быть другом с другом. Саюри к этой жизни отношения не имело. Она активна только себе. Хару это знал. Я продолжал верить, что знаний хватит. Он уходил к реке, с сиделкой у воды, а потом возвращался домой уже способным вести себя, как раньше. Саюри ничего не заметила.

Для нее он сохранил Хару. Мальчиком, которого она когда-то привела домой. Братом, помнишь дату контрольных лучше ее. Человеком, в комнату которого можно войти без стука и объявить:

— Мне нечего надеть.

А затем вывалить на татами половину шкафа. Однажды она так и сделала. Хару сидела за столом, когда Саюри появилась в дверях с двумя платьями.

— Какое?

Он посмотрел на них.

— Для чего?

— В день рождения Наоко.

— Это важно?

— Очень.

Хару форма на левом.

— Это.

— стой?

Он немного заботится.

— Ты в нем меньше похож на человека, который собирается кого-нибудь убить.

Саюри надела на него, а затем бросила ему в голову второе платье.

— Бесполезный брат.

Она ушла.

Хару стянул платье с головой и рассмеялся. С этим он справился. Почти два года такие мелочи удерживали всё на своих местах.

Потом Саюри исполнилось семнадцать. И появился человек, которого она заметила первым.

Раньше мальчики смотрели на Саюри. Теперь ее взгляд задержался на одном из них. Хару перемен увидел в тот же день. Саюри вернулась домой позже обычного. Сняла обувь, поздоровалась с имплантацией, прошла мимо Хару и через несколько шагов вернулась.

— Хару.

— М?

— Ты ведь знаешь Кэнъити из выпускного класса?

Хару поднял глаза от книги. Знал. Кэнъити играл в бейсбольной команде. Высокий. Шумный. Часто торчал возле школьных ворот. Хару давно его заметил.

— Знаю.

Саюри села напротив.

— Он он?

Хару оставил палец

— В каком смысле?

— Просто.

Она пожала плечами, стараясь придать вопрос обычному виду.

— Нормальный?

Теперь Хару смотрел только на нее.

Лёгкий румянец. Пальцы без конца трогают край рукава. Глаза, как только уйдут в сторону, ему стоит поймать ее взгляд.

За человеческую жизнь он сумел выучить эти одну особенность. Когда его дочь сидела перед ним с таким же выражением лица и спрашивала: «Папа, а что ты думаешь о нем?»

Теперь ним перед медсестрой Саюри. Она влюбилась. В Кэнъити. Хару закрыл книгу. раздался звук воды. В чашке возле его рук прошла мелкая рябь. Саюри этого не заметила.

— Хару?

Он медленно убрал руку со стола.

— Нормальный.

— Вера?

Саюри улыбнулась ему — устало, осторожно. Хару видел эту улыбку тысячи раз. Сегодня она появилась после разговора о другом мужчине, и смотреть на нее было мучительно.

— Думаю, да, — добавил он.

Плечи Саюри опустились.

— Хорошо.

— стой?

— Просто спросила.

Она поспешно поднялась. Хару заметил ее взгляд. Вода в чашке оставалась мелко перемешиваться.

Он мог сослаться на братскую тревогу. Вспомнить о разнице в возрасте с Кэнъити. Решить, что мальчишка несерьёзен, Саюри сперва должна закончить школу, а отец всё равно будет против. Объяснения мощности, и каждое звучание звучало убедительно.

Хару уже знал, что из них было ложью.

Возможность того, что Кэнъити причинила Саюри боль, тревожила его меньше другого: рядом с этим человеком она могла стать счастливой.

Всё, чему Хару научился в прошлой жизни, ещё предстояло надежным поступком. Когда-то он считал, что уже сделано. Это случилось в последние годы жизни Юдзуру.

К тому времени человеческое тело состарилось настолько, что каждое утро начиналось с обращения с собственными коленями. Волосы поседели, руки истончились, кожа покрылась пятнами, сердце всё чаще напоминало о возрастных ёлтяжными неровными ударами.

Приближаясь к смерти, Хару вел себя спокойно. Он наблюдал за ней достаточно долго, чтобы не удивляться, когда очередь дошла до него. Впервые конец света казался завершением прожитого.

Дом за эти годы изменился. Их дочь выросла, вышла замуж, родила ребенка. По комнате снова раздался детский смех, только маленькие ножки теперь побежали к нему с новым криком:

— Дедушка!

Поначалу Хару хоть раз оборачивался с опозданием. К этому слову он до конца так и не привык. Зато привыкла к тому, что дочь перестала спрашивать разрешения. Она пришла, поставила продукты на стол и сообщила:

— Завтра врач. Я уже договорилась.

— Я могу сам.

— Конечно.

— Тогда зачем ты...

— Слова «можешь сам» и «обязан всё делать сам» — разные вещи.

Услышав это впервые, Хару несколько секунд смотрел на нее, а потом рассмеялся.

Когда-то похожие слова говорил ей он. Люди удачно быстро вернулись, полученные от них уроки.

В тот год он снова почувствовал ее. Другую. Ту единственную душу, воду, которая всегда узнавала раньше него.

Пятая жизнь.

Она жила далеко, возле моря. Уже взрослая, работала в маленькой школьной библиотеке, снимала старый дом с садом и каким-то непостижимым образом собирала возле себя всех беспризорных кошек в округе.

Сначала их было три. Потом пять. Однажды знакомый торговец сообщил Хару, что «у библиотекаря с холма их уже, наверное, десять», и он впервые за много лет рассмеялся.

Хару убедил себя, что не следует за ней, и старательно соблюдал эту границу.

Вода приносила случайные обрывки разговоров. Ее имя встречалось в письмах знакомых. Порой кто-нибудь имел дело со странной женщиной, первая половина зарплаты вела на книги, вторая — на животных, а потом удивилась, почему ей нечем починить крышу.

Она не вышла замуж. Никого не ждала. Рядом не было мужчин, и Хару могла бы сознательно доверить заботу о своем счастье.

Дорога к ней остается открытой. Достаточно было захотеть.

Однажды он едва не воспользовался этим.

По делам Хару приехал в город у моря и увидел ее возле маленькой лавки. Она была старше Акико, он потерял после рождения дочери. Коротко подстриженные волосы, круглые очки на носу, бумажный пакет с рыбой в руках.

Следом за ней шли четыре кошки. Пятая сиделка возле лавки и, судя по всему, раздумывала, стоит ли присоединиться.

Харуся остановился на другой стороне улицы. Женщина купила ещё один кусок рыбы.

— Вам самой-то что останется? — проворчал продавец.

— У меня есть рис.

— Вчера тоже был рис.

— Значит, система работает.

Продавец покачал голову. Она улыбнулась легко, привычно — Похоже, этот разговор они вели далеко не впервые.

Хару сразу узнал ее улыбку. Под мостовой шевельнулась вода. Ихяло разделилось несколько шагов.

Раньше такого расстояния ему всегда хватало. Он умело организовал встречу так, чтобы она выглядела случайной, а дальше их постепенная жизнь начиналась рядом. Его принялось лишь однажды появиться поблизости — остальное сложилось само собой.

Теперь первый шаг к стабильности. Хару остался на своей стороне улицы. Женщина наклонилась и протянула половину рыбы самой худой кошке.

— Только попробуй завтра приведи родственников, — строго сказала она.

Кошка мяукна.

— Это не ответ.

Хару прикрыл глаза.

До этой встречи он считал, что держится на ее стороне ради. Но ее жизнь и без него была наполнена собственными привычками, смешными разговорами, заботами и вечерами. Отсутствие мужчины рядом ничего у нее не отнимало.

Впервые за всю прожитую жизнь Хару задает себе еще один вопрос.

С чего он решил, какое место рядом с ней принадлежит ему?

Улицу он так и не перешёл. Женщина пошла вверх по дороге, одна за другой кошки потянулись следом. Хару смотрел, пока за поворотом не свернул последний хвост.

В тот вечер отсутствие соперника вызывало больше болей, чем его присутствие. Между Хару и этой женщиной теперь стояло лишь решение самого Хару.

Возвращаясь домой, он сразу встретил взгляд дочери.

— Ты там вид?

— Да.

Дочь выдержала небольшую паузу.

— Она счастлива?

Хару ответил не сразу.

—мер...ст.

Дочь продолжала смотреть на него.

— Тогда почему ты здесь?

Раньше ответ пришёл бы без раздумий: потому что люблю. Теперь одной любви не хватает.

— Потому что она меня не звала.

Дочь некоторое время смотрела на него, а затем изменилась.

— Значит, ты наконец понял.

— Что?

Ее улыбка печальной.

— Любовь не даёт права входить в чужую жизнь.

За окном начался дождь. Первые капли темнели на земле, одна за другой.

— Когда-то мне казалось иначе, — сказал Хару.

— А сейчас?

Он посмотрел на воду.

— Сейчас я только учусь.

Через несколько

Хару почувствовал это раньше, чем люди произнесли слово «болезнь». Он мог приехать к ней. Теперь дорога никто не преграждал.

Вода вела его туда. Хару поднялся, но дальше не пошёл.

Она не просила его приходить. Он остался. Пятая жизнь закончилась, и я не осознал, что неподалёку прожил человек, любивший её сильнее своей вечности и сумевший впервые не вмешаться в её судьбу. Семь лет спустя, перед самым рассветом, сердце Юдзуру остановилось. Когда Хару вернулся к воде, она приняла его изменниками.

Глава 40. Ты начнёшь меня бояться.

Токио, 2020 год

Через сорок минут врач появился снова. Я вскочила раньше, чем он успел назвать фамилию. Ноги после нескольких часов в коридоре слушались неохотно, перед глазами на секунду всё поплыло.

— Мори Рэн?

— Пришёл в сознание. Пока ненадолго. Реакции сохранены. Состояние тяжёлое, но динамика лучше, чем мы ожидали.

Я смотрела на врача, а перед глазами по-прежнему стояли асфальт, кровь и Рэн после удара. За последние часы я успела подготовиться ко всему, кроме хорошей новости.

— Я могу его увидеть?

— Не сейчас.

Я кивнула. Вопросов было много: насколько всё плохо, когда меня пустят, чего ждать дальше. Но единственное, что сейчас имело значение, я уже услышала.

Рэн жив.

Юто стоял у стены в стороне от остальных. Бледный, с прилипшими ко лбу волосами и натянутыми до пальцев рукавами. Даже после нескольких бессонных ночей он обычно умудрялся держаться так, словно только вышел с деловой встречи.

Сегодня не получилось. Он выполнил мою просьбу. Каким образом вытащил парня и чего ему это стоило, я не знала. Когда я попросила, Юто пошёл в реанимацию. Потом вышел и остался ждать вместе со мной.

Я подошла к Юто. После такой ночи, с одной стороны больше всего хотелось обнять его и хотя бы ненадолго передать кому-нибудь другому обязанность думать. Желательно ему. У Юто с этим всегда получалось лучше.

Правда, имелась небольшая проблема: за последние несколько часов выяснилось, что мой друг детства умеет управлять водой, покрывается чешуёй и явно скрывает ещё много интересного.

Объятия пришлось отложить. Он заметил меня и выпрямился. Я невольно посмотрела на его руки. Обычные руки. Знакомые до мелочей. Этими пальцами он открывал бутылки, придерживал двери и без спроса забирал у меня тяжёлые пакеты.

А сегодня управлял водой. Попробуй после такого относиться к ним как раньше.

— Ты сделал это?

Юто посмотрел на дверь реанимации, словно боялся встречаться со мной взглядом.

— Я помог. — голос охрип, но уклоняться от ответа это ему, похоже, не мешало.

Продолжить допрос я не успела — открылись двери лифта.

— Акико!

Мама почти выбежала в коридор и сразу сгребла меня в объятия. Пальто застёгнуто криво, волосы кое-как собраны на затылке. Через несколько секунд меня отстранили и тщательно осмотрели.

— Я цела.

— Вижу.

Однако материнской проверки моё заявление не отменило. Только убедившись лично, что все необходимые части дочери находятся на положенных местах, мама направилась к стойке регистрации.

Следом подошла госпожа Такахаси.

— Хватит брать на себя всё подряд, — сказала она Юто.

Я посмотрела на неё.

— Вы знаете? О том, что он...

И как это полагается формулировать? «Скажите, ваш сын давно покрывается чешуёй и командует водой или это у него сегодня впервые?»

— Рю? — подсказала она.

Захотелось потрясти ее за плечи, но это было невежливо.

— Давайте не здесь, — вмешался Юто.

— Нет. Я видела воду и чешую. Хватит решать, сколько правды мне положено знать.

— Она права, — поддержала госпожа Такахаси. — Ты слишком долго называл это защитой.

Так. Один дракон и его мать явно знали значительно больше меня. И почему-то во мне появилось предчувствие, что их недомолвки как-то связаны со мной, нехорошее такое предчувствие.

— Кто вы?

— Его мать. Остальное потом.

Очень содержательно, Юто потёр переносицу.

— Рэн жив. Сейчас это важнее.

Не сработало.

— Не прячься за Рэном. — при чем тут рю и я, мне надо было понять, нельзя же откровенно игнорировать неодобрительный взгляд его псевдо-матери.

Юто сел на пластиковый стул.

— Когда-то рядом с девушкой, которую я любил, был другой мужчина. Я от него избавился.

Еще раз оглядев нашу композицию неодобрительным взглядом госпожа Такахаси присоединилась к моей матери за стойкой регистрации.

Я же смотрела на Юто, ожидая продолжения. Может быть, уточнения. Объяснения. Хоть чего-нибудь, что сделает услышанное менее однозначным. Не дождалась.

У основания его шеи показалась чешуя.

— Как... Нет... Почему?

— Из-за ревности. Он попал туда, откуда не мог выбраться без помощи. Я мог его спасти и не сделал этого.

Я отступила. Вот теперь знакомый мне Юто и человек передо мной окончательно перестали совпадать. Тот спрашивал разрешения, прежде чем прикоснуться ко мне. Этот однажды мог спасти человека и решил этого не делать.

— А Рэн? — мне не хотелось видеть его в таком упадническом настроении, он же мой герой.

Юто поднял глаза и разбил в дребезги мою попытку его поддержать.

— Когда увидел его рядом с тобой, захотел того же.

Я вспомнила его странные вопросы до этого и сопостовляла с новой информацией о его ревности, что-то не складывалось

— Поэтому ты хотел знать, изменится ли моё отношение к Рэну? — он только кивнул, я никак не могла понять — Но ты его спас.

— На этот раз я выбрал иначе. — его чешуя добралась до скулы.

Я невольно отступила ещё на шаг, все же вид того, чего до сегодняшнего дня считала несовместимым с человеческой кожей, настораживал

— Господи. — Юто резко поднялся, словно хотел меня остановить, а до меня только сейчас cтала закрадываться мысль, что он не такой добродушный как я считала, сейчас он все больше стал походить на хищника в человеческой шкуре — Не подходи.

Даже руку вскинула для надежности, в моей душе бурлил непердаваемый коктейль из эмоций. Несколько шагов между нами впервые казались вполне разумной мерой предосторожности. Я смотрела на него, вспоминая всё сразу: воду, чешую, Рэна за дверью реанимации и его заяаление о человеке, которого он когда-то оставил умирать...

А потом сама подошла. Умница, Акико. В вопросах самосохранения тебе по-прежнему нет равных. Я взялась за край его куртки.

Юто посмотрел на мою руку.

— Акико. — и словно не верил, что это происходит по настоящему, и я его не отталкиваю,

Я не отпустила ткань и он обнял меня осторожно, оставляя возможность отстраниться. Я как всегда была в своем репертуре даэе после его признания о практическом убийстве, бездействие то же убийство. Стою тут обнимаю дракона, который совершил это убийство из ревности, наверное, следовало сходить к психотерапевту. Проверить голову.

Но сегодняшний день вообще плохо подходил для разумных решений.

— Ты боишься, что я уйду? — спросила я.

— Это уже случалось. — и голос был таким печальным, с надрывом, словно, он в действительности до сих пор пережаивал из-за этого.

Я отстранилась. Так. Ещё одна новость. Не припомню такого.

— Когда?

— В пятой жизни ты прожила без меня.

В пятой? Я несколько секунд переваривала одно только числительное. Не «в прошлой жизни», что само по себе уже звучало достаточно безумно, а в пятой. То есть жизней было несколько. И Юто говорил о них с такой трагичной будничностью, словно перечислял наши школьные годы.

Драконов мне оказалось мало, теперь ещё и собственная реинкарнация в количестве нескольких штук. Вот тебе и пожалуйста. Оказывается, существовала версия моей жизни, в которой я прекрасно обошлась без Юто. После сегодняшних откровений подобная информация даже немного обнадёживала.

К вопросу о том, сколько раз я вообще успела пожить и почему Юто всё это помнит, вернусь позже. Желательно после сна. И кофе. Возможно, очень крепкого.

— А ты?

— Иногда видел тебя издалека. Тебе было хорошо.

Я посмотрела на него внимательнее. Человек, несколько минут назад признавшийся в убийстве из ревности, добровольно держался в стороне? Слово сталкер вертелось в голове, поэтому я поспешила его развеять обычным вопросом:

— И не вмешался?

— Нет. — это принесло некоторую долю облегчения, хотя много все еще оставалось непонятным.

Правда, это уже не укладывалось в новую картину Юто почти так же плохо, как новая картина — в старую. Выдержка у дракона всё-таки имелась. Правда, проявлялась весьма избирательно.

И тут одна мысль, до которой я раньше почему-то не добралась, наконец потребовала внимания.

Юто слишком уж интересовало моё мнение о нём. Совсем недавно нас пытались сосватать, и вместо ожидаемого возмущения с его стороны я получила весьма странную реакцию. Потом появился Рэн, и Юто сам признал, что ревнует. Сегодня выяснилось, что когда-то он уже любил девушку, выбравшую другого мужчину. Настолько любил, что этого мужчину в итоге оставил умирать.

Теперь пятая жизнь, в которой я прекрасно жила без него. Стоп. А девушка о которой он рассказывал была кто?

Я посмотрела на Юто. Нет. Глупости. Наверняка я сейчас просто пытаюсь связать всё со всем после суток без сна. Но мысль уже появилась и уходить не собиралась. Неужели той девушкой была я?

Мысль была настолько абсурдной, что я только крепче его обяла, глупости какие. Сжимая ткань кго куртки, я пыталась остановить мысленный поток. Правда тщетно, так как тут до меня дошла ещё одна занимательная деталь. Если была пятая, потом шестая, то нынешняя у нас какая? Седьмая? Восьмая? И главное — судя по рассказу Юто, во всех этих жизнях где-то поблизости неизменно присутствовал он.

— А в шестой? — протянула осторожно, пытаясь выяснить сроки наших тесных взаимоотношений.

Замечательно. Я, оказывается, умирала, рождалась заново, успевала вырасти и обзавестись новой биографией, а Юто каким-то образом находил меня снова.

Вот теперь вопрос, откуда он столько знает обо мне, приобрёл совсем неприятное продолжение. На этот раз перемену в его лице нельзя было списать на освещение.

— Именно там появился мужчина, которого ты выбрала. — на долю секунды Юто оскалился.

Похоже, мои глупости только что получили первое вещественное доказательство. Вся увлечённость реинкарнационной арифметикой моментально закончилась. Я снова едва от него не сиганула.

Глава 41. Найди меня, когда решишься.

Юто не успел закончить. В дальнем конце коридора появилась медсестра и назвала его фамилию.

— Такахаси-сан?

Он сразу повернулся на зов, затем посмотрел на меня.

— Я скоро.

Я кивнула. Похоже, Юто счёл, что на сегодня с меня достаточно. Дракон, убийство, пять прошлых жизней, коты и мужчина, которого одна из прежних Аки когда-то выбрала, — вполне уважительная причина дать человеческому мозгу хотя бы небольшой технический перерыв.

Зря он на это рассчитывал.

Юто скрылся за дверью следом за медсестрой. Я смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась, и лишь тогда увидела госпожу Такахаси у кофейного автомата. Бумажный стаканчик она держала возле губ, а глаза оставались на мне.

Мама разговаривала с врачом у поста. Тот показывал ей записи на планшете, время от времени касаясь экрана пальцем. За их спинами медсестра раскладывала упаковки по ящикам, выдвигая один за другим. Из соседней палаты донёсся сигнал аппарата и почти сразу оборвался.

До мамы было всего несколько метров. Здесь вообще всё находилось рядом: пост, ряд пластиковых стульев у стены, автомат с кофе, дверь, за которой исчез Юто. Поэтому я подошла к госпоже Такахаси ближе и понизила голос:

— Вы правда знаете всё?

Начать хотелось с другого. Например, с вполне закономерного вопроса: если Юто — древний дракон, то кто тогда женщина, которую он всю жизнь называет матерью?

Но это я оставила на потом.

Для начала неплохо бы выяснить, о чём госпожа Такахаси вообще знает. Потому что вариантов имелось предостаточно. О моих прошлых жизнях? О Рю? О том, что её сын способен среди больничной реанимации обзавестись чешуёй и управлять водой?

А главное — давно ли знает?

До сегодняшнего дня я была уверена, что в наших с Юто отношениях слишком много людей и слишком мало информации. Теперь начинало казаться, что проблема была обратной: информации хватало всем. Кроме меня.

Очень приятное открытие.

Госпожа Такахаси отпила кофе и поморщилась, разглядывая стаканчик.

— Опасное слово.

— Про нас.

Я не собиралась вытягивать из неё всю историю. Пока мне хватало одного: понять, правильно ли я сложила то, что уже знала. Несколько жизней, один и тот же Юто и я, которая раз за разом появлялась рядом с ним. Если госпожаТакахаси сейчас подтвердит хотя бы часть, значит, моя теория не такая уж безумная.

— Ещё опаснее.

Мимо прошла медсестра с папкой. Я дождалась, пока стук её обуви уйдёт дальше по коридору, и посмотрела на дверь палаты.

— Он не должен узнать, что я спрашивала.

Госпожа Такахаси перевела взгляд со стаканчика на меня.

— Вот теперь мне интересно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

У поста врач заговорил громче,

— Чего ты хочешь, Акико?

Казалось, ответ давно готов: правду. Только за последние часы это слово успело вместить столько, что произнести его вслух было бы бессмысленно.

Я снова увидела Юто в палате: чешую на скуле, усталое лицо и спокойное «да» на мой вопрос о человеке, которого он оставил умирать.

И рядом возникли другие воспоминания. Его ладонь, закрывающая мне лицо от солнца. Открытая бутылка, которую он молча протянул мне. Его спина, когда у меня больше не осталось сил идти самой. Вопрос перед прикосновением.

Я знала каждую из этих историй. Узнать в них Юто, которого увидела сегодня, было куда сложнее.

— Я хочу увидеть прошлые жизни.

Госпожа Такахаси перестала улыбаться.

— Юто уже начал рассказывать.

— И расскажет ровно столько, сколько захочет.

Она посмотрела на меня внимательнее. С тем самым спокойным терпением, которым взрослые обычно встречают детское «я сама». Ещё немного — и по голове погладит.

Одного Юто, который годами самостоятельно определял допустимую для меня дозировку правды, мне, видимо, было мало. Теперь появилась его мать и с первых минут принялась делать примерно то же самое. Семейная традиция, не иначе.

Я сдержалась. Всё-таки ссориться с женщиной, способной объяснить, почему её сын периодически обзаводится чешуёй, до получения объяснений было бы неразумно.

— Тебя интересует то, что он оставит при себе.

— Он боится, что я вспомню того мужчину?

На этот раз она не стала уходить от ответа.

— Да.

Его слова снова всплыли в памяти:Там появился мужчина, которого ты выбрала.

— Я могу увидеть всё сама?

— Можешь.

Я ожидала отказа и на несколько секунд растерялась.

— Как?

Она кивнула в сторону коридора, и мы отошли от палаты.

— Через воду можно увидеть прошлое Юто. Но тогда ты получишь его память.

По коридору прокатился стук колёс. Санитар вёз каталку к лифтам, придерживая одной рукой стойку с капельницей. Мы обе проводили её глазами. Над дверью палаты Юто горела зелёная лампочка, из-за стены доносились приглушённые голоса врачей.

Я ещё утром считала юки-онна частью старых сказок. Теперь обсуждала встречу с одной из них возле автомата, который каждые несколько минут принимался гудеть.

— И какая цена?

Госпожа Такахаси посмотрела на свой стаканчик.

— Узнаешь до перехода. Согласишься или уйдёшь — решишь сама.

Медсестра вышла из соседней палаты, внесла запись в планшет и скрылась за поворотом. Я дождалась, пока она отойдёт.

— Юто об этом знает?

— Конечто, поэтому, сделает всё, чтобы ты туда не пошла.

За дверью, на которую я смотрела, кто-то передвинул металлический столик. Юто оставался там. Несколько метров и одна стена отделяли его от разговора, после которого он наверняка пришёл бы в ярость.

— Но вы же поможете мне.

Госпожа Такахаси медленно повернула ко мне голову.

— Ты предлагаешь мне обмануть сына?

— Вы сами сказали, что сегодня вы не его мать.

Она усмехнулась и поднесла стаканчик ко рту.

— А ты мне нравишься.

— Это согласие?

Мимо нас прошёл врач. Пришлось расступиться, и я оказалась ближе к окну. Внизу, за стеклом, по мокрому асфальту больничного двора ползли красные огни машин.

Госпожа Такахаси дождалась, пока врач войдёт в лифт.

— Это повод подумать, стоит ли кицунэ участвовать в твоём заговоре.

Я не сразу отреагировала. Повернула голову. За дверью послышались шаги. Госпожа Такахаси успела сделать глоток кофе прежде, чем Юто вышел в коридор.

Он посмотрел на меня, потом на неё.

— О чём разговариваете?

— О кофе, — сказала госпожа Такахаси. — Отвратительный.

Юто не сводил с неё глаз.

— Конечно.

Он не поверил ни единому слову. Я отвернулась к окну, скрывая улыбку. Мне хотелось увидеть, кого он любил, кого потерял, почему столько веков продолжал искать меня и какое место во всём этом занимал мужчина, которого когда-то выбрала я.

Госпожа Такахаси прошла рядом.

— Найди меня, когда решишься.

Юто уже направлялся ко мне. Я посмотрела на него. На этот раз ждать, пока он сам выберет очередную часть правды, я не собиралась.

* * *

Я решилась на следующий вечер. Госпожа Такахаси ждала меня у служебного лифта на последнем этаже. На вопрос, откуда у неё ключ от выхода на крышу, она ответила:

— Я кицунэ, Акико. Не заставляй меня разочаровываться в собственной репутации.

Замок щёлкнул. Ночной воздух ударил в лицо. После больничного тепла крыша казалась отдельным миром: бетон, вентиляционные короба, антенны, красные сигнальные огни. Внизу Токио тянулся до горизонта, окна домов складывались в бесконечную сетку.

— Здесь?

— Здесь ей легче прийти.

— Почему?

— Высоко. Холодно. И людей нет.

Наконец нормальный ответ. Такахаси-сан прошла к ограждению и достала из сумки маленький стеклянный флакон.

— Последняя возможность передумать.

— Вы обещали, что цену назовут заранее.

— Я обещала.

Она вылила воду на бетон. Я ожидала заклинания, символов, хотя бы эффектного японского ритуала. Такахаси достала телефон и посмотрела на время.

— И всё?

— А ты хотела барабаны?

Ветер протащил по крыше забытый кем-то пластиковый пакет. Потом температура начала падать. Я увидела собственное отражение в тёмном окне технической надстройки. На стекле от краёв расползался белый узор. Такахаси убрала телефон.

У дальней стены стояла женщина. Я точно знала, что секунду назад там никого не было.

Белое кимоно доходило до пола. Длинные чёрные волосы лежали на плечах, кожа при свете фонарей имела фарфоровый оттенок. Она смотрела только на меня.

— Акико, — произнесла Такахаси. — Юки-онна.

Женщина подошла.

— Ты пришла за своей памятью.

Голос был обычным. Молодым.

— Да.

— Вернуть её я не могу. Могу провести тебя туда, где она осталась.

— Цена?

Юки-онна подняла руку и указала на меня.

— Ты увидишь прошлое с той точки, на которой умерла та жизнь. Уйти раньше нельзя.

Я представила пять смертей.

— Я почувствую их?

— Ты будешь помнить себя той женщиной. Остальное зависит от неё.

Такахаси впервые вмешалась:

— Акико, можешь отказаться.

Внизу проехала скорая. Синие вспышки пробежали по фасаду соседнего корпуса и исчезли. Юто столько веков носил эти смерти один. А я даже не знала, кем была.

— Начинайте.

Юки-онна подошла вплотную. Её ладонь легла мне на лоб. Крыша исчезла сразу. Под ногами оказалась земля. Нет. Татами.

Я стояла на коленях перед открытой сёдзи. За ней шёл дождь. Где-то рядом мужчина

Я знала этот дом. Знала запах мокрого сада. Знала человека за спиной. И знала, кого ждала. На больничной крыше моё тело осело на бетон. Юки-онна удержала меня за плечи.

Дверь технического выхода распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

Такахаси сан обернулась. Юто влетел на крышу без куртки. Волосы прилипли ко лбу, рубашка выбилась из брюк; несколько верхних пуговиц были расстёгнуты. Он явно бежал сюда через весь корпус.

Его взгляд нашёл меня. На лице не осталось ни злости, ни привычного контроля. Он увидел руку Юки-онны на моей голове и бросился вперёд.

— Аки!

Такахаси преградила ему дорогу.

— Поздно.

Юто остановился перед ней. И впервые госпожа Такахаси увидела в глазах сына отчаяние.

— Верни её.

— Я уже не могу.

Он посмотрел на меня.

— Акико!

Но я его больше не слышала. В другой жизни дождь бил по крыше дома, а мужчина за моей спиной снова произнёс моё прежнее имя.

Глава 42. Против закона Рю

Aкико

Япония, 1980 год

Я не помнила, чтобы соглашалась на первое свидание. По крайней мере, сама я называла его иначе. Кэнъити предложил проводить меня после школы, хотя жил в противоположной стороне. Я сказала, что это глупо. Он ответил, что любит ходить пешком.

На следующий день у ворот его ждал велосипед.

— Ты же говорил, что любишь ходить пешком.

Кэнъити ничуть не смутился.

— Сегодня разлюбил.

Саюри рассмеялась, и вместе с её смехом пришло странное ощущение собственной беспомощности. Я находилась внутри чужого воспоминания и получала всё, что чувствовала она: прохладный осенний воздух, тяжесть школьной сумки, выбившуюся из причёски прядь и радость от того, что Кэнъити снова пришёл за ней.

Я знала, что он ей нравится, однако временами граница между нами исчезала. Её сердце ускорялось при его улыбке, а я воспринимала этот ритм своим.

У школьной стены стоял Юто, хотя в этой жизни его звали Хару.

Я узнала его сразу. Те же черты лица, поворот головы, линия плеч. Вместо привычных мне куртки, футболки и кроссовок — тёмный гакуран с высоким воротником, прямые брюки и чёрные туфли. Передо мной был Юто таким, каким он мог выглядеть за несколько десятилетий до нашей встречи.

Но я смотрела прежде всего на его лицо. Саюри давно привыкла видеть в Хару брата и не искала скрытого смысла в его взглядах. Она уже расспрашивала Кэнъити о тренировке, пока я замечала за неё.

При нашем появлении Хару улыбнулся.

— Опоздали.

— На три минуты, — возмутилась Саюри.

— На семь.

— Ты считал?

— Нет.

Кэнъити кашлянул, пряча улыбку. Хару перевёл взгляд на него, сохранив прежнее выражение лица, и я вспомнила больничный коридор. «Я улыбался». «В этом и проблема».

Саюри ещё не знала этого разговора и прошла мимо.

— Мы немного прогуляемся, — сказала она.

Хару несколько секунд смотрел на неё.

— Хорошо.

Обычно он спрашивал, куда мы идём и когда вернёмся, а иногда решал вопрос сам: «Я пойду с вами». Сегодня этих слов не последовало. Кэнъити взял велосипед за руль, и мы пошли дальше.

Саюри была счастлива, и её счастье не требовало от меня догадок. Кэнъити специально ждал её после школы, шёл рядом, болтал и смеялся над её шутками громче, чем они заслуживали. Ей нравилось видеть собственное отражение в его интересе.

Я могла лишь смотреть. А так хотелось окликнуть её, заставить обернуться на человека, оставшегося у школы. Этого не потребовалось, она обернулась сама. Хару всё ещё стоял у стены и смотрел нам вслед.

Улица сменилась маленьким кафе возле станции. Перед Саюри стоял клубничный десерт, Кэнъити рассказывал историю о бейсбольной команде, но я пропускала половину его слов. Юто уже рассказывал мне о времени, когда рядом с девушкой, которую он любил, появился другой мужчина.

«Я его убил».

А Кэнъити сидел передо мной — смеялся, держал ложку, жаловался на тренера. Я смотрела на его руки и знала, чем закончится эта история.

Саюри тем временем украла клубнику с его тарелки.

— Эй.

— Что? — игриво спросила она.

— Это была моя.

— Теперь моя. — ее глаза проказливо блестели.

— Ты ужасный человек. — нарочисто ворчливо зароптал парень, хотя по его взгляду было видно, что он наслаждается пикировкой.

— Это ты украла мою клубнику.

Она рассмеялась, и кафе исчезло. Теперь Кэнъити вёз её на велосипеде. Саюри сидела сзади, обхватив его за талию, а сумка билась о бок на каждой неровности. Ветер забирался под воротник, трепал волосы и уносил назад его смех.

— Медленнее! — крикнула она.

— Я и так медленно!

— Врёшь!

Он засмеялся и прибавил скорость. Саюри крепче обняла его, прижалась щекой к спине. Под её пальцами собралась ткань рубашки, и её радость передалась мне с такой полнотой, что смотреть на неё становилось больно.

Хару сейчас не существовал для неё. Как и прошлые жизни. Были Кэнъити, велосипед и дорога под колёсами. На мосту ветер усилился. Первая капля попала Саюри в щёку, за ней упала вторая.

— Только не говори, что это дождь.

— Это дождь.

— Я сказала не говорить!

Кэнъити рассмеялся, а через несколько секунд дождь хлынул стеной.

— Чёрт!

Он свернул к дорожке вдоль реки. Колёса зашуршали по мокрому асфальту, Саюри спрятала лицо у него на спине. У большого дерева Кэнъити затормозил, и она сразу соскочила с велосипеда.

— Отличная прогулка!

— Я не заказывал дождь.

— Конечно.

Крона мало помогала: вода проходила сквозь листья крупными каплями. С волос Кэнъити текло по лицу, рубашка прилипла к плечам. Саюри промокла не меньше и рассмеялась.

— Что? — спросил он.

— Посмотри на себя.

— На себя посмотри.

Кэнъити убрал мокрую прядь с её щеки. Смех Саюри оборвался. Его рука задержалась возле её лица, и он наклонился ближе. Вокруг шумел ливень, вода била по листьям и металлической раме велосипеда, рядом неслась разбухшая река.

Саюри осталась на месте. Я хотела отвернуться, но воспоминание не оставляло мне такой возможности. Я смотрела её глазами на её первый поцелуй.

Кэнъити коснулся её губ осторожно, давая время отстраниться. Саюри ответила сама.

И в тот же миг летний вечер исчез. Вместо тепла его тела я ощутила морозный воздух, запах мокрой земли пропал, а знакомое присутствие рядом я узнала раньше,

* * *

Ещё мгновение назад Акико чувствовала губами Саюри поцелуй Кэнъити, слышала дождь над головой и капли, бьющие по раме велосипеда. Затем Юки-онна выдернула её из одного сознания и перенесла в другое.

Дождь падал уже на лицо Хару. Акико открыла глаза вместе с ним и узнала тот же мост, ту же реку. Саюри и Кэнъити стояли впереди, рядом с велосипедом у ограждения.

Кэнъити что-то говорил, наклонившись к Саюри. Она улыбалась ему той растерянной улыбкой, которую несколько минут назад Акико чувствовала изнутри.

Хару находился в нескольких шагах и видел, как Кэнъити целует его сестру. Месяцами он удерживал себя от поступка, способного разрушить всё, но теперь усилие кончилось.

Он опустил руку, и вода под мостом взревела. Саюри оторвалась от Кэнъити, обернулась на звук. Река ударила в сваи; деревянный настил заходил под ногами.

— Что?..

Кэнъити повернулся и увидел Хару. Заговорить он не успел.

Хару раскрыл ладонь. Вода взметнулась выше ограждения, изогнулась над мостом и обрушилась между ними. Саюри вскрикнула, а Кэнъити отбросило к перилам. Он ударился спиной о дерево и едва удержался на ногах.

— Хару?!

Вторая рука Хару уже поднялась. Акико чувствовала его силу изнутри: вода подчинялась воле так же легко, как собственные руки. Хару хотел одного — убрать Кэнъити от Саюри.

Река подхватила его за ноги и швырнула на доски.

— Какого чёрта?!

Кэнъити попытался подняться, однако поток поволок его по мокрому настилу. Саюри бросилась следом.

— Кэнъити!

Через два шага вода обхватила её талию и потянула назад. Хару удерживал Саюри бережно, не позволяя приблизиться к Кэнъити.

Она посмотрела на прозрачный поток поверх школьной формы, проследила его движение до реки и подняла глаза на брата.

— Хару...

По её лицу Акико поняла: Саюри догадалась. Кэнъити успел ухватиться за ограждение.

— Саюри!

Хару повернул кисть. Поток рванул сильнее, и мокрое дерево выскользнуло из пальцев Кэнъити.

— ХАРУ, НЕТ!

Саюри метнулась к нему, но вода удержала её. Кэнъити перелетел через ограждение и рухнул в реку.

— КЭНЪИТИ!

Он вынырнул через несколько мгновений, захлёбываясь.

— Помоги!..

Саюри снова попыталась вырваться. Вода крепче обхватила её талию, по-прежнему не причиняя боли. Хару контролировал реку до последнего движения: Саюри он удерживал на мосту, а Кэнъити не позволял добраться до берега.

Тот поплыл к суше. Хару опустил ладонь, и течение перехватило Кэнъити, потащив обратно.

— Хару! — Саюри развернулась к брату. — Остановись!

Он смотрел на реку. Акико чувствовала его состояние и с ужасом замечала, как Хару успокаивается по мере того, как течение уносит Кэнъити дальше от Саюри.

Кэнъити ушёл под воду и через несколько секунд снова показался на поверхности.

— Хару, пожалуйста!

Саюри бросилась к ограждению. Поток остановил её у перил.

— Отпусти меня!

Она ухватилась за мокрое дерево и перекинула ногу через перекладину. Хару повернул кисть — вода стащила её обратно.

— Кэнъити!

Со второй попытки Саюри успела подняться выше и приготовилась прыгнуть в реку, но поток обхватил её поперёк живота и вернул на мост.

Хару перевёл взгляд на сестру. Она цеплялась за перила, а внизу Кэнъити боролся с течением. Одного Хару уводил от берега, другую не выпускал с моста.

Он больше к тебе не прикоснётся.

Кэнъити снова скрылся под водой.

— Нет! Кэнъити!

Саюри рванулась к ограждению и едва удержалась на ногах, когда вода отбросила её назад.

— Брат, пожалуйста! Спаси его! Не надо! Умоляю!

Хару знал, чем закончится борьба Кэнъити с рекой. Закон Рю он впитал еще в момент своего перерождения из духа в дракона: вода не должна служить ревности, желанию обладать человеком и тем более становиться орудием убийства.

Этот запрет сопровождал его всю жизнь, но пальцы всё равно сомкнулись. Течение подхватило Кэнъити и потянуло на глубину.

— Нет!

Саюри снова полезла через ограждение и успела поставить колено на нижнюю перекладину, прежде чем поток стащил её обратно. Она упала на ладони, сразу подняла голову и впилась взглядом в реку.

Кэнъити больше не появился на поверхности.

— Кэнъити...

Саюри медленно выпустила перила и поднялась с колен. Хару освободил её, вода со школьной формы потекла на доски, собираясь у ног.

Он направился к сестре, но первого же его шага хватило, чтобы она попятилась. Хару остановился, увидев её лицо. Ещё несколько минут назад Саюри звала его братом, просила, умоляла спасти Кэнъити. Теперь она смотрела на него с ужасом.

— Не подходи ко мне.

Хару остался на месте Через него Акико чувствовала отчаянную попытку вернуться к минутам до случившегося: Кэнъити снова стоял на мосту, Саюри была рядом, а Хару ещё ничего не сделал. Больше всего ему хотелось одного — чтобы сестра снова смотрела на него так, как смотрела всю жизнь. Саюри отступила ещё на шаг.

Глава 43. Человек, которого невозможно выдать полиции

Дом встретил их светом в прихожей. Мать вышла из кухни первой.

— Саюри? Господи, вы промокли. Что случилось?

Саюри сняла обувь не с первого раза. Пальцы не слушались. Хару стоял за её спиной, мокрый до нитки, и смотрел, как она пытается поставить туфли ровно.

— Упала, — сказала Саюри.

— Где?

— Возле реки.

Мать нахмурилась. Саюри обычно уже успела бы возмутиться, объяснить всё в подробностях и дважды заверить, что с ней ничего не случилось. Сейчас она стояла, опустив руки, и смотрела куда-то мимо.

— Саюри, посмотри на меня.

Она подняла глаза не сразу.

— Ты точно нигде не ударилась?

— Нет, мам. Я просто устала.

По дороге домой Хару не услышал от неё ни одного вопроса. Даже когда он незаметно согрел воду в её одежде и высушил промокшую форму, Саюри не посмотрела на него. Теперь он сделал движение к ней и остановился. Хотел убедиться, что с ней всё в порядке, но объяснять родителям, почему она не выносит его прикосновения, было невозможно.

Мать посмотрела на Хару.

— А ты?

Саюри повернула голову. За всю дорогу домой она не взглянула на него ни разу. Теперь посмотрела — спокойно, несколько долгих секунд, — и Хару поймал себя на том, что ждёт хоть чего-нибудь: привычного раздражения, вопроса, упрёка.

— С ним всё в порядке, — сказала она матери.

И отвернулась. Из комнаты окликнул отец. Саюри ответила, что устала, и направилась к лестнице.

Хару двинулся за ней. На третьей ступеньке она остановилась. Не обернулась.

— Не

Он замер внизу.

— Саюри…

— Не иди за мной.

Она поднялась дальше одна, а он так и продолжил стоять на третьей ступеньке. Дверь её комнаты закрылась. Ночью Хару сидел у стены в своей комнате и слышал всё. Шаги матери. Голос отца. Скрип половиц. Один раз Саюри заплакала — тихо, почти беззвучно.

Хару поднялся. Дошёл до её двери, но так и не постучал. Он не знал, что сказать, потому что по-прежнему не считал Кэнъити достойным этих слёз. Тот прожил бы несколько десятков лет и всё равно исчез. Хару остался. Он был здесь всегда и собирался быть дальше. От этой мысли поднималось глухое раздражение: почему она плачет по человеку, которого знала несколько месяцев, когда за стеной был тот, кто искал её веками? Хару постоял ещё немного и вернулся к себе.

Утром она не смотрела на него. За завтраком мать говорила о погоде, отец ругал новости. Мир отчаянно притворялся прежним. Хару подвинул к Саюри миску. Она отодвинула её обратно.

На третий день он поймал её во дворе.

— Нам надо поговорить. — Хару схватил её за руку.

Саюри резко выдернула запястье.

— Нет. — и отступила на шаг.

— Я могу объяснить.

Он потянулся к ней снова, но Саюри шарахнулась от его руки.

— Объяснить?

Она коротко рассмеялась, и смех тут же сорвался. Губы задрожали. Три дня она почти не плакала, практически не говорила, ходила по дому с таким лицом, что родители решили: она всё ещё не оправилась после несчастного случая. Теперь всё, что она удерживала, разом полезло наружу.

— Объяснить что?! — голос взлетел. — Как ты столкнул его в реку? Как держал меня, пока он тонул? Или как я просила тебя его спасти?!

Хару готов был сказать что угодно: потерял контроль, обезумел или вернул бы тот вечер, если бы мог. Любую ложь, любую правду — лишь бы она перестала смотреть на него так.

— Я не хотел…

Саюри вскинулась.

— Не смей говорить, что ты не хотел! Я видела тебя! Твое лицо, когда он пытался выплыть! Ты не дал ему! Он звал на помощь, Хару! Я тебя умоляла! Я стояла рядом и умоляла собственного брата спасти человека, которого люблю, а ты смотрел, как он тонет! Неет.. ты... топил его!

Родители ушли на работу ещё утром. В доме, кроме них, никого не было, и Хару впервые был благодарен этому: Саюри могла кричать сколько угодно.

Он подошёл и обнял её.

— Прости.

Большим пальцем стёр слезу с её щеки, но Саюри дёрнула головой и ударила его кулаком в грудь.

— Не трогай меня!

Хару не отпустил. Она забилась сильнее, ударила снова, потом ещё раз. Слёзы уже текли без остановки.

— Не трогай меня! Я звала тебя братом!

Это слово разорвало что-то внутри него. Не помня себя от дрожащей ярости, он поймал её за плечи, и слегка тряхнул ее:

— Я не твой брат. — после чего притянул к себе и обхватил лицо ладонями, она попыталась вырваться, но он держал крепче, всматриваясь в её глаза, словно ещё мог заставить её увидеть в нём того, кем был рядом с ней все эти годы. — Никогда не был.

Затем поцеловал её со всей страстью, что копилась в нем столетиями. Поцелуй был горек и сладок одновременно....напоминая ему о той жизни, что они прожили только вдвоем, а сейчас она его отвергала.

И из-за кого..из-за несчастного смертного, жизнь которого не стоит и пыли под ее ноготками. Она сперва застыла, только на мгновение, затем резко вырвалась и наотмашь ударила его по лицу.

— Замолчи. — голос ее дрожал от переполняемых эмоций — Никогда! Слышишь? Никогда больше не появляйся перед моими глазами.

Голос у неё звенел от напряжения. Она произнесла это стиснув зубы, будто только так могла удержать крик.

— Я люблю тебя.

— Замолчи!

— Я любил тебя задолго до этого дома. До твоих родителей. До школы. До Кэнъити. — впервые рю поднял голос, пытаясь достучаться до единственной родной для него души.

Саюри смотрела на него так, будто перед ней стоял незнакомец.

— Ты болен. — и отступила на шаг

— Саюри…

— Ты мой брат. — повторяла она как мантру, шаг за шагом отступая от него.

— Нет.

— Для меня — да! — она ударила ладонью себя в грудь. — Всегда. Только так. Я никогда не смотрела на тебя иначе.

Каждое слово Хару слышал отчётливо.

— И не буду.

Он отступил. Саюри вытерла щёки.

— Ты убил человека, которого я любила. — ее голос сорвался. — Я ненавижу тебя.

Хару перестал слышать двор. Цикад. Машину за оградой. Только её.

— Если ты ещё раз пойдёшь за мной, если будешь ждать возле школы, если войдёшь в мою комнату… я пойду в полицию.

— И что ты скажешь?

Саюри замерла. Хару пожалел о вопросе раньше, чем закончил.

— Правду, — прошептала она. — Что... мой... брат... убил Кэнъити.

Саюри прижала ладонь ко рту, словно сама испугалась произнесённых слов. Полиция уже приходила в школу, расспрашивала о Кэнъити и о том вечере на мосту. Саюри сидела напротив двух чужих мужчин и не смогла сказать ничего. Какая-то часть её всё ещё ждала, что она проснётся и Хару снова окажется просто её братом. Семьёй. Человеком, которого невозможно выдать полиции, потому что ещё несколько дней назад невозможно было представить его убийцей.

В её глазах теперь не было ненависти, направленной на Хару, в них отражалось... отвращение. Отвращение к той лицемерной части нее, которая ничего не предприняла, чтобы хотя бы отомстить за смерть Кэнъити. Наоборот, она еще и покрывала его убийцую

— Уходи.

Хару не сдвинулся с места.

— Убирайся из моего дома.

Он невольно посмотрел на веранду. На старую створку, которую когда-то чинил вместе с отцом Саюри, на её чашку возле окна, на знакомые доски под ногами. Когда-то он впервые вошёл сюда чужим мальчишкой, а потом годами возвращался с привычным «я дома». Теперь Саюри одним предложением напомнила ему, что этот дом принадлежал ей задолго до того, как в нём появился он.

Хару молча поклонился и вышел за калитку.

К реке он пришёл уже затемно и остался на берегу, не представляя, куда ещё может пойти. Щека после пощёчины всё ещё горела, но даже это казалось почти облегчением:

Он решил, что утром придёт обратно. Поговорит с её родителями, расскажет всё, что произошло, а потом исчезнет из жизни Саюри. Если после этого она больше никогда не захочет его видеть, он примет и это. Пусть ненавидит его столько, сколько понадобится, лишь бы у неё оставались годы, в которых его больше не будет.

Эта мысль удерживала его до тех пор, пока Хару не заметил реку.

Течение исчезло. Вода лежала между берегами непривычно ровно, словно на несколько мгновений забыла, куда должна двигаться. Хару медленно поднялся и посмотрел на противоположный берег.

Там стоял синигами.

— Нет.

Он произнёс это раньше, чем успел понять, почему уже знает, за кем тот пришёл.

Хару сорвался с места. До дома он добрался почти не помня дороги. У ворот стояла полицейская машина. В прихожей мать Саюри плакала, прижав обе ладони ко рту, отец сидел у стены и смотрел перед собой.

Хару осел вдоль дверного проёма. Мимо него двое полицейских вынесли носилки. Тело было накрыто белой простынёй. Когда они повернули, из-под ткани выскользнула рука.

Мокрые пальцы. Бледная кожа. Разрезанное запястье.

Хару смотрел на него и ждал, что сейчас кто-нибудь скажет, что произошла ошибка. Что под простынёй не она. Синигами не приходил по ошибке. И всё же Хару продолжал ждать.

Последними словами Саюри ему были: «Я ненавижу тебя». А последним, что он сделал с ней, — поцелуй, которого она не хотела. Она осталась одна после Кэнъити, моста и него.

Хару перестал дышать. Мир застыл вместе с ним. И в ту же секунду мое сознание вышвырнуло из его воспоминаний и я распахнула глаза на крыше больницы.

Глава 44. Я сама тебя найду

Акико

Токио, 2020 год

Первым вернулось тепло. Щека упиралась в мокрую рубашку. Рука Юто лежала у меня на затылке, вторая прижимала к груди так крепко, что я слышала, как бешено колотится его сердце.

— Какого чёрта вы сделали?!

Я открыла глаза. Юки-онна стояла напротив. Госпожа Такахаси — между ней и Юто.

— Она сама согласилась, — сказала кицунэ.

— Ты знала, куда отправляешь её.

— Знала.

Юто прижал меня крепче.

— Тогда какого чёрта позволила?

Только сейчас я заметила, что его голос дрожит. Совсем немного, на грани слышимого, но у Юто, который даже в больнице говорил так, будто держал под контролем каждое слово, это было странно. После всего, что я только что прожила внутри него, причина угадывалась слишком легко. Он был напуган, по-настоящему. И, кажется, держался сейчас на одном из последних сил..

— Потому что Акико попросила.

— Она не знала, что там увидит!

— В этом и был смысл.

— Смысл?!

Юто дёрнулся вперёд, но госпожа Такахаси не уступила дорогу.

— Ты провела её через весь этот кошмар заново и называешь это её выбором?

Юки-онна встретила его взгляд.

— А чьим он должен был быть? Твоим?

Юто застыл. Рука на моей спине дрогнула. Он прижал меня крепче, и прикрыл собой, словно ещё мог не пустить туда, куда уже ушла одна из моих прежних жизней. А я все еще пыталась прийти в себя

— Забери это обратно.

В голосе не осталось приказа.

— Пожалуйста. Я прошу тебя. Верни её. Пусть она забудет всё, что увидела. — его голос дрожал — Я сам расскажу ей. Всё расскажу, только не так.

— Невозможно.

Юто опустил лицо к волосам Акико. На несколько секунд прижался к её макушке лбом.

— Тогда хотя бы конец. Не показывай ей конец. Прошу тебя.

Мне же было не до его страданий, вся эта магия, реинкарнации и вид собственной смерти, хоть и чужом воплощении выбивал из коллеи, даже мыслей вырваться из его обьтий не возникало, мозгу гораздо проще было сконцентриваться на звездном небе.

— Последние дни Саюри я отдала ей через твою память. Иначе Акико пришлось бы прожить их там, где осталась сама Саюри.

Юто побледнел. Его пальцы сжались на ткани моей одежды. Это наконец-то помогло постепенно вернуть ощущение реальности.

— Замолчи.

— Ты знаешь, что там было.

— Я сказал, хватит.

— После моста она почти не выходила из этого состояния. Кэнъити мёртв. Человек, которого она считала братом, оказался его убийцей. А потом ты отнял у неё последнее место, где она ещё чувствовала себя в безопасности.

— Хватит.

Юки-онна сделала шаг по направлению к нам и с ее стороны повеяло холодом.

— Поэтому не требуй от меня вернуть Акико туда.

— Замолчи!

Крик ударил по крыше. Я вздрогнула. Юто сразу посмотрел вниз. Вся злость исчезла с его лица.

— Аки?

Его ладонь всё ещё лежала у меня на затылке. Я смотрела на него и никак не могла понять, сколько времени прошло с тех пор, как Кэнъити скрылся под водой. Перед глазами снова качнулась белая простыня. Мокрая рука. Разрезанное запястье. Нет, определенно реальность не может быть такой жестокой.

— Акико, посмотри на меня.

Не хотелось. Я всё равно подняла глаза. Его лицо было совсем близко. Не тот Хару на мосту, а мой Юто. Только теперь я знала, насколько тонкой может оказаться эта разница. Я отстранилась, поднялась отступив от него на шаг, хотя сил было мало.

Его руки разжались сразу, он остался на коленях передо мной. Теперь уже я возвышалась над ним хотя всегда было наоброт.

— Ты всё видела? — я смотрела на него он нахмурился не получив от меня ответа, а я если честно даже не знала что ему сказать, в голове была каша — Что она тебе показала?

— Мне нужно домой. — проигнорировала я его вопрос

Ноги затекли, пришлось опереться ладонью о стенку вентиляционного короба. Юто дёрнулся ко мне.

— Я отвезу.

— Нет.

— Акико...

— Юто, я хочу побыть одна.

Он замер. На этот раз спорить не стал.

— Хорошо.

Я пошла к двери.

— Аки.

Обернуться всё-таки пришлось.

— Когда мне прийти? — мне сейчас не хотелось думать о его душевном состоянии, в своем бы разобравться — Завтра?

— Я сама тебя найду.

Юто смотрел на меня ещё несколько секунд, потом кивнул.

— Хорошо.

Я вышла на лестницу. Дверь захлопнулась, отрезав крышу вместе с оставшимися там голосами. На площадке горела одна лампа. Следующая вспыхнула, когда я спустилась ниже.

На третьем пролёте взгляд зацепился за серый след

Потом подумала о шампуне. Его дома почти не осталось. Телефон тоже надо зарядить. Кажется, утром было процентов двадцать. Шампунь. Телефон. Мелочь в автомате. Отличные мысли. Можно думать о них ещё долго. Лишь бы не о реке.

На улицу я вышла уже в темноте. Дождь пока не начался. Ветер гулял между домами, гонял по тротуару обрывки бумаги и шуршал пакетами возле урн.

После больницы город казался непривычно просторным.

На светофоре загорелся зелёный. Вместе со мной дорогу переходили трое незнакомых людей: мужчина с портфелем и пара, державшаяся за руки. Через несколько секунд мы разошлись в разные стороны.

Возле круглосуточного магазина работник расставлял пластиковые ящики с бутылками. Две девушки о чём-то спорили у велосипедов. Мимо проехало такси. С противоположной стороны перекрёстка донёсся чей-то смех.

Все куда-то шли. Я тоже. У автомата купила воду. Отпила несколько раз и обнаружила, что пить вообще не хотелось. Выбрасывать почти полную бутылку было жалко, поэтому я понесла её дальше.

За каменной оградой небольшого храма росла сакура. Большая часть веток уже оголилась. На остальных ещё держались листья. Порыв ветра прошёлся по кроне, переворачивая их один за другим.

Я остановилась. Когда-то дерево означало дерево.

Теперь подобная уверенность казалась неоправданной. Под корой вполне мог сидеть кто-нибудь древний, обидчивый и очень недовольный тем, что рядом поставили торговый автомат. В реке мог жить рю. Снежная женщина могла явиться на больничную крышу.

Ладно. Пусть. Сил удивляться этому у меня не осталось. Я пошла дальше. Через несколько минут справа что-то стукнуло о камень.

Я повернула голову. На ограде сидел тэнгу. Посох лежал поперёк его коленей. Длинный нос под фонарём выглядел настолько нелепо, что ещё неделю назад я бы всерьёз задумалась о срочной консультации психиатра.

Сегодня я только остановилась.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Угу.

Я прошла мимо. Через несколько секунд стук повторился. Тэнгу уже шёл по другой стороне улицы. Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня.

— Вы теперь за мной?

— Иду в ту же сторону.

— Конечно.

После этого мы замолчали.

На следующем перекрёстке тэнгу обогнал меня. У магазина свернул куда-то между домами, а кварталом дальше обнаружился возле стены. Я уже не пыталась понять, как ему это удаётся.

За спиной шелестела сакура. Посох время от времени касался асфальта. Из водостока доносилось журчание.

Ещё вчера я бы прислушалась. Обернулась. Стала искать глазами источник.

Теперь — нет.

За последние два дня граница между сказками и обычной жизнью окончательно стёрлась. Кицунэ пила отвратительный кофе из больничного автомата. Юки-онна приходила на крышу. Тэнгу шёл за мной по токийской улице. Мужчина, с которым я выросла по соседству, оказался рю.

Удивляться больше не получалось. И от этого мир словно потерял что-то важное. Наверное, чудовищам и духам полагалось оставаться в старых историях. Там между ними и мной лежали века, страницы книг и здравый смысл. Теперь от тэнгу меня отделяло несколько метров.

На светофоре загорелся красный.

Я остановилась у края тротуара.

Тэнгу подошёл спустя несколько секунд и остался чуть позади. Я смотрела на красную фигурку над дорогой, потом перевела взгляд на кроссовки. На крышке бутылки застряла капля воды. У бордюра тянулась тонкая полоса серой пыли.

Шампунь надо купить. Кажется, дома осталось на два раза. Молока тоже нет. Если не купить самой, мама утром опять возьмёт то, которое я не люблю.

Загорелся зелёный. Я перешла дорогу. На одном из балконов сушилась белая рубашка. Видимо, хозяева забыли убрать её до темноты. Ветер наполнял рукава, ткань поднималась над перилами, а через секунду бессильно оседала.

Я замедлила шаг. Рубашка снова поднялась. Рукав ударился о металлическую перекладину. Я остановилась и смотрела, как ветер снова принимается за неё.

— Акико.

Голос тэнгу донёсся словно с другой улицы. Я моргнула и обнаружила себя у края тротуара.

Он указал посохом вперёд.

— Твой дом.

Через дорогу светился знакомый подъезд. Уже? Последние два квартала исчезли из памяти начисто. Тэнгу остановился возле фонаря.

— Дальше сама?

— Да.

Я перешла дорогу. У подъезда задержалась и неожиданно обернулась.

— Вы знали про Саюри? — вопрос можно было считать почти риторическим, в моей жизни оказалось столько много странностей, что будь на одну больше уже не будет совершенно никакой разницы

— Знал. — оказываеться есть.

Я взялась за дверь.

— Акико.

Обернулась. Тэнгу опирался на посох.

— Сегодня ничего не решай.

— Не собираюсь.

Он кивнул. В подъезде я вызвала лифт и всю дорогу смотрела на сменяющиеся цифры. На восьмом этаже двери разошлись.

Слева была моя квартира. Справа — Юто. Я остановилась между ними. Восемьсот четвёртая выглядела как всегда. Номер, глазок, коврик. За этой дверью Юто жил много лет. Выходил по утрам, возвращался вечером, приносил продукты, здоровался с соседями.

А когда-то другая дверь закрылась перед ним навсегда. Я достала ключи. Связка упала на пол. Подняла. В замок попала со второй попытки. Из комнаты донёсся мамин голос и когда она только упела вернуться. Я не разобрала слов.

— Я дома.

Ответ вырвался по привычке. Я замерла с рукой на дверной ручке. Когда-то Юто учился говорить то же самое в доме Саюри. А потом она сказала ему уйти. Я закрыла дверь и сняла обувь. Сегодня этих двух слов мне хватило.

Глава 45. Семь дней до

Акико

Токио, 2020 год

В понедельник Юто не пришёл. Вместо него в аудиторию вошёл незнакомый мужчина лет сорока, положил на кафедру папку, проверил список и представился с таким видом, словно замена преподавателя посреди модуля была самой обычной вещью.

— На ближайшее время занятия господина Такахаси буду вести я.

По рядам прокатился недовольный шёпот. Кто-то сзади спросил, надолго ли, девушка у окна принялась что-то печатать в телефоне. Я открыла тетрадь и записала дату.

Наверное, именно этого я и хотела.

Юто не написал вечером после больницы. Я ожидала, что он появится утром у двери или будет ждать после пары. Но нет. Возле автомата с кофе тоже никого не было. Я попросила оставить меня одну, и он сделал ровно то, о чём я просила, даже если сам наверняка предпочёл бы провести эту неделю у моей двери.

Первые два дня его отсутствие приносило облегчение. Я ходила на занятия, разбирала накопившиеся записи, обедала

Университет тоже быстро вернулся к привычной жизни. В коридорах хлопали двери, кто-то ругался из-за дедлайна, возле лестницы опять не работал автомат с водой. Я впервые за долгое время могла пройти от аудитории до библиотеки, не гадая, увижу ли впереди знакомую высокую фигуру.

На третий день оказалось, что гадать уже не требовалось. Я всё равно смотрела.

Сначала возле кафедры, потом в коридоре, у лестницы, возле автомата. Пару раз замечала похожую тёмную куртку и успевала повернуть голову раньше, чем понимала, что мужчина совершенно незнакомый.

Это раздражало сильнее, чем хотелось признавать.

Вечером лифт остановился на восьмом этаже, и я по привычке повернула налево, но через пару шагов оглянулась. Номер 804 блестел под потолочной лампой. За дверью не слышалось ни телевизора, ни шагов, хотя я понятия не имела, насколько хорошо вообще должна была слышать соседа через стену.

Я постояла ещё немного, разозлилась уже на себя и вошла домой.

На четвёртый день написал Рэн.

Увидев его имя на экране, я остановилась посреди университетского двора. Ему наконец разрешили пользоваться телефоном, и первое, что он сообщил, — выглядит он сейчас хуже фотографии в собственном паспорте, однако врачи из чистого упрямства обещают оставить его в живых.

Я невольно улыбнулась. Потом перечитала сообщение ещё раз, уже медленнее. Рэн был жив.

Несколько дней назад эти два слова означали только облегчение. Теперь вместе с ними перед глазами возникало другое: мокрые доски старого моста, пальцы Кэнъити, вцепившиеся в ограждение, и вода, которую Хару мог остановить в любую секунду.

Я погасила экран и осталась стоять посреди коридора, пока мимо меня проходили студенты. Кто-то торопился на пару, кто-то смеялся, придерживая телефон плечом, кто-то ругался из-за забытого конспекта. Пришлось отойти к окну, чтобы перестать мешать людям.

Юто тоже мог ничего не делать. В больнице никто не знал, на что он способен. Никто не стоял рядом и не требовал от него спасать Рэна. Он мог позволить врачам сделать всё, что они сумеют, а потом сказать мне, что пытался помочь. Я бы никогда не узнала разницы.

Но он её знал.

Дома я ещё долго возвращалась к этой мысли. Сидела на кровати, крутила телефон в руках и вспоминала то мост, то больничный коридор. До памяти Саюри признание Юто оставалось для меня страшным фактом из прошлого: когда-то он уже позволил человеку умереть из-за ревности. Теперь я знала, насколько неточным было слово «позволил».

Кэнъити цеплялся за ограждение, а Хару усиливал течение. Когда тот оказался в реке, вода не давала ему выбраться. Саюри кричала, просила спасти человека, которого любила, и Хару слышал каждое слово.

Он мог остановиться, но не сделал этого.

Спустя сорок лет другой мужчина лежал между жизнью и смертью. Юто ревновал его ко мне и сам признался, что в какой-то момент хотел, чтобы Рэн исчез. Только на этот раз, получив почти ту же возможность, он сделал то, чего когда-то не сделал для Кэнъити.

Вернул человека обратно.

Наверное, именно это мешало мне закончить всё одним простым выводом.

С чудовищем было бы гораздо удобнее.

Если бы Хару остался прежним, а мужчина за соседней дверью за прошедшие десятилетия всего лишь научился лучше изображать человека, мне не пришлось бы разбираться в остальном. Я могла бы испугаться, поставить точку и больше никогда не спрашивать себя, где заканчивается тот, кто стоял на мосту, и начинается Юто.

Только Юто изменился.

От этого он не сделался человеком. После всего увиденного я уже не могла притворяться, что его странности ограничиваются чешуёй, водой и слишком хорошим слухом. Разница сидела глубже. Юто прожил столько, сколько человеческая голова вообще плохо умела представлять. Он видел мою смерть несколько раз и каждый раз оставался после неё жить дальше.

Для меня смерть означала, что человека больше не будет. Для него моя смерть уже несколько раз означала ещё и ожидание. Годы. Иногда десятилетия. Потом где-нибудь появлялась другая девочка, женщина, незнакомое лицо — и вода снова узнавала меня.

Мне не нравилось думать о том, что это сделало с его отношением к человеческой жизни. Ещё меньше нравилось признавать, что было бы странно ждать от бессмертного рю того же ощущения времени и смерти, какое было у меня. Он не мог прожить несколько столетий и остаться внутри обычного человеческого масштаба.

Но Кэнъити от этого не становился менее мёртвым. Вот где проходила граница, которую Хару когда-то не увидел.

Его природа могла объяснить, почему несколько десятилетий человеческой жизни казались ему ничтожными рядом с веками. Она не давала ему права решать, сколько этих десятилетий Кэнъити заслуживал.

Юто это теперь понимал.

Иначе Рэн не написал бы мне из больницы.

Я легла, положила телефон рядом и долго смотрела в потолок. Самым неприятным оказалось даже не то, что Юто однажды совершил нечто страшное. С этим как раз всё было ясно. Гораздо труднее было принять, что тот же самый человек оказался способен поступить иначе, хотя внутри него никуда не исчезли ревность, страх и всё то нечеловеческое, чего я пока не понимала.

Он не спас Рэна потому, что внезапно полюбил его. Не перестал хотеть, чтобы тот находился подальше от меня. Юто просто больше не считал собственное желание достаточной причиной решать, кому жить.

После Кэнъити разница была огромной. Я понимала её. И всё равно не знала, что теперь делать с самим Юто.

Для девушки, которую мужчина умудрился искать несколько сотен лет, всё это, наверное, полагалось считать ужасно романтичным. Меня же от одной мысли о таком количестве лет начинало слегка мутить. Несколько человеческих жизней, семь встреч, вода, которая каждый раз узнавала меня раньше, чем я узнавала его, — слишком много для одного нормального разговора об отношениях.

Но постепенно обнаружилась ещё одна проблема. Его природа меня пугала. Юто — всё меньше.

На пятый день я машинально взяла из холодильника магазина две банки кофе и заметила это только возле кассы. Несколько секунд смотрела на них, потом одну всё-таки вернула на полку. По дороге домой я злилась на себя гораздо дольше, чем заслуживала банка кофе.

На шестой день возле 804 пахло едой. Я невольно замедлилась, прислушалась и только потом поняла, что запах тянется из квартиры дальше по коридору. За дверью

Почему-то это начало раздражать.

— Ты чего там стоишь? — спросила мама у меня за спиной.

Я обернулась.

— Думаю.

— Опасное занятие.

— Уже заметила.

Мама открыла нашу дверь, а я ещё раз посмотрела на 804, прежде чем войти следом.

На седьмой день в аудиторию снова пришёл новый преподаватель.

На этот раз я почти не слушала первую половину занятия. Когда он объявил перерыв, я дождалась, пока остальные отойдут от кафедры, и подошла.

— Простите. А господин Такахаси заболел?

Преподаватель оторвался от бумаг.

— Насколько мне известно, он временно не может продолжать занятия.

— По какой причине?

— Мне не сообщили.

Я поблагодарила и вернулась на место.

Ответ мне не понравился.

К вечеру он нравился ещё меньше.

Когда лифт остановился на восьмом этаже, я вышла и впервые за эту неделю не повернула сразу к своей квартире. Перед дверью 804 постояла несколько секунд, потом постучала.

— Юто?

За дверью никто не ответил.

Я подождала и постучала ещё раз, уже сильнее.

— Это я.

Тишина не изменилась.

Я уже собиралась отойти, когда дверь медленно сдвинулась внутрь на несколько сантиметров.

Я замерла.

— Очень смешно.

Из щели показался маленький зелёный нос. Следом появилась круглая голова, украшенная двумя листьями, а над ней почти сразу высунулась вторая.

Два крошечных существа уставились на меня с той стороны двери.

Одно подняло веточку и помахало.

Я несколько секунд смотрела на него, ожидая, что сейчас здравый смысл всё-таки вмешается и предложит другое объяснение.

— Кодама?

Оба дружно закивали.

— Ну конечно.

После всего, что произошло за последнюю неделю, именно они почему-то удивляли меньше всего. Кицунэ я уже видела, с Юки-онной разговаривала, тэнгу проводил меня до дома. Два маленьких древесных духа в квартире Юто вполне укладывались в новую версию моей жизни.

Я осторожно толкнула дверь и вошла.

В квартире пахло влажной землёй и листьями. Растений стало больше, чем я помнила: горшки теснились на подоконниках, занимали полки и пространство возле стен, несколько стояли прямо на полу. Обычно здесь всё зеленело так буйно, что казалось, Юто каким-то образом договорился с каждым листом лично. Теперь среди зелени попадались пожелтевшие края, а у большого растения возле окна одна ветка совсем поникла.

Я остановилась посреди комнаты.

— Где Юто?

Кодама переглянулись, и тот, что стоял ближе, ответил:

— Плохо.

— Я спросила, где он.

Второй высунулся из-за двери чуть дальше.

— Плохо-плохо.

— Это я уже поняла. Где?

Один из них проворно забрался на край цветочного горшка и уселся там, обхватив руками колени.

— Рю гаснет.

Несколько мгновений я пыталась понять, что именно он сказал. Слова были простыми, только смысл никак не хотел складываться.

— Что значит «гаснет»?

— Последний круг, — ответил кодама.

Второй тихо постучал пальцами по коре растения и добавил:

— Мало осталось.

Я подошла ближе.

— Насколько мало?

Ответа пришлось ждать. Кодама снова посмотрели друг на друга, словно надеялись, что точные человеческие меры времени каким-нибудь образом появятся у второго.

— Мало, — наконец повторил один.

Взгляд сам прошёлся по квартире. На столе стояла кружка. Возле дивана лежала книга, перевёрнутая корешком вверх, а на спинке стула висела рубашка. Всё выглядело так, словно хозяин вышел ненадолго и должен был скоро вернуться. Только растения почему-то знали другое.

— Где он сейчас?

— Лиса знает.

— Госпожа Такахаси? — оба закивали, отчаявшись дождаться подробностей я воскликнула — Хорошо. Где она?

Кодама замолчали, я подождала.

— Где кицунэ?

Первый поднял руку и неопределённо указал в сторону окна.

— Ушла.

— Куда?

Маленькие плечи поднялись и опустились. Я медленно выпрямилась.

Только теперь до меня дошло, насколько пустой была квартира. За всю неделю я ни разу не слышала, как открывается дверь напротив. Не встречала Юто у лифта, не замечала света из-под его двери поздно вечером. Он не писал, не звонил, не появлялся возле университета и даже нашёл человека, который заменил его на занятиях.

Я считала, что он просто выполняет мою просьбу.

Мне понадобилось семь дней, чтобы задуматься, а был ли он вообще здесь.

— Кто ещё может знать, где он?

Кодама покачали головами.

Я провела ладонью по лицу и заставила себя подумать. Кицунэ исчезла. Юто тоже. Тэнгу мог появиться где угодно, но искать по всему Токио длинноносого ёкая с посохом было занятием без особенно убедительного плана.

Зато одного из них искать, возможно, не требовалось.

Перед глазами возникла река. Совершенно неподвижная вода и фигура на противоположном берегу. Синигами приходил туда, где заканчивалась жизнь. Если кодама правы, сейчас ему было куда прийти. Я уже шагнула к двери, когда один из них тихо позвал:

— Акико.

Обернувшись, я увидела, как он держится обеими руками за поникшую ветку возле окна.

— Найдёшь?

Неделю назад я сама попросила Юто не искать меня. Он послушался так буквально, что теперь понятия не имела, где его искать самой.

Но именно это я ему и обещала.

— Найду.

Я вышла из квартиры и закрыла за собой дверь. Я сказала ему, что сама его найду. Значит, пора было выполнять обещание.

Глава 46. Последний круг

К реке я вышла почти случайно. Во всяком случае, именно эту версию повторяла себе, пока спускалась с набережной к воде.

Кодама остались в квартире Юто. Маленькие деревянные головы одна за другой показывались между листьями, говорили одновременно, спорили, кто должен объяснять, и в итоге выдали единственное, что имело значение.

Юто умирал. Госпожа Такахаси куда-то исчезла. Где находится сам Юто, кодама то ли не знали, то ли не собирались говорить. Тэнгу я тоже не нашла.

Оставался ещё один. Тот, кто появлялся, когда искать уже становилось поздно. Я подошла к самому краю.

— Синигами.

Река текла мимо.

— Эй.

Ответа не последовало. Я подождала, чувствуя, как раздражение постепенно вытесняет страх.

— Я знаю, что вы существуете.

Вода ударилась о бетон и отступила. Даже у смерти, оказывается, можно было попасть в игнор.

Я посмотрела вниз. За эту неделю я ни разу не подошла к реке. Даже мосты старалась переходить быстрее. Ночью вода шумела в трубах, утром текла из крана, дождь пару раз барабанил по подоконнику — и каждый раз память услужливо возвращала мне чужие пальцы на мокром ограждении.

Кэнъити звал на помощь. Саюри кричала. А Хару стоял рядом. Я отвела взгляд от воды. Юто сейчас тоже был где-то

И был один. Потому что неделю назад я сама попросила. И впервые за всё время, которое я могла вспомнить — своё и чужое, — Юто не пошёл за мной.

Я расстегнула куртку, сняла её и положила на бетон.

— Я сказала, что сама тебя найду, — пробормотала я. — Вот идиотка.

Первый шаг оказался самым неприятным. Вода мгновенно пропитала кроссовки. Холод поднялся по ногам. Я пошла дальше.

На середине следующего шага тело потребовало остановиться. Очень разумное требование. Можно было вернуться на набережную, найти полицию, обзвонить больницы, ещё раз обыскать квартиру Юто, дождаться кицунэ.

Можно было делать что угодно, кроме этого. Только ни один из этих вариантов не приводил меня к тому, кто умел находить мёртвых.

Я двинулась дальше. Течение уже тянуло одежду в сторону. Если синигами приходил к тем, кто приблизился к границе, придётся сделать так, чтобы он наконец заметил меня.

— Надеюсь, у вас нет правила про предварительную запись.

Река поднялась выше. Я больше не останавливалась. Когда вода закрыла меня с головой, Токио исчез. Пропали машины, фонари, окна домов. Даже шум города остался где-то наверху.

Вокруг двигалась только тёмная вода. Назад было совсем недалеко. Я знала это. Могла развернуться и выбраться. Тело ещё помнило, в какой стороне берег.

Я осталась. Я не хотела умирать. Мне нужен был Юто. Впервые за двести с лишним лет он сделал то, чего от него требовали все эти жизни: остановился. Не пошёл следом, решив, что знает лучше.

Я попросила ждать. Он ждал. Теперь очередь была моей.

Вода вокруг внезапно перестала двигаться. Я не сразу поняла, что изменилось. Волосы больше не тянуло течением. Ткань перестала колыхаться возле рук.

Река замерла. Чужие пальцы сомкнулись на моём запястье. Через мгновение я снова оказалась на берегу. Воздух ворвался в лёгкие. Я согнулась, закашлялась, упёрлась ладонями в мокрый бетон. Волосы прилипли к лицу, одежда тянула вниз, зубы стучали.

Злость при этом никуда не делась. Я подняла голову. В нескольких шагах стоял мужчина в тёмном кимоно.

— Это было неразумно, — произнёс синигами.

Я снова закашлялась.

— Зато сработало.

Он смотрел на меня с выражением существа, которому человеческая логика давно надоела.

— Где Юто?

— Ты поставила жизнь под угрозу ради одного вопроса?

— Ради ответа.

— Это разные вещи.

— Где. Юто.

Синигами помолчал.

— Заканчивается.

Я выпрямилась. На секунду мне показалось, что я неправильно расслышала.

— Это кодама уже сообщили. Я спросила, где он.

— Там, где начался его последний круг.

Я провела ладонью по лицу, стирая воду.

— Можно по-человечески?

— По-человечески?

— Желательно. У меня сегодня плохо с загадками.

Его взгляд скользнул к реке.

— Когда рю обратил воду против человека из ревности, он нарушил закон, который существовал задолго до него. Вода способна защищать. Иногда она отнимает жизнь — такова её природа. Но рю не дано превращать её в оружие только потому, что человек оказался между ним и тем, кого он желает получить.

Кэнъити. Имя возникло сразу. Я обхватила себя руками. От холода или от памяти — разбираться не хотелось.

— И что случилось после?

— Последовало наказание.

— Какое?

Синигами посмотрел на меня.

— Тысяча ударов небесного огня.

Я нахмурилась.

— Молнии?

— Так это назвал бы человек.

Перед глазами возник Хару на мосту. Спокойное лицо. Сжатая ладонь. Вода, уходящая вниз вместе с Кэнъити. Потом — Юто в больнице, возвращающий Рэна. Один и тот же дар. Два совершенно разных решения.

— Он выдержал тысячу ударов?

— Да.

— И этого было недостаточно? — я смотрела на реку.

После воспоминаний Юто, на протяжении меня одоной недели меня посящали сны. Мэй. Девушка из Айдзу. Дом Такацуки. Ребёнок, ради которого Хару остался, хотя вода уже звала его в другую сторону. Женщина у моря — та самая, мимо которой он однажды прошёл, не перейдя улицу. Саюри.

А потом я. Он появлялся в каждой жизни. Менялись города, дома, имена. Он тоже менялся — медленнее, чем следовало бы. Спасал, вмешивался, отступал. Однажды решил, что его любовь важнее чужой жизни, и Кэнъити остался в реке.

Сколько раз нужно прожить одну ошибку, чтобы наконец перестать её повторять?

Синигами перевёл взгляд на воду.

— Ему дали семь встреч с одной душой. Семь раз она могла вернуться к нему другой женщиной, с другой жизнью, другими желаниями. Он должен был понять это раньше последнего круга.

— Что именно?

— Что узнавать тебя — ещё не значит владеть твоим будущим. Ты могла вернуться к нему семь раз и семь раз выбрать кого угодно. Или не выбрать никого.

Я сжала мокрые рукава.

— Поэтому вы следили за ним?

— Я ждал.

— Чего?

Он посмотрел прямо на меня.

— Ошибки, после которой восьмой возможности уже не будет.

Перед глазами всплыла больничная палата. Рэн. Я спросила Юто, хотел ли он тогда его смерти.

«Тогда — да». Он мог оставить всё как есть. Мог позволить человеку, которого ненавидел в ту минуту, умереть и потом сказать себе, что ничего не сделал.

Вместо этого вода вернула Рэна обратно. Потом была крыша. Я отодвинулась от Юто — руки разжались. «Не надо». Он остановился. «Я хочу побыть одна». «Хорошо». А потом я сказала: «Я сама тебя найду».

И Юто исчез из моей дороги. Семь дней. Я ходила в университет и видела возле кафедры другого преподавателя. Возвращалась домой и проходила мимо восемьсот четвёртой. Несколько раз замедлялась возле его двери, сама этого не замечая. Телефон молчал. Никто не ждал меня после занятий. Никто не придумывал случайных встреч.

Первый день это успокаивало. На третий стало непривычно. К концу недели я уже слишком хорошо знала, сколько места в моей жизни занимал человек, который решил из неё отойти.

И всё равно Юто не появился. Я подняла глаза на синигами.

— Значит, дело было не в том, выберу его я.

— Нет.

— Тогда чего вы ждали?

— Сможет ли он принять жизнь, в которой ты его не выберешь. — я закрыла глаза.

Ответ оказался до смешного простым. Столько лет он учился находить меня. Менял реки, имена, тела. Учился входить в человеческие дома, говорить человеческими словами, жить рядом.

А в конце от него потребовалось совсем другое. Остаться на месте, когда я ушла.

— Он смог, — сказала я.

— Да.

Я

— Тогда почему он умирает?

Синигами отвёл взгляд к реке.

— Последний круг не был бессрочным.

— Нет. Вы только что сказали, что он сделал то, чего от него ждали.

— Сделал.

— Тогда всё. — я не до конца понимала всю эту кутерьму с екаев, но одно я услышала достаточно и хотела услышать подтверждене — Испытание закончено.

— Ты принимаешь испытание за обещание награды.

Я уставилась на него.

— А что ещё это должно быть?

— Возможность измениться.

Ветер прижал мокрую рубашку к спине. Я почти перестала чувствовать холод.

— И он изменился.

— Да.

— Значит, где он?

— Зачем тебе его искать?

— Потому что я ещё не закончила.

— Что именно?

Я шагнула ближе.

— Разговор с ним.

— Он не имеет права требовать от тебя ответа только потому, что прошёл семь кругов.

— Я знаю.

— Его страдание тоже ничего тебе не навязывает.

— Знаю.

— Даже если он умрёт.

На этот раз я не ответила сразу. Неделю назад этих слов оказалось бы достаточно, чтобы я разозлилась. Сейчас я только подумала о тёмной двери напротив нашей квартиры.

Я могла прожить без Юто.

Это даже не требовало доказательств. Я училась до его возвращения из Америки. Встречалась с другими людьми. Строила планы, в которых никакого рю не существовало. Пятая я вообще прожила целую жизнь, не зная, что где-то неподалёку мужчина не переходит улицу.

Жизнь без него была возможна. Вот только за последние семь дней я успела понять одну неприятную вещь. Мне не нужна была возможность жить без Юто.

Она у меня и так была. Я хотела иметь возможность жить с ним. Не с Хару, который когда-то решил, что двести лет дают ему какие-то права. Не с мальчиком из дома Сато. Не с Юдзуру. И не с существом, которое однажды поставило метку на чужой душе, потому что боялось потерять её.

С Юто. С человеком, который мог подойти и остановился, когда я сказала «не надо».

— Он ничего от меня не требует, — сказала я.

Синигами молчал. Я провела ладонью по мокрому лицу.

— Это я хочу его найти.

— Зачем?

— Я целую неделю выясняла, смогу ли без него.

— И?

Я коротко рассмеялась.

— Конечно смогу.

Он ждал продолжения. Я посмотрела туда, где тёмная вода исчезала за изгибом берега.

— Просто не хочу.

Несколько секунд слышалась только река. Потом позади меня раздался знакомый голос:

— Семь жизней. И всё равно до самого очевидного вы оба добираетесь последними.

Я резко обернулась. Госпожа Такахаси стояла возле моей куртки. Волосы трепал ветер, а за спиной один за другим исчезали лисьи хвосты.

— Где Юто?

Она не ответила сразу. Посмотрела на синигами. Тот едва заметно кивнул. Госпожа Такахаси перевела взгляд на меня.

— Ты уверена, что хочешь его увидеть?

Ещё неделю назад этот вопрос заставил бы меня думать. Теперь — нет.

— Да.

— Даже после Саюри?

Перед глазами на мгновение возник мост. Руки на ограждении. Кэнъити под водой. Потом другой Юто — на больничной крыше, оставшийся на коленях после того, как я отстранилась.

Я не собиралась забывать одного ради другого.

— Именно потому, что я её помню.

Госпожа Такахаси протянула руку. Я посмотрела на неё.

— Куда мы идём?

На этот раз кицунэ не улыбнулась.

— Туда, где он решил выполнить твою просьбу до конца.

Я взялась за её руку.

— Тогда ведите.

Она сжала мои пальцы.

— Искать того, кто впервые сумел остаться на месте и дождаться, пока ты сама его найдёшь.

Эпилог:

Акико

Юто я нашла у реки. Можно было хотя бы однажды обойтись без символизма. Кафе через дорогу, парк, скамейка возле автомата с кофе — в Токио хватало мест, где люди встречались, разговаривали и принимали сомнительные решения. Но Юто сидел именно здесь.

Заметила его с дорожки. Он устроился у самой воды, спиной к старому дереву. Куртка лежала на траве, белая рубашка была расстёгнута у горла. Ветер трогал волосы, бросал их на лоб, а Юто даже не пытался убрать.

Пришлось замедлить шаг. За эту неделю я несколько раз представляла нашу встречу. В некоторых вариантах злилась. В других задавала вопросы, которые копились после крыши. Один раз мысленно развернулась прямо перед его дверью и ушла.

Ни в одном из этих вариантов он не выглядел так. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Кожа казалась почти бесцветной. Если бы я не знала, сколько всего помещается в этом человеке, решила бы, что он несколько суток не спал.

Юто поднял голову, а увидев меня и застыл.

— Аки? — и нечего спрашивать так словно до конца не верил, что я перед ним стою

Я сошла с дорожки. Под подошвами зашуршала сухая трава. Склон оказался круче, чем выглядел сверху, и последние несколько метров пришлось смотреть под ноги. Когда я снова подняла голову, Юто уже упирался ладонью в землю, собираясь встать.

— Сиди.

Он остался на месте. Вот это действительно стоило занести в календарь. Ещё неделю назад я обязательно сообщила бы ему, что послушный Юто Такахаси — редкое природное явление и его следовало бы показать учёным.

Шутка так и осталась при мне, и я подошла ближе. Между нами оставалось несколько шагов. Юто не попытался их сократить.

— Ты не должна была приходить.

— Вообще-то должна.

Он нахмурился.

— Почему?

— Я обещала.

— Что?

Я опустилась на траву рядом. Не вплотную. Между нашими руками оставалось достаточно места, чтобы никто случайно не принял близость за разрешение.

— Что сама тебя найду.

Юто посмотрел на реку. Вода текла мимо берега, огибала камни, цепляла отражения фонарей. За ней больше ничего не поднималось. Никакой стены из воды, никакого дождя из ясного неба. На руках Юто не проступала чешуя.

После всего увиденного обычное течение почти раздражало.

Эта река ничего не знала о Кэнъити. Не знала Саюри. Не знала, сколько жизней один упрямый рю умудрился испортить себе попытками удержать то, что удерживать было нельзя.

Она просто текла.

— Нашла, — сказал Юто.

— Как видишь.

Он помолчал.

— Акико...

— Нет. — когда я возразила Юто повернул голову. — Теперь моя очередь говорить.

По лицу было видно, сколько возражений успело родиться за эти две секунды. Ни одно наружу не вышло. Он кивнул. Я подтянула

Стоило оказаться рядом с ним, и весь подготовленный монолог рассыпался. Пришлось говорить без него.

— Я неделю пыталась понять, кто ты.

Юто сидел неподвижно.

— Получилось?

— Нет. — уголок его рта чуть приподнялся. — Но я стараюсь.

Я провела большим пальцем по шву на джинсах и снова посмотрела на воду.

— Я видела Хару. Видела, что он сделал с Кэнъити. Как держал Саюри, пока тот тонул, а она просила остановиться. Потом был дом. Саюри. Ты после её смерти.

Улыбка исчезла с лица Юто.

— Аки...

— Дай договорить. Я не стану делать вид, что ничего этого не было только потому, что прошло сорок лет. Хару — это ты. Ты помнишь Кэнъити, Саюри и то, что сделал с ними.

Юто сжал пальцы на колене.

— Помню.

Он не стал оправдываться. Не сослался на прошлое имя, другую жизнь или время. Принял всё сказанное на себя.

Наверное, поэтому я и пришла.

— Мне страшно знать, каким ты был. Ты считал своё чувство достаточной причиной решать за Саюри: кого к ней подпускать, кого убрать, что для неё лучше. И всю неделю я думала, что будет, если однажды ты снова решишь за меня. С кем мне быть. Куда идти. Что мне можно знать.

— Я больше так не поступлю.

Раньше я потребовала бы доказательств. Обещаний. Объяснений, почему теперь всё будет иначе. Нашла бы ещё десяток вопросов, лишь бы получить ответы.

Теперь они мне не требовались.

— Знаю.

Юто повернулся ко мне.

— Тогда чего ты боишься?

Я сорвала травинку и покрутила между пальцами.

— Уже не этого. Я попросила оставить меня одну, и ты оставил. Целую неделю ни сообщений, ни звонков. Возле университета не караулил. Даже занятия передал другому преподавателю.

— Последнее не моя идея.

— Я догадалась.

— Тогда за что мне досталось?

— Мне так удобнее.

Он рассмеялся — коротко, чуть устало. Так знакомо, что я наконец поняла, чего искала всю неделю.

Юто.

Мне не хватало его дурацкой привычки отвечать серьёзно на мои шутки. Шагов за стеной. Света под дверью восемьсот четвёртой поздно вечером. Даже кофе, который никто больше не ставил передо мной за секунду до того, как я собиралась его попросить.

За семь дней жизнь успела доказать очевидное: без Юто Такахаси она продолжалась.

Я вставала утром. Ехала в университет. Сидела на лекциях. Спорила с мамой из-за молока. Заряжала телефон. Покупала шампунь, о котором вспомнила ещё по дороге из больницы.

Я тоже прекрасно справлялась без него.

И от этого признать главное было гораздо труднее.

— Я прожила эту неделю без тебя.

— Проживёшь и следующую.

— Да.

Юто немного помолчал.

— Хорошо.

Я посмотрела на его руку. Пальцы лежали на траве рядом с моими.

Опять это его «хорошо».

Когда-то страх потерять меня заставлял его вмешиваться. Теперь он услышал, что я могу уйти, и оставил решение мне.

Я протянула руку и переплела наши пальцы.

— Только следующую неделю без тебя я уже не хочу.

Юто резко повернулся ко мне, но ладонь не шевельнулась. Он смотрел на наши сцепленные руки, ожидая.

Я провела большим пальцем по его костяшке. После этого он осторожно сжал мои пальцы.

— Акико...

— Я не знаю, что чувствовала Мэй. Или чего хотела девушка из Айдзу или женщина, которая вышла замуж за Юдзуру. Может, они любили тебя. Возможно вовсе мечтали совсем о другом. За Саюри я тоже говорить не стану.

— И не должна.

— Вот именно.

Я посмотрела на воду.

Ещё недавно воспоминания этих женщин казались моими. Теперь я видела разницу. У каждой был свой дом, привычки и страхи. Одна ждала его. Другая вышла за него замуж. Третья прожила жизнь, даже не зная, что он рядом. Саюри же полюбила другого.

Ни одна не оставила мне готового ответа.

— Они выбирали сами.

Юто посмотрел на меня.

— А ты?

Сердце забилось быстрее. Я столько дней искала ответ в чужих жизнях, словно где-нибудь между рекой, старым домом, библиотекой и мостом могла обнаружиться инструкция для седьмой Акико Сато Её там не было. Решать всё равно приходилось мне.

— Я тоже.

Юто всматривался в моё лицо.

— Ты уверена?

Я не удержалась и тихо рассмеялась. Две сотни лет. Семь жизней. Кицунэ, тэнгу, Юки-онна, синигами, один утопленный мужчина и неизвестно сколько человеческих ошибок понадобилось, чтобы Юто Такахаси научился задавать этот вопрос прежде, чем что-нибудь сделать.

— Да.

Он замялся, не зная верить ли до конца моим словам.

— Если это из-за того, что я...

— Даже не начинай.

Юто послушно закрыл рот.

— Мне не нужен список всего, что ты сделал ради меня. Я знаю, сколько ты искал. Знаю, сколько ждал. Видела, чем ты за это расплачивался. Но всё это не превращает меня в твой долгожданный приз.

— Я никогда...

Я посмотрела на него.

— Молчу, — исправился он.

— Молодец.

На этот раз улыбнулся он. Слабо, но вполне узнаваемо. Я крепче взяла его за руку.

— Я пришла не из благодарности. И не потому, что прошлые версии меня когда-то тебя любили. Не потому, что тебе сейчас плохо и мне стало тебя жалко.

Я на секунду задержалась.

— Я неделю жила без тебя, Юто. Ходила на пары. Ела с мамой. Покупала молоко. Спала. Ругалась на будильник. Мир прекрасно продолжал существовать.

Он слушал молча.

— И я вместе с ним. Так что теперь я точно знаю одну вещь. Без тебя я могу.

В его ладони появилось напряжение, но пальцы остались там, куда я сама их положила.

— Просто не хочу. — я повернулась к нему всем корпусом, он не перебивал — Я выбираю тебя. Потому что я — это я. И потому что тот мужчина, которого я выбираю сейчас, наконец научился открывать руки, когда я хочу уйти.

Он прикрыл глаза. Когда снова посмотрел на меня, взгляд блестел. Юто отвернулся к реке, будто она внезапно стала невероятно интересной. Я решила не портить ему достоинство окончательно.

— Я не попрошу тебя остаться, — произнёс он через несколько секунд. — Если ты когда-нибудь передумаешь, я...

— Юто.

Он посмотрел на меня.

— Что?

Я придвинулась ближе.

— Замолчи уже.

На этот раз он

Теперь между нами оставалось несколько сантиметров, и он не пытался забрать даже их. Я сама сократила расстояние.

— Можно?

Юто тихо рассмеялся.

— Да.

Я поцеловала его. Его рука медленно поднялась, пальцы коснулись моей талии и остановились, пока я сама не придвинулась ближе. Тогда Юто обнял меня.

Рядом текла река. Вода проходила между камнями, несла по поверхности мелкие ветки и прошлогодние листья. Обычная река, которой наконец не требовалось вмешиваться в человеческую жизнь.

Что-то коснулось моего плеча. Я подняла голову. Над нами стояла старая сакура. Почти голая после последних ветреных дней. На самой дальней ветке держалось несколько бледных лепестков. Один сорвался, покружился над водой и опустился прямо на раскрытую ладонь Юто.

Он посмотрел на него. Юто осторожно прикрыл лепесток пальцами от ветра.

— Последний в этом году, — сказала я.

Он посмотрел на почти голые ветви сакуры.

— Для меня — нет.

Я покосилась на него.

— Только не говори, что сейчас начнётся что-нибудь ужасно романтичное.

Юто улыбнулся и переплёл наши пальцы.

— Когда-то ты дала мне имя Хару.

Ветер прошёл над рекой, качнул ветви над нашими головами.

Я помнила. Маленькая девочка у воды, существо без имени и слово, которое она подарила ему просто потому, что родилась весной.

— Странно, что ты его сохранил, — сказала я.

— Оно было от тебя.

На это ответить оказалось сложнее. Юто разжал другую ладонь. Последний лепесток лежал у основания пальцев.

— Раньше я думал, что весна каждый раз заканчивается.

Он говорил спокойно, глядя на лепесток.

— А потом ты возвращалась.

Я повернулась к нему. За этими словами стояло слишком много жизней. Мэй. Айдзу. Дом Юдзуру. Женщина у моря. Саюри. И я — сидящая сейчас рядом с ним у реки.

Юто встретил мой взгляд.

— Ты для меня вечная весна, Аки.

Я всё-таки улыбнулась.

— Предупреждала же насчёт романтики.

— Терпи.

— Даже не надейся.

Он рассмеялся, и я придвинулась ближе, положив голову ему на плечо.

Лепесток дрогнул от нового порыва. Юто не стал сжимать пальцы, удерживая его. Просто оставил ладонь раскрытой.

Я накрыла её своей.

— Хару.

Он повернул голову.

— Мм?

— Я тебя люблю.

Его пальцы медленно переплелись с моими. Последний лепесток сакуры остался между нашими ладонями. И в руках Хару была целая весна.