Я взойду к небесам
Глава 1
За толстыми стёклами гермотрака сливался в сплошную полосу дорожный эскарп. Время от времени на его сером боку мелькали цифры – единственное разнообразие, доступное глазу. Бетонная полоса, выступ укреплённой фермы, светоотражающая лента – повторить, повторить, повторить...
Каждые двадцать минут попадались капониры для стоянок: иногда там виднелись гермотраки или простые автобусы, но чаще не было ничего, кроме пустоты и редкого мусора. Однажды конвой въехал в низину, заполненную водой, и поднял тучу брызг – вот и все дорожные развлечения.
Яна не возражала. Утопленная в землю магистраль казалась ловушкой, из которой, случись что, и выхода не найдёшь, но перспектива очутиться посреди голой равнины без прикрытия мощных бетонных стен была хуже. Настолько хуже, что приходилось стискивать зубы и делать несколько глубоких вдохов и выдохов. Заглублённые дороги защищали от ОМП и загоризонтных быстрых ракет, а прилетит авиация – так разницы никакой: сожгут и на равнине, и здесь.
Снаружи темнело. Солнце ещё не скатилось с неба, но стояло уже так низко, что внизу, за эскарпами, растекались настоящие сумерки. Ехали без фар и прожекторов – жалкая попытка укрыться от всевидящих глаз, которым не помеха ни ночь, ни облака, ни древняя, как сама степь, светомаскировка.
Ожил динамик. Яна насторожилась.
- Говорит командир батальона сопровождения ландком[1] Курои Дан. Через четыре тысячи секунд конвой покинет условно безопасную зону. Примите пищу и завершите все текущие процедуры. Старшие по машинам обязаны приступить к проверке мер безопасности не позднее, чем через две тысячи секунд. Обо всех возникших проблемах немедленно докладывать по выделенному каналу связи. Знайте: мы сделаем всё возможное, чтобы обеспечить вашу безопасность. Встречайте испытания с честью, следуйте инструкциям, сохраняйте праведность и присутствие духа. Вместе мы выстоим.
Голос ландкома прозвучал в оповещениях в первый раз.
«Раньше хватало батальонного джинна. Теперь, наверное, недостаточно.»
Стало зябко.
Кругом зашелестели упаковки рационов, и Яна послушно достала собственный пакетик: тюбик с витаминным напитком, белковый батончик да полоска фруктовой пастилы. Есть не очень-то и хотелось, но надо – значит надо, так что она старательно сжевала и выпила всё, что полагалось, спрятала мусор и постаралась хоть немного расслабиться.
Две тысячи секунд.
Тысяча пятьсот.
Тысяча.
Когда таймер добежал до отметки ноль, Яна ещё раз глубоко вздохнула и решительно встала с места.
- Внимание, товарищи! Меня зовут Яна Айне, я – старший нашего гермотрака.
Длинный салон. Духота. Вентиляция на пределе. Жёлтый свет потолочных лент – больной и грязный, он почти не освещает лиц, лишь топит их в полумраке. Зато глаза блестят. Сколько же их тут, этих глаз...
- Сейчас я ещё раз повторю инструкцию, а затем пройду по салону и проверю правильность соблюдения. Итак: всем необходимо пристегнуть ремни безопасности. Взрослым надлежит проверить правильность фиксации соседних с ними детей. Проверьте ваши фильтр-маски: они должны располагаться на груди и обеспечивать не менее пятидесяти процентов от полного времени работы. Если вам необходимо принять лекарства – сделайте это сейчас. Если кому-то плохо, и он не знает, что делать – сообщите мне, как только я к вам подойду. Пути эвакуации из салона...
Она говорила, стараясь избавиться от чувства, что играет чью-то чужую роль. Что табельный пистолет, оттянувший пояс – просто игрушка, которую положено носить во время спектакля. Что вот-вот придёт кто-то мудрый и ответственный, выставит ей оценку и отправит на своё место.
Но увы – всё это по-настоящему. И она, и люди кругом, и спёртый воздух салона, и сгоревший Эдельвейс – тоже.
По шесть кресел в каждом ряду. Три справа, три слева, над головой – багажные полки. Нужно проследить, чтобы весь багаж был закреплён и не свалился на голову при манёврах. Потом – осмотреть кресла и огоньки фиксации пассажиров на спинках. Особое внимание – детям. Проверить маски, они должны быть на груди, чтобы надеть сразу же, как потребуется. Объяснить...
Красная, в пятнах, кожа. Наскоро залеченные ожоги. Повязки. Шрамы. Мужчина со смертельно бледным лицом и уродливым протезом вместо правой руки – никакого корпуса, просто голый функционал. Яна улыбнулась ему и он едва заметно кивнул, взмахнул уцелевшей рукой, но тут же снова откинулся назад и застыл.
Девочка лет десяти. Лица не разглядеть из-за повязок, только воспалённые глаза смотрят дико и следят за каждым движением.
Двое. Наверное, пара или родственники – так похожи. На черепах видна наспех внедрённая периферия, разъёмы, каких не ставят здоровым людям, у женщины – внешний протез глаза, а что с настоящим глазом, даже не разобрать.
Новороссы и эрдлингены, и несколько азиан – все основные идеонарии[2] Союза. Все, что остались верными.
- Мама, а когда мы приедем?
- Уже скоро. Сейчас поспишь, а проснёшься – и мы на месте.
«Вечная ложь во благо. Как же повезло, что я сама – без детей.»
- Товарищ... Яна, да? Этот парень, похоже, один остался. Я возьму временное опекунство, до... в общем, до когда нужно.
Лет сорок. По лицу – как раскалённую сковороду протащили. Половины волос нет. Улыбается. Рядом – мальчик. Сидит молча, неестественно прямо. Целый, пара ссадин только. Смотрит прямо перед собой.
- Благодарю вас. Какие-нибудь лекарства?..
- Спасибо, у меня всё с собой.
Пара слов здесь. Успокаивающая фраза там. Поправить маску. Проигнорировать детский плач. Вот и всё, да? Это ведь правда всё?
На задней площадке теснились кресла, установленные совсем недавно. В гермотрак, рассчитанный на шестьдесят пассажиров, набилось больше восьмидесяти и набилось бы ещё больше, но системы очистки воздуха имели собственные пределы.
«Да и эти – все ли доедут?»
Яна поймала себя на мысли, что думает об остальных пассажирах, как об «этих», и покраснела от стыда. Она ведь и сама – «эта». Обычная присягнувшая, невесть как отобранная к эвакуации. Если уж везут раненых, больных и наскоро прооперированных – то каждый из них ценен, как настоящее сокровище. Ещё и батальон мобильных сил в охранении...
Пара лиц в салоне точно казались знакомыми: видела в репортажах с каких-то конференций, посвящённых промышленным и научным проектам. Наверняка и прочие – специалисты, каких поискать.
И дети.
Из убежищ к местам эвакуации добрались не все. Саму Яну разбудили посреди ночи, замотали в комплект защиты и вывели в галерею, с десятком таких же «счастливчиков», отправленных на эвакопункт. Солдат, упакованных в обычные городские «Панцири», ни о чём не спрашивали – те и между собой общались посредством линков, не произнося ни слова и не глядя на подопечных. С собой – только герметичный рюкзачок с предметами личной гигиены, пайками и парой безделушек. Прошлое – прошлому.
Солдаты чего-то ждали. Застыли тёмными статуями, не шевелясь, потом – выбросили наружу парочку дронов, подождали ещё – и потащили гражданских в хищное нутро города.
Тогда Яна и увидела первый бой. Вернее, сперва услышала.
На юге, где-то за Московской осевой магистралью, пульсировали вспышки, и в такт им, с запозданием, доносился тяжёлый гул. Обгоревшие сормовские башни вдоль Кима высились тёмными, без единого огонька, громадами, освещаемые лишь отблесками далёких взрывов. Ущельями меж домов их тесная группа вышла к безымянному проезду, где стояли раздолбанный в хлам автобус и два военных автомобиля с турелями на крышах. Канонада, вспышки и топот ног – без единой мысли, почти без страха.
По ушам хлестнуло оглушительным треском – будто кто-то великанскими лапами рвал толстенные листы пластика. Один из броневиков буквально перерезало пополам и он съёжился, чихнул ядовитым дымом. Кто-то закричал. Яна, позабыв обо всём, задрала голову вверх и увидела, как по стене дома бегут огромные чёрные пауки. Их лапы блестели в народившемся зареве, а стволы спаренных пулемётов непрерывно двигались, словно настоящие хелицеры.
Огневую точку на балконе ликвидировали мгновенно. Кто-то всадил туда ракету, и стену вывернуло наизнанку огненным шаром. Перестрелка солдат с пауками заняла от силы десять секунд – Яну почти сразу сдёрнули вниз, под лестницу, что-то грохнуло, с визгом полетели осколки, а бетон у неё над головой вдруг усеяли чёрные оспины попаданий.
Всё закончилось почти сразу. Её опять выдернули – как манекен. От шока не гнулись ноги и голова почти не соображала.
- В автобус. Быстро! – велел один из солдат, и она буквально рухнула на сиденье, только теперь заметив, что автобус лишился крыши. Кругом – тела и обломки.
- Предатели, - бросил кто-то в открытую. – Асгардийцы, местные.
Запоздалый страх выпустил внутри свои когти. Яна знала. Все знали. Нижний Новгород был почти полностью монодоктринален – почти, к сожалению, лишь почти! – но в других регионах измена богостроителей прошлась граблями по живой ткани общества. В сети сновали страшные сообщения о бойнях внутри жилых башен, о кровавых схватках между соседями по этажу, о геноциде в отпавших районах и о вещах куда худших, в духе мятежа иниматов, когда и смерть порой становилась благом.
А потом корпораты походя сожгли Эдельвейс.
С кем сейчас дрались войска Союза, она не знала: десант Альянса или блуждающие силы предателей – разницы никакой. Не осталось ни линии фронта, ни по-настоящему безопасных мест. Война прокатилась через Евразию, накрыла Африку и Америку, зажгла в космосе звёзды ядерного огня – и обрушилась тяжким молотом на неё, Яну Айне, слишком молодую и слишком избалованную, чтобы оставаться сильной и праведной.
Автобус и уцелевший броневик крались по ночным улицам, объездными путями покинули Сормово, а потом свернули на Коминтерна: там стояли танки Союза и можно было проскочить без лишнего риска. Местность вдоль Оки считалась безопасной вплоть до западных окраин Заводского района, но только в том смысле, что активных боевых действий около реки не велось. Полностью контролировать лабиринт города, в котором блуждали чьи-то дроны и прятались группы предателей, армия не могла – она и так напрягала все силы, чтобы защитить хотя бы самое важное.
С Коминтерна въехали на Московскую осевую, а оттуда, лабиринтом дореволюционных улиц, выбрались к проспекту Ленина. Когда-то полный красок район вымер и затаился, и только деревья шуршали кронами да разбитые фасады горевали о своём прошлом.
На Орбитальном кольце снова встретили союзную технику – несколько устрашающих дронов разместились у НИИ орбитальной автоматики и под стенами Дворца творчества, медленно поводя стволами, но ни одного человека было не разглядеть. Пункт сбора располагался за мостом Монолита памяти, на той стороне Оки, и проехать оставалось лишь проспект Памяти да сам мост – но именно там выбралась из воды автоматизированная нечисть и снова вспыхнула схватка.
Через мост Яна бежала уже пешком. Бежала, задыхаясь в своей фильтрующей маске, а мост всё не кончался и не кончался, и каждая машина, каждый джинн, каждый ствол в этой яростной кутерьме смотрели ей в лицо или в спину. Уже миновав открытую эстакаду, она различила в предрассветных сумерках резкое движение и рефлекторно перепрыгнула перила, покатилась под откос, свернувшись клубком. Замерла, прижалась к бетонной опоре, незаметная и тихая, словно мышь – только сердце стучало изнутри, никак не желая смолкнуть.
Так она просидела минуты три, и когда уверилась, что опасность миновала, рискнула пошевелиться.
И сразу же увидела это.
Оно шло на высоких ногах-ходулях, передвигая их с пугающей быстротой. Остановка, поворот корпуса, выброшенный манипулятор – Яна с ужасом поняла, что на стальной лапе извивается чьё-то тело. Человек не закричал – машина прикончила его походя, жестоко и эффективно, а потом повернулась к ней.
Прятаться и бежать не имело смысла. Дрон-охотник видел её лучше, чем она сама видела при дневном свете.
«Значит, так – даже в глаза не посмотреть. Смерть от смерти, опосредованная ненависть. Ну, надеюсь, вы сейчас тоже корчитесь в предсмертной агонии – это было бы символично.»
Охотник до неё не дошёл. Вспыхнул, надломился и завалился на бок, смешно подёргиваясь. Под мост вкатились две машины поменьше, четырёхногие – покрутили орудийными платформами, просканировали Янину метку и убежали дальше, выискивать прорвавшегося врага. А Яна, не позволяя себе повалиться наземь, двинулась наверх – туда, где ждал, наверное, гермотрак, где были живые люди и куда она непременно должна дойти – чтобы никто из её защитников не умер напрасно.
***
БМП вздрогнула, преодолев выбоину от какой-то шальной ракеты. Повреждения встречались всё чаще: неделю назад орбитал Альянса выбросил в этот район пару кассет с барражирующими боеприпасами, которые принялись охотиться за гражданской техникой. С тех пор дорогу обезопасили и подлатали, но горелая техника в отстойниках по сторонам живо напоминала о цене такой безопасности.
Курои Дан отключился от висевшего над ними дрона-наблюдателя и развернул кресло внутрь отсека. Командирская машина несла в своём брюхе всего четырёх бойцов против обычных восьми, так что каждый мог расположиться с комфортом – в личном коконе, подвешенном на активных амортизаторах.
Белка заметила, что он вернулся в реальный мир, и показала два пальца – дескать, всё в порядке и мы вам рады. Ландком скорчил в ответ осуждающую гримасу. Трое операторов составляли весь его батальонный штаб: лейтенант[3] Ксения Белякова по прозвищу Белка, лейтенант Шульц Эрхард, которого зачем-то прозвали Шубертом, и штурмкоммандер[4] Алексей Европос. Европоса так и звали – Европосом, хотя Дан не улавливал здесь никакой логики. Прозвища появлялись в среде батальона мгновенно, приставали намертво и становились вечными позывными, и всё это – будто само собой.
Ландком не препятствовал. Не видел ни морального права, ни смысла.
Вечность – штука короткая.
- Что с фронтов? – спросил он без всякой цели. Батальон сохранял радиомолчание, но входящие данные шли потоком – популяция спутников на орбитах не потеряла ещё и половины состава.
Белка игриво встряхнула головой.
- Наши взорвали кибер-центр «Амао» в северной Атлантике. Два миллиона богачей этого их «метаверса» превратились в горстку джоулей и обломки кремния.
- О геноциде уже вопят?
- Не переставая. Это ведь не жители Эдельвейса, а «самые прогрессивные представители человечества», предпоследняя ступенька элиты, что б её плесень съела. Вот бы ещё до «Небес» добраться! И до «Олимпа».
- Доберутся, - мрачно пообещал он. – Ни один виртуальный рай не уцелеет. Ладно, что по нашим делам?
По делам выходило кисло. За Врата Славы шли упорные бои: предатели давили с запада и востока, угрожая перерезать дорогу, орбиталы Альянса отбомбились по промышленной окраине, а в степях южнее и вовсе начиналась серая зона.
- Там странное, - добавила Белка, закончив доклад. – Отдельной сводкой передают – непроверенная информация и тому подобные слухи, ну, вроде выжимки для общей картины.
- Ну?
Дан решил, что ещё пара минут у него есть и достал из рациона тюбик с фруктовой пастой.
- Да ерунда всякая. Неопознанный противник, погодные аномалии, «фантомы»... А, ещё кибержуков туда насыпали – просто жуть. Они частью из строя вышли, но частью – расползлись во все стороны, теперь без из-под брони и носа не высунуть.
«Жуки. Ещё один акт террора, бессмысленного и беспощадного.»
Освежающий вкус пасты немного примирил его с реальностью. Впереди ждал бой, сомневаться не приходилось, и пока этот бой не будет выигран, всё прочее особого значения не имело. Где-то далеко могли гореть города, взрываться орбитальные станции и охотиться друг за другом молчаливые подводные стаи, но у него, простого ландкома, была своя маленькая задача и свой собственный участок фронта – как раз по силам.
«По силам, да?»
Первые потери они понесли ещё в Нижнем. Вражеские автоматы атаковали гражданских, бой начался с панических сообщений в эфире, мечущихся людей и россыпи красных точек на мониторах. Широкую площадку над рекой прикрывало до роты «пауков» и несколько бронемашин гарнизона – тысяча семьсот первый уже выстроился в колонну и оказать немедленную помощь мог только частью сил. Быстроногая нечисть выскакивала на берег, укрывалась под откосом и охотилась на людей, пара «Вьюг» вела бешеный огонь из всех своих огневых средств, разворачивались замыкающие БМП – а на мосту горели автобусы и бежали от них крошечные фигурки.
Нападение без всякой цели и смысла, не военная операция, а извращённое желание перебить как можно больше бегущих от войны – словно само бегство было в глазах предателей непростительным грехом. Батальон потерял в той стычке двух бойцов, высадившихся из БМП, чтобы помочь раненым, а сколько погибло беженцев, Курои Дан выяснять не стал. Живых всё равно оставалось больше, чем свободных мест в гермотраках.
В ухе пискнуло и тёплый, чуть хриплый голос вернул его в настоящее.
- Эльф, это Гвин. На двести шестьдесят, глянешь?
Риттерком[5] Ефремова, командир танковой роты. Дан поймал себя на том, что не помнит её имени: в памяти остались лишь позывной да задорная ухмылка.
...и танк, летящий на скорости в полторы сотни, а над ним – фантомы оптических иллюзий и облака пыли, сквозь которые пробивается упрямое июньское солнце.
Он активировал внутреннюю сеть, и машины, нащупав друг друга коннекторами лазерной связи, превратились в единый организм под управлением батальонного джинна. Двенадцать «Могильщиков» Гвин шли во внешнем периметре охранения, уставившись по сторонам пассивными датчиками: ночь в их глазах играла многоцветьем полей, засветок и контурных реконструкций.
Пометка, сделанная Ефремовой в тактическом поле, указывала на россыпь сигнатур где-то за восточным горизонтом: левофланговые танки почуяли далёкое присутствие, ещё не переросшее в засечки целей, но уже грозившее неприятностями.
- Гвин, это Эльф. Вижу, анализирую. Похоже, что-то насыпают с орбиты. Руса полагает, что на двухстах идёт бой, но во входящих на этот счёт – тишина. Если повезёт, нас не заденет.
- А по нам с орбиты не сыпанут?
- Да ты этого прям ждёшь, судя по голосу.
- Конечно, жду. Всегда лучше ждать, чем глазами хлопать.
- Никакой активности, поняла? Привлечём внимание – точно накроют.
- Есть никакой активности. Но нас ведь всё равно уже срисовали, а прилететь может хоть сейчас. Неуютно мне.
- Всем неуютно. Но чем меньше мы светимся – тем ниже наш приоритет у Альянса. Орбиталы у них тоже не бесконечные.
- Да плевать на Альянс, нам до орбиталов всё равно не достать. Предатели рядом.
Уверенность в её словах звучала такая, что Дан ощутил в себе невольное желание включить подсветку и нарушить свой же приказ.
- Ты их по запаху находишь, или уши из-за холма торчат?
- По запаху. Мысли у них воняют.
- Ладно, отставить. Дальше идём в сети. Подними птичек, если... а, вижу, ты уже.
«Могильщики» запустили собственных дронов, расширив поле пассивного обнаружения, но дальнюю разведку Дан решил придержать: сводки с орбиты всё ещё поступали, так что привлекать лишнее внимание не хотелось.
- Гвин, как настроение?
- А? – она, казалось, действительно удивилась. Картинки не было, но Дан легко представил, как поднимается бровь, а губы кривит кислая гримаса – риттерком тактичностью не страдала.
- Закрой рот, а то жук влетит. У нас жара на носу. Тысяча сто семнадцатый ещё удерживает Врата Славы. По крайней мере, окрестности магистрали. Мы должны добраться туда к утру: не знаю, сколько ещё будет открыта дорога, но жду худшего.
- Мои пойдут впереди? – спросила она полуутвердительно. – После пауков?
- Скорее всего. В завесу разверну всё, что есть, а дальше уже ты. Времени на долбёжку не будет, или прорываемся – или нет.
- Прорвёмся.
- Конечно, - согласился он. – Смерть предателям.
- Смерть предателям, командир.
Связь отключилась. Дан снова вернулся в освещённое призрачными огоньками нутро БМП, потёр глаза, уставшие от смены режимов, и зевнул.
- Белка, Европос – спать. Шуберт, присматриваешь за Русой.
- Есть присматривать.
Белка немного поворчала, отлипая от своей станции. Достала бутылочку витаминного тоника, глотнула, сморщилась и забралась в кресло с ногами. Европос молча опустил на лицо забрало шлема и откинул спинку.
«Следующая станция – Врата Славы.»
Лица подчинённых в полутьме отсека казались бледными масками. Дурацкими, неуместными масками подростков, которых зачем-то обрядили в защитные комплекты и посадили изображать солдат внутри здоровенной боевой машины, летящей по дороге к полыхающему участку фронта.
Дан стискивал зубы всякий раз, когда вспоминал, кем именно он командует. «Личный состав», так полагалось их называть – юношей и девушек, самым младшим из которых едва исполнилось пятнадцать. Гвин в свои условные двадцать два была второй по старшинству после него самого и единственной с реальным боевым опытом – все остальные шли в огонь после виртуальных полигонов и короткой, как человеческое счастье, практики. Утро готовило для них первое настоящее испытание – и ни автономные дроны, ни умная Руса, ни огневая мощь батальона не гарантировали, что испытание пройдут все.
«А мне и вовсе не поставят оценок.»
БМП снова тряхнуло. Дан окинул взглядом отсек и развернулся к рабочей станции, погружаясь в тактическое поле.
С неба падали звёзды.
***
Высоко в небе кто-то царапал тьму золотым гвоздём. Росчерки света вспыхивали и тут же гасли, оставляя медленно затухающие следы на сетчатке глаз.
«Бой? А может, обломки?»
Яна бездумно глядела в окно – на тёмную равнину, что стелилась под колёса гермотрака. Дорога выбралась из укреплённого рва, всё чаще попадались рытвины и следы бомбардировок, так что конвой постепенно сбрасывал скорость, одолевая километр за километром. По сторонам мелькала разбитая техника – силуэты выныривали из ниоткуда пятнами чернильного мрака. С момента последнего предупреждения не случилось никаких происшествий и напряжение в салоне немного спало – люди дремали, негромко беседовали, слушали музыку и читали. Последним Яна завидовала особенно сильно. Ей самой ни за что не удалось бы сосредоточиться на книге в таких условиях, и даже сонливость, хоть и накатывала волнами, тут же отступала, стоило в самом деле закрыть глаза.
Тёмный салон. Человеческое дыхание. Чей-то кашель. Мягко качается гермотрак. Вот бы всегда так было – час за часом и день за днём. Длинная-предлинная ночь, а утром окажется, что они уже приехали и больше не о чем волноваться. Ведь можно, а?
Ей всё-таки удалось заснуть – прерывистым, тревожным сном. Муторные сновидения тут же выбрались из усталого подсознания и принялись водить хоровод, сотканный из беготни, страха, бесконечных улочек и целых верениц укутанных в химзащиту людей, которые всё время оказывались то антропоморфными дронами, то какой-то безлицей жутью.
Когда Яна выбралась обратно в реальность, за окнами гермотрака было уже светло. Она кое-как привела себя в порядок, потом встала и обошла салон, считывая показания медицинских мониторов. Дети спали. Мужчина с протезом руки снова кивнул ей и слабо улыбнулся.
«Май Амберг», - прочла Яна на своём терминале. – «Инженер-разработчик, специалист в области магнитной гидродинамики. Последнее место работы – Нижегородский завод термоэмиссионных машин. Внедрённые адаптации... к условиям микрогравитации... полный комплекс устойчивости к радиологическим факторам... ага, травматическая ампутация правой руки, прогноз...»
Инженер Амберг лишился руки в результате «насильственных действий», и ясно было – совсем недавно. Вслед за орбитальным ударом город захлестнул мятеж новотеистов, а с теми, кто попадал им в руки, случалось всякое. В мирное время на одну только реабилитацию мог уйти месяц – зато новая рука ни в чём не уступала бы старой. Война диктовала свои правила: инженер получил технический протез и новое назначение, а боль – и не только физическая – заставляла его ежедневно принимать психотропные и болеутоляющие средства.
«А я вот улыбнуться ему могу. И всё. И что дальше?»
Ей хватало базовых медицинских знаний, чтобы понять – тем пассажирам, кто действительно нуждается в помощи, оказать её возможно лишь в стационарных условиях. Будут ли эти условия там, куда направляется конвой? Или...
«Или полное выздоровление беженцев теперь – не приоритет в сравнении с их временной работоспособностью», - закончила она жутковатую мысль. – «Но дети ведь могут хоть на что-то рассчитывать?»
Гермотрак снова притормозил. Яна быстро прошла к своему месту, и вовремя – в салоне зазвучал голос джинна:
- Говорит тактический интеллект Руса. Внимание! Боевая ситуация. Возможны резкие манёвры транспортных средств. Приказываю оставаться на своих местах, пристегнуться и надеть маски. Немедленно исполняйте все распоряжения представителей сил сопровождения. Не теряйте присутствия духа. Соблюдайте осторожность и будьте праведны.
«Началось», - отстранённо подумала Яна. Маска прилипла к её лицу и пискнула, сообщая о нормальном прилегании. На внутренней стороне линзы заалели параметры работы и значки остатков ресурса: почти восемьдесят процентов. Ремни автоматически натянулись, мягко прижимая тело к анатомической спинке.
Колонна продолжила замедляться. Яна выглянула в окно: там, под чистым июньским небом, обгоняла гермотраки боевая техника батальона. Здоровенные чёрные танки с величавой грацией плыли по степи, вздымая за собой шлейфы пыли. Приземистые, будто распластанные над землёй, они уверенно набирали скорость, и над каждым дрожал и переливался сам воздух – миражи плащами укутывали технику, не давая рассмотреть её настоящий облик. Потом с гермотраком поравнялась начисто лишённая кабины платформа, поверх которой горбились шесть крупных серых машин. На глазах у Яны они шевельнулись, в унисон разгибая мощные лапы, и принялись попарно соскакивать наземь, формируя короткий строй. Тусклые тела пошли пятнами: через несколько секунд четвероногие создания уже сливались с рыжей шкурой равнины, а доставивший их трейлер сбросил скорость и пропал позади, уступая место собратьям. С других платформ тяжело взлетали угловатые штурмовые дроны и спрыгивали роботы-пехотинцы – ноги их мелькали с такой быстротой, что начинало рябить в глазах.
Пара здоровенных гусеничных чудовищ догнала гермотрак и теперь держалась наравне с ним, неспешно вращая башнями. Эти были поменьше танков, но тоже выглядели внушительно – Яна опознала БМП «Холод» и машину-арсенал «Вьюга», про которые рассказывали на лекциях в убежище. Они съехали с дороги и пылили поодаль, а что-то ещё – большое, незнакомое – тащилось позади, почти на пределе видимости.
Гермотрак теперь едва плёлся километрах на сорока. Пассажиры прилипли к окнам, а разноцветные маски делали их похожими на инопланетных туристов, прилетевших посмотреть военные игры глупых землян. Яна ощутила, как внутри неё нарастает дрожь – та самая, какая бывает перед хирургической операцией или признанием в любви. Постаралась отвлечься – не помогло. Мысли бестолково перескакивали с одного на другое, неизменно возвращаясь к бесконечному ожиданию страха, затаившегося на пути конвоя.
«Мы прорвёмся», - убеждала она себя. – «Наши бойцы уничтожат всех, кто встанет на пути, и мы спокойно проедем по их горящим останкам. Мы – охотники, а не жертвы.»
Дрожь в ногах убеждала её в обратном.
Минута за минутой – в мёртвом молчании салона, где слышно стало даже гудение двигателей. По лбу под маской медленно стекал пот.
«Могли бы рассказать нам хоть что-то. Что, вообще, за боевая ситуация? Враги? Засада? Или просто бродячие автоматы?»
Словно услышав её мысли, ожила Руса.
- Внимание! Боевая ситуация! Возможна разгерметизация салона. В случае остановки транспортного средства следуйте моим указаниям!
Последние слова джинна потонули в протяжном вое. Он пробился сквозь двойное остекление, врезался в кости черепа и заметался внутри. Хотелось закрыть руками голову, согнуться в три погибели, замереть – но Яна пересилила себя и обернулась, чтобы увидеть, как пронзают небо пламенные копья ракет.
***
Европос выделялся даже по меркам тысяча семьсот первого. Невероятно светлая, почти блестящая кожа и серебристые, будто из металла, волосы тут же выдавали в нём азианина. Утончённая аугметика, эстетически выверенный сплав плоти и встроенной периферии, а поверх всего – манеры пришельца из какого-то дивного мира, где аристократы вдруг стали праведниками. В кластере эрдлингенов, где Дан провёл почти всё детство, азиане встречались редко – и без того не слишком многочисленные, они предпочитали новые города вроде Эдельвейса или сверхтехнологичные северные аркологии. Верность азианского идеонария никогда не подвергалась сомнению, однако культурные различия всё ещё бросались в глаза и требовали некоторой привычки. Кое-кто болтал, что азиане слишком похожи на атлантистов, но это была откровенная чепуха: говорить такое мог лишь тот, кто понятия не имел ни о первых, ни о вторых.
Сейчас Европос дирижировал авиакрылом батальона, состоящим из двадцати четырёх штурмовиков и пары сотен малых дронов, размывая между ними своё сознание, и мало кто мог бы так же хорошо сгодиться на эту роль. Ни коллективный интеллект стаи, ни Руса не могли полностью заменить оператора-человека, способного разглядеть внутреннюю логику в головоломке сражения, так что изощрённая азианская аугметика служила штурмкоммандеру отличным подспорьем в управлении подопечными.
Оба лейтенанта – Шуберт и Белка – занимались передовым эшелоном. Десятки «Пауков» и мелких «Ведьм» обогнали основные силы и оторвались на пять километров, формируя широкую завесу пред фронтом наступающего батальона. Средства ПВО уже сбили несколько вражеских разведчиков, так что прятаться не имело смысла: Дан лишь надеялся, что основные силы и задача батальона пока не вскрыты. Надеяться надеялся, но особенно на это не полагался.
Поступила сводка от тысяча сто семнадцатого. Связь работала с перебоями, но картинка со спутников по-прежнему шла и полученные данные заставили ландкома беззвучно рычать.
Ситуация стремительно ухудшалась.
Врата Славы, город с довоенным населением тысяч в сто, стоял на пересечении двух магистралей – недостроенной «Полосы заката», которая тянулась к Чёрному морю, и Двести восьмой вертикали, соединяющей центральные регионы Союза с обезлюдевшим Восточным Прикаспием и Центральной Азией. Войска целестиалов развивали наступление с запада и востока, имея целью овладеть важным перекрёстком и отрезать южные кластеры Союза от центра.
Город ещё держался: северное направление оставалось свободным, но на южных подступах шли бои. О том, что это означало для конвоя, даже думать не хотелось. Они опоздали всего на сутки – шанс проскочить без боя закрылся совсем недавно, а оборонявшие город войска медленно, но верно продолжали терять позиции.
- Европос, доклад о состоянии маршрута.
- Есть доклад, - прошелестел бестелесный голос. – Обработка результатов инженерной разведки не завершена, но главная магистраль на данный момент проходима для гермотраков. Разрушения укреплённой полосы незначительные, инженерная техника тысяча сто семнадцатого батальона продолжает работать по нашему запросу. В прилегающих районах города наблюдаются значительные разрушения и завалы. Маршруты тяжёлой техники добавлены в тактическое поле.
- Итого?
- Гермотракам лучше не съезжать с главной. Танки могут пройти в обход, но придётся ещё сильнее придержать основную колонну.
Бои, судя по текущим сводкам, шли уже в самой застройке. Пока только на окраинах, но...
Дан ещё раз просмотрел подготовленный ночью план атаки. Ударные группы выдвигались трёмя основными маршрутами – главной магистралью, пронзающей Врата Славы насквозь, и по обе стороны от неё, чтобы обеспечить достаточно широкую полосу прорыва. В первых рядах наступали автономные боевые машины, их поддерживала огнём танковая рота, разделившаяся повзводно, а следом за танками действовали три неполных роты на БМП, средства ПВО и пять машин ближней огневой поддержки. Все шесть УАМ[6] поддерживали наступление, ведя огонь с закрытых позиций по целеуказанию дронов авиакрыла. Остальная часть батальона – БРЭМ, трейлеры, санитарные машины, несколько БМП и «Вьюг» охранения – двигалась вместе с гражданскими гермотраками, представляя собой огромную, чертовски уязвимую цель.
Оставались сто девяносто два... точнее, уже сто девяносто бойцов десанта, но задействовать их не представлялось возможным. Ключом к успеху операции были скорость и внезапность удара: любое промедление грозило уплотнением боевых порядков противника и привлечением дальнобойных огневых средств. Пехоте предстояло пережить бой внутри своих бронированных коробок, уповая исключительно на удачу.
«Так себе план, но другого у меня для нас нет. Южнее начнётся оперативная пустота: свалимся туда – и полдела сделано. Если повезёт, собьём передовые части целестиалов и дадим тысяча сто семнадцатому время на перегруппировку.»
В тактическом поле тревожно мерцали зоны контроля союзных войск. Их алые границы постепенно смещались к ярко-голубой линии – Двести восьмой вертикали, удержать которую пытались любой ценой.
«О нашем появлении уже знают. О том, что мы сошли с ума – пока нет. Пора бы и представиться, а?»
Трёхмерная схема операции ползла перед глазами, отсчитывая секунды. Техника развернулась в боевые порядки. Руса выдерживала интервалы между эшелонами, ударными группами и отдельными машинами.
- Входим в зону поражения огневых средств противника.
«Знаю.»
- Авиакрыло в бою, - доложил Европос, не отвлекаясь на обычную речь.
Сотни дронов, скоординированных с союзными силами, формировали теперь интерактивную карту поля боя, и в тактическом поле загоралось всё больше отметок вражеских позиций. Вслед за мелюзгой, на предельно низких, выходили к рубежу атаки штурмовики. Тяжёлые дроны проскальзывали вдоль улиц, прятались меж домов, лишь на миг всплывая над крышами, и уже открыли огонь – ракеты срывались с пилонов по внешнему целеуказанию, пытаясь выбить приоритетные цели.
Боковым зрением Дан увидел, как поползли первые сообщения о потерях – машины жертвовали собой, чтобы люди шли в пекло, вооружённые полным представлением о том, что их ждёт.
«Пора.»
Он вышел в сеть батальона и активировал связь со всеми машинами.
- Тысяча семьсот первый! Говорит Эльф. Мы начинаем. Пять тысяч секунд на то, чтобы все целестиалы, загородившие нам путь, превратились в пламя и дым. Смерть предателям!
- Смерть предателям! – первой отозвалась Гвин, и сотни голосов подхватили клич, что нёсся от машины к машине, как живой пульс наступающего батальона.
- Комбинированный залп, сорок восемь по низкому профилю, - доложила Руса. – Ракеты в воздухе.
Приотставшие артиллерийские машины выпустили залп тяжёлых ракет и перешли на беглый огонь управляемыми снарядами – они должны были насытить вражеское ПВО и обеспечить прикрытие для крадущихся следом дорогих «брёвен», нацеленных в несколько передвижных командных пунктов и обнаруженные с воздуха САУ.
Тряхнуло, да так, что амортизаторы кресла едва управились, сберегая хрупкое содержимое. Ведомая собственным интеллектом, БМП почти свалилась с эстакады и бодро поползла вниз, ломая тонкие ограждения. В тактическом поле воцарилась сумятица: батальон разделился на ударные группы, две из которых впитал полуразрушенный город. Третья, замедляя ход, продолжила движение вдоль магистрали, и её танки открыли огонь по невидимым пока что целям.
Преодолев внезапную тошноту, Дан вернулся к плану сражения. Предатели действовали малыми тактическими единицами, прикрепляя к пилотируемым машинам отдельные стаи боевых роботов. Стаи пытались вклиниться в оборону и просачивались, где только могли – «пауки» и «ведьмы» уже схлестнулись с этим противником, шныряя по неведомым закоулкам и забираясь внутрь уцелевших зданий.
«Скоро настанет черёд живых.»
Дан позволил себе на несколько секунд «выглянуть» из БМП и тактического поля, чтобы посмотреть на Врата Славы глазами обычных камер. Казалось неправильным, что он ведёт бой за место, внешний вид которого остаётся сугубо условным – а ведь там, до недавнего времени, жили десятки тысяч людей! Системы технического зрения и боевые алгоритмы разбирали ландшафт на символы и схемы, за которыми скрывался облик обитаемого до недавних пор города – и эта стена превращала бой в разновидность виртуальной игры.
С той лишь разницей, что проигравшие умирали по-настоящему.
Врата Славы строились давно, в те нелёгкие времена, когда и дышать без маски, и даже гулять под открытым небом в этих местах было небезопасно. Здания возводили в расчёте на изоляцию от окружающей среды, на века – о ментальной экологии городского ландшафта не шло и речи. Однотипные корпуса – серые, коричневые, охряные – возносили свои сглаженные формы этажей на тридцать, соединяясь герметичными переходами. Иногда они расступались, давая место могучим пирамидальным сооружениям: культурным и общественным центрам, больше похожим на гробницы-крепости безвестных царей. Улицы казались утопленными в бетон желобами, а тротуары если и попадались, то в виде крытых галерей с круглыми застеклёнными окнами.
«Союз тут наследить почти не успел. Старый рабочий городок, у которого отобрали будущее.»
Всё, что было во Вратах Славы нового – это здоровенные парки-оранжереи, втиснутые кое-где на окраинах, да оранжерейные же сады, прилепленные к старым зданиям наподобие зелёных террас.
Теперь на город обрушилась тяжкая длань войны. Центральные районы, которыми пробиралась первая ударная группа, эта длань задела лишь краем. Свисали, вывалив бахрому коммуникаций, перебитые высотные переходы. Чернели проломы в стенах. Одна из жилых башен оказалась буквально вспорота сверху донизу – внутри виднелись межэтажные перекрытия, а вдоль дороги громоздились груды обломков, тщательно убранных с проезда.
Ближе к окраинам – Дан видел это на схеме – разрушения становились масштабными. Здесь не применялось ядерное оружие, хватило артиллерийских обстрелов и пары залпов «гвоздей» с орбиты – крошился бетон, ломались несущие конструкции, здания оседали огромными курганами или превращались в обугленные трупы, раздетые до костей.
Замигали значки танков второй ударной группы. Дан перевёл на них фокус внимания, раскрывая оповещение – «беспокоящий обстрел, урон незначителен». Враг начал нащупывать порядки батальона и перестраивать собственные схемы огня, чтобы среагировать на угрозу. Пока что его действия не создавали серьёзных проблем, но ситуация могла измениться в любую минуту.
В пучке основных каналов связи ещё не творилось ничего экстраординарного. Технические линии, нервы Русы, перекачивали данные между машинами – трафик был далёк от пределов насыщения, так что джинн сигнализировал о своей полной осведомлённости. Командиры рот молчали: каждый из них плыл в пузыре собственной сгенерированной реальности, отвечая за выделенный ему объём тактического пространства.
Поступил вызов от Белки. Та предпочитала обычную голосовую связь – по крайней мере, когда позволяли обстоятельства. Шуберт порой подшучивал над «нашей ретро-девочкой», но беззлобно – владение нейроинтерфейсами не всем давалось одинаково хорошо. Шестнадцатилетняя лейтенант старалась, как могла и ремеслом владела на должном уровне – насколько позволяли ей возраст и отсутствие реального опыта
- Эльф, я Белка. Передовой эшелон пока продвигается, но такими темпами мы увязнем. Ещё секунд триста, и бой перейдёт в стадию насыщения. Глупая Руса меня не слушает, а Шуберт согласен.
Голосок звучал спокойно, но где-то на самом дне крылось немалое напряжение – прямо сейчас Белка вела свои машины сквозь дым и пламя.
- Основания?
- Они переигрывают. Не упираются по-настоящему, хотя могут. Чую, хотят уплотнить порядки и вывести эшелон под огонь в негодной конфигурации. Предлагаю ужать секторы атаки и сменить схему продвижения на три-пять.
- Перестраховка. Сильно замедлимся.
Он уже переключился на схему передовых порядков, пытаясь вычленить хоть что-то, способное подтвердить или опровергнуть «чутьё» лейтенанта. В области потенциальных решений уже висели предложение от обоих операторов и встречная рекомендация Русы не снижать темпов – главным императивом оставалась скорость прорыва.
- Запрос: кривая выбытия.
Руса откликнулась на команду наложением потерь первого эшелона поверх графика боя. В будущее уходили зубцы потенциальных потерь, помеченные показателями достоверности прогноза. Показатели никуда не годились: график распараллеливался в пространстве вероятностей, и к концу боя, в худшем случае, число машин могло опуститься ниже ноля, что означало фактический провал операции.
«У Эльфа было три яблока. Он отдал два яблока Белке и ещё три – Русе. Сколько осталось у Эльфа? А это смотря где: в Альянсе у него в активе пять яблок и проценты, в Союзе – яма с отрицательной энергией и премия имени Герасимова за прорыв в фундаментальной физике, в ДНД[7] – статус просветлённого, а в административных районах ЕП[8] – тюремный срок за незаконную раздачу яблок без лицензии и сертификата.»
- Руса, приказ на коррекцию. Первому эшелону сократить секторы фланговых групп в соответствии с запросом. Схему продвижения оставить без изменений. Второму эшелону ускориться на два такта. Европос!
- Руса к исполнению приступила.
- Европос на связи.
- На флангах намечается жара. Перестрой порядки крыла, чтобы поддержать первый эшелон хотя бы разведкой. Все ударники назад, скоро потребуется резерв.
- Вывод на перезарядку?
Быстрый взгляд на значки штурмовиков: чуть меньше половины боезапаса. Три машины уже потеряны.
- Отставить, слишком долго. Идём до упора.
- Есть.
По спинке кресла пробежала частая дрожь: БМП открыла огонь. Дроны всё активней прощупывали порядки батальона, так что летающие охотники, импульсные лазеры и скорострельные «молотилки» чистили небо почти непрерывно. Машины ПВО, ползущие следом, до поры до времени себя не выдавали – совсем скоро им предстояло работать на пределе возможностей, и Руса, управляющая огнём, придерживала ресурс.
«200 секунд до основного контакта.»
Спутники, передовые дроны и союзные подразделения выстроили более-менее точную карту вражеских сил. Карта пестрела разрывами и яркими пятнами интерполяций, но с вполне приличной вероятностью давала плотность распределения огневых средств на участке прорыва. Потенциалы выполнения план-графика поползли вверх – батальон, накладывая свои ударную возможности на порядки обороняющихся в городе сил, в моменте превосходил растянутые и связанные боем войска предателей и в подвижности, и в огневой мощи.
«Может даже прорвёмся – если впереди не будет сюрпризов. А они будут, и весь вопрос лишь в том, кто кого удивит сильнее.»
Неведомый интеллект, воюющий на стороне предателей, будто ждал этой мысли: взвыли сигналы оповещения и пронзительно вторил им голос Русы:
- Комбинированная ракетная атака! Множественные цели в пределах досягаемости!
«Вот и первый сюрприз...»
Он даже не пытался что-то предпринять – не было никакого смысла. Просто следил, как вспыхивают в тактическом поле десятки, а потом и сотни отметок – тяжёлые «брёвна», средние тактические «акулы» и множество целей поменьше, как насыщается купол ПВО и мечется над полем боя дух Русы, координируя огонь всех доступных средств батальона. Кресло швырнуло в сторону – штабная машина развернулась, почти не снижая скорости, чтобы укрыться за ближайшим зданием и хоть на миг исчезнуть из чужого прицела. Пушки барабанили непрерывно, кассета тактических ракет опустела уже на треть, воздух в отсеке нагрелся и пах озоном – автоматика изолировала боевое отделение от внешней среды.
Перед глазами ползла расшифровка происходящего.
«Фиксирую скоординированный пуск двухсот семидесяти одной управляемой ракеты по боевым порядкам батальона.»
«Профиль атаки – комбинированный, сектор – в пределах двухсот градусов, целеуказание – комбинированное, с приоритетом автономного обнаружения и захвата целей на конечном участке.»
«Предположительная цель атаки – превентивное поражение основных порядков батальона для создания помех дальнейшему продвижению.»
«Заявлен приоритет перехвата атакующих целей.»
«Выявлены скрытые позиции огневых средств противника.»
«Артиллерийская батарея приступила к уничтожению приоритетных объектов. Выделенный наряд боеприпасов – сто восемьдесят единиц УАС-20-КС, двадцать две единицы...»
Тактические ракеты – производства Союза! – проносились вдоль городских улиц. «Акулы», умные и опасные, умели маневрировать в изломанном урбанистикой пространстве, выискивая цели с расчётливой методичностью. Конечно, в таком режиме они и сами теряли скорость и подставлялись под огонь ПВО, зато приобретали возможность атаковать с любого ракурса и любого направления, сбрасывая ловушки-фантомы и ориентируясь даже на звук моторов. Сейчас они охотились на втянувшиеся в город машины, а их свита – самонаводящиеся ракеты классом ниже – отвлекала на себя изрядную часть наличных огневых средств.
Танки и БМП выпустили последний резерв – собственных дронов-наблюдателей, болтавшихся на привязи, будто летающие собачки. «Собачки» воспарили над крышами, чтобы вовремя предупредить хозяев о крадущемся хищнике, и немедля начали нести потери: в дело вступил ещё один сюрприз, подготовленный целестиалами для гостей.
- Это Европос. Часть вражеских дронов, просочившихся ранее, укрылась на крышах домов и обстреливает наши машины.
«То есть противник получил собственную ПВО прямо в наших порядках. Да нас тут съедят, как овец в лесу!»
- Ликвидируй их! Приоритет – обороне!
- Принимаю все меры, но задача непростая. Прошу разрешения задействовать машины второго эшелона по моему целеуказанию.
- Разрешаю! Руса, выдели наряд для этой нечисти!
- Исполняю.
«Вот я и утратил контроль над происходящим. Машины воюют с машинами, изредка спрашивая совета. Хорошо хоть, эта дрянь на крышах – просто мелкая мошкара, иначе гореть нам всем прямо на улицах.»
Встретила свою судьбу БМП третьей роты. Пиктограмма сменилась на стилизованный серый череп, и последние данные, просочившиеся из погибшего «Холодильника», говорили лишь о том, что температура в десантном отсеке подскочила до полутора тысяч градусов. Две машины получили серьёзные повреждения, но остались на ходу, уцелевший экипаж ещё одной ждал прибытия санитаров возле расколотого корпуса. Взорвалась машина обеспечения – находившийся в ней боец мгновенно погиб.
А потом над полем боя померкло небо.
Сотни снарядов и несколько толстых «брёвен» засыпали город безвредными гранатами, лишёнными и глаз, и мозгов, но шары в тонкостенной оболочке и не метили в машины тысяча семьсот первого: они взрывались, рассыпая облака «умной пыли», в которой гасли все виды связи. Тактическое поле разом оскудело: ослепла Руса, рассыпалась на фрагменты батальонная сеть, пропали три из четырёх спутниковых сетей и сам батальон, бывший только что единым организмом, превратился в россыпь отдельных машин – словно кто-то отбросил поле боя на несколько столетий назад.
Но только на первый взгляд.
Предатели пытались лишить союзные силы их основного преимущества – превосходной координации внутри тактического поля, недоступного подразделениям с более низкой организацией. Эту тьму и гаснущий свет Курои Дан встречал не впервые – и на учениях, и в бою. В те разы они были его собственным преимуществом.
Облака «умной пыли» держались дольше, чем обычные аэрозоли, но всё же не слишком долго. Он помнил нормативы и помнил, как засыпали наступающий фронт Альянса генераторами ЭМИ и точно такими же пылевыми гранатами, чтобы вспороть ослеплённые порядки чужих машин в самоубийственной атаке накоротке.
«Мы – охотники, а не жертвы.»
Ждать, пока рассеются облака, не было ни возможности, ни нужды. Затенённые ущелья улиц сделались для батальона готовым укрытием, а прогностических способностей бортовых компьютеров вполне хватало, чтобы танки и БМП продолжали движение согласно общему плану. Связь тоже не пропала окончательно: тонкий ручеёк данных перетекал через последнюю видимую сеть, а несколько дронов приняли на себя функции ретрансляторов, пробивая сигналом менее плотные участки туч и соединяя между собой технику отдельных рот.
«Поле 1701. Подсеть 1ТР1В. Входящее сообщение. Срочность: текущая. Абонент: риттерком Марина Ефремова.»
Текстовое сообщение пробилось к Дану сквозь все преграды.
«Говорит Гвин. Есть контакт с передовыми формированиями предателей. Веду бой. Потерь во взводе нет. Против нас задействован незарегистрированный тип тяжёлых штурмовых ботов, предположительно – глубокая модернизация РШК02 или сходной модели. Идентифицирована и уничтожена машина управления на базе ТБТР РЕКС. Артиллерийский огонь средней интенсивности. Ожидаю дальнейших попыток комбинировать действия тяжёлой робототехники с постановкой аэрозольных завес.»
К сообщению прилагался крохотный пакет данных со схемой боя на участке танкового взвода Гвин – четыре «Могильщика» под прикрытием двух «Вьюг» и нескольких БМП вели огонь с предельных дистанций, маневрируя вдоль магистрали и экономно применяя оставшиеся дроны для доразведки. План противника, очевидно, состоял в том, чтобы навести на утративший единое управление батальон группы автономных ботов, неплохо приспособленных к условиям городского боя – но что-то пошло не так и завеса накрыла город раньше, чем следовало. Теперь её пытались поддерживать вдоль переднего края, а роботы столкнулись с передовым эшелоном «пауков» и «ведьм», охотников как раз на такую дичь. «Могильщики» не рисковали: их орудия уничтожали двуногих оппонентов одним попаданием и могли работать по внешнему целеуказанию, так что танки исполняли роль штурмовой артиллерии.
Батальон продолжал движение, истребляя всё на своём пути. Осколки тактического поля всё ещё не могли собраться в волшебное зеркало, но и того, что они отражали, хватало для осторожного заключения: у предателей не оказалось достаточно сил, чтобы остановить эту методичную поступь. В бой были брошены все резервы, подставилась под ответный огонь часть дальнобойных огневых средств, неудачно выступили автономные силы – и фаза насыщения миновала.
«Если у целестиалов остался мобильный резерв – сейчас самое время бросить его в топку, чтобы попытаться переломить ситуацию.»
Завеса неспешно таяла под горячим дыханием южного ветра. Частички пыли над городом питались атмосферным электричеством и тепловой энергией, чтобы удержать себя в воздухе, но противиться движению воздушных масс не могли, а уцелевшая артиллерия уже не рисковала работать в прежнем темпе. Возвращались в активное состояние символы машин и подразделений, спутники сбросили новый пакет целеуказаний – а Дан, наблюдая, как оживает батальонная сеть под его началом, старательно игнорировал новые сообщения об уничтоженной технике и погибших вместе с ней экипажах.
«Всё в пределах допустимых потерь, ага?»
Бой сместился к южным границам города. Оставшиеся в строю роботы первого эшелона отчаянно грызлись за дома и улицы в секторе наступления, а с флангов всё чаще летели сообщения от подразделений тысяча сто семнадцатого – нажим усиливался и окно прорыва грозило захлопнуться.
- Гвин, танки вперёд. Тебе придётся впитывать огонь, чтобы «лёгким» досталось меньше.
- Есть. Мы для этого существуем.
В голосе прозвучало особенное торжество: риттерком как будто ждала возможности повстречаться с целестиалами накоротке. Дан вполне понимал эти чувства, но разделить не мог. Ему отчаянно не хотелось вести бой под диктовку обстоятельств, бросая своих ребят в огонь и разменивая выигранные секунды на чьи-то жизни. Не хотелось, но приходилось.
Там, где главная магистраль вбирала в себя ручейки развязок и улиц, выплёскиваясь из городских теснин в привольные степи, застройка расступалась. Когда-то по сторонам дороги высились огромные здания, нисходящие уступами к самой эстакаде, но теперь их изувечила и обглодала война. Стены и перекрытия превратились в осыпи, огонь вычернил уцелевшие секции, соседние башни стояли частью обрушенными, а частью – зияли проломами в несколько этажей и держались разве что чудом.
Первые «пауки» заняли позиции на краю города, наблюдая перед собой лишь степь и разрезавшую её магистраль. Конвой, постепенно набирая ход, подтягивался к ударной группе, но хвост колонны до сих пор болтался в глубине города.
«Что ж, начнём.»
- Руса, охранение – вперёд. Колонну – в прорыв.
- Исполняю.
- Европос, всем уцелевшим штурмовикам – прикрывать тех, кто выдвинется из города.
- Есть прикрывать, - отозвался штурмкоммандер. – Вывожу последних с перезарядки.
Несколько «Холодильников» и пара «Вьюг» уже выскочили на простор из лабиринта городских улиц, с флангов двинулась первая пара «Могильщиков», воздух резали поредевшие группы дронов – а обстановка вблизи прорыва продолжала накаляться, как броня под палящим солнцем.
«Ретранслятор: Сфера-400-РТК. Поле 1117. Подсеть 1Ш. Входящее сообщение. Срочность: высокая. Абонент: ландком Саур Местергайзе.»
«Противник смял наши заслоны в районе 22-07-Сибирская, 04-06-Аргон. Мобильные группы движутся к вам параллельно фронту. Тактическое поле фрагментировано, нет прямой связи, не могу оказать немедленную помощь.»
«Правый фланг. Нужно...»
Мысль так и осталась незаконченной – злобно и горестно взвыла Руса.
- Внимание! Общее оповещение! Смертельная угроза гражданским лицам! Всем наличным силам батальона – защитить конвой!
Батальонный джинн уже выискивал малейшие возможности прикрыть оголившийся фланг и вывести гермотраки из-под удара, но растянувшаяся вдоль магистрали колонна была слишком уязвимой и слишком длинной. Целестиалы жертвовали остатками своих автономных групп, чтобы заткнуть узкое горлышко, сквозь которое конвой утекал из города – стаи боевых роботов, автономные боты и управляющие группы на тяжёлых транспортёрах прорывались через полосу разрушений на окраине, не заботясь о собственных потерях. Обескровленные силы тысяча сто семнадцатого не выдержали, и между колонной с её охранением и наступающими предателями не осталось никого. Будь это обычный бой, Дан лишь порадовался бы, обрушив всю мощь батальона на бестолковые порядки врага, только вот не был обычным этот бой и задача была – уберечь людей, а не уничтожить лишний десяток чьих-то машин.
Ему даже не нужно было посылать кого-то на смерть – Руса и экипажи техники справились без ландкома. Отрешённо, словно смотрел какую-то хронику, он переключался между тактическими схемами и обычной картинкой с дронов, выбирая, сколько артиллерийских заклинаний может потратить прямо сейчас – и хватит ли оставшейся магии на остальной участок пути.
Противник выползал из развалин и вступал в бой. Всё новые огневые точки возникали на грязной туше мёртвого города, стремительные «ведьмы» метались между домов и рассыпались огненной пылью, если не успевали вовремя скрыться. Снова вспыхнул сигнал беды и смерти – очередь кластерных снарядов прошила один из гермотраков, обратив его в облако пламени, где сгорали десятки душ.
Пальцы Дана сжались на подлокотниках кресла, словно пытались их раздавить.
«Не успеваю. Ещё чуть-чуть – и смогу достать всех, но это чуть-чуть... сколько оно будет стоить?»
«Могильщик» из первого взвода танковой роты буквально втиснулся между краем эстакады и посечённым осколками гермотраком. Оптическая защита сорвана, генераторы сожжены, испятнанный попаданиями чёрный корпус дымится в десятке мест – но башенная турель по-прежнему огрызается короткими очередями. Сама башня, плоская и огромная, дёргается из стороны в сторону, стремительно наводя орудие.
Танк стрелял непрерывно, не экономя боекомплект и не жалея ресурс ствола. Правый борт взорвался длинными снопами огня и тут же вся машина скрылась в ярчайшей вспышке, будто растаяла – но вспышка угасла, а чёрная туша, истекая языками гари, всё так же ползла вперёд, прикрывая собой гражданских. Сработал последний рубеж обороны: ударно-шрапнельные заряды «активной брони», выпалившие по обнаруженному на подлёте боеприпасу.
БМП первой ударной закладывают вираж по степи, стреляя из всех орудий.
Взрывается в воздухе штурмовик – но шесть ракет успевают отыскать цель.
Складываются воедино огневая задача и схема продвижения сил врага.
- Артиллерия, шестнадцать по высокому, поддержать конвой!
– Комбинированный залп, шестнадцать по высокому профилю, - отозвалась Руса. – Распределение целей завершено. Ракеты в воздухе.
Две посылки успели срезать притаившиеся в застройке скорострелки, ещё три перехватили в зените стрелы противоракет, но хватило и уцелевших. Над магистралью вспухли «зонтики» раскрывшихся боевых блоков. Семь десятков поражающих элементов индивидуального наведения полыхнули двигателями и ринулись к земле, навстречу заранее распределённым целям, наконец-то выбравшимся из укрытий. Яркие гвозди разогнанного до сверхвысоких скоростей металла протыкали боевые автоматы, словно те были сделаны из бумаги. В одно мгновение поле боя усеяли чадящие трупы нежити – защититься от таких ударов могли лишь танки и тяжёлые БМП.
- Конвой – вперёд, вперёд, вперёд!
«Мы прошли?»
***
Врата Славы. Маленький старый город, пыльный и скучный.
«Был.»
То, что осталось, громоздилось за окнами гермотрака – и невидимые силы продолжали свою разрушительную работу. На глазах у Яны верхушка и без того истерзанной башни расцвела огнём, огонь сменился облаками пыли и дыма, а потом сразу несколько этажей величаво осыпались вниз потоком обломков. Куски керамобетона размером, наверное, с микроавтобус, рушились, пробивая перекрытия, отскакивали от балок и вздымали новые клубы пыли, так что всё здание, казалось, вот-вот рассыплется, как игрушечное. В салон почти не пробивалось звуков извне, но эстакада дрожала и сотрясалась, отзываясь на губительные удары молотов войны с обеих сторон.
Она вдруг вспомнила Эдельвейс – сожжённый, почерневший, раздавленный – и ощутила острую жалость к его маленькому собрату. Эдельвейс не агонизировал – его убили холодно и расчётливо, с бесчеловечной жестокостью, но сделали это быстро. Врата Славы умирали медленно и мучительно, расставаясь с каждым зданием и каждой улицей по отдельности. Если бы город был живым существом, он наверняка корчился бы от боли, не в силах понять, почему его создатели решили вдруг пожрать своё детище.
Надо было пригнуть голову, вжать в колени, как сделали все прочие пассажиры, но какая-то неодолимая сила заставляла Яну смотреть.
«Вот она, война – из первых рядов.»
Редкие вспышки взрывов. Клубы пыли. Чёрные кляксы в небе. Не разглядеть ни своих, ни чужих – не сказать даже, кто и откуда ведёт огонь.
Гермотрак снова набирал скорость, вихляя по усеянной мусором эстакаде. Мимо промчался танк – страшный, огромный, чёрный. Батальонный джинн по имени Руса назойливо выкрикивала всё новые предупреждения, но Яна почти не слушала – её судьба была в руках чужой воли да безжалостных статистических величин. Чем, спрашивается, могут помочь себе пассажиры автоуправляемых машин, оказавшись посреди поля боя? Разве что согнуться в три погибели – для самоуспокоения.
Сгибаться Яна так и не стала. «Чтобы гордо смотреть в лицо опасности», - хотела бы она верить, но не верила, потому что причина была в другом. Ей было слишком страшно ничего не видеть и покорно ждать своей участи, и это тоже было глупо, потому что видеть и контролировать – совсем не одно и то же, сколько бы ни твердил об обратном иррациональный атавизм внутри черепной коробки.
«Я ведь даже не успею понять, от чего умру.»
Ремни удержали её, когда гермотрак резко вильнул в сторону, объезжая пылающий остов своего собрата. Яна приказала себе не думать о людях, оставшихся внутри этого костра, и усердно не думала ни о чём, пока кусок крыши прямо над ней не пропал в одно мгновение – с диким треском и пугающей лёгкостью. Незримая плеть хлестнула по салону, вырывая куски обшивки, раскалывая толстые стёкла и рассеяв серебристый туман осколков. Сидящая прямо перед ней пара – биотехнологи из Горизонта – превратилась в кровавую пыль и мелкие клочья плоти, усеявшие окна напротив. Алая взвесь осела на линзу Яниной маски.
Мир ворвался внутрь салона, в одно мгновение став реальным.
В дырах и пробоинах свистел ветер. Что-то грохотало и ухало, надсадно выли турбины, гермотрак вибрировал, но держался, и Яна поняла, что жива, и едва не засмеялась от осознания этого факта. Бояться больше не было смысла.
По правую сторону от эстакады, ощутимо идущей под уклон, мелькали обезображенные фасады и желоба второстепенных дорог, на десятки метров заваленные обломками. Там то и дело рвались снаряды, а однажды – только однажды – мелькнул угловатый корпус «Вьюги», ведущей безумный огонь по невидимому врагу. Гермотрак затормозил, объезжая застывший танк, на который нехотя взбирались язычки пламени, и взгляд Яны упёрся в дорожную развязку – та провалилась внутрь самой себя под тяжестью рухнувших сверху балок.
На ней, среди осыпавшихся зданий, в облаках пыли, шевелилось что-то страшное и громоздкое. Мелькнул клиновидный корпус, озарилась вспышками выстрелов турель на мощном манипуляторе, и машина вдруг проявилась целиком – метров четырёх ростом, двуногая, безголовая. Вся покрытая грязными разводами и какими-то щитками, серая туша выбиралась наверх с пугающей целеустремлённостью.
«Слишком проворно», - мелькнула торопливая мысль. – «Почему оно шагает так быстро?!»
Корпус робота раскачивался из стороны в сторону, но машина не оступалась и не скользила. Нижние конечности двигались удивительно точно, с каждым шагом буквально вбивая себя в груды колотой керамики и бетона. Сочленения изгибались под неестественными углами, так что бипедальная конструкция даже отдалённо не походила на человека – скорее уж, напоминала жуткое насекомое, безостановочно движущееся к намеченной жертве.
Ещё одну очередь робот дал куда-то в сторону, развернувшись так быстро, что Яна едва смогла уследить. Незримая цель отвлекла чудовище на секунду, не больше, гермотрак наконец проскользнул мимо танка, а последние мгновения жизни всё тормозили и тормозили, расслаиваясь на отдельные кадры. Мозг будто пытался растянуть оставшееся время до бесконечности, но иллюзия оставалась иллюзией и Яна отчётливо видела, как рывками совмещаются стволы пушек и её собственный взгляд.
«Вот сейчас?..»
Что-то вспыхнуло – неистово, ярко! – будто солнечное копьё пригвоздило монстра к мёртвой земле. Удар был так силён, что смял робота наподобие жестяной банки, и лишь потом накатил громовой раскат, отозвавшийся в ушах резкой болью. Едва соображая, что происходит, Яна видела, как копья света бьют в развалины здесь и там – настоящий огненный дождь, а набравший ход гермотрак уносил её всё дальше и дальше. Остались позади увечные здания, мелькнули искорёженные ангары техстанции на въезде в город, а потом и сам город стал лишь омертвелым, чёрным фасадом, что скалился беглецам в спину.
Минута шла за минутой. Конвой летел в пустоту, в бескрайние степи, словно и не умирали только что люди, словно движение – это всё, что имело смысл. Яна застыла на своём месте, не в силах о чём-то думать и едва осознавая себя. Навалилась жуткая слабость. Набегающий поток воздуха трепал волосы, спереди наползали свинцовые облака, а гермотрак всё нёсся вперёд, под их холодную крышу, и по сторонам снова пылила боевая техника – побитая и обожжённая, но по-прежнему грозная.
В наушниках пискнуло. Включился канал аварийной связи.
- Присягнувшая Яна Айне, срочно пройдите в кабину управления гермотраком, - сообщил приятный голос батальонного джинна.
Она не сразу сообразила, что обращаются именно к ней, что настойчивый голос в ушах – не просто шум, а наполненные смыслом слова.
- Присягнувшая Яна Айне, срочно пройдите в кабину управления гермотраком, - повторила Руса, перемежая фразы пищащим цифровым кодом.
- Да... Ага, сейчас буду, - машинально проговорила Яна, пытаясь вспомнить, как расстегнуть ременную сбрую. Ноги, казалось, сделаны из бумаги – сомнутся, лишь только встанешь. Потом заметила кровь на визоре маски, вздрогнула и принялась тереть его салфеткой. Рука дрожала.
До кабины – на удивление, совершенно целой – она добралась на одной силе воли, стараясь не уступить дурноте и головокружению. Выжившие шевелились и обращали к ней скрытые под масками лица, но смотреть на них, а тем более отвечать, было пока выше Яниных сил. Места в тесном отсеке хватало ровно на одно кресло, в которое она и рухнула, уставившись на дорогу через толстое лобовое стекло. На стекле мельтешили зелёные и алые значки – водитель-автомат бездумно проецировал свои решения, которые Яна всё равно не могла понять.
Чуть ниже, в центре приборной панели, засветился простой экран. Мигнула и пропала звезда Союза, а следом за ней появилось человеческое лицо, заключённое в громоздкий шлем с откинутым забралом. Мужчина, чуть старше самой Яны, смертельно бледный, под глазами – круги: не то от усталости, не то следы окуляров. Ни следа эмоций – это сразу бросилось ей в глаза. Просто лицо, на котором не прочесть ни единой мысли.
- Я Курои Дан, ландком батальона сопровождения.
Голос ровный, доброжелательный – но столь же бесцветный.
- Яна Айне, старшая по гермотраку восемьдесят один, - представилась она, пытаясь говорить под стать офицеру – ровно и без эмоций. Ландком смотрел ей прямо в глаза – а может, так просто казалось из-за особенностей видеосвязи?
- Похоже, вы порядком устали.
- Как и все здесь. Я, по крайне мере, цела. Многим приходится куда хуже.
- Именно за этим я вас и вызвал. Яна, теперь вы – координатор по конвою среди гражданских.
- Что?..
Ландком оборвал её на полуслове.
- Координатор Андрей Брок погиб. Вы – наиболее подходящий кандидат среди выживших, а ваш гермотрак сохранил средства связи в полном объёме. Руса уже получила мои указания.
- Понятно. - Она стиснула руки на подлокотниках. – Что от меня требуется?
- Через семь тысяч секунд предпримем техническую остановку. К этому времени я прошу вас связаться со всеми старшинами гермотраков, выявить раненых пассажиров и рассортировать их на три категории. Первая – те, кто умрут, если им не оказать помощь в самое ближайшее время. Таковых должно оказаться не более семи человек. Вторая – те, кто...
- Подождите! Что значит – должно оказаться?!
Внутри налилась холодом пустота. Яна уже догадывалась, что он скажет, и сжалась в ожидании неизбежного.
- У нас три санитарных машины. Всего – восемнадцать мест с поддержанием жизнедеятельности. Одиннадцать из них уже заняты. Понимаете? Больше – попросту нет.
- Так мне теперь решать, кому умирать, а кому жить? А инструкцию, как это сделать, вы уже приготовили?
Голос её против воли сделался едким и очень тихим.
«Что ты несёшь! Не перед этим человеком пенять на моральность выбора!»
- Нет, не приготовил, Яна.
Курои Дан остался невозмутим, и от этой невозмутимости сделалось ещё больнее. Хуже – теперь он смотрел на неё с явным сочувствием, как на человека, едва способного совладать со свалившимся грузом долга.
- Видите ли, мне и без того приходится решать, кому из моих подчинённых жить или умирать. Все они слишком молоды для смерти и у меня просто нет сил, чтобы решать ещё и за тех, кого я должен был защитить.
- Я... простите меня. Я понимаю. Всё понимаю.
- Не извиняйтесь. Продолжим?
«А разве есть выбор?» - хотела сказать она, но только кивнула.
- Вторая категория раненых – это те, кто сможет пережить транспортировку в гермотраках, но нуждается в наименее травмирующих условиях. Мы переведём их в машины, сохранившие герметичность салонов и климат-контроль. Третья категория – наиболее лёгкие, все, кто может обойтись минимальной единоразовой помощью. Мне нужно, чтобы к моменту прибытия на временную стоянку медики имели готовый список и немедленно приступили к работе. Мои бойцы оперативно помогут с пересадкой. Чем короче будет остановка – тем лучше.
Больше он не сказал ничего. Больше ничего и не нужно было – Руса выдала Яне права на доступ к системам связи и базам данных, а дальше предстояло только работать. Работать, позабыв о том, что решаешь судьбы живых людей, превратившись в расчётливый механизм. В джинна.
«Но я должна.»
Первым делом она связалась со старшинами остальных машин: им предстояло осмотреть подопечных, если нужно – опросить их об общем состоянии, в крайних случаях – заснять повреждения. Кому-то уже оказали первую помощь. Кому-то помогать было поздно –человек из семнадцатой машины умер прямо во время инспекции.
Личные мониторы сообщали информацию об основных жизненных показателях пассажиров, но обобщать её предстояло Яне: у гермотраков не было ни медицинских джиннов, ни сколько-нибудь серьёзных систем обработки информации. Пока данные стекались на планшет, она обошла свой собственный гермотрак – и это дорогого ей стоило. Теперь Яна радовалась тому, что маску нужно носить не снимая: под ней никто не видел лица, а ещё она защищала от запаха крови и внутренностей, разбросанных в том месте, где вражеский снаряд собрал свою дань.
Не смотреть на то, что совсем недавно было людьми, оказалось сложно. Ужасно сложно. Ещё два часа эти останки нельзя было ни убрать, ни выбросить, и Яна накрыла их одеялами из аварийного комплекта, чтобы хоть так защитить и себя, и выживших от жуткого зрелища.
Смотреть на живых оказалось ещё сложнее. Забинтованная девочка билась в истерике и пыталась сорвать с лица свою маску. Сидящая рядом женщина удерживала её изо всех сил, но потребовалась помощь соседей, чтобы приставить к шее ребёнка инъектор и вколоть успокоительное.
«И что дальше? Делать ей инъекции всю дорогу?..»
Детские ногти ещё несколько секунд царапали гибкий пластик, а потом слабеющие пальцы разжались и худенькое тело сползло по спинке кресла, сделавшись совсем тщедушным и жалким.
- Позовите меня, если Лизе снова будет плохо.
- Откуда вы... А скоро она проснётся? Это ведь не то самое?..
«Только богатого воображения нам сейчас не хватало.»
- Успокойтесь, это не инициатор гиперсна. Учитывая вес ребёнка – примерно шесть часов. Вы тоже отдохните. Таблетку дать?
- Я справлюсь. Спасибо вам.
Голос матери звучал из-под алой, как закат, маски – и цвет вызвал у Яны очередной приступ тошноты.
«Может, мне тоже кое-что принять для бодрости духа?»
Соблазн помочь себе психомодулирующей химией был велик, но прибегать к такому стоило в крайних случаях. Дойдя до конца салона, Яна занесла в таблицу данные о трёх раненых: один с разрывом мягких тканей и кровотечением, и два – совсем лёгкие, пострадавшие от осколков. Погибших тоже было трое. Мгновенная смерть, неестественная и грязная. Ещё двое, включая Лизу, пребывали в состоянии шока – но если девочку пришлось успокаивать, то Адану Мирко, тридцатилетнего микробиолога из Нижнего Новгорода, понадобилось возвращать к жизни. Сидевший рядом с ней мужчина погиб от прямого попадания, забрызгав женщину с головы до ног. Когда Яна добралась до неё, руки несчастной мелко подрагивали, глаза уставились в никуда, температура упала, а пульс был едва заметен. Инъекции заставили функционировать её организм, но помочь травмированной психике в ближайшее время не мог никто.
Тяжёлых не оказалось. Яна испытала мелочное, эгоистичное облегчение, за которое тут же дала себе мысленную пощёчину. Вернувшись в кабину, она принялась сводить результаты – и тут застыла, словно разом лишилась воли. Голубые цифры и значки расплылись перед глазами, утратив всякое значение – из-за них проступила истина.
Как ей теперь решать?!
До сих пор в глубине души теплилась надежда, что общее число тяжелораненых окажется меньше, чем выданный ей лимит в семь человек. Надежда не оправдалась.
Двое... Трое... Восемнадцать раненых, жизнь в которых держится на одном дыхании. Восемнадцать. И только семь мест с поддержкой жизненно-важных функций организма.
Она решилась. Достала из медкомплекта цилиндрический футляр с пиктограммой трёх молний и щёлкнула дозатором. На ладонь выпал блестящий синий шарик, похожий на неизведанную планету – туманную и опасную. Вкуса у него не было.
Посидев несколько минут, Яна ощутила, что вопросы и тревоги куда-то делись. Зрение сделалось удивительно чётким, по спине забегали весёлые мурашки, но главное – чёткими сделались сами мысли. Словно спала пелена эмоций и надуманных моральных дилемм, мешавшая трезво оценить стоявшие перед ней задачи.
Глубоко вздохнув, она принялась сверять профессиональные навыки, возраст и ремонтопригодность раненых.
***
«Лгу и не краснею. Не быть мне праведником.»
Года два назад, в другом мире и в другой жизни, он бы едва поверил в то, что станет поступать с людьми подобным образом, и вот – заставляет случайного человека делать выбор, который по плечу далеко не всякому. Выдержит?
«Хотелось бы верить.»
Сортировка раненых – дело медиков. Двенадцати несчастных медиков батальона, у которых за плечами – лишь форсированные курсы оказания первой помощи.
«Они моложе неё. Их товарищей только что рвало в клочья, и им пришлось засовывать эти клочья в мешки для трупов и медкомбайны. Но раненые бойцы – это одно, а смотреть в глаза гражданским, вынося приговор...»
Тысяча семьсот первому не дали ни одного опытного медика. Ни одного ветерана. Им вообще ничего не дали, кроме новенькой, только с завода, техники и боевой задачи – защитить конвой, который едва ли возможно защитить в принципе. Дан видел, что все двенадцать мальчишек и девчонок медчасти сидят на психомодуляторах – статистика личного состава исправно отображала, кто и что сам себе назначил. Он ничего им не сказал. Проверил лишь, чтобы номенклатура и дозы оставались в рамках разумного, и просто закрыл глаза – потому что иначе остался бы без медчасти.
Из Врат Славы батальон выбрался поредевшим. Танкисты потеряли всего одну машину из двенадцати, зато пехота недосчиталась семи БМП, а многие из уцелевших оказались серьёзно повреждены. Сгорели две «Вьюги», один комплекс ПВО и одна машина обеспечения. Безвозвратные потери личного состава достигли пятидесяти трёх человек, считая двух бойцов, погибших в Нижнем Новгороде, и ещё одиннадцать тяжелораненых боролись за жизнь в санитарных машинах, грозя пополнить печальный список.
«Восемнадцать процентов выбыло по результатам одного боя – и неизвестно, что будет дальше.»
По автономным силам, которые приняли на себя основной удар, будто коса прошлась. На трейлеры вернулись шестнадцать «пауков» – при полном комплекте в сорок восемь единиц! – и двадцать одна «ведьма» из семидесяти двух имевшихся изначально. Штурмовиков выжило восемь штук – ровно треть от общего их числа. Артиллерия израсходовала весь боекомплект тяжёлых тактических ракет и большую часть остальных боеприпасов, так что батальон, по оценке Русы, лишился до двух третей огневой мощи.
Хорошая новость была одна: предатели, похоже, не имели в этом районе ни авиации, ни свободных наземных сил, чтобы атаковать и преследовать конвой. Впереди лежали сотни километров пустоты, где почти не осталось людей и отсутствовал всякий контроль со стороны главных акторов идущей войны.
«Хорошо хоть, с ДНД у нас проблем нет.»
Окружённый дугой фронтов, Союз сражался против всего мира, кроме южан – и мог бы выстоять, не ударь ему в спину целестиалы и асгардийцы. Мог бы: Дан не сомневался в этом, как не сомневался и в том, что теперь таких шансов нет. Какие-то надежды сулил разгорающийся конфликт между экуменистами и Альянсом, но...
«Но не в условиях, когда миллионы людей сошли с ума и предали нашу цивилизацию.»
До технической остановки оставалось немало времени, так что Дан подключился к открытым спутниковым сетям и впитывал новости с полей Апокалипсиса. Он сканировал каналы, в который раз проникаясь осознанием чудовищной насмешки человечества над самим собой, но устоять перед соблазном не мог: дикость происходящего ужасала и смешила одновременно.
«Смеяться или плакать? Всё сразу!»
Вот – религиозная бойня в ДНД. Много зелени, толпы людей на улицах городов и груды трупов, которые сгребают автономные бульдозеры. Ярко раскрашенные роботы стреляют по демонстрантам, танки давят культурные ценности, ядерные грибы над Бомбеем – а ещё у нас есть эксклюзивные сцены насилия, от сексуального до патологического, спешите видеть! Детей оперируют, чтобы превратить в киберпророков очередной секты, женщинам принудительно имплантируют эмбрионы «наследных гуру», целые общины трясутся в экстазе, подключив нейрошунты к своим заплывшим ересью мозгам, а уважаемые господа по-прежнему с оптимизмом взирают в будущее – кроме тех, что случайно сгорели в окрестностях Бомбея, конечно. Ангкор по-прежнему сияет среди упадка.
Вот – экуменический концлагерь где-то под Чикаго. Тяжёлые психомодуляторы утром и вечером внутривенно, принудительные исповеди, личные карты с отображением «исправительной динамики», бодрые марши и стереопортреты Живых святых на каждом углу. «Смертность среди нашего контингента составляет всего одиннадцать процентов», - весело докладывает человек в идиотской кепке, демонстрируя лучезарную улыбку. – «Клайв Форсайт Стюарт подаёт нам всем пример своим беззаветным служением!» Стюарты, Драконы, Адамсы – лица сверхчеловеков с осанкой манекенов. Штурмовики экуменистов зачищают Центральноамериканские коммуны и Лунные базы, выражается верность и преданность идеалам Единого Человечества, ежедневный приём корректирующих препаратов признаётся обязательным для следующих групп населения...
Передачи Альянса пахнут безумием. Не тем безумием, в болоте которого тонет всё человечество, а выверенным, спроектированным лучшими умами при поддержке искусственных интеллектов и поглотившим напрочь своих создателей. Заявления о несокрушимости идеалов, в честь которых возводятся гекатомбы. Марширующие куклы-новахьюмы – миллионы новахьюмов, заменивших человека на всех ответственных постах. Евразийский фронт – ядерные удары и «важная миссия по защите свободного человечества от опасных фанатиков и новой эры тоталитарного единомыслия». Одинаковые бледные дети на подземных базах. Сообщения из виртуальных миров, многие из которых граничат с шизофреническим бредом, но неизменное почтение к «открытым и смелым личностям, доказавшим, что человечество способно переступить любые пределы». Любые пределы: шунтированные работники астероидных баз, превращённые в живые придатки джиннов, виртуальные миллиардеры, отдающие команды реальным людям, мешанина гнилых идей и смыслов и как венец всему – геноцид во имя «свободы».
Единое Правительство угрожало и сыпало своим обычным канцеляритом – не забывая, впрочем, атаковать всю неподконтрольную инфраструктуру в системе Юпитера и на орбите самой Земли. Армия почти полностью захватила Марс.
Предатели выдавали в эфир такую отвратительную ересь, что всерьёз анализировать и даже просто воспринимать её было бы насилием нам человеческим разумом.
Передачи Союза на этом фоне выглядели образцом здравомыслия и достоинства – если не слишком вдумываться в их содержание. Сводки, сводки и снова сводки – бесконечные сводки со всех фронтов, в череде которых теряется одна мысль: мы сражаемся в священной войне и собираемся убить столько еретиков, сколько сможем. Ни слова о будущем, об идеалах, о грядущей победе – лишь будничный девиз «смерть предателям», который стал частью образа мыслей и не нуждается в каких-либо пояснениях.
«Наша мечта о прекрасном будущем была растоптана, и мы превратились в фанатиков, одержимых смертью.»
Человечество пожирало само себя, люди гибли миллионами и подвергались самым жутким формам эксплуатации, обращались пеплом вековые попытки привести в норму климат и экологию – но дроны-репортёры и джинны-аналитики в онлайн-режиме транслировали картинку происходящего, будто насмехаясь над своими хозяевами. Миллионы тех, кто пока лишь ждал своей участи в убежищах и незатронутых городах, ежеминутно следили за маятником судьбы, опускавшимся на них сверху.
«Зрители Армагеддона», – думал Курои Дан, – «свидетели собственных грехов и топливо величайшего пожара из всех возможных.»
Война бушевала в реальности, а её отражение во всех деталях повторялось в прямом эфире, словно не случилось ничего страшного, и эта жутковатая двойственность мешала воспринимать всё, что происходит, всерьёз.
- Командир, – позвала Белка, – тут какая-то ерунда в небе.
- Ерунда – это твоё отношение к субординации и порядку доклада вышестоящему офицеру. В небоевой обстановке я не «командир», а «товарищ ландком», и докладывать мне нужно по существу – «средствами объективного контроля в таком-то составе выявлена такая-то ерунда, параметры ерунды прилагаю в карточке объекта...»
Дан закончил ворчать на округлившую глаза лейтенанта. Та моргнула.
- Ну?
- Эээ... товарищ ландком, средствами... э... в составе приёмопередающего комплекса космической связи «Истец» и оптической станции «Ода» обнару... то есть, выявлено...
Он фыркнул.
- Ну и кто над кем издевается?
- Не зна... то есть не могу знать, товарищ ландком!
- Неуд по политической подготовке.
- Но командир!..
- Шутка же. Ладно, выкладывай, что ты там углядела. Полагаю, падать нам на голову оно пока что не собирается?
- Не могу... тьфу ты, вот привязалось! – да нет, вроде. Но с орбитальными полями Альянса творится неладное. Спутники связи массово меняют конфигурацию сетей, будто что-то выстраивают. Множественные включения двигателей и переориентация вещания.
- Похоже на подготовку сцены к какому-то крупному наступлению. Сколько у них осталось в толщине покрытия над Евразией? Процентов тридцать по отдельным регионам?
- Общие потери над территориями Союза на данный момент – пятьдесят четыре процента популяции по всем типам, – вмешался Европос. Чёткий и ровный выговор азианина прозвучал в тесном отсеке чуть ли не впервые с момента отбытия конвоя, так что Белка уставилась теперь уже на него – словно любопытный зверёк.
«Слишком непосредственная и впечатлительная», – угрюмо констатировал Дан. – «Ей бы сейчас не в БМП трястись в звании лейтенанта, а заканчивать первый круг Академии и целоваться с кем-нибудь на берегу Волги. Или я много на себя беру? Держится ведь, и шестнадцать лет ей не помеха...»
В штабной машине она была самой младшей. В самом деле похожа на мод-белку – умную, как чёрт знает кто, и такую же непослушную.
С мод-белками Дан водил личное знакомство – и по прежней работе, и просто по зову сердца. Увесистые зверьки ростом по колено человеку расплодились уже изрядно и с удовольствием изучали людей в то время, когда люди пытались изучать их. В отличие от волков или там лисиц, мод-белки умудрились выжить в Центральной России без помощи человека – не считая, конечно, помощи безвестных гениев, выписавших им путёвку в жизнь. Одна периодически навещала Дана в его небольшом жилом блоке на окраине Эдельвейса – раздобыла где-то маркер и рисовала на стекле странные значки, уморительно держа свой инструмент двумя лапками. Возможно, белка изобретала письменность, а возможно – только делала вид, издеваясь над реакцией человека и выпрашивая еды. Вскоре она привыкла церемонно пожимать протянутый Даном палец и смотреть вместе с ним мультфильмы, но домашней так и не стала: насколько он знал, зверьки никогда не меняли независимость на комфорт.
«И не зря. Едва ли какая-то белка доверится человеку после того, что мы снова сделали с этим миром.»
Задумавшись, он потерял нить разговора, и когда монотонный выговор Европоса вернул его в реальность, отсек выглядел непривычно оживлённым.
- ...мост из Южного океана в район Гренландии. Если судить по косвенным признакам, объём данных...
- Ну и для каких нужд? – гудел Шуберт, успевший подключиться к дискуссии. – Да и мы со своим слепым оком всё это оцениваем с точностью плюс-минус континент. Всё по тем же косвенным признакам.
Дан не стал принимать участие в их беседе, но вместо того запросил анализ у Русы – привилегия ландкома, недоступная младшему командному составу, «дабы посторонними задачами помех не чинили».
Руса ожидаемо знала больше. Те, кому положено, разумеется, быстро обратили внимание на орбитальные танцы Альянса и кое-какая информация просочилась на уровень доступа полевых ландкомов. Разъяснять для них ничего не стали, но объём передаваемых по новому «мосту» данных зашкаливал – неведомая задача буквально перегрузила спутниковые сети, поглотив больше половины возможностей группировки. Новые запуски продолжались один за одним – по мере того, как Единое Правительство, охотники Союза и ничейные орбитальные мины вновь и вновь прореживали популяцию ретрансляторов. Альянс как будто готовил что-то масштабное, и размах этого масштабного изрядно пугал – но оставалось категорически непонятным, зачем так явно информировать противника о том, что начинается подготовка?
«И зачем вообще пересылать такие объёмы данных? Это похоже не на подготовку к атаке, а скорее... на эвакуацию, что ли? Из Южного океана на север... гм...»
- Я, похоже, понял, что происходит и почему никто особо не чешется.
Полюбовавшись на бледные в полумраке лица подчинённых, Дан горделиво усмехнулся.
- Что недавно случилось? Белка, напомни нам?
- Драка случилась, - озадаченно отозвалась та.
- Драка, только не наша. Флот уничтожил «Амао» в Северной Атлантике, а вместе с ним – подводную дата-магистраль Север-Юг. А что у нас на севере и на юге? «Небеса» и «Олимп», которые остались отрезаны друг от друга, если не считать периферийных сетей. Впрочем, их сегодня режут все, кому не лень, так что тоже надежды мало.
- Но это же дата-центры метавселенных, - сказал Белка. – Они военного значения не имеют.
- И зачем их тогда взрывать?
- Чтобы гады не сидели там в безопасности!
- Вот видишь, - терпеливо разъяснил Дан. – Значение у них всё же есть. Для нас это символ ереси и порока, обители всякой мрази, а для них?
- А для них – наоборот, - констатировал Европос. – Главные жизненные центры цивилизации.
- Именно. Те, кто там обитают – символ и суть Альянса. Может, не вся, но огромная её часть. Разрыв сетей поколебал виртуальный рай, нарушил привычное течение жизни – и немёртвая элита приказала бросить все силы на обеспечение себя любимой привычным информационным комфортом. А заодно, возможно – на переброску самой себя из угрожаемых мест в более защищённые.
«Болтовня об отвлечённых вещах. Совсем как в старые добрые времена.»
Он вздохнул, вновь загоняя себя в обличье офицера вооружённых сил Союза.
- Штаб, внимание! Расслабились – и хватит. Всем вернуться к исполнению непосредственных обязанностей. Через семьсот секунд – остановка.
***
Конвой въезжал в огромную яму, уходя с радиогоризонта. Слабое утешение, если помнить об орбитальных системах наведения, но лучше, чем никакого – люди, как ни крути, чувствуют себя уютней, хоть немного зарывшись в землю.
Карьер – очень старый и позаброшенный – всё ещё сохранял узнаваемый вид. Высоченные уступы простирались на добрый десяток ярусов, придавая всему месту облик амфитеатра, построенного богами или гигантами. На самое дно не съезжали: вереница машин выстроилась вдоль широченной ступени, сохраняя строгий порядок, а силы охранения выставили над верхним срезом мачты со следящей аппаратурой и запустили «глазки на стебельках» – кабельные дроны, которые казались Яне забавными органами, выросшими вдруг у военной техники. Голос джинна разрешил всем здоровым пассажирам покинуть гермотраки – обещали пятнадцать минут отдыха, но требовали «сохранять порядок, не трогать руками незнакомые объекты и не удаляться далее пятнадцати метров от транспортного средства».
«Как будто в этой пустыне есть, куда удаляться.»
Яна неуверенно ступила на каменистую почву. Замерла. Сперва месяцы в убежище, потом – почти двое суток в гермотраке: открытая всем ветрам панорама ошеломила её своей близостью, отсутствием стен и грандиозным масштабом. За фотостёклами салона всё это казалось совсем иным – может, и настоящим, но не вполне осязаемым. Теперь же, ощущая через подошвы ботинок неровную поверхность уступа, она пошатнулась и схватилась рукой за поручень, потому что мир неожиданно поплыл в сторону, а небо над головой превратилось в бескрайний океан, куда можно сорваться и рухнуть, сделав один лишь неверный шаг.
«Закрыть глаза. Дышать неглубоко и ритмично. Выпрямиться.»
Она дышала. Слабость в ногах и ноющая боль от долгих часов, проведённых в кресле, постепенно уступали место радостной свободе движения. Яна немного размялась, стараясь не смотреть вверх, потом огляделась.
Снаружи гермотрак казался ещё более избитым, чем изнутри. Пробоины от попаданий, выдранные клочья обшивки, осевшая на кузове гарь, неисчислимые вмятины и царапины – казалось чудом, что хрупкая машина не развалилась по дороге и по-прежнему исправно функционирует. Десятки её сестёр двумя рядами тянулись вдоль откоса. Бело-синяя окраска ещё блестела, но многим досталось куда сильнее – огромные дыры, следы огня, вмятые борта и разбитые панели кабин, а одна и вовсе лишилась половины салона и не хотелось даже представлять, что случилось с сидевшими там людьми.
Край уступа был совсем рядом, так что Яна, обойдя высыпавших наружу пассажиров, подошла и уставилась на дно. Голова ещё немного кружилась, и совсем уж рисковать она не стала – остановилась в паре шагов, чтобы не испробовать на себе, каково катиться вниз по крутому склону. Далёкое дно пестрело белыми пятнами: видно, когда-то в карьер стекала вода, вымывавшая соль из почвы. Теперь, насколько хватало глаз, кругом не было ни лужицы, ни клочка зелени – только бурые, коричневые, серые скальные породы, только песчаные осыпи, только иссохшая до каменной твёрдости глина да редкие мохнатые пучки, похожие на жёсткую проволоку. Не то трава, не то измельчавший кустарник: такой же бурый, как земля кругом, и, кажется, столь же мёртвый. Яна не знала, как называется эта штука, и только надеялась, что жизнь в ней всё же теплится – иначе самые жёсткие стебли рассыпались бы прахом давным-давно. Она надеялась увидеть какие-нибудь следы человека, но внутри не было ничего – даже их собственный конвой казался нелепым гостем, приткнувшимся на краю былого величия. Полторы сотни единиц разномастной техники совершенно терялись посреди великолепного ничто, а поднявшийся ветер шептал о такой древности, что и сам карьер был для неё не более, чем случайной ямкой, раскопанной сорванцами совсем недавно.
Накатила странная грусть. Не в силах больше думать о сложных вещах, Яна вернулась назад, в суету конвоя. Из-за облаков высунулось недоброе солнце, и по спине, под комбинезоном, поползли капли пота. Пассажиры стояли плотными кучками, родители прижимали к себе детей, а кругом сновали люди в экзоскелетах со своей верной свитой – ремонтными ботами, живо напоминающими стальные костяки мифических тварей. Роботы гудели приводами, сверкала сварка, автотележки развозили топливные элементы и боеприпасы, а над всей этой лихорадочной деятельностью кружили едва заметные точки дронов, призванные стеречь людское и механическое стадо от таящихся за горизонтом угроз.
Потом Яна увидела санитаров. Скафандры с бело-красными полосками нырнули в соседнюю машину и вскоре выбрались назад, придерживая длинный чёрный мешок. Двое, поджидавшие товарищей с роботизированным коконом для транспортировки раненых, встрепенулись, но тут же подались назад. Оставив мешок на земле, четвёрка двинулась дальше.
Яна прикрыла глаза. Сто двадцать один убитый и множество раненых разной степени тяжести. Цифры ударили по её фальшивому спокойствию, как таран по хлипким воротам.
Она забыла.
Приняла модификатор психики, отсортировала больных и раненых по категориям, подвела итог и забыла – постаралась забыть! – чтобы только не травмировать себя ещё больше.
Кругом были трупы и умирающие. Кругом была боль, и сколько ни уверяй себя, что ты к ней непричастна, от иррационального чувства вины и беспомощности избавиться не так просто. Разве что съесть ещё один шарик... чтобы в итоге отказаться от себя самой, сделавшись искалеченным зомби. Чем заканчивают идиоты, подсевшие на модуляторы психики, Яна знала из первых рук. Повторять подобный опыт ей не хотелось.
Солдаты – поголовно в броне – подбирали чёрные мешки и помогали санитарам переносить раненых. В своих глухих здоровенных шлемах они сильно смахивали на больших муравьёв: серо-зелёных и настороженных. Яна не видела ни одного лица и не знала, куда себя девать – словно кругом и в самом деле муравейник, а она случайно затесалась меж его обитателей и теперь старается не попасть под ноги.
Она так и стояла рядом со своим гермотраком, когда очередная безликая фигура отделилась от общей суеты и подошла к ней. Захотелось отступить на шаг или два: угловатое существо ростом на целую голову выше неё оказалась вдруг слишком близко. Яне даже подумалось на миг, что там, внутри, может и не быть человека, и сама мысль о том, что рядом притаился нелюдь, заставила сердце пропустить удар.
«Так и свихнуться недолго. Ну какие нелюди, возьми себя в руки!»
Незнакомец словно прочитал её мысли. Что-то щёлкнуло. Монолитное забрало шлема поднялось вверх, открыв лицо под прозрачным визором. Миг спустя Яна узнала Курои Дана, а ещё через секунду поняла, что могла бы просто рассмотреть командирскую эмблему у него на груди.
«А вместо этого невесть что навоображала. Ну правда, нельзя же так!»
- Здравствуйте, - прозвучал в наушниках знакомый голос. – Маску снимать не надо, но пообщаться лицом к лицу можно и так. Хоть какая-то иллюзия человечности.
«Нет, он правда мысли читает. Или это его джинн? Или просто одни и те же условия порождают одни и те же мысли?»
Тут она спохватилась, что снова начинает выдумывать невесть что, и выдавила улыбку. Вспомнила, что под маской всё равно ничего не видно, и усмехнулась уже по-настоящему.
- Здравия желаю, товарищ ландком. Чем могу быть полезна?
Ирония вышла слишком очевидной, но Дан, похоже, не обратил на это никакого внимания.
- Тем же, чем и всегда, Яна. Вы координатор гражданской части конвоя, помните?
Она угрюмо кивнула.
- Только вот понятия не имею, что должен делать координатор.
- По большому счёту – ничего. Это лишь означает, что вы можете распоряжаться гражданскими в критической ситуации. Принимать решения, которые коснутся внутренних проблем вашего временного социума. И, конечно, говорить со мной от его имени – если это будет необходимо.
- Угу, угу, - снова покивала Яна. – Я полагаю, вы хотели поручить мне какое-то дело?
- Давайте на «ты», - улыбнулся Дан. – Нет, у меня личный вопрос. Можно?
- Да как-то... всё равно уже, пожалуй. После всего.
«Нелепица. Какая нелепица!»
Ей и вправду было всё равно – какие там личные вопросы, когда чужие внутренности разбрасывает по салону? После такого ни о стыде, ни о маленьких личных тайнах просто не думаешь – они как пыль на скрижалях, в которых записаны самые грозные, самые старые и простые истины. Но сам этот разговор... что, блин, за личные вопросы, когда мы все по лезвию ходим?!
«А может, когда по лезвию – наоборот, то самое время?..»
- Как ты относишься к новахьюмам?
- Что?..
Яне показалось, что она вдруг стала очень тупой – вопрос ландкома не вызвал в её сознании никакого отклика. Новахьюмы? Какое им до них сейчас дело?
- Как ты относишься к новахьюмам? – терпеливо повторил Дан. – Короче говоря, ты способна вытерпеть их присутствие?
- Наверное. А в чём дело-то? У нас ведь нет...
- У нас не было, - подчеркнул последние слова ландком. – А теперь вот, судя по всему, есть. И мне нужен кто-то со специальным образованием, чтобы разобраться с этой проблемой.
- И это называется – личный вопрос?!
- Ещё бы. Если тебе слишком тяжело, настаивать не буду. Кое-кто из моих солдат уже проявил... неоднозначные реакции.
- Так, - она шумно выдохнула, - давай по порядку. Что случилось? Что вообще происходит? Я-то думала, у нас техническая остановка, а вместо этого?..
- И я тоже так думал. Пойдём, будет проще, если увидишь всё своими глазами. Ты ведь биолог по основному?
Они двинулись вдоль колонны – мимо гермотраков, над которыми колдовали ремонтники, мимо громоздких боевых машин, оказавшихся вдруг куда больше, чем выглядели со стороны, мимо отрешённых гражданских и деловитых военных – а солнце всё сильнее било в спину и всё более диким казался этот заброшенный уголок степей. Таким диким, что и не выбраться из него больше, сколько ни плутай по старым дорогам.
Чуть в стороне Яна увидела оцепление. Солдаты стояли спинами наружу, перекрыв пространство между серо-зелёным бортом БМП и рыжим глинистым склоном. Когда ландком подошёл поближе, они расступились, а впереди угрожающе шевельнулось нечто высокое и угловатое. Маскировочное покрытие размыло силуэт, но под медленно скользящими пятнами безошибочно угадывался робот-убийца, и Яна застыла на месте, словно пришпиленная.
Курои Дан легонько подтолкнул её в спину.
- Не бойся, это «ведьма». Разбудили на всякий случай. Она прекрасно различает своих и чужих.
- Ведьма?..
- Автономная боевая машина класса «пехотинец». Мы зовём их ведьмами за эффектную внешность, скорость передвижения и зловредность. Неважно. Ты лучше вот на них посмотри.
Яна проследила за его рукой. Моргнула. Попыталась протереть глаза, наткнулась на маску и тихо выругалась.
Примостившись у откоса, сидели двое. Совершенно странные и до странности незаметные: пока Дан не указал прямо на них, существа словно бы выпадали из поля зрения.
- Да что это, во имя мёртвых дельфинов, такое?..
- Вот и я тоже хотел бы знать.
«Новахьюмы?»
То, что она видела, действительно напоминало людей[9]. Маленькие, с ребёнка лет одиннадцати – но не дети. С тонкими чертами лица, красивые, как феи с картинки. Они сидели неподвижно – две человекоподобные куклы, одетые в изящные серенькие плащи, совершенно неуместные в безводной и безлюдной степи.
Немного отойдя от шока, Яна повернулась к ландкому.
- Откуда они взялись?
- Сидели тут.
- Что – прям тут?!
- Их сначала попросту не заметили. А когда заметили – чуть не пристрелили на месте. К счастью, командир отделения вспомнил о своих обязанностях и связался со мной.
- А живые хоть?
Вопрос был донельзя глупым, но ей отчаянно требовалась передышка, а размеренный голос Дана, похоже, имел отличное успокаивающее действие. Тот не подвёл: даже шутить над «специалистом» – и то не стал.
- Живые. Температура тел – тридцать пять с половиной, прослеживаются пульс и дыхание, а «ведьма» уверенно опознаёт их, как цели. Да они, собственно, сами и обнаружились: банально помахали руками.
- А до этого, что же – маскировались?
- Маленькие, серые, неподвижные. Склон хорошо прогрелся. Ты и сама ведь не обратила на них внимания, так? Других объяснений у меня нет.
- Обратишь, как же – когда тут такое, - она кивнула в сторону «ведьмы». – Так что я с этим сделать должна?
- Попробуй для начала понять, что это такое. Только быстро – времени у нас мало. В порядке приоритетности: что, опасно ли оно, откуда и как нам быть. Скажешь убить – убьём, но сперва хотелось бы прояснить ситуацию, это может быть важно.
«Хорошенькие дела. Он ведь знает, что я вообще не по этим вопросам? Биолог, да –космическая медицина, пограничные состояния, метаболизм гиперсна. Спецкурсы, конечно, были, но...»
- В базах, значит, ничего нет?
- Иначе я не задавал бы вопросы.
Одолевая страх и брезгливость, Яна подошла к существам поближе. Солдаты в оцеплении напряглись: оружие, и без того бывшее наготове, теперь определённо целилось в фей – а значит, и ей самой в спину. Хотелось, чтобы Курои Дан стоял рядом, но ландком, напротив, отступил назад.
«Всё правильно – ушёл с линии огня. А я тут отдувайся одна.»
Что такое новахьюмы, Яна, конечно, знала, и знала весьма неплохо. Проектированием новых постчеловеческих видов занимался, по большей части, Атлантический альянс в лице своих чудовищных корпораций, хотя экуменисты тоже отметились – но живые святые были, всё же, штучным товаром, в то время как атлантисты плодили нелюдей миллионами. Отметились и недоброй памяти иниматы – их наследие тоже нельзя было сбрасывать со счетов. Чудовища организации «Эталон» вполне эффективно маскировались под людей и доставили человечеству – тогда ещё с горем пополам единому – немало проблем.
«Вопрос лишь в том, что из этого сейчас прямо передо мной. На вид тщедушные, но ускоренный метаболизм может превратить такую куклу в убийственное оружие. Можно поступить проще – имплантировать им в ткани взрывчатку, а можно вооружить нейротоксинами или заразить боевыми вирусами. Шпионаж маловероятен, а вот саботаж – запросто, и печальная история Лунных баз тому подтверждение.»
- Кто-нибудь знал, что мы прям тут остановимся? – спросила она Дана, не оборачиваясь.
- Предсказать такую вероятность было несложно. Тем не менее, нам бы сообщили о любой подозрительной активности в этом районе. Эти существа должны были прийти сюда пешком или прятаться в каком-то подземном убежище – но у нас нет времени и сил на поиски.
- А кто здесь хозяйничал в последние годы?
- Насколько мне известно – никто. Местность заброшена, между Вратами Славы и нашими центральноазиатскими кластерами нет ни станций, ни населённых пунктов.
- Но ближайшими были?..
- Предатели.
- Твоё командование не информировало о чём-то подобном? Они играли в такие игры?
- Уверен, что могли, но наверняка ничего не знаю.
- Тогда тащите сюда томограф. Ты же не думал, что я и в самом деле предложу нечто оригинальное?
Никаких средств для проведения генетического анализа в батальонной медчасти закономерно не оказалось. Переносной мультиспектральный томограф, по счастью, был – и близко не такой совершенный, как стационарные образцы, но для стоящих перед Яной задач его возможностей хватало вполне.
Она задавалась вопросом, почему это дело поручили ей, а не батальонным медикам, но когда увидела их лица под поднятыми забралами, мгновенно всё поняла.
«Дети. Вот оно что. Просто мальчишки и девчонки. Кроме курса по оказанию первой помощи и настройке медкомов, должно быть, вообще ничего не успели. А остальные? Неужто весь батальон таких новобранцев?»
Яна невольно оглянулась на солдат в оцеплении, но под бронёй все они выглядели одинаковыми и едва похожими на людей.
«Ладно. Пора приступать.»
Бояться было немного поздно. Оставалось надеяться, что странные создания не окажутся боевыми формами – выжить между ними и нацеленной в спину огневой мощью не стоило и мечтать.
Шаг.
И ещё один.
Ближе.
Ещё ближе.
Почти не двигаются, но смотрят прямо на неё: реагируют.
Пот струится под комбинезоном, и жара повинна в этом только отчасти.
Вблизи они растеряли изрядную долю человечности, выставив напоказ эфемерную эльфийскую внешность. Не то, чтобы совершенно чуждые, но однозначно чужие: будто соскочили прямиком со страницы какой-то сказки. Не сказать даже, что вылеплены извращённым биодизайнером – слишком органично смотрятся, слишком натуральные – а значит, проектировались всерьёз.
Яна опустилась на корточки в метре от фей, не отрывая взгляда от задумчивых лиц. Отвращение куда-то ушло, даже страх нехотя улёгся в углу сознания, освободив место для любопытства – профессионального и личного сразу. Глаза в глаза: они уставились на неё, а она – на них, лихорадочно вспоминая всё, что не слишком усердно впитывала на спецкурсах по смежным отраслям знаний. Фиолетовая радужка, непривычный разрез, снова – будто бы срисованный с какой-то старой картинки; небольшие вздёрнутые носы, слишком тоненькие для человека, заострённые маленькие уши, плотно прижатые к голове... У обоих – шелковистые волосы выше плеч, медовые, но с лёгким пепельным оттенком, и острые подбородки. Форма черепа – грацильная до предела, челюсти небольшие, лоб чуть отклонён назад, впрочем – отнюдь не покатый, разлёт бровей – будто каллиграф взмахнул кистью...
«Нечисть. Натуральная нечисть из древних сказок, такое только специально сделать возможно. Но вот зачем?..»
Цвет кожи не поддавался определению – стоило Яне чуть-чуть пошевелить головой, и она уже не была уверена в своих предыдущих наблюдениях. То бледно-золотистый, то сероватый, то и вовсе какой-то странный – такой эффект мог возникнуть, если чешуйкам и подложке эпидермиса задали определённые свойства, но в этом она была совсем уж некомпетентна. Что ещё хуже – невозможно было понять, какого эти существа пола, потому что лица их казались то мужскими, то женскими, а характерные признаки, типичные для людей, или отсутствовали, или прятались под одеждой.
- Вы меня понимаете? – спросила она наконец, постаравшись, чтобы голос звучал спокойно и мягко.
Никакого эффекта. Или всё-таки?..
На миг ей показалось, что существа улыбнулись – едва заметно и дружелюбно – но без точной стереофиксации сказать наверняка было сложно.
- Я вам не враг. Я хочу узнать, для чего вы здесь.
Яна медленно, очень медленно, вытянула руку вперёд. Сердце застучало вдруг быстро-быстро, даже звуки кругом исчезли – ну же, пусть хоть что-то произойдёт!
Один из эльфов потянулся к ней навстречу и коснулся рукой руки. Коснулся мягко и невесомо – а потом улыбнулся уже всерьёз, и второй улыбнулся тоже.
Яна – в который раз – замерла на месте. Это были не улыбки идиотов или детей, как она подсознательно ожидала. Эльфы улыбались сочувственно и печально.
Без всякого сопротивления они по очереди влезли в томограф. По мере того, как компьютер выстраивал трёхмерные модели их тел, Яна одновременно испытывала и тревогу, и облегчение. Курои Дан периодически встревал с вопросами, а иногда давал и дельные советы, чего от ландкома никак не ожидалось, но ответов у неё по-прежнему не хватало.
Нет, никаких посторонних имплантов или органов, явным образом предназначенных для нападения на людей. Тонкие кости, мелкие зубы, скелет со своими особенностями, но в целом – сильно напоминает человеческий. Напоминает, только вот не является.
Внутренние органы? Сердце справа, в остальном – тоже множество отклонений, и, похоже, есть лишние детали. Хорошо бы провести анализ тканей, составить подробную карту мозга, опять же – секвенировать и расшифровать геном...
Да, разумеется, в стационарной лаборатории. Да, конечно, не на ходу. Вот, анализ слюны... Опасные компоненты не выявлены, но, сам понимаешь, товарищ Дан, это заключение настолько относительно, что брать его на веру...
- Они непохожи на боевые или откровенно диверсионные формы, - заключила наконец Яна. - Для первой задачи – слишком хрупкие, для второй – слишком странные, почти точные копии человека сгодились бы куда лучше. Хотя гарантий я, конечно, не дам. Сексуальной привлекательности в них тоже ни на грош. Или это только для меня?..
Дан, на которого она оглянулась, помотал головой.
- Нет, я тоже не воспринимаю их таким образом. Тем более, что половая принадлежность, как ты говоришь...
- Ну да, мальчик и девочка, если можно так выразиться. Если это и куклы, созданные по заказу какого-то паразита для развлечения, то явно не для сексуальных утех. Разве что для паразита с садистскими наклонностями... Короче: они, конечно, могут служить источником каких-то опасных биологических агентов, но в их физиологии не наблюдается ничего, специально адаптированного для распространения таковых. Но – только на первый взгляд. Что там может выявить полноценное обследование, я не знаю.
- Твои предложения? Мы стартуем с минуты на минуту, времени возиться не остаётся.
- А? Мои? Ты военный, вот и решай. Что говорят на этот счёт инструкции и уставы?
- Ситуация специфическая. Впрочем, я, конечно, не могу ни погрузить их на военную технику, ни оставить, как есть: они слишком много видели с близкого расстояния.
- Хочешь сказать, что попросту их убьёшь?
Жалость – вот чего она точно не ожидала обнаружить внутри себя. Жалость к двум новахьюмам, двум несчастным куклам с печальными улыбками и лицами фей из волшебных сказок? Может, на это и весь расчёт – сделать их такими, внушающими жалость, желание уберечь, чтобы... а собственно – чтобы что? Внедриться куда поглубже? И что они там сделают – перекусают весь персонал? Или соблазнят в такой же манере?
«Нет, это уже паранойя какая-то. Мы же в реальном мире, нет здесь ни чудес, ни волшебства, а вот феромоны и нейромедиаторы... Нет, опять же, только не через маску. Может, правда в утиль обоих? Что мне до каких-то нелюдей, в конце-то концов?»
- Я готов – под твою ответственность – погрузить эти создания в гермотрак. Судя по твоим же результатам, образцы интересные. Почти уверен, что они не для развлечения. Значит – мы должны знать, что это и откуда оно взялось. В худшем случае потеряем один гермотрак.
- С пассажирами.
- Да. Именно поэтому решать тебе. Заставлять не стану.
«Ах ты ж хитрая задница! Да чтоб тебе... чтоб у тебя... чтоб ты из этого скафандра ещё три года не вылезал!»
Она вздохнула, подумала немного и вздохнула ещё раз – так горестно, как только смогла.
- Сажай их в мой. Я хоть присмотрю за этими... феями.
***
Равнина распахнулась и проглотила конвой, словно его и не было. Тысячи таких конвоев могли ползать по её грязно-жёлтой, с бурыми пятнами шкуре, и лишь изредка видеть друг друга на горизонте.
Иллюзорная пустынность степей. Только человек, стоящий на плоскости и привыкший доверять своему никчёмному зрению, в самом деле может вообразить, будто затерян посреди бескрайних равнин.
Поверить в безопасное одиночество.
Для Дана степи были одной большой тарелкой, по которой и он, и его подопечные катались красным ведьминым яблоком, притягивая жадные взоры со всех сторон.
Степь жила – кричала узконаправленными лучами кодированных передач, вспыхивала зарницами, чадила следами дальних ударов и подстерегала умными минами. Полнилась той хищной и безжалостной технофауной, что призвал в своём безумии человек. Крышка пустых небес над рыжей тарелкой вовсе не была пустой – оттуда взирали тысячи и тысячи глаз, куда более зорких, чем человеческие, и когти орбитальных стервятников подрагивали, готовые вонзиться в подходящую жертву.
На западном горизонте вставали дымы – там, в сотне километров от конвоя, горел неведомый объект и вместе с ним горела сама земля. С небес, перемазанных дымом и грязно-серыми облаками, сваливались ракетные кассеты – раскрывались венчиками в чёрном запределье и наводились на цели, минуя, по счастью, технику тысяча семьсот первого. Иногда, на пределе дальности обнаружения, падали не ракеты, а сверхплотные «гвозди», способные испарить прямым попаданием даже танк.
- Командир, на юге не пойми что, - снова проигнорировала субординацию Белка, подглядев, что Дан покинул «пузырь». Из кресла виднелась только её мордашка: забрало поднято, нижняя губа чуть прикушена, нос – по ветру.
- Так разберись и пойми, - ответил он с раздражением, потому что и сам чувствовал изрядное беспокойство. – Зачем мне штабная группа, которая не справляется с анализом обстановки?
- У меня данных – котейка наплакал, - уже совершенно не по-уставному пожаловалась лейтенант. Дан вдруг понял, что и закушенная губа, и делано-бравый вид скрывают под собой что-то серьёзное – и очень может быть, что настоящий надлом. В бою Белка держалась молодцом, но теперь, когда у неё появилось время подумать, когда накатила усталость, а входящие сводки рисовали всё более мрачную и путаную картину – девушка начала сдавать.
«И что теперь мне с ней делать?»
- Так.
Он окончательно развернулся к ней, покачиваясь в своём командирском коконе. БМП мягко проскакивала неровности почвы, и если бы не тесный, тускло освещённый отсек, это могло бы показаться даже уютным – мягкая качка, дальнее путешествие навстречу приключениям, а впереди – вся вечность и целый мир.
«Ну вот, уже и меня заносит. Ещё несколько суток в этом гробу – и будем сидеть на таблетках, как психонавты.»
- Ксюша, - сказал он мягко, но без тех отвратительных интонаций, что подпускают в голос дрянные воспитатели, когда говорят с детьми. – Никто не ждёт от тебя чудес. И косо тоже никто не посмотрит. Ведь не посмотрит же, да?
- Мы с тобой, Ксю, - тут же отозвался Шуберт. – Ты главное кушай хорошо и говори, если что не так. Хочешь, пастилу из аварийного пайка тебе дам?
- Товарищ, - почти пропел через динамики Европос, так и не покинувший синтетической реальности. Штурмкоммандер умудрился придать своему голосу настолько торжественную и проникновенную тональность, что это можно было счесть искусством. – Ты с нами и мы с тобой – всегда.
Белка бледно улыбнулась.
- Спасибо вам. Вы хорошие.
- Мы – самые лучшие, - серьёзно сказал Дан. – И ты тоже. Что бы там ни творилось.
А творилось и в самом деле не пойми что. По маршруту следования проступали слепые пятна – спутниковая разведка фиксировала пыльные бури и оптические искажения, слишком большие, чтобы являться результатом работы маскировочных систем.
«Если только Альянс или кто-то ещё не освоил методов дистанционного воздействия на атмосферу в таких масштабах.»
Периодически ухудшалась связь с орбитальной группировкой – отдельные спутниковые сети словно выпадали из вещания, а сообщения, идущие через ретрансляторы, приходили с задержками, что неимоверно раздражало Русу – настоящих эмоций она не знала, зато набор предупреждений и реакций на нештатные ситуации имела обширный. Европос – не понять, в шутку или всерьёз – заявил, что информация – главная пища джиннов, а чувство голода сближает их с людьми куда больше, чем все ухищрения инженеров-когнитивистов. Дану было, что сказать на эту тему, но он сдержался: казалось, что батальон падает в какой-то тёмный мешок, и мешок этот совсем необязательно пуст.
Пропал один из беспилотников дальней разведки. Исчезать бесследно такие аппараты не могли, очередной обрыв связи с дроном должен был закончиться приёмом отложенного пакета с орбитального сервера, но никакого пакета не пришло, да и сам аппарат, способный вернуться буквально «по следам» даже в режиме полной автономности, так и не появился.
- Полагаю, сбит, - сообщил Европос, присовокупив к сообщению лог последних сеансов связи с потерянной «Лисой». – Ничего подозрительного, но после сеанса 1553.3 – тишина.
- А что у нас в том секторе?
- Ничего определённого. Старые дороги, вражеская активность не установлена.
«А ведь мы, если верить штабным сводкам и спутникам, уже южнее, чем основные зоны боевых действий.»
«Поле 1701. Подсеть 1Г118. Входящее сообщение. Срочность: текущая. Абонент: Яна Айне.»
- Яна?
Он позволил себе отвлечься, принимая сеанс видеосвязи. На картинке, развернувшейся в тактическом поле, оказалась тесная кабина гермотрака и девушка в синей фильтр-маске, за которой виднелись одни глаза – тёмные и тревожные.
- Ты говорил связаться, если с феями будет что-то не так, - начала она без вступления. – Докладываю: с ними явно что-то не так.
«Только этого не хватало.»
Тварюшек он захватил под свою ответственность: если теперь из-за этого решения погибнут люди... Яна, впрочем, спокойно говорила по видеосвязи – значит, и проблема пока не столь велика.
- Агрессивное поведение?
- Нет, по счастью. Но они явно чем-то обеспокоены. Всё время вертят головами. Оглядываются. Выглядят тревожно. Я бы сказала – напуганы, но они ж молчат, как рыбы, так что толком и не понять. Мониторы, которые на них повесили, сообщают об участившемся сердцебиении и некотором понижении температуры тела.
- Сбежать пытаются?
- Пока нет. Вертятся, но из ремней не вылезают. Люди беспокоятся, сам понимаешь – два непонятных новахьюма в салоне, а нервы у всех и без того на пределе. Могу ввести им успокоительное, но как оно подействует...
- Не стоит пока. Наблюдай, в случае любых изменений или при дальнейшем ухудшении ситуации – связывайся со мной, Руса тебя пропустит даже в бою. Ты их пробовала кормить?
Яна как-то по-особому скосила глаза – возможно, усмехалась под маской.
- Та же мысль пришла. Есть не стали. Даже не заинтересовались особо.
- Тогда не знаю, чем тебе ещё помочь, - вздохнул Дан. - Держись.
- Обеими руками, - мрачно ответила Яна и отключилась.
Весь следующий час конвой трясся по бездорожью. Дорога казалась слишком опасной – очень уж очевидным было решение заминировать её или устроить ещё какую-нибудь ловушку. В том, что ловушка уже насторожена, Дан перестал сомневаться сразу после того, как исчез второй беспилотник. Картина повторилась в точности: момент утраты связи и ничего подозрительного в последнем полученном пакете данных.
«Будто хамелеон, замаскированный под степь, слизнул языком очередную электронную муху.»
Радиус воздушного патрулирования сузили до расстояния прямой видимости – этого всё ещё хватало, чтобы упредить неожиданную атаку или вскрыть наличие поблизости чьих-то войск, но серьёзно ухудшало общую ситуационную осведомлённость. Дальняя связь продолжала работать с перебоями, хотя Руса не регистрировала признаков работы вражеских средств РЭБ вблизи батальона и не докладывала о применении ядерного оружия, которое могло бы вызвать проблемы у источников сигнала.
«И всё же чувство такое, будто за нами кто-то охотится. Кто-то странный и очень хитрый, но... как бы это обозначить... не на стратегическом уровне. Нас могли бы накрыть с орбиты, и если не накрывают – значит, принимающий решения враг локализован где-то здесь, поблизости. А поблизости от нас были только предатели. Или нет?»
На ум немедленно пришли феи. Не похожи, никак не похожи на формы, предназначенные для внедрения. Тогда кто они? Беглецы? Случайно потерянное имущество?
- Может, хозяева потеряшек где-то рядом и хотят вернуть свою собственность?.. – проговорил он вслух и тут же пожалел о своей несдержанности. Ну какой идиот станет пугать личный состав такими предположениями?
- Так за нами всё же идут? - немедленно отозвался Шуберт. – Если так, мы бы хоть кого-то уже обнаружили.
- Я ж говорила – тут не пойми что, - чуть обиженно встряла Белка.
- Тихо!
Дан прервал назревавшую дискуссию, но решил закончить начатое – оставлять свой детский сад в неведении было бы ещё хуже.
- Анализ Русы и моя, гм... интуиция сошлись в одном. Против нас действует какое-то вражеское подразделение. Противник пока не опознан, даже не обнаружен, так что исходим из того, что имеем: сопровождающие конвой эффекты связаны с попытками навязать нам удобную для него тактику, а впоследствии – уничтожить. Возможно, что на нас опробуют какие-то новые средства радиоэлектронной борьбы, связанные с нарушением прохождения сигналов через атмосферу.
- Но кто...
- Неважно, - пресёк Дан любопытство Шуберта. – Если чувствуете себя неуверенно, помните, что гасить нас пытаются уже давно, но результаты довольно скромные. Кто бы это ни был, попытка атаковать батальон закончится для него фатально.
«Я уже привыкаю врать. Что эта война со мной делает? Или война – просто удобное оправдание? А может, одно зло просто неизбежно тянет за собой второе, третье, десятое – и вот мы уже не ангелоподобные праведники, которыми мечтали быть, а обычные крестоносцы на бойне во имя веры, догматы которой нам теперь лишь мешают?»
Он не стал говорить о том, что Руса уже с уверенностью определила: неведомый враг близко, очень близко и направляет усилия на изоляцию батальона от его основного преимущества – всевидящих орбитальных глаз. Нет загоризонтной разведки и целеуказания – нет сверхточных и своевременных ракетно-артиллерийских ударов, нет выверенной конфигурации имеющихся в наличии сил и средств, а значит, бой будет идти на чужих условиях и чем он закончится – решительно неизвестно.
Хорошая новость во всём этом была одна: враг до сих пор не атаковал. Если он и собирался уничтожить конвой, то не мог сделать этого немедленно – скорее, вёл себя как охотник, изучающий незнакомую, опасную жертву. Глушил связь, сбивал беспилотники, когда этого нельзя было обнаружить, держался в стороне и выжидал... но чего?
«Нашей ошибки? Подкрепления? Или нас просто сопровождают и вредят, насколько могут? Было бы хорошо, но в такое после двух лет войны не поверит даже ребёнок.»
Война – искусство обмана, как говорили древние. В чём именно сейчас пытаются обмануть и его, и умную Русу?
«А может, и не пытаются. Может, и в самом деле изучают теми средствами, какими могут – тыча в нас незримой палочкой и наблюдая за шевелением. Так, как стал бы действовать... джинн?»
Мысль показалась ему сколь абсурдной, столь и пугающей. Отпустить в свободное плавание целое подразделение под командованием джинна? Невинная шалость в мире, где безумие давно уже стало нормой. Фундаментальные ограничения примитивных техноинтеллектов не позволили им сместить человека с командных постов, так что бурное развитие джиннов породило новый всплеск надежд на полную автоматизацию войны – но чуда не случилось и в этот раз. Предоставленные сами себе, интеллекты нового поколения обнаружили склонность к спонтанному формированию личности и проявлению самодеятельности, частенько выходящей за проектные рамки. Дни и недели самостоятельного выживания в насыщенной среде могли превратить «железного болвана» в непредсказуемую сущность, извратившую полученные инструкции самым парадоксальным образом.
«Но знакомый противник и без того имел бы о нас почти полную информацию. Ни предателям, ни Альянсу, ни даже фанатикам-экуменистам, которым здесь неоткуда взяться, просто нет нужды вести наблюдение и часами преследовать самый обычный конвой с гражданскими. Они или нападут – или оставят нас в покое, сочтя недостаточно важной целью. А незнакомому противнику... Ему на самой Земле взяться неоткуда. Но если на нас решили испытать какого-то нового джинна... Если решили натравить на нас машину и посмотреть, что будет...»
Что ж, в этом был хоть какой-то смысл. Потрёпанный, не самый сильный, но и не самый слабый противник. Идеальная модель для проведения испытаний.
«Если только моё воображение не сделало меня законченным параноиком.»
«Поле 1701. Подсеть 1Г118.2. Входящее сообщение. Срочность: текущая. Абонент: Яна Айне.»
В этот раз картинки не было: Яна говорила с собственной гарнитуры.
- С феями снова что-то неладное. Такое чувство, будто у них там медведь за окном, или ещё какая-то фауна. Сидят, пялятся наружу, пульс быстрый и неглубокий, температура упала до тридцати пяти и не факт, что на этом остановится. Я просто не знаю, что делать. Если они прямо здесь помрут...
- Успокойся, - выдал он на автомате, ощутив чужую тревогу, и тут же спохватился: - Вся ответственность в любом случае на мне. Если сочтёшь, что им нужно ввести какие-то препараты – можешь смело...
- Да не могу я! – взорвалась Яна. – Какое там смело, если два несчастных эльфа у тебя на глазах готовы концы отдать? Мы их обследовали, затащили в гермотрак, привязали ремнями, везём неизвестно куда и ни капли о них не знаем. Думаешь, можно так просто отделаться словами о том, что «кто-то берёт ответственность»?
«Вот дерьмо. Я же не штатный психолог этого каравана. И новахьюмов навязал ей именно я – так что девчонка со всех сторон права, несмотря на склонность к истерике. Что на это сказать? Забудь, оставь их в покое, сядь на место и ни о чём не думай? Да она мне в лицо плюнет при первой возможности. Товарищ ландком, чтоб тебя, с твоими идеями и ответственностью!»
Он глубоко вздохнул. Нужных слов не появилось, и Дан принялся ронять те, что были – безжизненные и глупые.
- Опиши мне в точности, что происходит и как выглядят наши гости. Что они делают и насколько угрожающим представляется снижение их жизненных функций.
На том конце что-то зашуршало. Потом Яна, столь же бесцветным голосом, принялась докладывать:
- Особи сохраняют неподвижность. Руки плотно прижаты к груди, крест накрест. Головы повёрнуты вправо, взгляд не вполне сфокусирован. Зрительная реакция есть, но слабая. Губы плотно сжаты, выражение лиц... не могу судить. Скорбное, что ли? Сейчас попытаюсь взять одного за руку...
Снова шорох. Далёкий гул.
«Камера! Почему в салоне нет ни одной?..»
- Есть реакция. Ближняя ко мне особь посмотрела на мою руку, перевела взгляд на меня, мягко отняла пальцы и снова прижала их к груди. Опять смотрит мимо, куда-то в окно. Кожа холодная. Не знаю, насколько это нормально для их физиологии... Эй, эльфы! Да ответьте, с вами всё в порядке? Я же помочь пытаюсь!
Дан вежливо промолчал. Контакт, как видно, не задался: послышались какие-то голоса, но, судя по ответам Яны, в диалог вмешались другие пассажиры. Оба эльфа оставались немы, как рыбы.
- Они не отвечают. Просто пялятся сквозь меня.
- Ясно. А за окном... там что-нибудь есть?
- Ты что, сам не видишь?.. А, ну, может и не видишь, ты же в коробке. Нет там ничего, колючки да пыль. Ничего, что можно счесть интересным.
«Интересным... Интересным?»
- Стой, Яна!
- И так стою.
- Приведи их в кабину. Срочно.
- Зачем?..
- Не спорь! Приведи под видеокамеры, это важно!
- Будет сделано.
Она резко сменила тон: возможно, поняла что-то по его голосу.
- Пара минут. Только ремни сниму. Надеюсь, они поймут, чего я от них хочу...
Связь оборвалась, и Дан откинулся в своём кресле-коконе. Смотрят вправо. В одном направлении. В одном... Если определить его точно и сопоставить со слишком гипотетическими пока моделями Русы... Если эти феи-найдёныши в самом деле как-то связаны с незримым противником, если всё, что происходит вокруг, имеет вполне конкретное объяснение...
- Сигнал тревоги от аварийной системы гермотрака восемьдесят один! – ударил по ушам вопль Русы. – Чрезвычайная ситуация в пассажирском салоне!
Тело дёрнулось, отозвавшись на резкий крик.
- Руса, доклад!
- Активирована тревожная сигнализация. Попытка связаться с абонентом Яна Айне... Регистрирую стрельбу из ручного оружия. Направляю ближайшие машины к гермотраку номер восемьдесят один.
«Яна! Боги меня сожри, неужели феи были с подвохом?!»
[1] Ландком – воинское звание в Северном союзе. Соответствует должности командира батальона.
[2] Идеонарий – принятый в Северном союзе термин, обозначающий группу населения, исповедующую какую-либо из устойчивых разновидностей сигниализма. Идеокультурное понятие, пришедшее на смену отмирающей концепции этноса в XXIV – XXV столетиях.
[3] Лейтенант – воинское звание в Северном союзе. Соответствует должности командира тактической группы или ответственного технического специалиста.
[4] Штурмкоммандер – воинское звание в Северном союзе. Соответствует должности командира боевой машины или пехотного звена.
[5] Риттерком – воинское звание в Северном союзе. Соответствует должности командира роты.
[6] УАМ – универсальная артиллерийская машина.
[7] ДНД – Движение независимых демократий.
[8] ЕП – Единое правительство.
[9] Это не ошибка. Яна воспринимает данных существ как «нечто», поэтому думает о них, как о неодушевлённых предметах. Распространённое явление в Союзе, вызванное ксенофобией по отношению к искусственно созданным на базе человеческого генома организмам.
Глава 2
Яна пробиралась по салону, стараясь не упасть: гермотрак качало, как лодку на волнах. В пробоинах шумел ветер. Восстановить герметичность не удалось, детей и раненых пересадили в целые машины, а их места заняли взрослые и здоровые – или те, кто ещё мог за таких сойти.
Голова шла кругом. Мозг просто не справлялся с навалившимися тревогами, не успевал осмыслить происходящее – война, огонь, кровь, несчастные нелюди, и посреди всего этого – она, слабая и едва способная позаботиться о себе самой.
А ведь все от неё чего-то ждут. Пассажиры – руководства и утешения, ландком – твёрдой воли и самоотдачи, Союз – праведности и исполнения возложенного присягой долга, а эльфы, кажется, ждут спасения. Или это просто воображение? И почему дурацкий салон стал таким неимоверно длинным, будто кто-то растягивает его в длину, не давая добраться из кабины до задних мест?
Ряды разноцветных масок. Не поймёшь даже, куда смотрят – и жутко становится от ощущения, что все взгляды на самом деле устремлены на тебя, что под масками спрятаны оценивающие и ждущие чего-то лица, а ты среди них – чужая, навязанная и лишняя. Из расстрелянного салона будто пропало что-то родное и человеческое – и не уцепишься больше за эту иллюзию нормальности, не спрячешься. Война проникла внутрь и превратила людей в личный состав, а конвой надежды – в иллюстрацию к вульгарной антиутопии.
Она едва ли не с радостью увидела лица эльфов. Утончённые, волшебные лица, которые казались почти родными на фоне скрывших всё и вся масок. Потоки воздуха трепали их подёрнутые пеплом волосы, и переливы цвета были странно живыми на фоне застывших глаз.
Яна уже почти не боялась: не верила, что эти существа способны напасть или проявить какую-нибудь агрессию. Всё их поведение, весь облик источали покорность и тихую печаль, а тонкие тела и конечности были слишком хрупкими для того, чтобы служить оружием.
- Эй, - позвала она мягче, чем собиралась, - просыпайтесь. Ландком вызывает.
Как в пустоту.
Вздохнув, Яна принялась расстёгивать ремни безопасности. Эльфы безропотно снесли эту процедуру, но когда она слегка потянула одного за рукав, оба тут же взглянули прямо на девушку. Яна вздрогнула от неожиданности. Мерцающие фиолетовые глаза смотрели с немым вопросом, и были это вовсе не глаза бессловесных тварей. Там, за этими взглядами, жил неведомый полноценный разум, но настолько несходный с разумом человека, что одно только прикосновение к нему должно было стать болезненным, как ожог.
«Может, сама моя близость причиняет им боль?»
- Нам надо в кабину, - снова позвала она, и даже не удивилась, когда оба существа послушно встали со своих кресел. Нет, не дети, совсем не дети – несмотря на свои черты. Двигаются с грацией и уверенностью, каких недостаёт ей самой. Даже за поручни не хватаются. Просто колышутся в такт с качающимся гермотраком, а дурацкие серые плащики развеваются вокруг них, скрывая фигуры. Им бы в лес...
«Да почему сразу в лес?! Я что, попала под какую-то магию?»
Пятясь и чувствуя себя на редкость глупо, Яна вела обоих нелюдей за собой. Теперь она была уверена – пассажиры смотрят, и смотрят со страхом, гневом, недоумением. Прикосновение к новахьюмам, попытки контакта – всё это будто заразило её их чуждостью и теперь отталкивало всё дальше. Хуже всего было молчание – неодобрительное молчание, в котором дисциплинированные присягнувшие Союза прятали своё истинное отношение к происходящему. Яна их не винила – но готова была заплакать.
«Ну, ещё пара минут позора – и мы на месте. Хоть бы эти чудики шли быстрее, а то понятие спешки им, кажется, незнакомо.»
Чудики в самом деле не спешили. Когда Яна готова была потянуть ближайшего за руку, они и вовсе остановились.
- Эй! Нам надо...
Она осеклась. Эльфоподобные нелюди стояли рядом с мужчиной, упакованным в серый рабочий комбинезон, и смотрели ему в лицо. Тот, в свою очередь, повернулся к ним. Лишь пару мгновений длился этот обмен взглядами, а потом эльфы, тихие, безголосые эльфы, взвыли, будто псы, почуявшие покойника. Высокий пронзительный вопль перекрыл и шум ветра, и монотонный гул двигателя. Растерянная, оглушённая Яна не успела даже дёрнуться, когда мужчина в комбинезоне начал вставать.
Нет, не вставать.
Невысказанная фраза насчёт спокойствия и тому подобной бессмысленной ерунды ещё не успела до конца оформиться в её голове, а человек уже выскользнул из ремней и будто взлетел над креслом. Эльфы двумя молниями юркнули прочь, а она всё ещё смотрела, как серая фигура, растопырив руки и ноги, бросается вперёд по салону, похожая на жуткого человекообразного паука.
«Нелюдь!»
Ему нужно было одолеть пару метров, не более – и медленно, слишком медленно тянулась рука к табельному пистолету, висящему в автокобуре у бедра. Яна наконец ожила, дёрнулась назад, нащупывая рукоять оружия, но страшный назнакомец уже летел, струился к ней под самой крышей салона, и пальцы в перчатке целили ей в лицо.
«Вот и всё», - мелькнула последняя мысль. - «Такой вот глупый конец.»
Удар. Отчаянный крик.
Чудовище будто выдернули из воздуха – извернувшись, оно схватилось за идущий под крышей поручень и Яна увидела, что кто-то держит нелюдя за ногу – держит уродливым функциональным протезом, ухватившись здоровой рукой за спинку.
«Амберг! Тот инженер!»
Ещё мгновение – и тварь, не пытаясь вырваться, прянула назад, сложившись пополам, как марионетка. Обрушилась на храбреца, оседлала его – и с жутким хрустом выдрала искусственную руку из тела.
Брызнула кровь. Кто-то завизжал – крик пробил плотину немого ужаса, салон наполнился десятками испуганных голосов, люди дёргались в креслах, силясь расстегнуть ремни и оказаться как можно дальше от пришедшего к ним кошмара. Жались к окнам, сгибались, накрыв голову руками, срывали маски. Ворвался в общую какофонию звенящий сигнал аварийной сигнализации. Тварь играючи свернула Амбергу шею, ударила двумя пальцами в глаз другому мужчине – не узнать уже, замешкался или попытался преградить дорогу – а Яна, сбросив оцепенение, наконец-то ухватила свой пистолет. Подаренного ей времени хватило на то, чтобы кобура, распознав намерение, освободила защёлку, одновременно снимая предохранитель, а рука согнулась в локте, направляя марку лазерного прицела в противника.
Ничтожное расстояние и тесноту салона не смогли компенсировать даже разогнанные рефлексы врага. Пистолет дёрнулся, едва не вывернувшись из пальцев, и тяжёлая экспансивная пуля ударила нелюдя в бок, пониже левого плеча.
Ничего. Существо вздрогнуло, но попадание, которое разворотило бы человеку рёбра и лёгкие, в клочья разорвало бы сердце, даже не остановило его движение. Метнулось в сторону и тут же в другую, уходя с линии прицела, не давая стрелять, а Яна всё пятилась и пятилась, билась о спинки кресел, но не могла навести алую точку на страшного чужака. Открой она беглый огонь – только перебьёт беззащитных пассажиров, и тварь, понимая это, приближалась рывками, ползла буквально по головам, визгом и кровью отмечая свой путь.
Выстрел!
Промахнулась, сделав дыру в окне: в следующий миг нелюдь выдернул из кресла чью-то худую фигурку, прикрылся – и отбросил в сторону уже мёртвую, с раздавленным горлом. Рана всё же замедлила его, лишила изначальной манёвренности, но салон, ещё недавно казавшийся бесконечным, стал вдруг предательски короток, а серое нечто, изгибаясь под немыслимыми углами, рвалось к Яне, походя калеча и убивая.
Светловолосая женщина, на беду успевшая вывалиться в проход, попыталась заслониться руками, и тварь, не прекращая движения, сломала ей локоть, вывернув его из сустава: под маской не увидеть гримасы боли, но мучительно-долгий вопль вырвался даже из-под неё. Между Яной и преследователем оставался один бросок, и пока несчастная женщина захлёбывалась криком, она успела сделать последний выстрел. Пуля по касательной задела плечо: сущая ерунда для того, кто может пережить прямое попадание в корпус.
- Да подохни ты уже, мразь!
Она кричала от ярости, понимая, что не сможет ничего сделать, чувствуя, как уходит из под ног пол, как медленно заваливается жуткая панорама разгромленного салона и как впились в её лицо чьи-то хищные глаза из-под маски. Тварь распласталась в последнем рывке – и грянул, наконец, гром.
Нелюдь взорвался изнутри, разлетелся мириадом кровавых капель. Жутко ухмыляясь, Яна смотрела, как мешанина костей и плоти теряет форму и валится вниз уродливыми кусками. С трудом поднявшись, она увидела в разбитом окне знакомую тушу БМП – башенная турель смотрит на гермотрак, пыль плащом вздымается из-под гусениц и стелется по броне.
- Хэй, ребята! Вы вовремя!
Ветер уносит слова, но Яна всё равно кричит и машет рукой с намертво зажатым в ней пистолетом, и ей чудится, что БМП шевелит стволом в ответ.
***
Они возникли из ниоткуда – соткались в горячем воздухе степей, как мираж.
- Выходят! Выходят! – забывшись, выкрикнул Шуберт, но голос его лишь вторил неистовому вихрю сообщений, что уже обрушила на батальон Руса. Такие чудеса были впору магам и демонам, являвшимся на страницы сказок в мерцании волшебных порталов – только ни чудес, ни волшебства на охваченной пожаром Земле давно уже не водилось.
Вот демонов – хватало с избытком.
Средства оптической разведки засекли противника, когда тот подобрался почти вплотную. Ни обзорные радары, ни всевидящие очи орбитальных машин не разглядели кружащую по степи стаю хищников, и только вблизи, с десятка километров, стали видны прорехи в иллюзорном покрове. Не дожидаясь приказа, на полную мощность врубила подсветку Руса – и лишь тогда отметки целей замаячили в тактическом поле, подрагивая и расплываясь кляксами. То и дело они пропадали, словно противник перебирал варианты борьбы с батальонными средствами обнаружения, но тут же вспыхивали снова – цепкие глаза джинна, захватив единожды цель, скрыться ей больше не позволяли.
- В бой, - только и успел сказать Дан, прежде чем степь расцвела огнём.
Противник не оставил им ни шанса выстроить новый боевой порядок, ни времени, чтобы сформировать план боя. Шли в зачёт даже доли секунд, что требовались турелям и башням для разворота в нужную сторону, но ещё важнее была скорость реакции джинна, который только и мог не допустить теперь хаоса в цепях управления.
Руса почти что справилась.
Интенсивность и периодичность помех, помноженная на скорость и вектор движения, дали приблизительную информацию о местонахождении неприятеля. Информация выглядела как огромные пятна-амёбы, ползущие по карте вокруг конвоя: в них отчётливо угадывались три, максимум – четыре боевые группы, которые старались не расходиться слишком далеко в стороны. Загонная охота – так это выглядело со стороны, но конвой никак не мог уподобиться обычной жертве, бросившись бежать по направлению от загонщика. Не мог он и атаковать незримого до поры врага, а потому продолжал упорно ползти на юг – по направлению к своей цели. Единственное, что Руса могла предпринять заранее – прикрыть уязвимые гермотраки немногочисленной техникой и подготовить к запуску оставшихся роботов. А ещё – увеличить скорость движения. Дан считал, что противник не располагает полной свободой действий и будет реагировать, чтобы удержать инициативу в своих руках. Раз жертва не бежит, куда следует, а упорно движется на прорыв – загонщики должны показать зубы. А показав зубы – неизбежно раскрыть и самих себя.
Что делать с гипотетическим залпом ракет, возникших из ниоткуда, не хотелось даже предполагать. Вся надежда была на то, что враг, обладай он способностью уничтожить конвой издалека, сделал бы именно это, а не продолжал свою игру в прятки. Надежда оправдалась... в какой-то мере.
Отдавать приказы было поздно и бесполезно. Дан, со своими человеческими рефлексами, стал бы лишь помехой на пути джинна, и теперь, превратившись в отрешённого наблюдателя, он просто фиксировал те события, которые успевал отфильтровать из общего их потока.
Вспорхнули со своих платформ уцелевшие беспилотники. «Пауки» и «ведьмы», заранее прогрев двигатели, прыгали с трейлеров, формируя редкую цепь. Артиллерийская батарея, резво удирая от возникшего фронта, выпускала ракету за ракетой, и боезапас таял, как лёд под солнцем.
Но первыми из всех среагировали танкисты. Их орудия легко добивали на десять километров, а Гвин умудрилась обогнать даже Русу – похоже было на то, что действовать она начала чуть ли не раньше, чем раздался сигнал тревоги. Одиннадцать «Могильщиков» сбросили скорость и вошли в широкий разворот, поднимая огромные хвосты пыли. Оттуда, из непроглядных обычному глазу туч, сверкали яркие вспышки выстрелов.
«Фиксирую множественные пуски управляемых ракет по боевым порядкам батальона. Профиль атаки – маловысотный, сектор – сплошное перекрытие, наведение визуальное. Цель атаки – массированное поражение главных сил.»
Руса ещё не сумела опознать цели, ещё не могла показать Дану их внешний вид, но уже ясно было, что охотники представляют собой какую-то лёгкую технику, иначе первый залп мог стать гораздо внушительней. Тепловые следы ракет ясно читались сквозь пыль и мороки. Ракеты были самые обычные – управляемые снаряды ближнего боя, более чем уязвимые для систем активной защиты. Главная проблема была в количестве.
Под прикрытием ракетного залпа противник шёл на сближение. Танки методично выбивали из его рядов машину за машиной, но танков было мало, а новые цели всё продолжали появляться, словно сама степь рождала бесконечный поток.
«Как саранча. Натуральная саранча – только слишком зловредная и слишком опасная.»
Прошло всего несколько секунд боя, ещё летели в сторону конвоя ракеты, а Руса уже визжала, предупреждая о новой атаке. Противник всё-таки имел в своём составе четвёртую группу. Меньшая, чем три «главных», она возникла с направления, где её совсем не ждали: прямо с юга. Голова конвоя, прикрытая одной БМП и двумя «Вьюгами», шла на них – и закрыть прорыв было нечем.
- Руса, разворачивай нас назад!
Он спешно прочертил на карте дугу, указывая направление поворота – к востоку и потом обратно на север, с тем, чтобы оставить все вражеские силы по одну сторону от конвоя и хоть немного замедлить приближение кусачей орды. Боевая техника могла совершить такой манёвр очень быстро, а вот гермотраки... Гермотракам придётся закладывать вираж с угрозой опрокинуться, потому что лучше рискнуть, чем подставить набитые людьми машины под массированный огонь.
Командная БМП немедленно вошла в поворот. Почти не сбрасывая скорости, она скользила по сухому грунту, и только подвешенные на амортизаторах закрытые кресла уберегли Дана с товарищами от участи блинчиков на стенке их железного ящика. Что-то пронзительно верещала Белка, глухо стучала за бронёй пушка, а они всё летели и летели по нескончаемой дуге, как готовый вырваться из пращи камень.
- Затемнение! – доложила Руса, безразличная ко всему, кроме главной своей задачи, и батальон сделал то, что только и может сделать полуслепой в драке со зрячим: бросить ему в глаза полную горсть песка. Мортиры оборонительных комплексов выбросили сотни снарядов с тем самым «умным дымом», который совсем недавно обрушили на тысяча семьсот первый предатели. К ним присоединилась артиллерия – снаряды рвались прямо над порядками, заволакивая поле боя тяжёлым чёрным покрывалом, непроглядным для систем технозрения. Конечно, некоторые ракеты могли наводиться и на звук двигателей, и даже на шуршание шин о почву, но не сразу, не моментально, а главное – только некоторые.
Машины батальона вырывались из дымовой завесы и тут же сбрасывали скорость, чтобы не обогнать гермотраки. Роботы, растянувшись цепью, затаились внутри клубящейся тучи: их задачей было встретить тех, кто попробует пройти следом. Дан уже видел, что основные силы противника увеличили скорость и обтекали зону затемнения – пыль от идущей полным ходом техники не могли скрыть никакие системы маскировки, а оптические искажения с такого расстояния регистрировались даже мелкими беспилотниками. Очень скоро загремело и в самой туче. Затаившиеся «ведьмы» и «пауки» слушали почву, отмечая приближение врага по её вибрации, и вступали в дело накоротке, когда защититься от их пушек было практически невозможно.
Исчезла где-то позади четвёртая БМП первой роты. Пустая ячейка на схеме батальона – одна из многих и едва ли последняя. Вся вспомогательная техника уходила назад, вместе с гражданскими машинами, и если там окажется ещё одна боевая группа... об этом не хотелось и думать. Трейлерами Дан пожертвовал, пустив их прямо среди боевых порядков – полностью беспилотные, они уже лишились почти всей своей нагрузки и теперь могли сыграть роль мишеней, приняв на себя часть огня. Восемь танков всё так же шли к западу от остальных сил, но три «Могильщика» сдвинулись ближе к растянувшемуся строю, чтобы поддержать его огнём.
- Руса, разворот к противнику.
Вовремя. Из редеющей тучи, один за другим, выныривали призрачные силуэты. Всего два километра отделяли их от порядков батальона, и видно было, что арьергард свою задачу исполнил. Сорванная маскировка едва прикрывала избитые машины-охотники, число которых сильно уменьшилось, так что Дан впервые смог разглядеть врага.
Шестиногие. Чем-то похожи на быстрых жуков с угловатым телом, сужающимся к передней части. Лапы семенят так быстро, что почти не видны, а длинноствольные пушки, установленные сверху, шевелятся, будто антенны настоящих насекомых. Они стреляли сходу, но очень неточно – лёгкая платформа не могла стабилизировать мощное орудие во время бега, а замедляться для нормального прицеливания враг не мог или не хотел. Казалось, он спешил сойтись с машинами батальона врукопашную – и Дан вдруг понял, что если они в самом деле смешают порядки, то будут обречены. «Клопы» были манёвренней, чем тяжёлая техника, но и куда более уязвимы – а значит, наверняка понимали свои недостатки и преимущества.
«Стая. Ну точно – автономная стая!»
Редеющая тьма за спиной врага родила новые тепловые пятна, которые тут же превратились в знакомые силуэты. «Паук» и две «ведьмы», выжившие в слепом бою, мгновенно распределили цели, выпуская оставшиеся ракеты. Одна из вражеских машин запнулась, подломила ноги и рухнула, зарываясь корпусом в землю. Другая вспыхнула, задымила, пошла боком – в носу её засверкали огоньки, выдавая работу скрытой там скорострельной пушки. Остальное сделала Руса. Полтора десятка «клопов», вылетевших на фронт батальона, были выбиты почти моментально, а гусеницы уже перепахивали рыжий степной ковёр, бросая машины в новый вираж. Теперь сами охотники шли в огромные створки, образованные восемью «Могильщиками» с одной стороны и остальными силами батальона – с другой, и весь вопрос был в том, хватит ли тысяча семьсот первому огневой мощи, чтобы уничтожить главную часть орды.
- Высадить десант! Пехотинцам – окопаться и держать оборону!
- Исполняю, - отозвалась Руса.
То, что им предстояло, могло иметь только два исхода: победа или полное поражение. Конвою не оторваться от быстроходного противника, а значит, нет смысла терять солдат в десантных отсеках гибнущих машин, пытаясь уйти в прорыв.
«Артиллерийская батарея: боекомплект ракетного оружия исчерпан. Боекомплект УАС-20-КС – 66 единиц.»
Дан, не задумываясь, разрешил использовать последние снаряды – экономить сейчас мог бы только самоубийца. Артиллерийский барраж хлестнул по «клопам», выбил нескольких и заставил остальных маневрировать, но на этом резервы ландкома кончились. Из состава автономных сил уцелело только шесть штурмовых дронов: они заходили с запада, прямо над танками Гвин, и Руса придерживала крыло, ожидая, когда откроют огонь основные силы.
«Основные. Звучит внушительнее, чем выглядит!»
Двадцать пять БМП, три «Вьюги» и три «Могильщика» шли неровным строем, развернув все системы защиты, какие были. Размазанные силуэты танков казались жидкими тенями, изрыгающими пламя и дым. Лазеры на башнях пытались ослепить противника, пока между сходящихся порядков танцевали разрывы «призраков» - снарядов-обманок, имитирующих сигнатуры обычной техники. Поле боя затягивали облака пыли и клочья «умного дыма», а над ними, как стая обезумевших птиц, носились дроны разведки и ретрансляторы – сшивали воедино нервную систему Русы, без которой батальон стал бы просто россыпью техники.
Картина эта, ужасная и нелепая, казалась Дану отражением прошлого – пробудившейся памятью тех времён, когда армады бронированных машин сходились между собой на полях сражений, оставляя сотни чадящих корпусов и тысячи трупов. Он не привык к такой войне, ненавидел её, боялся – и тактическая реальность, заполненная окнами в реальность обычную, вызывала оцепенение.
«Но ведь на западном фронте было хуже?» - напомнил он сам себе, пытаясь уцепиться за эти воспоминания, вернуть ускользающий фокус взгляда обратно, в мир ревущих моторов и бьющихся сердец, и не мог, никак не мог заставить себя поверить. Страх и отвращение выбросили Курои Дана из его командного кокона, оставив на прежнем месте лишь безвольную оболочку.
В тот же миг реальный мир пришёл за беглецом сам.
Кто-то чудовищно сильный приставил к броне командной машины гвоздь и ударил по нему тяжеленным молотом. По телу БМП прошла короткая и жёсткая дрожь, заверещали автоматы оповещения – и руки беспощадной реальности тут же втащили Дана обратно, схватив за шиворот. Рефлекторное желание поднять забрало и оглядеться он подавил мимоходом, почти не обратив на него внимания. Алые сообщения всплыли короткой цепью, но тут же сменились таблицей, подводящей итоги аварийной проверки полученных повреждений. Дан просмотрел её мимоходом: броня со стороны правой скулы корпуса пробита, повреждён комбинированный прицел на башне, разбита пулемётная турель, частично уничтожена ФВУ – игнорировать, игнорировать, игнорировать... убит второй оператор.
Кластерный снаряд попал в корпус прямо над гусеничной полкой. Поток разогнанных в магнитном поле частиц металла выжег комбинированную защиту, расчистив путь для основного ядра – тонкого двухкомпонентного стержня, ведущая часть которого прогрызла основную броню, а ведомая – вошла в подготовленное открытие, чтобы обратиться пучком осколков внутри отсека. Машину спас лишь острый угол атаки, из-за которого снаряд не до конца уничтожил сперва активную броню, а затем и основную бронепреграду. Осколочный компонент ударился об ослабленную зону, пробил её, но внутрь проник уже не убийственной вспышкой, а узким разрежённым пучком.
На пути этого пучка оказался Шуберт.
«Шульц. Не будет больше твоего голоса.»
Смотреть на то, что творилось в отсеке, не стоило, но Дан всё-таки посмотрел. Оплавленная дыра по правую руку. Задымление: не опасно, пожар потушен. Страшное месиво на том месте, где подвешен был кокон Шульца. Чёрные борозды, следы ворвавшихся внутрь посланцев смерти, тянулись по обшивке, чудом обходя Европоса и Белку. Оба шевелились – задраенные скафандры и кабели делали их похожими на жутковатые киберорганизмы, в логово которых кто-то ткнул факелом.
- Штабная группа! Не отвлекаться на повреждения, продолжать бой!
Рявкнул нарочито грубо, чтобы привести в чувство – Белке достанет ума открыть шлем и посмотреть вокруг себя. Она увидит, несомненно увидит – но потом, когда закончится бой.
«Если выживет», – цинично вставил внутренний голос.
Если все выживут. Если бой закончится их победой. Если ландком Курои Дан прекратит валять дурака.
Снаружи горела степь. Нехотя коптили подбитые БМП. Волочил за собой полотнище чёрного дыма повреждённый «Могильщик» – оставшийся без фантомов, избитый, охваченный пламенем, он всё ещё двигался вперёд и стрелял, хотя значок танка на схеме подразделения полыхал багровой надписью «на грани уничтожения».
Всё пространство перед фронтом батальона усеивали остовы разбитых «клопов». Меж них метались уцелевшие – стреляли с коротких остановок, укрывались плывущими миражами, иглами вонзались в порядки тысяча семьсот первого, чтобы уйти от сфокусированного огня под управлением Русы. Джинн вполне понимал их намерения и брал под своё управление группы в две, три, четыре машины, чтобы мгновенно уничтожать наиболее опасные цели.
БМП и «Вьюги» сформировали две линии, прикрывающие друг друга, и на полном ходу закладывали новый вираж – столкнуться предстояло не фронтом, а параллельными колоннами, похожими на кильватерные колонны деревянных кораблей седой древности. Третья колонна – танки – по-прежнему шла отдельно, и пыль почти полностью скрывала «Могильщиков» из виду. Два штурмовика всё ещё кружили где-то в небе, но у них почти не осталось ракет.
БМП ещё больше увеличила скорость. Слой керопласта, расположенный между бронёй и обшивкой десантного отсека, затянул пробоину, запасные вентиляторы нехотя отсасывали дым.
«Ещё пара минут – и всё. Мне даже делать ничего не придётся, только следить, чтобы...»
Рывок. Машина кренится, правая лента отрывается от земли, катки крутятся вхолостую. Тяжёлый удар, с которым десятки тонн веса снова встречают грунт. «Рождённые ползать летать не могут», - зачем-то всплывает в голове Дана, - «но пытаются всё равно». По броне опять колотят – не так сильно, как в первый раз, зато часто. Шлем и активные наушники гасят звук, но он передаётся через сотрясение корпуса – кажется, что острые иглы малокалиберных снарядов вот-вот проткнут шкуру БМП и разорвут внутри всё живое. Вторая турель отчаянно молотит по зашедшему с фланга «клопу», выбивая из него пылающие обломки. Враг упрямо отказывается сдохнуть, а скорострелка, спрятанная в его корпусе, выплёвывает снаряд за снарядом. Турель смолкает: она начисто срезана с башни, и БМП остаётся беззащитной в ближнем бою.
«Да когда же это всё кончится!»
Руки перехватывают модули управления. ИИ машины немедленно задаёт вопрос, и Дан ставит подтверждение, не читая – шестидесятитонный «Холод» под его властью. Враг тоже повреждён: главное орудие искорёжено и свесилось набок, и он стремится подбежать ещё ближе, чтобы использовать последнее преимущество.
Зря.
Дан сбрасывает скорость и решительно вводит БМП в новый вираж. Сухая почва степи не держит, «Холод» скользит, но это и к лучшему – не хватало только перевернуться. Рукояти – вперёд, машина разгоняется навстречу «клопу», всё ещё бегущему по прежней траектории. Он не догадывается. Возможно, слишком сильно впечатан в него паттерн охотника, а возможно – его ИИ просто недостаточно сообразителен. Пушка в носу «клопа» имеет ограниченные углы наведения, и чтобы вести огонь по Дану, он вынужден разворачиваться к нему. Терять манёвр.
Когда вражеская машина всё-таки понимает, что происходит, становится уже поздно. Шестиногая нечисть шарахается в сторону, но Дан парирует это движение лёгким доворотом корпуса – собственный ИИ уже подстроился под действия человека и мягко корректирует все манёвры. Теперь – всё. БМП врезается в «клопа», сминает ему лапы и валит на бок, а потом, завывая турбинами, подминает под себя. Нос машины задирается, пару мгновений кажется, что она лезет на крутой склон, но раздаётся протяжный скрежет и БМП снова валится вниз, переползая через свою жертву.
Башенное орудие, оставленное на Русу, продолжает стрелять. Толчок за толчком: бой никак не утихнет, что-то взрывается, сыплются и тут же пропадают системные сообщения, но в крови у Дана бурлит неуместно дикий восторг. Именно этого не хватало ему на протяжение всей войны: варварской схватки лоб в лоб вместо гуляющей по странам и континентам автоматизированной смерти, которую не увидеть и не почувствовать. За спиной что-то верещит Белка, на окне в тактическом поле видно, как подбитый «Могильщик» прикрывает своей тушей потерявшую ход «Вьюгу» и взрывается от прямого попадания в борт. Яростное пламя рвётся из-под брони. Танк и в смерти сохраняет величие – чёрный остов высится нерушимо, будто памятник воле своих создателей. Языки огня опадают, не в силах торжествовать.
- Прогнозирую полное исчерпание боевых возможностей батальона через двести секунд при текущей интенсивности боя, - докладывает Руса. Прогноз неутешителен, но джинн умалчивает о том, что «текущая интенсивность боя» стремительно идёт на спад: враг разбился о порядки тысяча семьсот первого и танки добивают последних «клопов», слишком поздно попытавшихся отступить.
Прилив схлынул. От батальона остался жалкий огрызок – Дан получил итоговую сводку, но голова кружилась и он не понимал, что с ней делать. Что делать с убитыми и ранеными, что делать с конвоем, что делать с приказом, согласно которому гражданские должны быть доставлены в зону эвакуации?
Ни Руса, ни Гвин, ни Европос с Белкой не могли подсказать ответ. Может, Яна?
Яна. Он вспомнил о какой-то схватке в её гермотраке и схватился за голову. Перчатка глухо ударилась о шлем. Если ещё и она...
Стрельба утихла, и Дан услышал за спиной новый звук. Он не стал оборачиваться: знал, что там плачет Ксения Белякова.
***
Лагерь установили в нескольких километрах от поля боя. Техника нуждалась в ремонте, дозаправке и пополнении боекомплекта, пассажиры – в отдыхе и уходе, раненые – в сортировке, а уничтоженный враг нуждался в тщательном изучении. Отправлять людей к незнакомой технике ландком не стал – в ней обычно таилось столько сюрпризов, что любое неосторожное действие могло стоить исследователю жизни. Вместо этого послал пару небольших дронов, одним из которых взялся управлять сам.
Траки и колёса машин содрали с грунта циновку бурой травы, обнажив песок и сухую глину. Кое-где ещё тлела степь. Дан поднял дрон повыше, осматривая горелые проплешины, воронки от снарядов и почерневшие трупы техники.
«Словно широкую равнину не поделили две стаи упрямых железяк – и никто не захотел уступить.»
Второй дрон летел совсем высоко и контролировал местность на предмет опасных признаков жизни. Он же искал относительно целого «клопа», чтобы подвести к нему Дана.
Машины были незнакомой конструкции – ничего общего с экспонатами железного зверинца, которых он повидал за последний год. Предатели по большей части пользовались оружием производства Союза, но эта техника не выпускалась ни Союзом, ни – насколько Дан мог судить – его врагами. По крайней мере, не массово.
Дрон приблизился к первому кандидату на обследование и принялся за медленный облёт, постепенно снижаясь, чтобы запечатлеть все детали. «Клоп» лежал на боку и, похоже, выгорел изнутри. Левый борт зиял многочисленными пробоинами, а уцелевшие ноги торчали в небо.
«Твоя миновала слава, твои позабыты песни, и давший тебе отраву лежит здесь с тобою вместе.»
Руса в реальном времени выстраивала модель – деталь становилась к детали, трёхмерное изображение вращалось в отельном окне перед Даном, быстро обрастая подробностями. Клинообразный корпус. Длинный, узкий, вытянутый вперёд. Шасси с шестью ногами вынесено наружу – возможно, для простоты обслуживания или для придания платформе универсальности. Серовато-белое покрытие, местами сколотое... керамика? Сверху – турель с основным орудием, отдалённо смахивающим на обычное танковое, но меньшего калибра. По бокам корпуса, ближе к корме – кассеты тактически ракет. Снова нестандарт. В носовой части – амбразура для малокалиберной скорострельной пушки, закреплённой, словно в старинных боевых самолётах. Радиатор, а с ним и двигатель, в корме, но самое интересное – генераторы помех, похожие на встопорщенные жабры по обе стороны от... кабины?
«Такие меня убить ещё не пытались. Хотя... будто бы есть отдалённое сходство с «Лансерами» Альянса. Шесть ног и длинный корпус. Но пропорции не те, да и дизайн не слишком похож. Собственные наработки предателей? Или всё же плод нечестивой связи новотеистов с атлантами?»
- Руса, проанализируй конструкцию и поищи совпадения с известной техникой. Хочу понять, откуда это взялось и есть ли там ещё.
- Исполняю.
Пока джинн перемалывал цифровые портреты бесчисленных образцов техники, придуманной человечеством, в голове у Дана наконец оформилась мысль, которая ему совсем не понравилась.
«Слишком странная конструкция. Для робота в ней нет никакого смысла, ему ведь не нужны ни водитель, ни голова – а тут всё выглядит так, словно эту штуку стилизовали под пилотируемый аппарат. Ярко выраженная двусторонняя симметрия и древняя, как первые повозки, компоновка нос-корма. Ничего общего с теми же «пауками». Так зачем идти на такие сложности?..»
Через пару минут он понял, зачем.
Дрон добрался до гексапода, раскуроченного попаданием одного из «Могильщиков». Стержень программируемого снаряда прошёл вскользь, но лёгкой машине хватило: выглядела она, как морская тварь, тушку которой неаккуратно вспороли тупым ножом, да так и бросили, не найдя применения. Верхний слой брони рассыпался на осколки и пошёл трещинами, а волокна нижнего торчали из пробоины огромными неряшливыми пучками. Дан аккуратно тронул джойстики, приближая коптер вплотную к огромной пробоине. Приказал удерживать положение, а сам взялся за управление оптической станцией, будто мог справиться с этим делом лучше Русы. Внутри «клопа» лежала глубокая тень, но многоспектральная оптика не нуждалась в подсказках – мгновенно подстроившись под условия освещения, она выдала чёткую, лишь слегка обесцвеченную картинку, адаптированную к человеческому зрению.
Дан поёжился. Он ожидал увидеть практически что угодно – от повреждённого оборудования до трупа какого-нибудь новахьюма, управлявшего «клопом» через пробитый в черепной коробке канал нейроинтерфейса. С таким он уже сталкивался и потому считал себя подготовленным ко всему.
Только не к тому, что увидел.
Внутри машины действительно имелась кабина. Без люков и дверей, глухая, как гроб, или, скорее, амниотический бак. Никаких органов управления, экранов или приборов – только изогнутая амортизированная стойка, на которой покоилось что-то влажно блестящее и бесформенное. Внутрь объекта уходили гофрированные трубки, а сам он выглядел, как раковая опухоль, полностью поглотившая своего носителя. Всё тесное пространство кабины заплетали мясистые нити. Целая паутина омерзительно-красных нитей, вытянувшихся из туши, прилипших к стенам и вросших в десятки разъёмов, расположенных вокруг стойки.
Курои Дан привык считать себя человеком закалённым, в какой-то мере даже бесчувственным. Отчасти это было правдой, а отчасти – полезной маской, помогающей идти по дороге жизни и уж тем более – по дорогам войны. Тошноты он не испытал. Вместо неё сработал совсем иной, усвоенный с годами рефлекс – пальцы попытались нащупать на джойстиках кнопки управления оружием дрона.
Никаких кнопок, конечно, не было. Маленький коптер вообще не оснащался оружием, и необоримое желание расстрелять обнаруженную мерзость медленно уступило место прежнему здравомыслию. Пальцы, намертво сжавшие рукояти управления, мало помалу расслабились, а несколько принудительных вдохов и выдохов благотворно сказались на ясности сознания.
- Руса, анализ. Оно живое?
- Вопрос сформулирован недостаточно точно.
- Признаки наличия сердечных сокращений, дыхания и высшей нервной деятельности!
- Объект не демонстрирует каких-либо мышечных сокращений. Аппаратура дрона не обладает достаточной чувствительностью, чтобы зарегистрировать электрический потенциал человеческого мозга, однако температура тканей существенно ниже, чем требуется для поддержания жизненных функций человека.
- Это не человек.
- Визуальный анализ позволяет предположить, что морфология объекта основана на морфологии человеческого тела. Возвращаясь к первому вопросу, полагаю необходимым заметить: отдельные клетки, группы клеток или ткани объекта могут сохранять жизнеспособность и являться опасными патогенами. Оцениваю биологическую угрозу, исходящую от объекта, как высокую. Рекомендую отказаться от возвращения дрона.
Теперь он видел и сам: туша, сперва показавшаяся бесформенной, занимает примерно то же положение, какое занял бы в машине живой пилот. Очертания в общих чертах повторяют очертания тела, если бы оно... если бы его... Дан не смог подобрать подходящего описания, потому что разглядывать и дальше это вывернутое наизнанку нечто, покрытое влажными плёнками и увитое пучками обнажённых кровеносных сосудов, оказалось выше его сил – хоть воображаемых, хоть реальных.
- Руса, возьми управление дроном и выясни, повторяется ли эта картина в остальных вражеских машинах. Потом ликвидируй дрон. Вызови сюда Яну Айне, путь придёт вместе с новахьюмами. И подбери мне комплекс таблеток... хотя нет, отставить таблетки. Просто что-нибудь от усталости. Выполняй.
***
Яна плелась вслед за своей охраной. Под ноги лезли жёсткие побеги, подозрительно похожие на проволоку, ботинки тут же покрыл слой рыжеватой пыли, а когда поднялся ветерок, пришлось и вовсе натянуть капюшон – мелкая пудра запорошила волосы. Эльфы, как ни в чём ни бывало, шагали рядом – солдаты с оружием наготове их, как видно, не волновали. Зато волновали Яну, так что ей постоянно хотелось замедлить шаг и подождать, пока вся эта опасная компания утопает подальше сама собой.
С другой стороны, идти по земле было приятно. От бесконечных часов, проведённых в гермотраке, ныли ноги, спина и шея, так что помахать руками, попрыгать и сделать растяжку явно стоило, и множество пассажиров последовали её примеру. Временный лагерь, возведённый из надувных палаток, давал возможность хоть немного привести себя в порядок, даже поспать, растянувшись во всю длину – стоянку обещали часа на два. К сожалению, самой Яны эта роскошь не касалась. Минут через пятнадцать после того, как пассажирам разрешили выйти наружу, ей прислали вызов к ландкому. Пришлось запихивать в себя рацион, вздыхать, подниматься с места и следовать за упакованными в доспехи солдатами, пока кругом кипела знакомая уже суета.
Шли проходами меж танков и БМП. На боевой технике живого места не осталось, и ремонтные боты в сопровождении людей копошились всюду, как муравьи. Чёрные следы попаданий, выбитые модули активной брони, искорёженное оборудование – досталось всем, да так, что страшно смотреть. Яне стало жалко этих стальных гигантов, избитых и закопчённых, но терпеливо сносящих полевые ремонтные операции.
У входа в сооружение, которое она окрестила «штабной палаткой», гостей проверили портативными сканерами и только после этого пропустили внутрь.
Дан был там: с поднятым забралом, высокий, угловатый, он стоял у походного стола, поверх которого, на пластиковом листе, лежало что-то омерзительно похожее на запчасти свежего трупа.
- Яна?
Ландком продемонстрировал измученную улыбку и сделал шаг навстречу. Всего один. Она волей-неволей подошла сама. Покосилась на стол и вновь перевела взгляд на Курои Дана.
- Вызывал? Надеюсь, не для того, чтобы я ковырялась вот в этом фарше?
- Не в этом, - задумчиво ответил ландком. Ответ предвещал так мало хорошего, что Яне захотелось заплакать. – Это останки твоего знакомого. Мы уже сами поковырялись, для тебя тут работы нет.
- Новахьюм? – спросила она, содрогаясь от воспоминаний. Вопль эльфов всё ещё стоял в ушах, а чудовищное существо, голыми руками убивающее людей, не ассоциировалось пока с кусками мяса, оставшимися после выстрела БМП.
- Типичный боевой новахьюм. Альянс, никаких сомнений.
- Тогда и эти?.. Они ведь его узнали?
- Судя по тому, что ты рассказала – скорее, почуяли. Почуяли и жутко перепугались. Зачем им выдавать своего?
- Вот уж не знаю. А этот... как его звали? Как он вообще проник внутрь? Может, там...
Она не договорила, но ландком всё понял и без того.
- Проверяем всех. Пока чисто. Это, - он кивнул в сторону стола, - пряталось под именем Евгения Абакина. При посадке в гермотраки сверяли списки, но оно, наверное, подменило настоящего Абакина много раньше. Приспособилось. Ты ведь помнишь, был бой и беженцев рассаживали в ужасной спешке.
- И вот итог.
- Да уж, и вот итог. Когда от вас поступил сигнал тревоги, я думал, что ошибся в найдёнышах, что из-за меня сейчас погибнешь и ты, и множество других пассажиров. Но чтоб такое...
Яна повесила голову.
- Их и погибло... множество. Я стреляла, а эту тварь и пули не брали. Я ведь прямо в него попала, прямо в него!
Слёзы всё-таки накатили, горячие, горькие – рука дёрнулась, чтобы вытереть, и наткнулась на стекло маски.
«Стыдно. Ужасно стыдно, ну что ж такое!»
- Четверо, - мягко сказал Дан. – Погибли четверо пассажиров. И если бы не ты, жертв могло быть гораздо больше. Ты сражалась, как подобает. Молодец, Яна.
«Молодец. У меня был пистолет и я молодец.»
Неожиданно она поняла, что действительно сражалась – с оружием в руках сражалась против самого настоящего врага, была на волосок от смерти, продержалась и всё ещё жива. Яна фыркнула, чувствуя, как вслед за слезами накатывает истерическое веселье.
- Ну вот. Теперь ещё и плаксивой дурочкой себя выставила.
- Не бери в голову. Меня вот однажды стошнило прямо в БМП – потом полгода это припоминали. Ты запомнишься с лучшей стороны.
«Только я?..»
- Май Амберг. Если бы не он, эта штука добралась бы до меня. Он её схватил, хотя должен был понимать. А оно оторвало ему руку. Просто вырвало из сустава. Это... достойное деяние, как мне кажется. Поэтому его тоже надо запомнить.
Бледная улыбка, дурацкий протез. Одна и та же рука, потерянная дважды. Яна не успела и словом с ним перекинуться – но инженер, не раздумывая, вступил в схватку и погиб.
«Теперь много кого придётся запоминать.»
- Сообщение о его деянии будет отправлено на мемориальный сервер, об этом тоже не беспокойся. Как найдёныши?
- Эльфы? Или феи... Сама уже путаюсь в том, какое слово лучше подходит. Ну, с ними, как ни странно, порядок. В бою вели себя тихо: закрыли лица ладошками, да так и сидели – скорчившись, как будто им больно. Да и потом поглядывали в ту сторону, где... в общем, где всё и происходило. Но теперь ничего, головами вертят, смотрят вокруг, молчат. Съели по тюбику витаминного пюре.
- Значит, вертят? А говорить пытались?
- Ни слова.
- Ладно. Теперь о важном.
В голосе Дана умер человек и зазвучал ландком: слова превратились в колотые ледышки.
- Мы обнаружили внутри вражеских машин нечто. Пилотов, если это можно так назвать. Я хочу, чтобы ты посмотрела записи и потом дала своё заключение. Предупреждаю: зрелище отвратительное.
- Похоже, меня уже сделали штатным экспертом по всему отвратительному и странному.
- Это необходимо, - твёрдо сказал Дан. – Если ты хочешь, чтобы я составил официальный приказ...
- Оставь. Как будто я могу отказаться. Просто... не так я всё себе представляла. Совсем не так.
Обращаясь к себе всего-то месячной давности, Яна словно ныряла в глубокое прошлое, где жила какая-то глупая, наивная девочка. Даже три дня назад – три жалких дня, ну что за это время могло случиться! – она ещё не вполне представляла, что такое война, когда наблюдаешь за ней из первых рядов. Сожжение Эдельвейса, мятеж новотеистов, битвы на фронте и ядерные удары сказались на ней и вполовину не так сильно, как сделали это считанные часы, проведённые в идущем на юг конвое. Всё, что она видела раньше – шахты и тоннели убежищ, вполне тихие и уютные, и ужасы, происходящие снаружи, казались временными трудностями на пути к торжеству Союза. Да, война оставалась кошмаром, но этот кошмар проходил стороной, пугал издалека, будто звериный вой, долетающий из леса за стены крепости. И вот – она покинула крепость, попала в лес и звери скалятся ей в лицо, а из тёмных провалов сознания смотрят окровавленные лица тех, кто уже попался в пасть чудовищам и теперь безмолвно вопрошает – почему они, а не ты?
Её усадили в кресло и включили проектор. Внешний облик чужих машин, трёхмерная модель, затем – модель кабины, условно обозначенной как «амниотическая камера», и её ужасного содержимого. Последней показали настоящую запись и Яна была благодарна тому человеку, который додумался прокрутить всё именно в такой последовательности. Она в некоторой степени подготовилась к зрелищу и сохранила каменное выражение лица – в конце-концов, практика на биостанциях и обязательный курс медицины формировали привычку к отвратительному.
Щита против гнева они не формировали. Мир словно бы издевался: сперва подбросил кровавую эвакуацию, потом – прорыв через Врата Славы, добавил сверху нападение новахьюма, а когда девочка Яна не сломалась – решил добить её демонстрацией такой концентрированной бесчеловечности, что хуже и представить было непросто.
Но мир ошибся. Вместо надлома она ощутила в себе пусть не стальной, но прочный и твёрдый стержень, выкованный постоянным давлением. Теперь Яне уже из принципа хотелось одолеть всё, что осталось в кладовых зла, и посрамить проклятый принцип умножения страданий хотя бы в малом – просто исполняя свой долг. Когда она заговорила, голос был под стать голосу ландкома – твёрдый и ледяной.
- Не знаю, чьи это технологии, но в основе, несомненно, работа с человеческим материалом. Предположу, что переразвитая нервная ткань и прооперированный мозг. Камера была заполнена жидкостью, которая обеспечивала доставку кислорода и питательных веществ в организм. Продукты жизнедеятельности выводились через те трубки, что на модели – здесь и здесь. Управление прямое: нервная система подключена к интерфейсам боевого компьютера. Скорее всего, скорость прохождения нервных импульсов разогнали искусственно, так что продолжительность жизни объекта снижена. Такие эксперименты ставились экуменистами ещё до создания линий живых святых: от этого пути пришлось отказаться в пользу полноценных генетических модификаций. Сложно сказать, изготовили это на основе уже сформировавшегося организма или вырастили специально, но... в любом случае, раньше за такие дела грозила полная эрадикация идеонормированного субъекта человечества. По крайней мере, первого уровня.
- Теперь, видимо, не грозит. Хотя как знать...
Дан стоял позади неё, опираясь на спинку кресла. Ландком тоже смотрел на проекцию, честно разделяя с Яной всё, что та демонстрировала. Она откинулась назад и стукнулась затылком о его броню. Ойкнула.
- Я сказала, что не знаю, но предположить кое-что могу. Интересно?
- Затем и позвал.
- Тогда не стой за спиной!
Ландком послушно переместился. Яна проследила за его взглядом – тот наблюдал за эльфами, которые сидели в сторонке под охраной пары пехотинцев. Оба существа старательно отворачивались и от проекции, и от стола с останками.
«Они что же – не выносят насилия?..»
Мысль была интересной, но сейчас Яну занимали вопросы иного рода. Она встала, чтобы быть с Даном на равных.
- Очень схожие технологии, включая работу с нервными тканями, и при таком же уровне аморальности, демонстрировали новотеисты-иниматы, которые устроили мятеж в две тысячи семьсот пятнадцатом. Их организация, «Эталон», была объявлена античеловеческой и полностью уничтожена в ходе короткой, но кровопролитной войны. По крайней мере, считается уничтоженной.
- Первый факел, - заметил вдруг Дан. – Не короткая война, а первый факел, от которого разгорелся пожар. И теперь, когда Единое человечество развалилось на груду обломков, нечисть снова вылезла из какой-то норы.
- Это всего лишь предположение, - поправила Яна. – Мало ли кто мог воспользоваться старыми наработками.
- Меньше сущностей – ближе к истине, а кластеры иниматов существовали в том числе и в этих краях. Яна, ты помнишь гоблинов?
- Кого?..
- Штурмовую пехоту «Эталона». Её прозвали гоблинами, а в отчётах, кажется, обозначили... нет, забыл. Мясо в колбе, модифицированный человек, спаянный с экзоскелетом. Я сперва не сообразил, но сходство почти полное, только здесь пошли ещё дальше. Гоблины, насколько я знаю, сохраняли некое подобие индивидуальности, просто искажённое до предела. Эти, в гексаподах – скорее дешёвый биокомпьютер, деталь машины. Живые мертвецы, а не люди. Вполне укладывается в идеологию иниматов, какой она оказалась на самом деле.
- Зато у меня в голове не укладывается, - пожаловалась Яна. – Кто бы это ни сотворил, он сознательно поставил себя вне человечества. Зачем? Почему? Что вообще происходит в голове человека, который по собственной воле превращается в нелюдя?
- Тебе ведь объясняли, - ландком качнул головой. – Мне объясняли тоже.
- И ты усвоил?
- Да. Впрочем, я и видел немного больше, поэтому не особенно удивляюсь. Люди способны на любое, даже самое отвратительное деяние, если их толкают к этому обстоятельства и не сдерживают высшие устремления. Постепенно ухудшая обстоятельства и выпалывая всякое стремление ввысь, можно создать практически бездонную спираль порока, на каждом витке которой нормой станет то, что на предыдущем представлялось безумием. Это явление назвали «нисходящей спиралью».
- Что, тебя это совсем не пугает?
- Живые мертвецы внутри машин? А что в этом страшного?
- Что страшного?.. Ты серьёзно? Шутишь, да?
- Нет.
Яна уставилась на него.
- То есть... Не знаю, как сказать даже... То, что вот такое делают с людьми – оно для тебя нормально?
- Ты говорила о страхе, а теперь говоришь о норме. Определись. Они – не из нашей цивилизации. Это новотеисты. Враги. Предатели. Мы и без того собираемся уничтожить их всех до единого. Их и все их учения. Какая разница – грехом меньше или грехом больше, если они уже заслужили себе забвение?
Она шумно выдохнула, отвернулась – чтобы не видеть ни вскрытого саркофага на проекции, ни ландкома со звёздочкой и номером батальона на угловатых доспехах. Объять происходящее рассудком больше не представлялось возможным. Кто те... не люди уже, существа – что смогли сотворить подобное? И кто такой Курои Дан, безмятежно выступающий против нежити, будто это обычная прополка сорняков в лабораторной оранжерее?
***
Тысяча семьсот первый снимался с места. Никто не сбросил на беззащитный лагерь пачку гвоздей с орбиты, никто не вышел на него из-под покрова невидимости, чтобы закончить начатое. Рутинно и буднично починили то, что могли починить, распределили остатки боезапаса и снова тронулись в путь. От ударных сил батальона остались жалкие крохи: двенадцать БМП, восемь танков и одна «Вьюга». Сохранил пять машин дивизион ПВО и совершенно не пострадала артиллерия, но если у первого оставалась ещё половина боекомплекта, то все шесть УАМ превратились в безобидные коробки на гусеницах. Автономные силы погибли в полном составе, дронов всех мастей осталась едва ли пара десятков, а часть пехотинцев пришлось пересадить в гражданские гермотраки, где и без того не хватало места. Раненых было столько, что медики с ног валились. Среди беженцев нашлись санитары, которым выдали простейшие наборы неотложной помощи и отправили на самый безнадёжный из всех фронтов – удерживать линию между жизнью и смертью. Получалось у них не очень.
Командная машина летела вперёд, а степь всё тянулась и тянулась – сухая, монотонная и безжизненная. Останки Шуберта выскребли из десантного отсека и упаковали в герметичный мешок, который ехал теперь на уцелевшем трейлере, в компании других мертвецов. Вместе с Шубертом выбыла из строя и Белка. Девчонка и без того держалась на остатках воли, так что гибель товарища и вид разорванного трупа в скафандре стали для неё последней каплей. Дан не стал её списывать, просто отключил от управляющих контуров и оставил функции наблюдателя, чтобы Белка не чувствовала себя изгоем или балластом. Теперь, без её непрошеных комментариев, нутро машины окончательно превратилось в электронный гроб, где жили только дух Русы да машиноподобный Европос, чувства которого оставались для Дана чем-то вроде чёрного ящика.
Остальная часть личного состава сохраняла боеспособность, но проблемы нарастали и там. Медики прочно сидели на выданной самим себе нейрохимии, а последний привал ознаменовался валом обращений за теми же средствами и со стороны прочих: подростки, из которых состоял батальон, попросту не справлялись. Что со всем этим делать, ландком не слишком-то понимал. Злоупотребление модификаторами психики могло стоить его подчинённым будущего, но было ли у них это будущее? Он отчаянно не хотел размышлять о таких вещах, пытался отвлечься и спрятаться за делами, а предательские мысли раз за разом сворачивали на чёрный путь, где маячил жуткий в своём цинизме ответ.
С тем уровнем потерь, что продемонстрировал тысяча семьсот первый под его командованием, заботиться о состоянии психики подчинённых попросту не придётся. Все они сгинут раньше, чем последствия скажутся хоть в какой-то мере. Хуже того – даже если они доберутся до цели, даже если не погибнет больше ни один человек, война всё равно не оставит им ни единого шанса. Врать самому себе не имело смысла – Великий пожар погаснет вместе со светом цивилизации.
«Адепты смешной концепции кармического воздаяния могли бы праздновать идеологическую победу, имей их басни хоть какое-то отношение к реальному миру.»
Пять веков человечество выбиралось из ямы, в которую загнало само себя. Пять веков длился новый ренессанс, подаривший людям мечты сигниализма и открывший звёздные дали. Стремление к справедливости и свободе породило Праведную доктрину, та вызвала к жизни Северный союз, а Союз воплотил, наконец, идею коммунизма и построил общество, в котором эксплуатация и отчуждение стали воспоминанием о варварских временах.
Теперь всё это таяло, как лёд под палящим солнцем, а идеалы праведности стремительно мрачнели, обращаясь в фанатичную ненависть.
«Не все мечты одинаково полезны», - с привычным сарказмом напомнил себе Дан. Когда-то давно – до убившей Союз войны – не водилось за ним ни фатализма, ни склонности к циничным суждениям. Теперь это юное, прекрасное состояние представлялось утраченной бесследно невинностью, той самой праведностью, ненужной в двадцать восьмом столетии. Мечтали, как прежде, все – но не все мечтали о равенстве и счастье для каждого. Сигниализм оказался и спасением, и отравой. Инструментальная философия, очищенная от морали и позитивного целеполагания, стала очередным инструментом для создания контролируемых социальных систем. Она же, помноженная на страх перед вселенной и субъективный идеализм, дала миру целый выводок новотеистов, казавшихся поначалу прекраснодушными чудаками, а закончивших, как поглощённые сверхценной идеей маньяки, полностью равнодушные к себе и другим.
«А если в мире не осталось того, что стоит защищать и спасать – то почему бы не заняться уничтожением того, чему совершенно точно не стоит жить?»
Он рассмеялся – звонко и весело, безразличный к тому, как оценят подобное поведение Европос и Белка. Что вообще такое подобные ему – провалившиеся в качестве добра, но всё ещё не ставшие злом? Память пасовала, пытаясь подобрать подходящий эпитет из богатой истории пороков и добродетелей.
Человечество уверенно шло на дно. На недавнем привале один из пехотинцев подобрал и принёс показать жука – крупного, с иссиня-чёрными надкрыльями, едва живого и какого-то странного. Чтобы разобраться, в чём дело, пришлось переключить окуляры шлема в режим технического зрения – лишь тогда Дан увидел, что зажатое в бронированной перчатке насекомое покрыто тончайшими схемами, а на голову приклеена микрокамера. Жук оказался киборгом, чью простенькую нервную систему взял под контроль напылённый поверх панциря компьютер.
Подняли тревогу. Гражданских давным-давно проинструктировали насчёт подобных опасностей, но дети есть дети и шестилетняя девочка рассталась с жизнью, когда взяла в руки изумрудно-зелёного кузнечика, снабжённого тончайшей иголкой с нейротоксином. Смерть от спазма сердечной мыщцы наступила почти мгновенно. Бойцы нашли ещё нескольких насекомых, превращённых в оружие, но, по счастью, уже полудохлых – иссохшая степь неплохо подавляла активность кибержуков.
Курои Дан находил подобные акты террора признаком распада уже не столько морали, сколько способности адекватно воспринимать объективную реальность. Тот, кто засеивал степи боевыми насекомыми, жил в каком-то ином, совершенно искусственном мире, в котором только и могло иметь смысл такое действие.
«Скоро дойдёт и до патогенов. Возможно, уже дошло – просто первыми пострадают экосистемы, а они реагируют медленнее людей. Микробиологическая катастрофа, которую ликвидировали двести с хвостиком лет, вернётся во всей красе года за три-четыре. Но вряд ли я лично её увижу.»
Снова вспомнились любопытные мод-белки. Их почему-то было особенно жаль: едва ли те, при всём своём интеллекте, поймут причину, по которой человечество обратилось к смерти. Хотя белки, может, и выживут: привычные к суровым условиям, откочуют куда-нибудь на пустынные территории, приспособятся к скудной кормовой базе, облезут и отощают – а потом заселят обезлюдевшую планету и вознесут хвосты над руинами старой цивилизации. Такой исход стал был бы отличной шуткой и щелчком по носу – случайное творение пережило и заместило собой творца!
От горьких и пустых мыслей его оторвала Руса. Джинн, не имеющий привычки философствовать, повёл себя предельно прагматично: взгрел ландкома сигналом тревоги. И ещё одним. И ещё. Ошалевший Дан нырнул в тактическое поле, готовый к самому худшему, но контролируемое пространство осталось чистым. Что бы ни вспугнуло Русу, конвой пока не атаковали.
«Регистрирую нетипичные для данного региона атмосферные явления. Классификация затруднена. Уровень угрозы не поддаётся прогнозам. Требуется вмешательство оператора.»
Это было действительно интересно. Руса крайне редко расписывалась в своей некомпетентности и чаще сама принимала решения за медлительных операторов, нежели перекладывала на них всю ответственность.
- Покажи, - потребовал Дан.
В развернувшемся окне серел безжизненный горизонт. Граница между землёй и небом едва угадывалась: выцветшая даль казалась зыбкой, словно мираж. Вдали пропадали даже вездесущие бурые щётки, заменявшие здесь растительность – на облысевшей шкуре виднелись огромные пятна выжженной до белизны глины. Там, к юго-западу, начиналась пустыня. Бескрайние пустоши, где воздух раскалялся до таких температур, что человек без скафандра погибал за полчаса-час, а поверхность почвы становилась почти стерильна.
И там же, посреди безмолвного царства смерти, поднимались над равниной чёрные вихри, похожие издалека на маленькие торнадо. Руса услужливо наложила на них размерную сетку, и Дан только усмехнулся своей самонадеянности. «Маленькие» вихри поднимались на высоту более километра, но беспокойство вызывало даже не это – в конце-концов, для настоящих торнадо условий над степью не было, а пыльную бурю конвой бы как-нибудь пережил. Вот только чёрные плети, вздымавшиеся к небесам, вели себя совсем не так, как положено нормальным атмосферным явлениям. Вместо того, чтобы тащить за собой пелену песка и пыли, они изгибались, падали к земле и превращались в исполинские арки – дрожащие, эфемерные, но невероятно устойчивые. Секунда шла за секундой, а видения всё стояли и стояли – арки, петли, какие-то немыслимые извивы, пересекающие друг друга и неспешно перетекающие из формы в форму.
«Как силуэты. Как нарисованные чёрным карандашом силуэты, беспорядочно проникающие друг в друга.»
Волшебный город – вот на что они походили. Прозрачный волшебный город, нарисованный каким-то ребёнком, ещё не понимающим, что объекты первого плана должны перекрывать задние.
- Как это видит орбитальная группировка?
- Запрос отправлен. Ожидаю ответа.
- Час от часу не легче. А твои собственные датчики? Есть изменения в атмосфере? Это... явление, оно движется?
- Доступные мне средства наблюдения не регистрируют существенных изменений температуры воздуха, влажности, атмосферного давления и силы ветра. Локализовать наблюдаемый феномен не представляется возможным: оптические датчики демонстрируют значительную погрешность. Предварительное заключение – феномен не приближается.
«Что ж, применим алгоритмы войны. Ты можешь это уничтожить? Нет. Оно пытается тебя уничтожить? Нет. Доложи на верхний уровень командования и следуй распоряжениям. Нет распоряжений? Держись подальше и игнорируй.»
- Руса, продолжай слежение. Личный состав не информировать. Докладывай по мере необходимости.
- Исполняю. Обращаю внимание, что невозможность отождествить феномен с известными явлениями либо объектами трактуется как состояние повышенной угрозы. Рекомендую принять меры по предупреждению возможных негативных последствий.
«А вот и пределы скромного батальонного джинна. Нам угрожает что-то неизвестное, так что давай, человек – сделай то, не знаю что, пока не наступили последствия.»
Наблюдать затруднения Русы было даже приятно – в кои-то веки Дан чувствовал своё превосходство над машинным интеллектом, попавшим в сложную ситуацию. Так, наверное, мог чувствовать себя учитель, за помощью к которому обратился чересчур самостоятельный ученик.
«Вот только ответить на его вопрос я тоже не в состоянии. Могу лишь успокоить и дать житейский совет из разряда тех, что попроще.»
Он всё ещё любовался танцем чёрных змей на горизонте, когда небеса полыхнули десятком новых светил. Снова заверещала Руса, больше по привычке, чем из реальной необходимости – батальону ничто не угрожало. В масштабах задействованных сил он попросту не имел значения. Яркие белые вспышки мгновенно возникали в недосягаемой вышине, держались секунду или две, а потом гасли, оставляя после себя мягкое свечение. У Дана не было нужды читать доклады джинна, чтобы понять происходящее.
На орбите применили термоядерное оружие.
- Фиксирую множественные признаки применения...
- Да-да, я и сам вижу, - чуть раздражённо оборвал он очевидный отчёт. – Сколько?
- Четырнадцать вспышек в наблюдаемом секторе небесной сферы. Предположительно, стандартные десятимегатонные заряды космического базирования.
Что-то случилось там – в царстве математически выверенных траекторий, спутниковых группировок, боевых станций, орбитальных заводов и тропинок к иным мирам. Что-то, сумевшее спровоцировать начало космического сражения с применением главного калибра, стоящего на вооружении человечества.
«Плохо, но ожидаемо. Мы теперь сами по себе – при том, что авиации почти не осталось. Придётся как-то справляться.»
Словно отвечая на его мысли, Руса старательно доложила:
- Утеряны сигналы спутниковых группировок. Связь с командованием невозможна. Во избежание утраты внутренней связности рекомендую поддерживать между элементами батальона дистанцию прямой видимости.
Пискнул сигнал вызова: достучаться до ландкома хотела Гвин. Он дал согласие, и голос риттеркома тут же зазвучал в ухе:
- Эльф, ты видишь?
- Да не слепой. Ты по делу или хочешь поделиться своим восхищением от происходящего?
Ощутив, что слова получаются слишком резкими, Дан добавил в голос тепла. Гвин, как всегда, не пользовалась видеосвязью – когда-то эта привычка казалась чрезмерной, но былая чрезмерность обернулась жутковатой предусмотрительностью.
- А если и так? – загадочно ответила риттерком. – Можно подумать, ты важным делами загружен.
- Загружен. Русу вон утешаю, она без орбиталов, как эрдлингены без тортов.
- А остальное видел?
- Ты о чём?
- Сам знаешь. Наверняка решил не транслировать, чтобы дети не беспокоились. Забыл, что у меня теперь авиация не хуже твоей? Вернее, у тебя стала такая же фиговая, как моя.
- Подсмотрела, значит? – он ни капли не сердился, да и смысла не было никакого. – Тогда делись соображениями. У меня по нолям.
- Так всё просто же, - в голосе Гвин ему почудилась ирония. – Оно как раз перед фейерверком вылезло. Там, наверху, померло много людей и выделилось много энергии. Вот и всё.
На какой-то миг Дану показалось, что его самообладание готово разбиться тысячью звенящих осколков. Миг прошёл, но нелепица, на полном серьёзе выданная прямым заместителем, никак не хотела укладываться в голове. Она что?..
- Ты, - только бы не выдать ничего голосом! – имеешь в виду так называемых «предвестников»? Чёрных гадов?
- Так их тоже называют.
Гвин очевидным образом погрустнела: видимо, что-то поняла по его реакции.
«Наверняка бы скорчила несчастную рожицу. Но это же просто ни в какие ворота! Она ведь не должна... или должна? Это вообще возможно теперь понять?»
- И давно у тебя такие настроения? Склонность к мистицизму, распад материалистического мировоззрения, воспроизведение суеверий? Ты понимаешь, что я сейчас могу аннулировать твои полномочия?
- Да брось, - теперь в словах звучала усталость. – Сейчас-то какая разница? Сам знаешь, моя боевая эффективность не пострадала. Роту я доведу, а там докладывай, куда следует. Хотя Руса сама доложит. Но главное – ты ведь тоже это видел, так?
- Я видел некоторый феномен, скорее всего, атмосферный, и ничего более.
- Такой же видели в Эдельвейсе.
- Такой же видели везде, где слухи вовремя не пресекались, а психика бойцов и гражданских подвергалась особенно суровым испытаниям. Массовые психозы известны с древности.
- Так у нас с тобой случился приступ психоза? Даже у меня? А заодно – у батальонного джинна?
«Лукавства в ней – как в детской небылице, живущей без оглядки на толпу, в которой серый цвет покрыл все лица, а истины начертаны на лбу.»
- Ладно. Говори уже, что хочешь сказать. Ты ведь хочешь?
- Хочу. Но не так же сразу!
Она помолчала, будто бы даже пошуршала чем-то, потом продолжила:
- Так вот, Эльф, имей в виду: что-то сломалось. Ну, в человеках, то есть. Может, новотеисты со своими недостроенными богами начудили, а может, просто всё так сложилось, но... Помнишь, я говорила, что вонь предателей чую?
- Конечно помню.
«И прошлый раз. И последний – тоже.»
- А сейчас воняет уже вся степь. Смотри в оба, командир. Глаза теперь надёжней радаров.
***
Маска натёрла лицо, вентиляция уже едва справлялась и кожа немилосердно зудела, умоляя сбросить этот пыточный агрегат и вдохнуть, наконец, полной грудью.
Нельзя.
То же самое хотел сделать каждый пассажир гермотрака и, наверное, каждый из тысяч беженцев в конвое – а она, Яна, должна была служить им примером и поддерживать самых слабых. Приходилось бродить по салону и уговаривать, объясняя, что мелкая пыль, перемешанная со старой пыльцой и остатками долгоживущих радионуклидов, достаточно опасна, чтобы терпеть неудобства. Ещё более опасной оставалась угроза микробиологического заражения, пока неподтверждённая, однако вполне реальная. Взрослые терпели, но что прикажете делать с маленькими детьми? На последней стоянке их ещё раз распределили по гермотракам, сохранившим целостность салона, где маски разрешалось ненадолго снимать, и каждое окончание периода отдыха сопровождалось теперь отчаянным плачем. Яна оставалась на связи со старшими по машинам, невольно превращаясь в свидетеля этих мелких бытовых драм. Дырявый салон, в котором сидела она сама, и вовсе не предполагал хоть какого-то отдыха от средств индивидуальной защиты: разбитые окна заклеили листами армированного термопласта, пробоины заделали герметиком, но герметичности, конечно, не обеспечили. ФВУ по-прежнему не работала, разве что ветер перестал задувать внутрь и выть над ухом, как стая голодных демонов.
Ночь упала на конвой быстро, словно только и ждала момента, когда люди отъедут подальше от своих освещённых нор. Промелькнул кровавый закат, закатилась монетка солнца и степи утонули во мраке, давно уже позабытом детьми техногенной цивилизации. Ехали всё так же без света, только теперь – ещё и без дорог, без редких маяков-ориентиров, без смутно сереющих бетонных откосов, да и вовсе – без малейшего представления о направлении, расстояниях и координатах. Качался во тьме гермотрак, подвеска глотала кочку за кочкой, кто-то невидимый кашлял, потом замолкал и слышно было лишь гудение моторов да шорох, с которым воздух находил щели в обшивке салона.
Яна сидела, привалившись к стеклу, и смотрела в ночь. Та оказалась совсем не такой глухой, если только глядеть повыше – туда, где небо сбросило синий плащ и предстало в своей естественной наготе. Множество быстрых звёзд чиркали по его экрану белыми хвостиками, вспыхивали и вновь пропадали – сотни, возможно, тысячи. Это было красиво – будто планета вошла в какой-то новый метеорный поток, доселе неведомый земным астрономам. Это было страшно – если помнить, что каждый метеор рукотворен и с неба падает дождь из обломков спутников, станций, космический кораблей, заводов... Что-то сгорало в атмосфере, а что-то рушилось к самому её дну, растягивая поперёк звёздного купола багровые следы и наливаясь зарницами взрывов на горизонте.
Потом она увидела слабое зарево. Туманное, розоватое, сперва показавшееся Яне подсвеченным снизу облаком, оно вставало над равниной, переливалось в неспешном танце оттенков, становилось ярче и вновь тускнело. Странная небесная жизнь заворожила её своим эфемерным цветным дыханием, пока сквозь дебри памяти не проросли знакомые ассоциации. Сердце упало.
«Это же свечение атмосферы. Следы от применения ядерного оружия в ближнем космосе, красивенькая обёртка орбитальной войны!»
Сияние в небе заметил кто-то ещё, раздались тихие возгласы, по салону полетел шёпот и вот уже десятки людей приникли к окнам, наблюдая зарево новой эпохи. Призрачный свет изливался вниз, ничего не освещая – он был мёртв и провозглашал наступление царства смерти.
«Что, если позади», - думала Яна, - «произошло то же самое? Если наши города сгорели вслед за Эдельвейсом, а мы едем в этой темноте и даже не знаем?»
Мысль о том, что человечество буднично перешло последнюю черту, напугала её до спазмов в желудке. Дальней связи не было, и слишком легко представлялись огненные шары, пожирающие Нижний Новгород, Москву, Санкторум и Таймарин, пока конвой упрямо ползёт по степям к цели, от которой, возможно, осталось только выжженное пятно.
Темнота торжествовала. Подступала к сознанию Яны холодными волнами, билась о его огонёк – самодовольно, без ярости, будто знала – никуда ты не денешься, маленький человек, и неважно, день пройдёт или сотня лет. Нет никакого значения, когда именно падёт твоя твердыня, ибо истина в том, что она падёт, потому что всякий свет гаснет, но темнота пребывает вечно.
Плавно качается гермотрак. Бесконечной чередой накатывают извне волны мрака. Тускнеют и становятся вялыми мысли.
Ночь.
Иногда Яна проваливалась в сон наяву, и тогда видела, как над степями поднимается марево, а в этом мареве возникают и тонут миллионы кричащих лиц. Она взлетала всё выше, старалась вырваться из объятий раскалённого воздуха, и дюзы исторгали белый огонь, лишь добавляя страданий тем, кто остался внизу. Яна взглянула туда, мимо ракетных двигателей, что несли её к небесам, и увидела море, из которого смотрело на неё человечество. Смотрело глазами Курои Дана, и Мая Амберга, и того солдата, что погиб ещё во время эвакуации, и даже ужаленной на стоянке девочки – всех тех, кто навечно оказался в расплаве из людей, машин и богов. Там, внизу, что-то ворочалось, пыталось вырваться из живого моря, но Яна спешила всё выше, из духоты гибнущего мира к вольной прохладе космоса.
Она поднялась над планетой, попыталась вдохнуть – и не смогла. Вокруг царила всё та же убийственная жара, от которой некуда было деться, а двигатели продолжали работать, и Яна плавилась, не находя ни спасения, ни опоры...
Очнулась внезапно. Распахнула глаза, дёрнулась – показалось, что кто-то держит, дёрнулась сильнее и вспомнила про ремни. В груди отбивало удары сердце.
Прямо на Яну смотрел один из эльфов. Серый рассвет делал его почти нереальным: фиолетовые глаза потемнели, тени размыли тонкие черты, волосы превратились в туман, пропала всякая инфантильность – остался сказочный, строгий облик, тронутый печалью и... состраданием?
Страх прошёл. Прошло и отвращение к новахьюмам. Близость эльфа казалась чистой, холодной, как родник в жару, и, парадоксальным образом – безмерно далёкой.
«Будто бы не вполне живой. Не как нежить, а вроде ожившей идеи. Нет, даже не так: словно я его придумала и придуманный образ на время проявился в реальности.»
Ночной кошмар утратил свою власть, отогнанный странным существом, которое зачем-то склонилось к ней – глаза в глаза – и едва заметно, ободряюще улыбалось.
- Что такое? – спросила Яна, заранее зная, что ответа не будет. Его и не было – привычного для людей, облачённого в угловатые, приколоченные к понятиям слова, годные лишь на то, чтобы согласовать между собой простые элементы трудовой деятельности. Эльф и в самом деле хотел ответить – она почти ощущала это – но не мог, никак не мог связать две реальности, что генерировались его сознанием и сознанием человека. Они, эти реальности, жили в одном и том же месте и в одно время, но разнились меж собой, как разнятся тессеракт и трёхмерный куб.
«Или это тоже – просто воображение?»
Существо выпрямилось и грациозным, широким жестом обвело восточный горизонт. Второй – или вторая – встал рядом с первым, провёл рукой в обратную сторону. Движения легки, величавы, ими хочется любоваться, только вот...
За окнами, во всю ширину равнины, встают дрожащие чёрные арки. Воздух мутный, как грязная вода, от летящих песка и пыли, небеса укрыты коричневой пеленой, но эльфы хотят показать ей совсем не то. Снова вскидывают руки и синхронно указывают в одну точку. Там, едва видимые сквозь бурю, пробираются высокие, костлявые силуэты.
Силуэты чужих машин.
Сердце немедленно ушло в пятки, тело покрыл холодный и липкий пот. Нападение?! Нет, новый заряд песка – и видение стёрлось, будто не было ничего. Всё так же танцуют жуткие арки, пляшут крохотные пыльные смерчи, текут, прижимаясь к земле, ручейки пыли. Мир пришёл в движение. Мир недобр.
- Спасибо, - благодарит она, а мысли всё ускоряют ход, пробегая по дорожкам ассоциаций. Женщина в капюшоне смотрит на неё из-под маски – не понять, с отвращением или страхом. Может, попросту с любопытством? Неважно. Эльфы, феи, новахьюмы, как их ни назови – совсем не обычные существа. Сперва опознали нелюдя, потом каким-то образом поняли, откуда конвою грозит опасность, пусть толку с того оказалось совсем немного, очевидным образом воротят нос от насилия, хотя в обморок при этом не падают... Чем дальше, тем меньше верилось, что они сбежали из какой-то подземной лаборатории или потерялись в степях. Слишком уж удачно подвернулись они конвою, слишком небрежно себя вели, хотя легко могли помереть от голода, жажды и таких вот песчаных бурь. И теперь: что там был за мираж, откуда он взялся? Они его заметили, или... Нет, это уже настоящий бред, так умом повредиться можно!
Яна бросила взгляд в окно. Поёжилась. Бредущие во мгле машины могли оказаться простым видением, но танцующие вихри, похожие на исполинский театр теней – реальность. Всё больше пассажиров просыпались и заворожённо смотрели наружу. А эльфы... эльфы смотрят туда же. Больше не улыбаются.
«Надо сообщить ландкому. Пусть он лучше назовёт меня дурой, чем я продолжу грызть саму себя без всякого результата. В конце-концов, командиры для того и нужны – с глупым видом перекладывать на них всю ответственность.»
Ждать ответа пришлось минуты четыре. Яна сидела, положив руки на сенсорную панель и отрешённо глядя прямо перед собой. За лобовым стеклом мельтешила буря, песчинки летели сплошным потоком и каждая, казалось, целила ей в лицо. Опостылевший гермотрак стал теперь вполне уютным – оказаться снаружи было смерти подобно.
- Доброе утро, Яна, - без предупреждения откликнулся Дан. Изображение ландкома выглядело обесцвеченным. По чересчур бледному лицу блуждали тени, глаза запали, губы даже не пытались сложиться в улыбку.
- Доброе утро, - вежливо отозвалась она. – Не отвлекаю?
- Было бы от чего. Что-то с твоими феями?
«Вот же лис! И ведь не в первый раз!»
Пришлось взять себя в руки и напустить деловой вид. Ландком на экране поднял бровь и Яна догадалась, что «деловой вид» оказался странной гримасой.
- Они... как в прошлый раз, что-то чувствуют. Дан... – обращаться к нему по имени было до жути непривычно, - ты можешь подумать, что я сошла с ума, но...
- Всё нормально, - перебил он. - В последнее время вокруг меня так часто сходят с ума, что я склонен считать это естественным порядком вещей.
- А... ну ладно.
Вопрос умер, ещё не родившись – на хватало только углубляться в скользкую тему.
- В общем, они мне кое-что показали. Прямо в окне. Сейчас. Оба ткнули руками, и я увидела... Как бы описать... Машины. Полагаю, это были машины. Скелетообразные, высокие – может быть, метров пять, а может и больше – и многоногие. Куда-то брели. Никогда таких не видела раньше, но выглядели они донельзя пугающе. А потом раз – и пропали, словно мираж. Я бы, может, и не стала тебя беспокоить, но учитывая, что там творится... Направление было на триста или около того – я замерить попыталась с коммуникатора. Если только мы курс с тех пор не меняли.
- Не меняли. А касательно этого видения – другие пассажиры что-нибудь видели?
- Вряд ли. Я первая проснулась, да и переполоха никто не поднял. Эльфы меня и разбудили, мне кошмар снился.
- Может, просто не до конца проснулась?
- Да всё может быть... Но они и сейчас в ту сторону пялятся. Прямо как в прошлый раз.
- Ну, что тут поделать. Будем держать нос по ветру, а подсветка и так на полной. Если на нас действительно что-то выползет, постараемся уничтожить. Я на всякий случай переброшу часть танков на левый фланг.
«В самом деле. Я что, рассчитывала, что он наколдует нам чудесное спасение? Или посмотрит в нужную сторону, да сразу обнаружит противника? Эх, наверное, вправду дура...»
- А эти явления, похожие на чёрные петли? Они как-нибудь называются?
Ландком выразительно скривился.
- Называются. Лучше тебе не знать. Неизвестно точно, что это такое, но я полагаю – просто странные вихри. Что-то связанное с атмосферным электричеством, перепадами давления, сухим воздухом. Может быть, проблема в ядерных взрывах. Понятия не имею, если коротко, - улыбнулся он наконец.
Они оба замолчали.
«Как-то неловко. Почему он не разрывает связь?»
- Яна, как ты думаешь, феи... какова природа этой их чувствительности?
«Вот это да. Сомнения? У бравого командира?»
- Я больше склоняюсь к эльфам.
- Чего?..
- Эльфами удобнее называть. Хотя без разницы, - она с трудом подбирала слова, но все они звучали не слишком здраво. Можно было бы наплести с три короба, можно – повторить Даново «понятия не имею», только сказать хотелось совсем не то.
«Ну и ладно. Хуже обо мне уже не подумают.»
- Мне кажется, они знают. Не предугадывают, не сканируют каким-то волшебным образом, а просто знают. Может, есть какие-то... вполне объективные признаки, ведомые лишь им. А больше ничего сказать не могу.
- Сверхчувствительность в каких-то вполне реальных диапазонах, просто там, где у нас самих нет подходящих приборов наблюдения или даже алгоритмов для наблюдений? – по-своему истолковал её ответ Дан. – Что ж, вариант неплох. Видят там, где у нас слепая зона, где мы просто не догадываемся посмотреть... Может даже, какой-то прорыв в теории хаоса... это должно объяснять их молчание – мозг оптимизирован под совсем другие задачи.
- Не думала, что ты такой фантазёр, - заметила Яна. – Теория хаоса, надо же.
Ландком фыркнул.
- Все эти гипотезы – просто попытка загнать реальность в хоть сколько-то привычные рамки. Убедить самих себя в том, что мы понимаем происходящее. И немного – профессиональное любопытство.
«Профессиональное?..»
- А тебе это в самом деле необходимо?
- Неделю назад я бы ответил «нет». Сейчас – всё сильнее склоняюсь к ответу «да». Хочешь, прочту один довольно старый стишок? Я его вспомнил, когда началась буря. Ты поймёшь, почему.
- Ну давай. Мне стихов ещё не читали.
- Это не мои. Слушай.
Ровным голосом, почти без эмоций, он продекламировал:
Дрожат на экранах иссохшие степи
Склонился в поклоне тщедушный ковыль
А небо нам дарит лишь серость и пепел
Да ветер вздымает фонящую пыль
Во мглу упираются очи радара
И слепнут, учуяв дисперсный металл
Сирены, сигналы ракетных ударов –
Нам надо прорваться, а я так устал...
- Посредственно, да? Откопал в архиве. Это двадцать второй век, личные файлы какого-то младшего офицера. Они тоже шли через степи – прямо как мы сейчас. Там была колонна мобильных сил, оторванная от своих... Всё настолько похоже, что невольно веришь – история повторяется. До деталей.
«Да уж. Если не издевается – а с чего б ему издеваться? – такое и пронять может.»
Яна видела – что-то беспокоит их ландкома, что-то заставляет его говорить и блуждать мыслями то в прошлом, то в будущем – но не могла понять, что. Вот он прикусил нижнюю губу: нет, не страх, страх бы она узнала, не усталость, даже не заботы о военной обстановке – но тогда что?
- А они доехали? – рискнула она спросить и сама удивилась тому, насколько важным показалось ей узнать – да, столетия назад шедшие тем же путём люди достигли своей цели, справились и оставили потомкам надежду.
«Как, ну как связаны события пятисотлетней давности с нашей нынешней ситуацией? Он что, заразил меня мистицизмом – или я сама от усталости готова верить какой-то ереси?»
- Я не знаю, - мечтательно сказал Дан. – И это радует. Файлы тёмных веков зачастую – просто обрывки, восстановленные с испорченных носителей. Не стоит им доверять, иначе электронные феи унесут тебя в страну путанных реальностей и обмана.
- Тогда будем надеяться, что и от нас грядущим поколениям хоть что-то останется.
- Конечно останется! – воскликнул ландком и через секунду добавил: - Я ведь тоже стихи пишу.
***
Километр за километром и час за часом – так они и ползли, ощупывая пространство вокруг конвоя близорукими системами технозрения. Дану казалось, что он превратился в немощного калеку и всё никак не может привыкнуть к новому состоянию. Связи не было. Без доступа к орбитальной группировке, без космических всевидящих глаз батальон шёл почти вслепую, ограниченный пятном подсветки, которое обеспечивали собственные радары машин. В этом неверном свете, сформированном отражениями радиоволн, блуждали тени и призраки, возникали и пропадали отметки целей, а иногда вставали настоящие стены, сквозь которые невозможно было пробиться. Сигналы тревоги раздавались ежеминутно, и Руса никак не могла справиться с задачей селекции реальных объектов среди бесчисленных миражей.
О воздушной разведке пришлось забыть. Попытка поднять несколько уцелевших дронов закончилась новыми потерями – буря глотала лёгкие аппараты не хуже, чем змея глотает лягушек. После того, как одна машина перевернулась и рухнула вниз, а вторую в считанные минуты уничтожил летучий песок, все полёты были отменены до улучшения погодных условий. Единственным исключением остались кабельные дроны «Могильщиков», запитанные от мощных танковых генераторов и оснащённые лёгкой бронёй, которая вполне защищала их от творящегося в воздухе хаоса.
Согласно автономным системам навигации, им оставалось пройти около шестисот километров, но упавшая до черепашьей скорость растягивала этот отрезок на долгие сорок часов – если только не закончится буря. Дан рассчитывал выйти к заброшенной биостанции Шаликар, от которой шло старое шоссе в направлении на зону эвакуации: это могло бы сэкономить немного времени, потраченного на прятки в степном бездорожье.
Буря, между тем, не кончалась. Внутрь БМП не пробивалось ни звука, так что любопытство и напряжение подвигли Дана подключиться к внешним микрофонам. Опыт вышел неутешительным. Что-то шипело, барабанило по броне миллионом крошечных коготков, непрерывно выло, свистело и шебуршало – будто древние степные демоны пробудились и желали забраться внутрь. Терпения ему хватило секунд на двадцать. Дан выключил микрофоны, вынырнул из тактического поля и очутился в полумраке десантного отсека. Тихо гудела ФВУ, позволяя экипажу дышать чистым, прохладным воздухом. Почти неслышно шумели турбины в моторном отделении. Мерно колыхались коконы Европоса с Белкой – азианин спал, а Белка, кажется, пребывала в прострации: Дан знал, что она бодрствует, но не наблюдал никакой активности.
Там, где раньше сидел Шуберт, из потолка торчали срезанные крепления амортизатора.
«Вот уж не думал, что ожидание – такая гадкая вещь.»
Он снова взглянул наружу глазами камер. Мутное небо придавило к земле все свои ветра, и те, обозлившись, грызли почву, поднимая вверх всё новые тучи пыли. Во мгле угадывались длинные корпуса гермотраков, растянувшихся двойной цепью. Самые дальние были едва видны, утопая в охряной мгле, но ближние уверенно катили вперёд – пыль покрыла их целиком, так что машины превратились в органичную часть ландшафта. Где-то там, с другой стороны колонны, прятались танки Гвин, и пушки их неусыпно целились в пустоту, готовые встретить любых её порождений.
Дан уже и сам не вполне представлял, что из творящегося вокруг реально, а что – порождено утомлением и психозом, догнавшим его на второй год войны. Слова Гвин всё никак не вылетали из головы. Если он и стартовал на дистанции, где финиш означает визит к военным психиатрам – то едва ли очень давно. Или он просто не способен это признать? Как иначе объяснить, что глаза продолжают обшаривать пространство вокруг конвоя, и занятие это кажется не просто осмысленным, но даже важным?
Попытка прекратить наблюдение ни к чему не привела. Тревожность возрастала и возрастала, вынуждая Дана вновь вызывать изображение с камер и погружаться взором в нутро бури, грозящее переварить упрямый конвой.
Через полтора часа он в самом деле что-то увидел. К этому времени Дан настолько уверился в собственном психозе, что даже не обратил внимания на едва заметные пятна –инородные вкрапления там, где не должно было быть ничего, кроме взбаламученной атмосферы над плоской, как стол, равниной. Прошла сотня секунд и он, путешествуя между камерами разных машин, снова заметил слабую неоднородность в полотне бури. Замер, борясь с сомнениями, и всё же вернулся на предыдущий канал. Проверил: картинка шла с кабельного дрона «Могильщика», замыкающего колонну.
«Ну, хотя бы сделаю вид, будто я для чего-то нужен.»
Дан вернул из буфера предыдущий отрезок видео и внимательно просмотрел запись. Дрон вращал свой блок, оснащённый станцией наблюдения, со скоростью один оборот в минуту, так что трёхсотсекундное видео сохранило пять полных панорам, на которые оставалось только наложить пару фильтров.
Сумасшествие, похоже, откладывалось. Все пять оборотов демонстрировали наличие неоднородностей в общем фоне – крохотных, но очевидным образом сохраняющих своё местоположение относительно конвоя.
А значит – движущихся.
- Руса, ты наблюдаешь цели в указанном секторе? – спросил Дан, определив направление в тактическом поле.
- Нет, - тут же отозвался джинн.
- Даже визуально? А эти отметки?
- Визуальный канал обнаружения в текущих условиях признан ненадёжным. Указанные отметки фиксируют неоднородности в потоке видеоинформации, лежащие ниже целесообразного порога чувствительности.
- Почему ты о них не докладываешь?!
- Во исполнение приказа 3.99683Ф011: «Личный состав не информировать. Докладывай по мере необходимости.» Интерпретирую текущую ситуацию, как лежащую в семантическом пространстве приказа.
«Если бы она была живым существом, я бы назвал это... или издёвкой, или же прямым саботажем. Вот только джинн не умеет издеваться и не может предать. Может ли он внезапно поглупеть? Хороший вопрос.»
В радарном поле по-прежнему возникали миражи и ложные засветки. В направлении подозрительных пятен не наблюдалось ничего конкретного.
- Отменяю этот приказ. Классифицируй указанные отметки как потенциальные цели. Попытайся определить их скорость и курс.
- Исполняю.
- Европос, - позвал Дан. - Ты уже видишь?
- Так точно, - отозвался штурмкоммандер.
- Мы можем довести туда дрон?
- Ветер не ослабевает. Едва ли новая попытка будет успешной.
- Тогда попробуем по земле. Руса, можешь определить текущую дальность связи для БРЭМ без применения ретрансляторов? Снимем экипаж и отправим одну машину.
- В пределах семи километров. Устойчивая связь при дальнейшем удалении не может быть гарантирована.
- А до отметок сколько?.. Ну да, чего я ожидал, в самом деле... От десяти до пятнадцати. С точностью замеров у нас теперь всё прекрасно: о ней можно вовсе не беспокоиться.
Он вызвал Гвин. Риттерком ответила немедленно: голос был довольно усталый и Дан по привычке представил, как девушка покусывает губу – такая же серая, как он сам. С усилием отогнал видение: привычка становилась опасной.
- Гвин, это Эльф. По нашей новой проблеме. Я хочу подвинуть один танк километров на пять-шесть в ту сторону, чтобы кабельный дрон мог получше рассмотреть, что там такое. Без экипажа, на всякий случай. Выбери один «Могильщик» и отдай его Русе, чтобы...
- Можно и попроще, ландком.
Ландком. Ефремова почти никогда не звала его так сухо и официально.
- Есть предложение?
- Так точно. Предложение такое. У нас пять «собачек» на привязи. Одной можно и пожертвовать. Собственных аккумуляторов этой железяке хватит минут на десять, потом она упадёт, но десять минут – это десять минут. По ветру дрон пролетит километров пятнадцать на пятистах метрах, лишь бы с направлением не ошиблись. Танк останется в строю, а данные получим быстрей.
Это было что-то новое: Дан, никогда не служивший на «Могильщиках», привык думать, что кабельный дрон – неотъемлемая часть танка, вроде подъёмного перископа. Но если этот бронированный перископ можно отделить...
- Ты уверена, что он долетит?
- Гарантий не дам, но «собачка» тяжёлая и в потоке держится. Взять нужную высоту и подруливать она сможет. Вот против ветра уже не справится, только аккумулятор посадит.
- Тогда приступим. Руса, контроль полёта. Европос, наблюдение. Начали.
Сам он просто смотрел, как дрон сбросил кабель, впервые оставшись без поводка. Этот режим работы был аварийным, на экране состояния «собачки» побежали к нолю показатели заряда, а сам аппарат, похожий на усечённый конус, перевёрнутый большим основанием кверху, провалился вниз на несколько метров. Потом прибавили скорости скрытые в корпусе пропеллеры, и дрон пополз вверх, болтаясь в потоках воздуха. Оптическая станция скользнула взглядом по чёрной глыбе танка, уставилась по направлению полёта и вокруг не осталось ничего, кроме мутного пространства без всяких ориентиров.
По мере того, как «собачка» набирала высоту, видимость медленно улучшалась. На обещанных пяти сотнях горизонт слегка просветлел, разделив оранжевую мглу в небе и бурую пучину внизу, и там, в обманчивом промежутке, вновь затанцевали призрачные змеи. Хоботы небывалых вихрей выныривали из пыльных глубин, изгибались, вновь устремлялись вниз, и несколько секунд перед наблюдателями дрожали высокие – в километр – арки. Они то вспыхивали разрядами алых молний, чтобы в следующий миг величаво завалиться, теряя форму, то рассыпались мелкой взвесью, мгновенно и без следа.
Ветер попытался отнести дрон в сторону, так что Русе пришлось компенсировать отклонение двигателями. Заряд аккумуляторов стал таять ещё быстрее, но вместе с ним таяло и расстояние – два, четыре, шесть километров пройдено... Запас полётного времени – триста двадцать. Остаётся не так уж много – лишь бы выдержала маленькая машинка, лишь бы мудрый джинн не потерял ориентацию в пространстве, управляя плохо приспособленным к свободному полёту аппаратом, лишь бы не отказала ни одна система и не сменилось направление ветра...
- Вижу, - спокойно доложил Европос, и они в самом деле увидели – все, кто мог позволить себе роскошь наблюдения за трансляцией с одинокой «собачки». Добротная оптика станции пробилась через пыль и песок. Умные алгоритмы Русы почистили картинку, немного прояснив глубину.
Там, в клубящемся вареве, шествовали фигуры, подобные ожившим скелетам. Пыль, похожая на воду, кружилась водоворотами у их ног, а ветер трепал бурые полотнища, что свисали с рёбер, словно остатки плоти.
Дан попробовал сосчитать количество ходульных конечностей, но сбился: огромные машины брели какой-то дикой походкой, песок тучами вырывался из нелепых каркасов, и разобрать детали было непросто. Единственное, что он понял сразу и без сомнений – именно об этих тварях сбивчиво говорила Яна.
«Значит, чудеса продолжаются.»
Гротескные. Не вполне живые, но и не вполне мёртвые. Такую технику не выпускали заводы Союза, Транскона, ДНД и Экуменического единства. Её не разрабатывали в бюро Единого правительства и не клепали под шумок в изолированных корпоративных кластерах. Дан подозревал, что у неё и вовсе не было никакого проекта – что-то растило для себя причудливые формы, воплощая их в металле как тела, а не как машины.
- Командир, это что? – донеслось со стороны Белки. – Они ведь... кривые! Они даже не... не... не знаю, как сказать, неправильные, это не военная техника, вообще не техника!
- Эльф, ты можешь их опознать? – это уже Гвин. – По сравнению с такими уродами даже «клоп» - образчик дизайна.
«Опознать? Вот это? Яна ведь уже опознала. Неужели я забыл составить сводку для личного состава?»
Он вдруг понял, что и в самом деле забыл – настолько очевидным тогда показался ему ответ. Кто пытался создать Богочеловека во плоти, причём в наиболее прямом смысле – из плоти и нервных систем обычных людей? Кто использовал искусственный геном, биомодификации, «вирус бога» и банальный террор, чтобы достичь фальшивого идеала, а в процессе отбросил и саму человечность?
- Иниматы, - коротко сказал Дан. – «Клопы» были простыми загонщиками, а сейчас мы видим охотников.
- И какого чёрта им надо? Мы что, потоптались по каким-то святым местам?
- Догадайся с одного раза. Что у нас есть ценного? Что мы вообще конвоируем?
- Люди?! – ахнула риттерком.
- Именно. Человеческий материал – вот зачем эти твари решились выползти из норы. Для чего он им, думаю, объяснять не надо.
Гвин не ответила. Через несколько секунд танковый дрон рухнул вниз, вычерпав до дна заряд батарей. Изображение скакнуло несколько раз и пропало – Руса, следуя протоколу, сожгла электронные компоненты.
- Доклад, - потребовал Дан. – Количество и скорость целей?
- Не менее девяти объектов. Визуальная оценка скорости в пределах тридцати восьми – сорока одного километра в час.
«Сколько-сколько?!»
Этого он не ожидал. Движение чужих машин казалось размеренным и неспешным, но в отсутствие нормальной видимости, без ориентиров, мало-мальски пригодных для оценки масштабов и расстояний, Дан попросту не принял в расчёт размеры. Чудовищные скелеты не шли – они бежали, преследуя конвой, и сокращали расстояние с каждой минутой.
Боевая техника имела шанс оторваться. Гусеничные платформы не боялись практически ничего, что могло попасть под катки, а неровности почвы глотали без риска перевернуться, но гермотраки... Гражданские машины были, по большому счёту, автобусами. Да, герметичными и четырёхосными, да, чуть более прочными, чем обычные городские собратья, но всё ещё слишком длинными, слишком неповоротливыми и со слишком высоким центром тяжести. Заставить их почти вслепую лететь по бездорожью наравне с танками и БМП мог бы только безумец или маньяк – а Дан ещё верил, что не относится к первой категории и твёрдо знал, что не принадлежит ко второй. Он позволил Русе увеличить скорость движения до предела, при котором гермотраки ещё имели шанс совершать манёвры в случае обнаружения препятствий, и в десятый раз проклял бурю, которая сжимала весь конвой пыльных лапах. Враг шёл почти в два раза быстрее, какие-то полчаса – и он догонит свою жертву, а потом вцепится в неё зубами. Шансы тысяча семьсот первого выиграть и эту баталию смотрелись плохо. Ужасно плохо.
«Но откуда они вообще знают, где мы находимся?»
Вариантов было немного: либо авиаразведка с большой высоты, либо пеленгация радиопереговоров, на которые пришлось перейти после деградации оптических каналов связи между машинами. Ни один из этих факторов не выглядел устранимым. ПВО и так прикончила бы любую птичку, если бы могла её обнаружить, а отказ от батальонной сети в условиях околонулевой видимости означал превращение конвоя в неуправляемое механическое стадо, которое сможет бежать, но не сможет действовать сообща.
Оставалось только одно. Продержаться, сколько возможно, двигаясь к югу, потом – развернуть все силы и принять бой в надежде, что гермотраки смогут уйти. Полсотни машин, группами по пять-десять, возможно, имели какие-то шансы достигнуть цели – если только огрызок батальона сумеет задержать противника и нанести ему какой-то урон.
План был почти готов, когда головной танк пробил бетонное ограждение и въехал на обширное поле, заставленное цистернами. Конвой вышел к станции Шаликар.
***
Салон наполнился мелкой пудрой, которая оседала на креслах, на одежде, на волосах – всюду, куда ни посмотри, появился тонкий слой пыли, и снять маску теперь не решился бы даже самый отчаянный или глупый. Яна уже сменила один фильтрующий картридж, но и он забивался с угрожающей быстротой. Всё, что ей осталось – терпеть. Терпеть бесконечное ралли сквозь мглу, терпеть неизвестность, терпеть усталость и боль в спине, от которой не спасала даже анатомическая спинка кресла.
Когда гермотрак увеличил скорость, а в окне промелькнула тень отстающего танка, Яна догадалась, что происходит неладное. Эльфы уже давно сидели скорчившись, закрыв лица ладошками, а эволюции конвоя лишь подтверждали: что-то таится в клубящейся тьме, и батальон сопровождения собирается дать очередной бой. Очень может быть, что последний.
Давящее чувство приближения чего-то страшного, прямо как в детских снах, оказалось невыносимым. Никто не делал объявлений для пассажиров. Люди вокруг Яны казались манекенами, привязанными к рядам кресел – только редкие шевеления выдавали в этих припорошенных пылью статуях живых существ. Пыль гуляла по салону, постепенно стирая грань между «внутри» и «снаружи», и грозила превратить гермотрак в настоящий корабль-призрак, обречённый вечно скитаться в сердце песчаной бури.
Тряхнуло. Гермотрак выбрался на ровную поверхность, мимо замелькали старые бетонные плиты. Скорость подросла ещё немного, снаружи появились и пропали ряды каких-то сооружений. На пределе видимости проступили высоченные решётчатые башни. Вдоль дороги стали попадаться скелеты оранжерей, а иногда – остатки капитальных строений, но разглядеть их было решительно невозможно. Тёмные силуэты выныривали из рыжего тумана и пропадали в нём же, так и не обретая чёткости, и только взгляд цеплялся за них с настоящей жадностью: сказывались часы, проведённые в мире, лишённом формы.
- Говорит тактический интеллект Руса. Биостанция Шаликар. В настоящее время заброшена, - снизошёл до них батальонный джинн. - Внимание! Возможны резкие манёвры транспортных средств. Приказываю оставаться на своих местах. Не теряйте присутствия духа. Соблюдайте осторожность и будьте праведны.
Гермотрак опять затрясло. Дорога, похоже, была заброшена вместе с биостанцией, и долгие годы не лучшим образом сказались на её полотне. Теперь к размеренной качке добавилась ещё и вибрация, приноровиться к которой Яна даже не пыталась. Скорость – это хорошо, это правильно, это единственное, что важно перед лицом мрака, окружившего конвой. Можно, конечно, налететь на какую-то преграду, но впереди по дороге идут военные со своими мощными радарами, они должны обнаружить и устранить любые препятствия.
Руины биостанции остались позади. Кругом лежала всё та же «страна нигде и никогда», обманчиво пустая, дикая и незримая, а дорога становилась хуже и хуже, словно призраки прошлого схватили живых за хвост и никак не желали отпускать на свободу. Гермотрак, к отчаянию Яны, стал замедляться. Потом – и того хуже – съехал с бетонного полотна, тяжело перевалился с боку на бок, неуверенно зарыскал по сторонам, выбирая путь. Яна не выдержала. Наплевала на приказ джинна, отстегнула ремни и пошла в кабину, хватаясь за поручни. Она хотела видеть, что происходит, а если это слишком эгоистично – то пусть её накажут потом, когда всё закончится. Если голые степи когда-то сойдут на нет, если все, кто выжил, доберутся до своей цели, любое взыскание покажется ей не страшнее добродушного окрика, а иначе... Иначе мелкие формальности тем более утратили всякий смысл. Конечно, у неё имелось и маленькое оправдание перед собой: из кабины удобней было следить за состоянием раненых. Помочь им Яна едва ли чем-то могла, но знать, что с ними происходит, ей всё-таки полагалось.
Маски-лица следили за ней – с надеждой или с тревогой, она не знала. Всё труднее было удерживать в себе ощущение реальности бытия, и взгляд через плечо, на едва освещённый салон, где линзы масок поблёскивали сквозь дымку, ничуть не прибавил твёрдости. Два эльфа, посеревших и странно выцветших, стояли за спиной. На миг Яна спохватилась, что не выдала им маски, но странные создания словно и не дышали. Они вообще утратили прежнюю вещественность. Яна даже не могла вспомнить, на что похожа ткань их дурацких плащей и какова на ощупь их кожа – хотя прикасалась к ним, и не раз.
Эльфы смотрели сквозь неё, в сторону кабины, будто подталкивали – иди, не загораживай путь.
Добравшись до кресла, она села и пристегнулась. Двое встали по бокам, даже не притворяясь, что держатся – не было им в том никакой нужды. Яна, чтобы хоть как-то унять голос совести, просмотрела сводку по раненым. За последний час умерли двое. Ещё девятнадцать человек находились при смерти, и только ударные дозы медикаментов позволяли им оставаться на этой грани. Она попыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли, придумать хоть что-то, чтобы сохранить как можно больше жизней, но единственный ответ, который приходил в голову – как можно скорее получить доступ к полноценному госпиталю, с настоящими врачами и оборудованием.
Буря отнимала всякие шансы.
Лобовое стекло таранили мириады острых песчинок. Жидкий свет едва пробивался сквозь тучи, земля отличалась от неба лишь оттенками охры и грязно-серого, а прямо по курсу вздымался лес из гибких чёрных колонн, меж которых скакали алые молнии. Невозможно было понять, далеко они или близко, плотные клубы пыли то и дело скрывали из виду даже соседние машины конвоя, а холст реальности прогибался и прогибался, порождая немыслимые картины. Яне казалось, что она видит странных высохших существ цвета глины, с длинными лицами и круглыми тёмными глазами, полными пустоты. Что из мрака выныривают незнакомые боевые машины, похожие на глыбы грязного льда, и рассыпаются, стоит лишь ей бросить пристальный взгляд. Что степь – не степь уже, а бездонный провал под ажурными мостами, по которым ковыляет её затерянный в безвестности гермотрак, и если хоть одна ферма подломится под его тяжестью – вся конструкция начнёт рушиться, увлекая вниз потоки хрупких обломков.
Кто-то положил ладонь на её плечо. Лёгкое касание, и ещё одно: не понять, воображение или явь. Быть может, нестерпимое одиночество и страх заставили её придумать эти жесты утешения и поддержки, а может – у Яны и впрямь были друзья, способные помочь в трудный час, но тяжесть, почти сломившая волю к сопротивлению, вдруг исчезла. Гнетущее чувство, незаметно ставшее столь привычным, отпустило, мир выправился, стремительно обретая материальность, и впереди – далеко-далеко – отделила землю от неба белая полоса.
Горизонт светлел.
***
- И в танце со скелетами я смерти не боюсь...
Грохот. Шипение. Шум помех.
- Швыряются ракетами – но всё же не сдаюсь!
Там, за спиной, опять умирает Гвин. Шесть танков, оставленных в Шаликаре, принимают последний бой.
- «Могильщик» не рождается – он выкован в огне
Чтоб тех, кто нам не нравится размазать по броне!
Эфир трещит и воет, мгла позади полыхает зарницами, но звонкий озорной голос пробивается сквозь бурю, бросая вызов любой преграде:
Без права на сомнения – предатель или бог
За ваши... ...реступления... ...аряд получит в бок!
Сигнал слабеет, прерывается, слышен чей-то крик и звук, с которым, должно быть, рвётся металл. Дан слушает тишину, он ещё не готов поверить, что всё закончилось, что риттеркома Ефремовой с её танкистами больше нет – и новая передача взрывает эфир какофонией треска, ярости, пронзительным скрежетом:
- А если смерть заявится – плевать, на разворот
«Могильщик» не... ...звалится когда убит пилот!
...ильщик» не расплавится, н... ...мерть ему пле...ть
Н...ш мёртвый тем и славит... чт... ...может воевать!
И больше ничего, кроме безжизненных сообщений Русы: сигнал потерян, сигнал потерян, сигнал потерян... Одиннадцать танкистов потеряны вместе с сигналом, но тысяча семьсот первый ещё живёт, а значит – выполняет свою задачу.
Беженцы должны уцелеть.
Гвин... Нет, не время. Память ещё догонит, ещё вернётся острым ножом – а сейчас имеет значение только расстояние, которое выиграли им остатки танковой роты. Риттерком сама предложила дать бой в Шаликаре, сама настояла, что ядро батальона и Руса должны выжить и защищать конвой, сколько можно, сама уверила в том, что руины биостанции – лучшее место для танковой засады. Она была права. Несколько БМП вряд ли могли что-то изменить в предстоящей схватке, но всё ещё имели шанс послужить щитом для убегающих гермотраков – и Дан лично санкционировал операцию, уже зная, что подписывает смертный приговор всем её участникам.
Это было правильно.
Это казалось подлостью.
Нет, ему вовсе не хотелось умереть в безнадёжном бою. Ему хотелось выжить, довести, наконец, конвой, получить хотя бы сутки полноценного отдыха, вылезти из брони, нормально поесть и вымыться... Но только не так. Никогда раньше Дан не командовал подразделением в отрыве от главных сил, никогда не посылал подчинённых на верную смерть, оставаясь в стороне, и теперь никак не мог отделаться от чувства, что совершил нечто позорное. Спасся за счёт других.
Чувство было глупым и вредным, и он знал, что если не отринет его – не сможет оставаться ландкомом. Потери неизбежны, а потери в мировой войне – ужасны и неминуемы. Командир батальона посылает на смерть одиннадцать танкистов, командующий фронтом – одиннадцать тысяч, а стратеги из Центра могут жертвовать миллионами, спасая всех остальных.
«Лишь бы те, кто умерли под моим началом, умерли не напрасно.»
Сейчас он не был в этом уверен. Впереди, закрывая южный горизонт, стеной вставали Предвестники – те самые «чёрные гады», эзотерическую природу которых он ещё недавно так рьяно отрицал и высмеивал. Теперь это не имело значения. Последствия катастроф или злые недоделанные боги предателей – чем бы они ни были, оно отрезало пути к спасению. Машины приближались – и всё сильнее делался ветер, всё ближе били во мраке молнии, а Дан никак не мог решиться на то, чтобы форсировать эту преграду. Движение почти прекратилось, конвой рассыпался по обе стороны от дороги, таяла фора, вырученная для них танками, но он всё колебался и колебался, уже понимая, что не может сделать ничего, кроме как двинуть технику дальше, в котёл стихий.
- Регистрирую локальное снижение скорости ветра, - неожиданно сообщила Руса. – Аномальное изменение погодных условий в секторе 350-20 относительно текущего направления. Рекомендую немедленно покинуть зону аномалии.
«Да что там ещё?!»
Он взглянул на карту состояния атмосферы, сплошь покрытую шевелением цветных пятен и зарычал, стирая бесполезное окно, разобраться в котором сходу смог бы только специалист-метеоролог. Переключился на последний активный дрон, висящий над двумя оставшимися у батальона «Могильщиками», и оказался в потоке песка и пыли, сквозь который виднелись светящиеся корпуса машин конвоя. Умная камера накладывала инфракрасное изображение на видимый спектр, формируя комплексную картинку, но сейчас такой режим лишь отвлекал, и Дан убрал тепловую компоненту, чтобы видеть происходящее своими глазами.
Снаружи творилось что-то невероятное. Хоть слово это за последние дни обесценилось на порядок, другого в его словарном запасе не отыскалось. Ветер, только что хлеставший броню со злобой древнего палача, на глазах утрачивал силу. Облака пыли ещё клубились, но бег их без погонщика замедлялся, тяжёлый песок осыпался вниз, а небо начинало светлеть. Всё это – сразу и вдруг – похоже было на тот самый глаз бури, о котором слышали почти все, но мало кто сумел отыскать.
Стихия всё ещё огрызалась, теряя мощь, и вершиной огромного клина, в котором умирали посланцы бури, оказался центр конвоя. Фланговые машины по-прежнему прятались во мгле, зато линия гермотраков уже освободилась от её тяжести, и чудеса на этом не прекращались.
Нет, не глаз – клинок, направленный в сердце бури. Или, может быть, из него?
- Вывести номера техники, - приказал он тихо, и картинка запестрела тактическими обозначениями. Стоило немного задержать взгляд, как они приближались, разворачиваясь в более подробные карточки.
«Шестнадцатый... пятьдесят девятый...»
Дан пометил несколько машин, потом снова приказал:
- Руса, карту конвоя. Вторым слоем – силу ветра с датчиков каждой машины.
Видимая область сменилась на объёмное изображение рельефа, поверх которого наложились метки объектов. Стрелки разной длины обозначали измерения силы и направления ветра.
«Да, примерно здесь. И... восемьдесят один.»
Гермотрак Яны. Гермотрак с двумя нелюдями, взявшимися невесть откуда.
Думать дальше было просто опасно – и не только из-за иниматов, идущих следом.
Он быстро, не слушая возражений Русы, перестроил конвой. Пустил впереди один танк, БМП и «Вьюгу», а сразу за ними – восемьдесят первый гермотрак с его невозможными пассажирами. Остальные снова формировали колонну, въезжали на дорогу и шли вперёд. Если Дан ошибся, если отправил их сквозь преграду, которую не одолеть на обычной технике – так и быть: иных решений не предусмотрено. Но если то, что он видел, имело хоть какое-то отношение к истине...
«Восемьдесят первый», как наконечник копья, таранил пелену бури. Шёл напролом, в бурлящий хаос и в пасть Предвестникам – и мрачная завеса на его пути дрогнула. Вихри рушились. Непроглядное полотно пошло одной, двумя, десятью прорехами – а потом разорвалось пополам. Даль словно распахнулась вправо и влево, ринулась на конвой, возвращая его на свет, миг – и нет уже ничего, только мутный северный горизонт скрыт отступающим шлейфом пыли.
Где-то в машинах, должно быть, радовались тысячи беженцев. Лица прилипли к окнам, любуясь вечереющим, чистым небом. Бури налетают внезапно и так же внезапно кончаются – разве нет?
«Да. Если только их не уничтожают.»
Курои Дан скорчился в своём кресле. Ему хотелось свернуться в шарик, отгородиться от всего мира и хоть на минуту заглушить хоровод назойливых мыслей.
Не получалось.
Вся история с эльфами обрела в его сознании новый смысл. Разрозненные кирпичики, лежавшие здесь и там, пришли в движение, и с каждой деталью, встававшей на своё место, Дан всё сильнее беспокоился за собственный рассудок.
Невозможные слова Гвин о том, что люди сломались сами или сломали что-то вокруг себя.
Жуткий привет из прошлого, будто отразившийся в настоящем.
Два эльфа, возникшие из ниоткуда в глухой степи – так похожие на двух других, словно... отражение, да?
Он ведь имел дело с чем-то подобным, имел, но предпочёл забыть, когда здания ИПК обратились в шлак, а плоды его трудов исчезли в горниле фронта – и попутно свели с ума десятки людей, не готовых к соседству с мёртвыми.
«Новотеисты! Предатели, идиоты, маньяки сраные – каково это, упорно строить своих богов и обнаружить, что ваши творения мертвы, зато оживают чьи-то другие? Оживают боги, в которых даже не нуждались те, кто невольно их сотворил!»
Дан обхватил руками голову и попытался сжать шлем. Догадка об истинной причине предательства грозила разорвать череп со всем его содержимым.
Они, все они, праведные атеисты, снисходительно смотревшие на возню разным там целестиалов и асгардийцев вокруг сверхценных идей, умудрились мимоходом создать себе богов и даже не заметить этого факта.
«Да они же разом лишились дальнейшего смысла жизни. Для них это выглядело так, словно мы въезжаем в рай на чужих плечах, крадём вековые наработки – и даже не ценим этого!»
Всё, буквально всё сжималось в одну точку, создавая в ней такое невыносимое давление, что трещала уже ткань объективного бытия. Инструментальная философия сигниализма, теория об исчислимости добра и зла, положенная в основу Праведной доктрины, институтские наработки по формированию личностей у джиннов и то, как ими распорядились, вера в непогрешимость и религия без богов, эзотерические технологии предателей и двое несчастных, совершенно случайно отпечатавшиеся в чьей-то памяти. Воспоминания, обросшие снежным комом эмоций и технологий, грехи и сожаления, стронувшие цепь нерегистрируемых событий, война, подкосившая опоры человеческой рациональности, и как итог – смятая бумажка реальности, ответившей на усилия человечества.
«Мы хотели выйти за собственные границы? Мы вышли. Почему-то никто не рад. Может, из-за вечной нашей привычки сначала делать, а потом думать?»
При мысли о том, сколько неоформившихся богов живут внутри цивилизации, Дан сжался ещё сильнее. Они появляются и пропадают, совершая свои скромные чудеса, словно лампочки, которые моргают при нестабильном напряжении в электросети. Ещё немного, один последний толчок – и кто-то из них проявится не полчищем чёрных вихрей, едва способных задержать десяток машин в степи, и не маленьким добрым эльфом, вставшим на сторону людей при жизни и после смерти. Если чудо станет доступно миллионам и миллиардам, бог уже не исчезнет – он поселится в их сознании и перекроит по своим меркам всё человечество.
«А значит – богов нужно убивать ещё в колыбели. Снаряд им в бок, как сказала Гвин. Она-то понимала в таких вещах.»
***
Неимоверная слабость – вот и всё, что ощутила Яна, когда впереди замаячили укрепления Южного Бастиона. Слабость такая, что даже чувство облегчения утонуло в ней, как солнышко в облаках.
Выжили. Дошли. Справились.
Можно и разжать пальцы. Можно ведь?
А пальцы не разжимались.
И прекрасная, нетронутая войной дорога, и боевые автоматы над головой, и антенны противоракетных систем в небе – чем не повод хоть немного прийти в себя и поверить наконец, что кошмар закончился? Яна пыталась, очень пыталась, но железный стержень из неё вынули, а вставить прежнее сердце – забыли. Она растеклась по креслу, но не находила покоя ни в мыслях, ни в дрожащем от слабости теле.
Южный Бастион. Один из космических столпов, на которые опирался Союз, когда протягивал руки к звёздам. Сотни километров закопанных в землю крепостей, лазеров ПКО, ракетных полей и стартовых площадок. Укреплённые города, глубокие шахты, фабрики-автоматы и цветущие в пустыне сады. Отсюда начинался ренессанс Юга, здесь ковались новые мечты и надежды – но теперь мечты и надежды находили здесь последнее пристанище.
Здесь они умирали.
Конвой мчался всю ночь. Рассвет настиг его в сотнях километров от Шаликара, а через несколько часов машины уже въезжали под бетонные своды подземного укрытия, места в котором хватило бы на десяток таких конвоев. Потом гермотрак заглушил мотор и наступила вязкая тишина. Все предыдущие дни Яна непрерывно слышала гудение, грохот военной техники, выстрелы и взрывы, и даже на привалах – треск сварки, жужжание погрузчиков, лязг брони. Теперь же смолкло всё, абсолютно всё, и пассажиры, казалось, не решаются шевельнутся и нарушить покой подземного царства.
Тишину сломал живой, незнакомый голос, раздавшийся из динамиков.
- Говорит комендант временного укрытия «Август-4». Меня зовут Максим Ветрянский и я приветствую всех прибывших с эвакуационным конвоем из Нижнего Новгорода...
«И тебе привет, комендант. Интересно, Нижний Новгород ещё существует?»
...и прошу не отходить от своих транспортных средств. Помощь раненым будет оказана незамедлительно, всем прочим предстоит пройти пятидневный карантин и медицинский осмотр. Ожидайте дальнейших указаний от представителей...
Яна вышла наружу, в ярко освещённое нутро убежища, разгороженное пластиковыми щитами на несколько секторов. Могучие колонны держали твёрдое небо, под ногами оказался зелёный пол с обильной жёлтой разметкой, а больше ничего и не было – только изувеченные, покрытые пылью машины, да такие же усталые и пыльные люди. Среди них уже сновали медики – много медиков в защитных костюмах. Раненых бережно укладывали на автотележки, тут же подключали к системам поддержания жизни и быстро увозили куда-то за пластиковый забор.
Маска, благословенная и проклятая, наконец отлипла от лица Яны. Она усмехнулась, представив, как теперь выглядит – опухшая, с багровыми следами от уплотнителей, грязная, как бродяга и наверняка такая же ароматная. Привалилась к стене, ожидая сортировки, обняла свой маленький рюкзачок.
Увидела Дана.
Ландком пробирался через толпу, глядел по сторонам и будто что-то искал. Потом заметил Яну и направился прямо к ней. Она улыбнулась было, но улыбка тут же угасла: высокий, как башня, Курои Дан совсем не выглядел дружелюбным. Всё ещё в броне, с висящим у бедра короткоствольным пулемётом и даже не открыв линзу шлема, он остановился рядом, снова огляделся и только потом спросил:
- А где... эльфы?
Яна опешила.
- Кто?..
- Феи. Новахьюмы. Те, кого мы подобрали в карьере. Где они? Вас пока не сортировали, так что...
Это было странно. Донельзя странно и жутковато. Она была наслышана о случаях военного психоза, во время которого люди переставали адекватно воспринимать действительность, но слышать – это одно, а наблюдать вживую – совсем другое. Рядом с огромным ландкомом, упакованным в скафандр, Яна казалась себе особенно маленькой и слабой. Лишь бы он не увидел в ней врага – тогда, быть может, и обойдётся.
- Дан, я не знаю. Ты имеешь в виду того нелюдя, который напал на меня в салоне? Его останки забрали медики батальона. Или я неправильно тебя поняла?
«Говори спокойно. Ничего не отрицай и не вздумай его в чём-нибудь обвинять. Всё обойдётся, всё должно обойтись!»
Пару секунд он смотрел ей прямо в лицо. Жёсткий и прямой взгляд, никакой затравленности и безумия, зрачки не расширены. С таким взглядом хладнокровно убивают, но не сходят с ума.
Потом её отпустили. Яна почти физически ощутила, как внутренний прицел Дана убрался с её лица и он спросил снова – теперь уже будничным своим голосом:
- То есть двух низкорослых существ, одетых во что-то вроде серых плащей ты в своём гермотраке не видела?
«Нет, если он и двинулся, то всерьёз. Когда человек адекватен во всём, кроме конкретной навязчивой идеи – диагноз кажется очевидным.»
- Не видела. Прости, я даже не понимаю, о чём ты.
Она ожидала чего угодно – обвинений в укрывательстве, вспышек ярости, может, даже стрельбы, но ландком опять её удивил.
- Вот, значит, как, - только и пробормотал он. – Вот как всё обернулось...
- Что обернулось? – робко спросила Яна.
- Не бери в голову. Ерунда.
Дан осторожно сел рядом с ней и тоже привалился к стене. Шлем глухо ударился о бетон. После минутного молчания она всё-таки решилась спросить:
- А ты знаешь, что с нами будет? Ну, в плане... куда нас теперь направят?
Бронированная перчатка ткнула в потолок.
- Теперь – только вверх, конечно.
- Что – всех?..
- А ты как думала? – Дан повернулся к ней. – Западный фронт? Зачем там лишние трупы? На западе полно нелюдей, а тыла нет вообще. На Дальнем востоке мы уже столкнулись с экуменическими войсками. В городах нельзя оставаться из-за предателей и орбитальных ударов. Природа, которую с таким трудом восстанавливали, снова начала умирать. Дороги назад не будет, Яна. Для вас – не будет.
- Для нас?!.
Она чуть не захлебнулась от ярости, но пламя почти сразу опало, оставив на душе холодные угли.
- Что ты имел в виду? Что мы обречены – или?..
- Или. Часть беженцев, я думаю, сумеет спастись. Возвращаться вам будет некуда, но там, - он поднял голову, - вы построите новый дом. А мы – мой батальон, и другие батальоны, и все, кто должен – повернём назад, чтобы обеспечить новые волны эвакуации.
Яна поняла. Поняла, но пока не могла уложить это понимание в голове. Слишком холодным оно было, слишком пугающим.
- Колонии. Колонии, вот оно что.
Он кивнул.
- Кое-кто, конечно, останется в Системе на строительстве новых кораблей, но остальные полетят к звёздам.
«К звёздам. Она. Зачем?.. И почему она, когда рядом – парни и девчонки, которые едва начали жить? Почему у них в руках оружие, а спасаются те, кто должен защищать Союз – своё детище?»
Да, конечно, там будет смертность – калечащий прыжок к звёздам, колонизация едва пригодных миров, скученная жизнь в подземных городах и на станциях – и всё же это не война, где рано или поздно умрёт любой!
Яна не удержалась. Она сказала. Ландком взглянул с укоризной, будто давал понять – думаешь, я сам об этом не знаю? – но ответил просто и коротко.
- Они не адаптированы. Совсем. Им не пережить полёт.
- Что?.. То есть...
- Да. Генетическая сегрегация в Северном союзе. Я тоже не представлял, что до этого дойдёт, но ни эмоции, ни идеалы здесь уже ничего не решают. Вы – все те, кого мы защищаем – имеете шанс добраться до цели. Мы – нет. Это очень простая логика.
- Но они же попросту дети...
«Дети, сидящие в танках и обречённые в этих же танках провести весь остаток короткой жизни? Просто потому, что родились обычными людьми, а космос доступен только модификантам?»
Стена. Яна видела эту стену перед собой: технологические ограничения, с которыми человечество так и не смогло справиться. Ей хотелось кричать, обвинять и плакать, но объективная реальность не поддаётся эмоциям – всё, как он и сказал. Им просто не повезло, а гибнущий Союз лишь использовал каждую жизнь там, где эта жизнь могла принести хоть какую-то пользу цивилизации.
Не повезло... Сами эти слова казались кощунством.
«И теперь дети защищают взрослых, чтобы те могли сбежать к звёздам из ада родной планеты. Как, из-за чего такое случилось?!»
Разве Праведная доктрина создавалась не для того, чтобы счастье одного не оборачивалось несчастьем другого? Разве Союз воздвигся не на руинах угнетения, лжи и лицемерия?
«Выживание. Достижение счастья возможно только после того, как обеспечено выживание вида и цивилизации. Мы снова оказались в самом начале – там, где личное не имеет значения в сравнении с общим. И если не удержимся даже здесь – под угрозой окажется будущее, а будущее важнее, чем я, Курои Дан, все эти дети и все взрослые – ведь без будущего потеряют значение все жертвы и сами жизни. Но, чёрт возьми, нельзя же подменять Доктрину подобной логикой!»
- Тогда почему мы не бьёмся? Почему тысячи специалистов отправляются в космос, пока Союз истекает кровью? Зачем нам звёзды, если мы не сумеем выстоять на Земле?
Дан печально покачал головой.
- Яна! На войне не обязательно физическое уничтожение противника. Это один из способов, безусловно, но этот способ далеко не всегда применим в чистом виде. Можно уничтожить смысл существования противника: тогда он перестанет быть таковым. Можно уничтожить идеологию и культуру, сами гены его общества – и тогда останется лишь субстрат, лишённый субъектности и целей. Такое случалось уже не раз и может случиться вновь.
- И чтобы этого не случилось?.. – только и спросила она.
- Да. Чтобы этого не случилось, авангард Союза уже давно разработал стратегию, согласно которой ставка делается не на физическое удержание наших текущих кластеров, а на сохранение идей Праведной доктрины. Они не планировали истреблять всё живое в войне до победного конца. Большая часть нашей космической программы – это звёздные корабли и новые колонии. Вне всякого контроля со стороны ЕП, вне каких-либо ограничений Союз спроектировал новую звёздную цивилизацию и приступил к её построению. Я, мой батальон, все, кто сражается на этой войне – лишь силы обеспечения. Наша задача – отправить вас к звёздам. Продержаться ровно столько, чтобы этому никто не смог помешать. И ещё, - тут он недобро усмехнулся, - по возможности уничтожить самые отвратительные ереси из тех, до которых получится дотянуться. Меня готовили для этого. Тебя – готовили для того, чтобы ты возродила наше общество среди звёзд. Вот почему ты не можешь остаться, а я не должен думать о спасении вверенных мне людей.
К гермотракам подошла группа врачей в сопровождении солдат гарнизона: от пехоты тысяча семьсот первого они отличались менее громоздкими «Панцирями». Беженцев проверяли большим самоходным сканером и сажали в электрокары. Яна видела, что солдаты держат оружие наготове, а в стороне дежурят несколько боевых роботов – сортировка подразумевала ещё и тщательную фильтрацию.
- Похоже, процесс пошёл, - сказал Дан. – Если выявят парочку нелюдей, будет весело.
Яна покосилась на него. Вроде и не друг, но вроде и не чужой. Вот они сидят и болтают, хоть она понятия не имеет, что творится у него в голове – а через несколько минут разойдутся в разные стороны, чтобы больше не встретиться никогда. Она сама – это ясно, ведь больше и поговорить не с кем. Да и ландком не то, чтобы скучный, скорее даже, наоборот: эдакий поэт-воин, который знает больше, чем полагается. Но вот зачем этот разговор ему – вопрос. Романтическим интересом здесь и не пахнет – и ситуация не та, и вообще – кто в такую чепуху верит?
Но ведь сидит зачем-то. Может, и ему поговорить больше не с кем?
- Дан, - жалобно позвала она.
- Что? - откликнулся тот.
- Почему?
- Почему всё? – он каким-то образом понял её вопрос.
- Ага. Из-за чего так плохо и становится только хуже?
- Ну и вопросы, Яна. Знал бы я ответ – не сидел бы здесь.
- Ты ведь убивал, так? Ты хотел? Нет? Ведь кто-то же хотел первым?
Шумно выдохнул. Попытался улыбнуться, но, похоже, не смог.
- Яна! Смерть давным-давно обезличена. Люди убивают друг друга, но не видят этого. Мы даже право нажать на кнопку делегировали джиннам, будто сами и ни при чём. Не ты выстрелил – не ты убил, правда? Но нет, неправда. Теперь мы убиваем друг друга мыслью. Желанием. Алчностью. Ересью. Под моим командованием уничтожены сотни еретиков, но своими руками я не убил ни одного. Я их даже не видел. Альянс уже убил миллионы – но кто именно убил эти миллионы? Офицеры? Высшее командование? Руководство корпораций? Все те, кому было удобно жить в этом законсервированном капиталистическом мирке?
- Виновные есть всегда. Институт праведности может...
- О да, он может. Он вычислит тех, кто принимал решения, извлекал прибыль из чужих страданий, воспроизводил систему эксплуатации... Мы даже постараемся их покарать, кого-то мы уже уничтожили и уничтожим ещё больше, но я ведь говорю совсем не о том. Еретики не мыслят категориями личной неприязни, они не хотят убить кого-то конкретного, им же вообще всё равно! Наши жизнь и смерть для них – просто расчёты, которые сводятся к желанию контролировать будущее цивилизации. Даже наша собственная ненависть к ним – абстрактна, мы ненавидим их как враждебную силу, как болезнь – но не как конкретных персон. А война сил, Яна, не оставляет места для людей. В ней присутствуют только величины и ничего, кроме них.
- Но силы сами по себе – бессмысленны и мертвы. Каждую из них направляет идея. Подумай о том, что это... ну... воплощённые стремления цивилизаций. Пусть даже боги! Созданные здесь и нами боги, которые обитают разом в миллионах сознаний. Мы уже не можем драться, как в древности, и создаём богов в качестве оружия, а сами – просто их тела. Так ведь больше смысла, ты понимаешь? Наша идея – это что-то живое, это жизнь, будущее, счастье для всех, навечно – и если так, то война уже не совсем безликая бойня, а...
Лицо Дана, обычно спокойное, как булыжник, внезапно перекосилось. Ей даже показалось, что ландком потянулся за оружием – по крайней мере, как-то странно дрогнули его руки. На миг – только на миг – перед Яной возник кто-то страшный и незнакомый, но миг прошёл и прежний Курои Дан, как ни в чём ни бывало, свысока глядел на неё.
- Бойня во имя. Она всегда такой была. Только на этот раз мы, кажется, нашли действительно достойное имя – или думаем, что нашли. В общем, ответа нет. Или есть, но он такой сложный, что я сломаю язык и охрипну, даже если буду его зачитывать. Хочешь, расскажу лучше одну сказку?
- А о чём?..
- О том, как это происходит с отдельно взятым человеком, раз уж о мире мне сказать нечего.
Она смотрела на него. Ландком продолжил – таким тоном, будто рассказывал анекдот:
- Помнишь, ты спросила меня о живых мертвецах? О страхе?
- Да, спросила. А что?
- Мне не страшно, потому что я помню имена мёртвых. Не погибших на войне. Других. Тех мёртвых, которые сражались в наших собственных машинах с Альянсом.
Прежде, чем Яна успела осмыслить сказанное, прежде, чем ужас нашёл дорожку в её сознание, Дан продолжил:
- Не в такой форме, как ты видела, разумеется. Посмертные личности. Мемориальные интеллекты, как их порой называют. Ты слышала о полёте «Галара»?
- Ну конечно. Героический экипаж...
- Забудь. Тот полёт был первым серьёзным экспериментом по целенаправленному формированию личности у джиннов. Он закончился трагически, и не только для «Галара», но настоящие результаты – дело иное. Тогда удалось...
- Подожди! Откуда всё это? Откуда ты знаешь такие вещи? Это ведь было в...
- В две тысячи семьсот шестнадцатом. До войны я занимался продолжением этого проекта. Курои Дан, инженер гибридных когнитивных систем, Институт прикладной когнитивистики Эдельвейса. Его, как ты понимаешь, больше не существует. После уничтожения Эдельвейса я попросил отправить меня на фронт вместе с нашими... мёртвыми солдатами. Это почему-то казалось правильным. Ерунда, конечно: наши посмертные личности – только тени людей, но не сами люди. Они не страдают и не тоскуют.
«Тогда почему у тебя такое лицо?»
- Но раз уж я приложил к ним руку – то и воевать мне с ними бок о бок. Вот я и воевал.
- А теперь?
- А теперь их больше нет. Погибли, защищая Союз. Ну, и меня заодно. И вот – меня защищают уже живые парни и девушки, словно ценность какую-то. Но даже когда они умрут, их служение не окончится – Союзу нужны новые солдаты. Пусть даже мёртвые.
Он помолчал и добавил:
- Мёртвые – даже лучше.
Встал, повернулся и пошёл прочь – к своей войне и своему батальону.
***
Челнок дрожал, набирая скорость. Кромсали небо следы ракет, чёрными тучами рвались заградительные снаряды, проснулись батареи лазеров ПКО и где-то высоко уже расплывалась амёба термоядерного огня.
Яна не могла увидеть происходящего, но хорошо запомнила прошлый старт, когда из десяти челноков добрались до высоких орбит только восемь. Теперь она покоилась в своей капсуле, чувствуя, как тело всё быстрее наливается весом, и гадала, повезёт ли ей в этот раз.
Страх шелохнулся было, да так и умер, лишь только Яна представила, как вспыхивает в небе звездой. Внизу остался Курои Дан, и неважно, прорывается он на север или защищает подступы к Бастиону – такую вспышку он не пропустит.
«Я ведь уже сгорела», - думала она. – «Сгорела с Эдельвейсом, но почему-то не рассыпалась пеплом, как остальные.»
Может, как раз для этого?
Чтобы ярким пламенем напомнить о себе Дану.
Чтобы все земные мечты продолжали жить.
Чтобы однажды – пусть даже через тысячи лет – кто-то сделал эти мечты явью.
Что ждёт её за краем гелиосферы? Ледяные равнины под холодными небесами? Иззубренные горы, ветра и красное солнце? Плавучие станции в безбрежном штормовом океане? Она старалась представить будущее – и не могла. Там, за пределами Земли, у далёких звёзд, таилась мрачная пустота, и Яна знала, что эту пустоту уже ничем не заполнить. Сумеют её потомки – но не она.
А ей – взойти к небесам и донести до них этот груз.
Чуть слышно, одолевая тяжесть, Яна запела:
Я взойду к небесам -
Эта ночь, эта ночь
Не укроет наш мир навсегда
Я взойду к небесам
Превозмочь, превозмочь
Чёрный дым, что застит города
Я взойду к небесам
Где рассвет, где рассвет
Озаряет грядущие дни
Я взойду к небесам
Смерти нет, смерти нет
И вовек не погаснут огни!..
Спасибо за чтение
Вернуться к книге